Тшими — труп. Тшими ходит, дышит и разговаривает, но при этом его уже нет. Тшими из той разновидности мертвецов, которые даже не догадываются, что все кончено. Скажи я ему сейчас, что его вычеркнули из списка живых, и бедолага подумает, что или он ослышался, или я спятил. Покойник уверен, что все идет как всегда. Всего-то и надо — потратить полчаса на скучную церемонию приветствия госпожи и наследника, после которой можно отправиться домой. Там его дожидаются веселая толстушка Надира и двое детей, ради которых он готов пойти на что угодно.

Даже на кражу у клана.

Дети — источник радости и тревог. Но про этот мир можно сказать точно, что тревог от них куда больше, чем в месте, где я родился и прожил первую жизнь. Здесь добавляется кое-что особенное, давящее на всех родителей без исключения: и на простолюдинов и на аристократов.

Я хронический затворник и потому нечасто сталкиваюсь с вассальными шудрами, но Тшими — одно из исключений. В иерархии слуг клана он занимает привилегированное положение, потому что контролирует львиную долю оборота одного из важнейших наших ресурсов. Того самого продукта, без которого аристократ еду едой не считает. Его роль настолько важна, что он отчитывается лично перед госпожой, и это случается нередко. А так как я почти всегда нахожусь при ней, у меня была возможность неплохо изучить этого крестьянина.

В сравнении с прочими он неплох. Возможно — лучший. На нем многое держится, и Тшими достойно справляется со своей ношей. Он один из краеугольных камней в фундаменте карликового царства моей чокнутой мамаши.

И сегодня наш и без того хлипкий фундамент потеряет часть прочности.

Потому что Тшими — труп.

То, что жить ему осталось недолго, я узнал почти три месяца назад. У человека в моем положении не так много возможностей хоть как-то развлечься, вот и приходится цепляться за каждую. И когда мать в очередной раз садилась рядом и начинала проверять учетные книги, мне приходилось вникать в записи. Нет, игнорировать слова и цифры, конечно, несложно, благо понимания от меня не требовалось. Но ведь чем в таком случае занимать пытливый мозг? Бездумно таращиться на стену?

Нет уж. С меня этого достаточно. Последние полторы недели только этим и занимался, моля высшие силы помочь Камаю вернуться быстрее.

Я знал, что, вернувшись на этот раз, он убьет Тшими. Но Тшими так или иначе не жилец, а мне очень не нравится проводить день за днем на положении безвольного овоща.

Камай приносит то, что делает из меня овоща, способного кое-как передвигаться. Вам доводилось видеть, как ходит баклажан? Я тоже не видел, пока превратности новой жизни не превратили меня в убожество.

Место, в котором устроилась моя мамаша, называется словом, к которому в моем родном языке можно подобрать несколько синонимов. Я предпочитаю думать о нем как об усадьбе, потому как на рыцарский замок наше хозяйство совершенно не тянет, хотя формально является последним оплотом одного из самых древних кланов Арсы. Даже императорская семья проигрывает по некоторым пунктам знатности.

Однако знатность не подразумевает могущество. Увы, но хорошие времена остались в прошлом. Как, собственно, и сам клан. Осталось полтора обломка: я и Трейя Айтвир — глава Кроу и биологическая мать никчемного тела, в котором поселился мой разум.

Да уж, мне пришлось самостоятельно обучиться актерскому мастерству, чтобы без душевного содрогания называть ее матерью. Даже кое-что сломал в своей психике. Иначе никак, я ведь должен вести себя с ней так, чтобы она ничего не заподозрила.

То есть как сын, а не человек, им притворяющийся.

Усадьба — это господский дом в один этаж, без излишеств. Позади него скрываются несколько хозяйственных построек, в которых ютится прислуга. Чуть дальше, в крохотной церемониальной роще, стоит скромное ритуальное сооружение, которому в моем мире я аналогов не припомню. Называется «дсай», и слово это можно перевести как «много боли и отваги». Это своеобразный гибрид казармы и храма, где положено молиться высшей силе, ответственной за воинскую доблесть или, говоря проще, — за убийства. И не просто молиться, а развивать ее в себе.

Вот в этом круглом и низком сарае между жизненно важными для меня поездками обитает Камай. Считается, что он проводит там все ночи. Но даже слепому Десу известно, что это случается только в те нечастые периоды, когда он не греет постели вдов шудр. Это одновременно его привилегия и долг.

Если женщина потеряла мужа, это не отменяет ее обязанность рожать новых шудр для Кроу. Но банальный разврат в здешнем обществе не одобряется. Как и все прочее, он завязан на сложную систему традиций и правил, вписать в которую можно только Камая. Никого другого на роль «быка-производителя» у Кроу не осталось.

Сегодня подданные клана не просто так подтянулись к усадьбе. У нас торжественный день. День очередного поднятия на ноги выродка Трейи. То есть меня.

Традиция такая.

Я непроизвольно перебирал в ладони амулет, привезенный Тшими. Именно благодаря этой вещице на ближайшие пять с половиной недель я не полный овощ.

Как же приятно снова ощущать руки и ноги.

И даже двигать ими.

Я сижу на плетеном кресле по правую руку от Трейи. По такому случаю прислуга вытащила на открытую террасу ее деревянный трон. Пожалуй, самая роскошная вещь в усадьбе.

Холодно уставившись поверх голов людей, пришедших выказать почтение клану Кроу и его главе, мать слово за словом выносила приговор.

— Тшими взял то, что принадлежит Кроу. Тшими сделал это не один раз и не два. Тшими сделал это четыре раза. Это прекрасно видно по книге учета специй.

Эх, Тшими-Тшими, как же тебя угораздило оставить столько улик. Я-то тебя не обвиняю, потому что понимаю, зачем ты сглупил. Всему виной — дети. Тебе хотелось, чтобы из них выросли настоящие люди, а здесь это стоит денег. Аборигены — не звери, их младенцы не способны развивать параметры ПОРЯДКА самостоятельно, заполняя свои духовные центры и окружая их наборами атрибутов. Если ты не аристократ со связями и состоянием, тебе придется изрядно постараться, чтобы годам к десяти — двенадцати твои отпрыски добрались до полноценной третьей или даже четвертой ступени. Ну а дальше станет чуточку попроще.

Вот Тшими и старался. Законных доходов не хватало, но не совсем глупый человек, занимающийся специями, найдет возможность и хозяйку не обделить, и себя не забыть. Скорее всего, начинал он со стадий выращивания и сбора, где учет был завязан строго на нем. И, пока делал это аккуратно, никто ни о чем не догадывался. Но затем начал наглеть. А все потому, что в наших краях нарисовались эти прохиндеи, называющие себя кланом торговцев. Эдакая белая кость от барыг. Их представители многим затуманили головы, обещая помощь в открытии любого атрибута. Хоть все пять тебе нарисуют, главное — плати.

Тшими очень любил своих детей. Он начал тянуть с поля столько, что это начало сказываться на цифрах учета.

Вот потому Тшими труп.

— Укравший у клана становится врагом клана, — продолжала вещать мамаша. — Это объявление войны. Клан Кроу принимает вызов. Камай, как идзумо главы клана, будет сражаться с Тшими до смерти. Тшими может выбрать себе любое оружие из дсай моего дома. Гуюм, Дактори и Магума, помогите Тшими сделать выбор.

Огласив приговор, Трейя повернулась ко мне, ласково погладила по голове и спросила:

— Мой мальчик проголодался?

При мысли о еде я едва сдержал рвотный позыв, но не подал виду. Отрицательно помотав головой, сказал:

— Я устал. Можно мне полежать?

— Сынок, потерпи немного. Сейчас будет интересно. Сейчас Камай накажет плохого человека.

— Тшими не плохой, — осмелился я возразить.

Случается это редко и главным образом по причине абсолютной бесполезности моих возражений. Трейя относится ко мне, мягко говоря, ненормально. Для нее я единственный и любимый сын, вызывающий тоску и жалость разбитый источник всех надежд, но одновременно всего лишь предмет мебели, к словам которого можно не прислушиваться.

— Тшими очень плохой, — терпеливо повторила мать. — Тшими взял то, что принадлежит клану. Он обокрал тебя, мое сокровище. И Тшими будет наказан.

Да уж. Мало того что меня адски мутит, как это всегда случается после возвращения амулета, так теперь еще придется смотреть на резню. В мире, где нет телевизора и всемирной паутины, это считается прекрасным зрелищем. А вот я по первой своей жизни такое если и наблюдал, то исключительно на экране. И надо сказать, что мне этого вполне хватало, никогда не тянуло столкнуться с насильственной смертью в реальности.

Хорошо бы закрыть глаза и не видеть то, что сейчас случится. Но нельзя, Трейя не позволит. Она замечает абсолютно все и умеет заставлять делать то, что мне не нравится.

Да и очень тяжело не смотреть. Странный выверт психики. Отвратительное зрелище, но взгляд невозможно отвести.

Последний раз здесь убивали в конце зимы. Парочку разбойников Камай притащил лично. Обычные батраки арендаторов с юго-запада. Бедолаги и летом живут впроголодь, а уж в холодное время все становится совсем плохо. Иногда им окончательно срывает крышу, вот и творят разное.

Каплями крови мне тогда забрызгало обе ноги.

Черт! Вот зачем я это вспомнил?!

Сейчас точно стошнит…

Тшими выбрал копье. Весьма разумно. Всегда удивлялся тем простакам, которые хватались за мечи. Это ведь оружие аристократии, простолюдины с ним если и умеют обращаться, то это уже не простолюдины, а кто-то вроде Камая. Но выбиться в такие бойцы очень трудно. Все равно что победить в игре без сохранения на уровне «бог» голым персонажем, которому чертовски трудно набирать единички опыта, а самый слабый противник способен прикончить в один-два удара.

Простолюдины должны рождаться, пахать землю и умирать. Сражаться с оружием в руках — это не для них.

Но случается всякое. Края, в которых обосновались жалкие остатки клана Кроу, неспокойные. Ну а что делать, если мы изгнанники, которым нигде не рады. Вот и пришлось обстраиваться на краю нормальных земель.

Раз это край нормальных территорий, следовательно, дальше должны начинаться ненормальные. Так и есть. И столь опасное соседство нам, разумеется, не в радость. Оттуда всякое приходит, в основном — нехорошее. Плюс скудость здешних земель порождает в населении преступные наклонности. Потому даже самый мирный крестьянин держит под рукой стеганую куртку, укрепленную костяными бляшками, шлем из многослойной кожи и копье.

Так что Тшими с выбором не прогадал. Копьем он пользоваться умеет. Тут даже подростки простолюдинов иной раз вытворяют с этим оружием трюки на уровне самых зрелищных гонконгских боевиков, а уж взрослые способны на такое, что зритель, увидев это в фильме, начнет плеваться с криками: «Не верю!»

Но Тшими эти трюки не помогут.

Потому что Тшими труп.

Камай вышел с пустыми руками. Как обычно, ни слова не сказав. Фигура, затянутая во все черное, и вечно закрытый тонкогубый рот. Однажды на моих глазах он забил здесь кулаками одновременно четверых. Не издавая ни звука, выворачивал им конечности, проламывал черепа, нечеловечески крепкими пальцами рвал мясо на лицах и, ухватившись за ключицы, дергал их с таким омерзительным хрустом, что я непроизвольно вздрагивал.

Он за весь бой ни разу не приоткрыл рот.

Иногда я задаю себе вопрос: «Дышит ли это чудовище вообще?»

Даже не знаю, что ответить…

Тшими — не такой уж глупец. Он прекрасно понимает, что жизнь окончена. Они всегда это понимают. Опытный воин двадцать восьмого круга просвещения с бета-рангом — это для нашей нищей и никому не интересной глуши все равно что армия в пятнадцать тысяч императорских гвардейцев. И то и другое звучит неправдоподобно, но одинаково отображает суть.

Что против армии ничего не светит, что против Камая.

Сам поединок продолжался считаные секунды. Тшими без энтузиазма крутанул копье, врезав наконечником по земле с таким расчетом, чтобы вывороченные комья прилетели противнику в лицо. Камай с легкостью избежал столь топорной атаки, резко при этом сократив дистанцию.

Захват, рывок, омерзительный треск, и вот уже специалист по специям валится на вытоптанную землю двора. Голова его неестественно вывернута, а в глазах нет жизни.

Тшими — труп.

Мне показалось или нет? Такое впечатление, что Тшими и Камай, перед тем как все случилось, о чем-то безмолвно поговорили. Чересчур долго стояли друг напротив друга.

Да нет, вряд ли. Тшими — обычный крестьянин, а не воин. Секреты этого сословия для него закрыты.

Но все может быть. Я в этом ненормальном мире давно уже ничему не удивляюсь.

— Тшими честно сражался и заслужил посмертный покой, — кивнула моя мамаша, поднимаясь.

Прекрасно. Значит, тело отдадут семье, а не отвезут на другой берег Красноводки, где его быстро растащат хищники Лихолесья. Хоть какое-то утешение вдове. Пусть похороны на время отвлекут ее от горестных мыслей. А организация похорон — хороший способ направить мозги на решение последующих практических задач.

Ей ведь теперь в одиночку двоих поднимать. Найти здесь нового мужа — почти нереальная задача.

У нас тут край вдов. Конкуренция у слабого пола высочайшая, а жена у Тшими не сказать что первая красавица, да и по крестьянским меркам уже немолода.

Поднявшись, Трейя посмотрела на меня с улыбкой и протянула руку:

— Пойдем в дом, мой мальчик. На улице свежо, а у тебя слишком мало сил.

Это она верно подметила. У меня всего мало.

Я ноль, который после разрядки амулета способен лишь дышать.

Да и то еле-еле.

Неимоверным усилием воли я ухватился за руку матери, тоже поднимаясь.

Нет, сложность не в том, чтобы встать самому. То есть это, конечно, для меня непросто, но в сравнении с самым худшим — пустяк.

Самое худшее — держать мать за руку.

За ту самую руку, которой она вырвала мое сердце.

— Тшими был наш лучший мастер урожая. Его некем заменить. Он единственный мастер урожая, достигший девятого ранга в навыке низовых специй.

— Это всего лишь омега, — презрительно заявила мать. — Забудь о Тшими. Тшими — никто.

Сказано безапелляционно, однако Камай на этом умолкать не стал:

— Но других у нас нет. И взять их негде. Значит, специй больше не будет.

Камай во всех ситуациях предпочитает помалкивать. Он воин, рожденный в сословии воинов, у них болтать не принято. А уж в моем присутствии столько слов иногда и за неделю не высказывал. Я, ковыряясь в тарелке, так удивился этому прорыву красноречия, что едва не выронил двузубую вилку. Чертовски неудобная, узкая до такой степени, что еще пара миллиметров, и можно будет назвать палочкой для еды. Развивает моторику пальцев, как и прочее разнообразие традиционных столовых предметов.

Но с моими непослушными пальцами не моторика, а горе получается.

Жаль, что до матери это не доходит.

Как и многое другое…

Похоже, даже замечание о специях Трейю не задело. Она увлеченно уставилась в здешнюю разновидность газеты. Свиток из дрянной рисовой бумаги закрепляют в простейшее устройство, включающее в себя пару деревянных валиков, отстоящих друг от друга на пару ладоней. Медленно вращая нижний, разматывают рулон, закрепленный на верхнем. Таким образом можно постепенно прочитать весь текст, не прикасаясь лишний раз руками к хрупкому материалу.

Камай всегда привозит одно и то же. Ежемесячный вестник с важными имперскими новостями и самыми значимыми событиями из светской жизни. Желание матери засветиться в этих записях столь же очевидно, как мечта лисицы поймать кролика. И выглядит это смешно, ибо скорее я попаду в элитную гвардию, чем о Трейе напишут хотя бы пару строк.

Не дождавшись реакции на свои слова, Камай добавил:

— Если не будет специй, чем мы станем платить за поддержание амулета вашего сына?

А вот это очень серьезно. Такое мать мимо ушей пропустить не может.

И она не пропустила.

— У нас в амбаре достаточно ржи. Продадим часть запасов. И найдем нового мастера урожая. У нас будут специи.

Камай покачал головой:

— Моя госпожа, это семенная рожь. Если ее продать, мы не сможем посеять новый урожай.

— Я же сказала, что надо найти замену Тшими. Он воровал для своих никчемных детей. Новый мастер урожая устрашится это делать, помня о каре, которая постигла его предшественника. У нас появится больше специй, мы сможем купить на них столько семян, сколько потребуется. Пусть это тебя не заботит.

— Но меня заботит именно это. Я обязан заботиться о благополучии клана Кроу. — Камай начал повышать градус пафоса вслед за матерью. — Нам негде взять мастера урожая уровня Тшими. Лишь он один сумел вырастить хорошие специи на местных бедных почвах. Ему нет замены. Специй больше не будет. Нам придется рассчитывать лишь на рожь. А рожь ценится недорого, и ее у нас тоже мало. У нас всего мало, поэтому крестьяне голодают каждый год. Слишком плохая земля. Тшими воровал не для себя. Дети крестьян болели. Болели от голода. У него одного была возможность дать им еду. И он не выдержал. Он кормил и своих и чужих. Кормил детей.

Я аж заслушался. Да Камай за год столько не говорил. А уж столь длинный монолог — вообще немыслимая фантастика.

Мать наконец оторвалась от чтения. Уставилась на воина нехорошо и чуть ли не по-змеиному прошипела:

— Ты сказал, что он кормил чужих детей?

— Да, моя госпожа.

— И почему я узнаю об этом только сейчас?

— Моя госпожа, я сам узнал всего лишь час назад. Я хорошо знаком с Тшими и не мог поверить, что он поступил настолько глупо. Так не бывает, чтобы никто ничего не замечал. Поэтому я предположил, что он делился с другими, чтобы они не болтали. Догадался надавить на тех, которые слабы на язык. Оказывается, у ваших батраков был тайный сход. На нем они решали, как жить дальше. Их дети голодали, и у них не было никаких специй, а это вредит развитию их атрибутов. Дети — это будущее даже для самых последних батраков. Сход принял решение менять на еду те специи, которые получится утаить. Поэтому Тшими никто не сдал. Если бы не его ошибки при отчетности, он бы мог и дальше воровать.

— Это заговор, — тем же нехорошим голосом констатировала Трейя. — Виновники должны быть наказаны. Немедленно наказаны.

— А вот это уже вторая наша беда после потерянных специй, — сказал Камай. — Моя госпожа, за кражу у клана полагается смерть. Но как быть, если все ваши шудры замешаны? Они все разделили ответственность, все причастны. Нам что, казнить каждого главу семьи? Но тогда мы даже жменю ржи не получим. Женщины и дети не смогут сами обрабатывать все поля и отбиваться от хищников, которые приходят из-за реки. Мы и так живем на грани разорения. Смерть Тшими — это шаг за эту грань, но казнь всех мужчин — это уже не шаг, это прыжок. Мы потеряем последнее, что у нас есть.

Мать, может, и витает в облаках большую часть времени, но иногда на нее находят периоды просветления. Жаль, что они кратковременные.

Вот и сейчас не стала требовать поднимать среди ночи все население единственной подвластной ей деревеньки и, закусив губу, нервно уточнила:

— Ты уверен, что в этом замешаны все мужчины?

Камай кивнул:

— Абсолютно. Я жестоко допросил двоих. Я спрашивал под клятвой крови. Оба они сказали одни слова. Замешаны все, включая управляющего поместьем и обоих ваших стражников. И я тоже заслужил наказание, потому что не узнал это раньше.

— Мы не можем им такое спустить, — задумчиво протянула Трейя. — Кража у клана — это кража у клана. Наказание за это полагается всего одно, исключений быть не может.

— Весь клан Кроу — это вы и ваш сын, — сказал Камай. — Больше никого не осталось, вы последние. Жизнь вашего сына держится на амулете, который приходится постоянно заряжать у мастера артефакторики. Я не представляю, как это делать без специй. Но, может быть, мы как-нибудь выкрутимся. Однако я представить себе не могу, чтобы мы выкрутились из этого без урожая. Да, рожь стоит дешево, но это деньги. Единственные наши деньги. Это слишком плохое место, шудры здесь сами едва концы с концами сводят, а ведь им еще приходится содержать клан. Моя госпожа, вспомните, как было до этого. Мы всегда жили на пределе наших возможностей, и каждый новый год для нас проходил тяжелее предыдущего. Крестьян становится все меньше и меньше, а урожаи не растут. Моя госпожа, приказав убить мужчин, вы поставите клан под такой удар, от которого он уже не оправится. Помните про жизнь вашего сына. У нас едва хватит средств на еще одну зарядку амулета. Может, на две, если у вас остались личные средства. И на этом все. Что мы станем делать дальше, я не знаю. Простите, моя госпожа, я могу умереть за вас и ваш клан, но не смогу заменить всех ваших шудр.

Трейя молча поднялась, проследовала на господскую половину, погремела там крышками обоих своих сундуков, после чего вернулась и поставила на стол три предмета: шелковый мешочек, нефритовую шкатулку и предмет, похожий на маленькую вазу мутного красноватого стекла, запаянную сверху. Если смотреть на него краем глаза, может показаться, что внутри, за почти непрозрачными стенками, тлеют раскаленные угли. И еще я знал, что, какая бы температура ни стояла в доме, прикоснувшись, всегда ощутишь теплоту.

Странностям, коих хватает в моей новой жизни, я стараюсь подбирать земные названия. Это меня развлекает. Но в некоторых случаях делаю исключения. Уж больно глубоко в душу западают новые слова.

А в некоторых не могу ничего придумать.

Этот предмет называется «абунай», и хоть убейте меня второй раз, но я понятия не имею, как подобрать аналогичный термин из земных реалий. Тут все настолько непросто, что и в длинное предложение не уложишься.

Да что там предложение — оно и десяти процентов не раскроет. Понадобится целый рассказ, затрагивающий множество аспектов жизни здешнего общества в целом и каждого отдельного его представителя в частности.

С обществом, если не вдаваться в странные детали, все просто. Махровый феодализм, где аристократия разделена на кланы, каждый из которых пытается подгрести под себя максимум ресурсов и власти. Есть император — далеко не декоративная фигура, со своими особенностями, о которых можно рассказывать долго, к тому же далеко не все мне известны.

Абунай — это святыня клана Кроу. Если верить всем бредням моей мамаши, этой корявой вазе столько лет, сколько вселенная не существует. И все эти годы каждый выдающийся представитель этой потомственной феодальной банды единожды в жизни совершал ритуал, название которому я из земных аналогов тоже подобрать не могу.

Итай — своего рода харакири, только не физическое и не настолько радикальное. Это все равно что достать ритуальный самурайский кинжал, взрезать брюхо на пару сантиметров и на этом остановиться. Ну а вылившуюся кровь отдать на станцию переливания.

Чего добру пропадать.

В данном случае станцией переливания является абунай, а жертвуют не кровь, а энергию ци. Разумеется, в здешнем языке такого слова нет, это я сумел подобрать аналог. Не уверен в том, что он оптимальный, но лучше не нашлось.

Здесь ци — не миф в глазах неверующего большинства, здесь это такая же реальность, как для нас электричество. Явление детально изучено и поставлено служить на всеобщее благо. Или даже люди тут ни при чем, а все разъяснили те самые высшие силы, на которые в этом мире принято ссылаться по любому поводу.

И существование которых даже я, в недалеком прошлом закоренелый скептик, отрицать не могу.

Да здесь даже последний забулдыга в меру своих сил пытается идти по пути просветления. Это, разумеется, тоже моя терминология. Местные высказываются иными словами, но по смыслу приблизительно так.

Иного варианта попросту нет. Здесь это все равно что спортивные тренировки и образование в одном флаконе. И в какой-то мере практический опыт, потому что позволяет получать многие профессии без преподавателей и длительной практики. Да, с учителем, конечно, лучше. Иногда на порядки лучше. Но для низового понимания достаточно и самостоятельных действий. Всего-то и требуется, что иметь соответствующую ступень просвещения.

И еще кое-что, о чем в лаконичном рассказе поведать никак не успеть.

Шкатулка — это та самая тема, с которой быстро не познакомишь. Не сама шкатулка, конечно, а ее содержимое. Там хранятся предметы, без которых здешнее самосовершенствование — это машина без колес и двигателя. Да и без корпуса.

Самое простое из принесенного Трейей — это шелковый мешочек. В нем хранится казна клана. Выглядит жалко, и это так и есть, потому как там всего-то несколько мелких серебряных монеток и жменя бронзовых. Увы, но Кроу давно обнищали. И лишь преданность потомственных шудр позволяет нам кое-как барахтаться.

Камай все эти расклады знал получше меня, потому не стал радостно кричать: «Мы богаты! Мы спасены! Закатим пир на все Пограничье с бродячими музыкантами и продажными женщинами!»

Вместо этого воин бесстрастно произнес:

— Этого слишком мало. Денег в казне недостаточно даже на одну зарядку амулета. Специи и символы требуются вам… и вашему сыну. И их тоже слишком мало. Моя госпожа, ваш клан ждут тяжелые времена.

— Как будто сейчас они легкие… — закусывая губу, отстранение ответила мать.

Заметно, что она глубоко призадумалась над простым вопросом — как вытащить нас из тесного и дурно пахнущего места, в которое она же нас и загнала. Трейя, увы, никогда не была сильна в финансах, и в ее лексиконе не нашлось места для слова «компромисс». Деньги у нее не задерживались, а решения, загоняющие нас все глубже и глубже в смрадную узость безысходности, она принимала молниеносно и никогда о них не жалела.

Или делала вид, что не жалеет.

Итак, денег нет и нет перспектив их достать. А без денег наше относительно сносное существование надолго не затянется.

И особенно это касается меня…

Рефлекторно потрогал амулет, прощупывающийся под рубахой. Висит на месте, и это греет мою душу. Ну а то, что он работает, понятно и без ощупывания.

Иначе я бы не удержался в сидячем положении.

Трейя, как обычно, предложила не самый эффективный план поправить наши материальные дела.

— Можно собрать отряд и отправить в Лихолесье. Если все пройдет хорошо, даже непродолжительный поход принесет прибыль. К тому же поход можно преподнести как мою милость. То есть — замена казни. Как тебе такая идея?

О высшие силы этого гребаного мира! Ну вот как в одной симпатичной голове умещаются быстрый ум, изощренное коварство и полнейшая непрактичность, если не сказать хуже?! Это вы так пошутить решили?! Ну так знайте, ваша шутка совсем не смешная.

Наверное, Камаю стоило великих трудов попытаться ответить невозмутимо, но, надо отдать ему должное, он справился:

— Моя госпожа, ваши подданные еще не оправились от прошлогоднего похода. Тогда они потеряли четверых, причем двое из них были лучшими нашими охотниками. Если, конечно, обычных шудр вообще можно называть охотниками. Простите, моя госпожа, но ваши подданные слишком слабы для таких походов. Они не более чем куча еды, которую хищники севера способны учуять издали. Нас не пустят в безопасные и богатые зоны Лихолесья, там все давно поделено купеческими факториями. Этот поход принесет лишь потери, а не прибыль. И мужчины, отправившись на другой берег, не смогут принять участия в посевных работах. Значит, в этом году урожай окажется еще меньше. А их семьи и так голодают. Моя госпожа, я боюсь, что ваши подданные начнут разбегаться.

— Это невозможно, — надменно бросила мать. — Они потомственные шудры. Их семьи служат Кроу уже не одно поколение. И каждое поколение приносит вассальную клятву на крови. Как ты мог забыть, что она связывает их крепче самых лучших веревок?

— Простите, моя госпожа, но нет, я не могу такое забыть. Их клятва… она не абсолютна. Ваши люди могут пойти против нее при некоторых обстоятельствах. Их дети голодают и не развиваются, а это очень серьезная причина прекратить служение клану Кроу. Если ничего не изменится, они начнут разбегаться в ближайшие месяцы. Если же устроить поход или наказать их иными способами, они разбегутся быстрее. Простите еще раз, но мы не можем удержать старых подданных и набрать новых. У нас вот-вот…

Камай осекся на середине фразы, чего с ним никогда не случалось. Он ведь не говорит, он гвозди в гроб заколачивает. Тук-тук, тук-тук.

Ну и где здесь паузы устраивать?

Трейя взглянула было на воина с удивлением, но тут же ее взор дернулся в сторону, и она хищно уставилась на легкие двери. Даже я на них покосился, дабы проверить, не отрастила ли их створка клыки и когти.

Нет, двери с виду остались такими же миролюбивыми. А вот взгляды матери и Камая не изменились. Они явно видели то, чего не вижу я.

И это что-то — явно нехорошее.

Мать, не сводя взгляда с дверей, отрешенно произнесла:

— Камай, у нас гости, которых мы не ждали. Надо одеться. Сама я с этим быстро не справлюсь.

— Да, моя госпожа. Мы их не ждали. Сейчас я вам помогу.

Что? Этот мужлан поможет матери одеваться? Немыслимо.

Она что, прислугу вызвать не может?

И что еще за гости на ночь глядя?..

Вечер и без того выдался необычным, но чем дальше, тем становился интереснее.

Под процессом одевания мать, оказывается, подразумевала не облачение в одно из своих относительно неветхих платьев. Там и правда без служанки никак, ибо самостоятельно затягивать похожий на жесткий корсет верх — это надо иметь резиновые суставы в руках.

Нет, о платьях речи не шло. Трейя впервые на моей памяти облачилась в доспехи. Даже когда банда разбойников напала на мельницу, которая располагалась в паре сотен шагов от усадьбы, она не стала прибегать к столь серьезным мерам.

Доспех, кстати, интересный. Я в них не разбираюсь, поэтому не могу сыпать терминами. Скажу лишь, что выполнен он из черного материала, напоминающего толстенную кожу. Может, так и есть, но это явно не корову ободрали и не козу. Тут пострадало такое создание, о которых на Земле даже совершенно ненормальные зоозащитники, готовые спасать мифических йети и скрывающихся в болотах Африки последних динозавров, знать не знают.

Защитная амуниция радовала глаз четкостью рельефа и идеальной компоновкой деталей. Больше похоже на костюм киношного супергероя, чем на средневековый доспех. Да и шлем интересный. Почти мотоциклетный с виду, а ведь до автотранспорта здешнему прогрессу еще шагать и шагать.

У Камая похожий, но выглядит грубее, проще и тяжелее. Скорее всего, дешевле, но зато он кажется именно защищающим, а не для красоты напяленным. Ему надевать его не пришлось, потому как все время в нем ходит. И с мечом не расстается.

Мать на этом чудить не перестала. Сняла с шеи ключ, болтающийся на шнурке, раскрыла длинный и узкий шкаф — самую роскошную деталь обстановки усадьбы после трона. И вытащила вещь, которую я увидел впервые.

Копье? Или как это называть?

В голове всплыло почти забытое слово из прошлой жизни — «нагината». Японская алебарда так называлась. Здесь что-то наподобие — не слишком длинное древко, заканчивающееся саблевидным наконечником. Может, земной аналог и отличался множеством деталей, но я не настолько хорошо разбираюсь в средневековом оружии, чтобы проанализировать сходство. В любом случае назначение этой штуковины очевидное: рубить, колоть и резать.

Значит, для меня она будет нагинатой.

Приблизившись к столу, мать сложила в простенькую холщовую сумку все, что выложила на него при разговоре с Камаем: абунай, нефритовую шкатулку и шелковый мешочек.

После этого поступила неожиданно. Помогла мне встать, повесила сумку на мое плечо и сказала:

— Камай, вынеси на террасу кресло для моего сына. Мы должны встречать гостей так, как подобает достойным хозяевам.

Да что же там за гости такие, что их полагается встречать лично мне? Я ведь из дома и днем почти не показываюсь, а уж в ночной тьме ни единого случая не припомню.

Ну и японская алебарда в руке матери заставляет думать, что с этими гостями все очень непросто.

Не знаю, что за магией сверкнула мать, но одно могу сказать точно — это не сработало. Первый ее удар нагинатой я пропустил из-за того, что зажмурился, но нет сомнений, что он тоже прошел впустую.

Когда открыл глаза, увидел, как Пенс непринужденно уворачивается от бешено мелькающего лезвия. Его движения были молниеносны, и при этом он всеми способами показывал, что все эти атаки его забавляют, а не напрягают. Он разве что задницу не чесал в перерывах между отчаянными взмахами и выпадами, которые с потрясающей быстротой устраивала Трейя.

Даже я, ненавидя эту гадину каждой клеткой своего ущербного мозга, невольно залюбовался. Никогда прежде помыслить не мог, что мать этого никчемного тела способна на такие трюки. Это фантастичнее любого азиатского боевика по сложности и скорости и одновременно прекраснее, чем танец профессиональной балерины.

Но Пенс ни на шаг не отступил. Он ухитрялся оставаться между лопастями работающего вентилятора, вовремя приседая, отклоняясь, подпрыгивая. И даже не пытаясь вытащить меч. Судя по ухмылке, происходящее его совершенно не напрягало. Да он того и гляди хохотать начнет.

Камай в стороне не отсиживался. Он прямо сейчас заходил Пенсу за спину, положив ладонь на черную рукоять своего меча. Два года назад этот воин одним взмахом своей кривой железяки перерубил наискосок разбойника, облаченного в стеганую куртку, укрепленную бляшками, выточенными из коровьих копыт. Так себе доспех, но все же какую-то защиту давал.

Клинок рассек и куртку, и тело, и рукоять громадного колуна, которым за день до этого разбойник жестоко прикончил Квайсу — нашего кузнеца, тащившего домой целый мешок болотной руды, которую он добыл самолично. Должно быть, убийца подумал, что там лежит что-то куда более ценное.

Он ошибся, проиграв жизнь. Камай знал цену умелым людям и спустить гибель нашего лучшего кузнеца не мог.

Меч покинул ножны с неуловимой для глаза быстротой. Лезвие размазалось в воздухе на пути к шее Пенса.

И, врезав по этой самой шее, отскочило от нее, будто от бетонной стены.

А Пенс, гибко обернувшись, впервые за все время схватки атаковал сам. Ударил левой рукой. Небрежно ударил, будто пощечину нерадивому слуге отвешивая.

Камай от такой «пощечины» улетел метров на десять. Выглядело это так, будто он оказался на пути бешено мчащегося автомобиля. Покатился, потеряв меч, зарылся лицом в смесь грязи и соломы, коей был покрыт весь двор, да так и остался лежать не шевелясь.

Мертв? Возможно. Я бы на его месте точно помер. Однако с Камаем возможны варианты.

Или невозможны? Я впервые видел работу мастера и понятия не имел, на что тот способен. Судя по удару, по непринужденному виду Пенса и по тому, что его люди даже не шевелились, наблюдая за схваткой, он такими, как Камай, ботинки у порога вытирает.

Продолжая стоять под атаками матери, Пенс ухмыльнулся и, чуть сбавив градус пафоса, ни капли не напряженным голосом поведал ей о ближайших перспективах:

— Леди Трейя, сожалею, но я буду вынужден вас убить. Но вы умрете не сразу. Прежде чем ПОРЯДОК одарит меня за победу, вы увидите смерть вашего выродка. Господин Рсай особо настаивал на том, чтобы он умер первым на ваших глазах.

Выродок — плохое слово. Взбешенная мать на миг сбилась с ритма смертоносного танца. Это даже для меня, полнейшего профана, очевидно.

А Пенс, как бы вплетая недостающий элемент, пропустил лезвие нагинаты над собой, одновременно шагнув вперед и вскидывая все ту же левую руку.

Мать с криком отлетела на несколько шагов и упала, прокатившись по земле. Попыталась подняться, но рухнула снова, после чего на боку поползла в сторону своей алебарды. Та, совершив в воздухе пару оборотов, вонзилась в землю на полпути к террасе.

Не знаю, что этот мастер сделал, но, похоже, у Трейи серьезные проблемы. Левая половина тела ее не слушалась, рука и нога стали ватными. Даже если она доберется до оружия, не представляю, что сумеет сделать в таком состоянии.

Зато прекрасно понимаю, что сделает Пенс. Он даже связываться с матерью не станет. Просто обойдет ее или даже переступит через искалеченное тело.

А потом поднимется на террасу и прикончит меня.

Как и обещал.

Я уже выяснил, что смерти не боюсь. Отмучиться — не так страшно, как существовать овощем, что грозит в том случае, если меня пощадят.

Но меня приводила в ярость мысль, что мое убийство останется безнаказанным.

Это ведь уже второй раз, когда я это дело спускаю.

Пора как-то исправлять нехорошую тенденцию…

Абунай — святыня Кроу. Поколения за поколениями они сливали в него ци. Возможно, даже так переусердствовали с жертвенностью, что это ослабило семью. Так что это может быть одной из причин угасания династии. В итоге от клана осталась лишь амбициозная стерва и ее ущербный отпрыск. Причем про последнего говорить о чистоте крови не вполне уместно. Ведь в нем скрывается тот, кого мамаша принесла в жертву, тщетно надеясь, что это сделает из ее пустого выродка полноценного человека.

По легенде, когда-то у Кроу должен родиться уникальный ребенок, который сумеет распорядиться сокрытой в абунае ци таким образом, что это прославит клан на веки вечные и возвеличит выше небесной вершины. А до тех пор полагалось заполнять сосуд при любой возможности. Он сделан из зачарованного драконьего стекла мастером, который унес секрет изготовления в могилу. Так что технология утеряна, но достоверно известно, что, сколько ни вливай вездесущей энергии, ничего страшного не случится.

Главное — относиться к абунаю бережно. Не швырять его в пропасть, ибо это может его разбить. И не пытаться сверлить алмазом. Против столь крепкого минерала драконье стекло уязвимо, а любое повреждение стенок способно привести к нарушению целостности и мгновенному высвобождению начинки.

Ци — это, конечно, не взрывчатка, но и не сказать, что опасаться совершенно нечего. В моей руке сейчас зажата авиабомба на сотню килограммов. Как однажды оговорилась моя мать, сила, заточенная в абунае, развеет на первородную пыль всякого, в ком не течет кровь Кроу.

Вот сейчас и проверим…

Алмаза у меня нет. Остатки клана Кроу не настолько богаты, чтобы хранить дорогостоящие самоцветы в карманах немощного мальчишки. Зато у меня есть амулет. Черный коготь на шнурке. Он постоянно висит на моей шее, позволяя мне влачить существование в относительно приличном состоянии. Как только его снимают, я тут же превращаюсь в абсолютно беспомощный овощ.

А снимать его приходится регулярно. Камай возит его на юг, в город, где платит деньги зачарователю, который накладывает на амулет нужный мне эффект. Увы, не навсегда. Процедура требует ци, потому стоит недешево, и через некоторое время ее необходимо повторять. Это один из главных источников наших расходов.

Но сейчас значение имеет не магический эффект, а материал амулета. Коготь некогда принадлежал одному из неприятнейших созданий Пустоты. Великому герою из Кроу повезло его прикончить, после чего клан обзавелся мощнейшим артефактом.

Этот коготь не уступает алмазу по твердости. Возможно, даже превосходит. Я всеми фибрами души ощущал, как вибрирует поднесенный к груди абунай, чье стекло со скрежетом поддается напору кривого острия. Если это не воображение шалит, внутри и правда закипает нешуточная сила, почуявшая скорое высвобождение из векового заточения.

Сейчас… сейчас я тебя выпущу.

Пенс не обманул мои ожидания, он таки переступил через мать. А та только и смогла, что протянуть вслед правую руку, тщетно попытавшись ухватить за щиколотку.

— Нет! — пронзительно выкрикнула она вслед убийце, направлявшемуся к ее ненаглядному сыну.

Остановившись, Пенс обернулся, насмешливо спросив:

— Может, хоть сейчас ты скажешь, от кого зачала этого уродца? Ведь личность его папаши — одна из величайших загадок нашего времени. Я слышал официальную версию о тайном временном браке с анонимным аристократом. Доходили до меня и неофициальные слухи. Те самые, про твое детство и юность взаперти, в каменной башне, где до твоего целомудрия никто не мог добраться, однако это все же случилось. Но, глядя на Гедара, не могу поверить ни в то, ни в другое. Его отец скорее был забулдыгой, не гнушавшимся наркотиков, которые разрушают структуры ПОРЯДКА. И уж он точно не был благородным. Только у самого никчемного папаши мог получиться столь нелепый результат. Кроу больше нет, и нет смысла скрывать эту тайну. Кем он был? Конюх? Бродяга уличный? Давай же, Трейя, скажи. Взамен я обещаю убить выродка быстро.

Быстро?! Черт, мужик, не надо торопиться, мне совершенно некуда спешить!

Проклятое стекло, не желающее поддаваться острию когтя! Проклятый абунай! Проклятые Кроу и их непонятные разборки!

Мать, судорожно скребя по земле ослабевшей рукой, прошипела, сверля Пенса испепеляющим взглядом:

— Будь здесь отец моего мальчика, ты бы давно был мертв.

— Ну да, конечно, — насмешливо кивнул Пенс, вновь разворачиваясь ко мне. — Что-то не помню, чтобы мне предрекали смерть от смеха, так что, скорее всего, увидеть того простолюдина, который первым пробрался под твою юбку, мне не доведется. Эй… Ты что там делаешь?..

— Гедар!!! Давай!!! — не своим голосом вскричала мать, уставившись на меня безумным взглядом.

Не знаю как, но она поняла, для чего я держу абунай перед грудью. И даже не стала меня ругать за столь неаккуратное обращение с реликвией. Более того, наоборот, поддержала, призывая сделать это именно сейчас.

Я бы с радостью, но эта проклятая хреновина не сдается. Уже обточил ее по кругу, устроив знатную борозду, а она даже не думает разлетаться.

А времени, между прочим, не осталось. Пенс тоже что-то нехорошее заподозрил, вон как в лице переменился. Должно быть, в курсе насчет абуная и верит в то, что это не шарлатанство.

За спиной мастера поднялся Камай. Воин, пошатываясь и приволакивая ногу, направился к врагу, на ходу вытаскивая кривой кинжал. Не знаю, что он собрался с его помощью устроить противнику, который голой шеей останавливает клинок меча. Скорее всего — ничего.

Значит, отвлечь Пенса от меня Камай не сможет.

Жить оставалось секунды две.

Говорят, в состоянии крайней степени отчаяния у человека может проявиться несвойственная ему сила. Не знаю, сработал этот эффект или то, что стекло сильно пострадало от предыдущих покушений, но, со всей дури надавив на коготь, я ощутил, как стенка сосуда с хрустом поддается, разом давая слабину, пропуская руку с зажатым в ней амулетом внутрь.

Краем глаза успел разглядеть Пенса, который взвился в воздух, прыгая не ко мне, а, наоборот, прочь от меня, навстречу Камаю.

А затем мир утонул во вспышке света, который был столь нестерпимо ярок, что вмиг выжег все вокруг.

Включая мое сознание.

— Асами пае дакто, — мелодичным голосом произнесла незнакомка.

Изучая ее, я едва не удержался, чтобы не присвистнуть. Высокая женщина немыслимой красоты смотрела на меня с таким выражением, будто это не я здесь разлегся, а самый грязный в мире бродяга, страдающий от проказы, сифилиса и газовой гангрены. Такого презрительного взгляда никогда до сих пор не видел.

Как и такой красоты.

Неземной красоты.

Ну не может на Земле такое чудо уродиться. Абсолютная естественность, возведенная в квадрат. Ни миллиграмма косметики, ни штриха от скальпеля пластического хирурга. Да что там химия, даже прическа выглядит так, будто над ней не расческа поработала, а буйный ветер, ухитрившийся каждый волосок уложить именно так, как он обязан лежать. И одета не по моде. Какая-то черная хламида, закрывающая все тело, кроме ладоней и головы. Лицо европейское, но в то же время с примесью экзотики, будто среди близких предков затесался азиат.

— Тайс амушаби, аби Трейя, — чуть наклонив голову, заявил второй присутствующий.

А вот этот ни разу не красив. Но мне судить трудно, в мужской красоте я почти ничего не понимаю. Разве что слащавого модного парня отличу от брутального мачо, как бы первый ни пытался выдать себя за последнего.

В чем, к слову, не вижу смысла. С точки зрения женского интереса это та еще лотерея, кто каких предпочитает. Барышни, как правило, сами на такой вопрос однозначно ответить не могут.

Как и полагается непредсказуемым созданиям.

Так вот, Трако Даре, если оценивать по показателю модной слащавости, значительно уступает даже матерому медведю, поднятому охотниками зимой из берлоги в состоянии крайней степени негодования. Абсолютный хозяин жизни. Аура опасности и непоколебимой уверенности в своих силах, расходящаяся от этого человека, должно быть, разгоняет гопников за четыре квартала. Наверняка такому серьезному типу дают взятки дорожные полицейские в отсталых странах и предлагают деньги за секс продажные женщины в развитых. Иначе не объяснить, почему он при таком же скромном одеянии, как у Трейи, выглядит столь богато.

Да он похож на мечту всех официантов. То есть на парня, оставляющего килограмм золота на чай.

В общем, предельно крутой мачо, почему-то забравшийся в неприятные руины. Возится с какой-то жаровней, будто решил устроить барбекю в этом мрачнейшем месте. Только вместо мяса разогревает длинный кривой нож со сверкающей красными самоцветами рукоятью.

Древние замшелые стены, в которых не хватает вывалившихся блоков, зато не счесть трещин. Россыпи костей и черепов в многочисленных нишах. Громадный плоский камень, на котором надежно зафиксировано мое тело. Писклявый плач младенца где-то за головой, куда не дотягивается взгляд.

Это в какие края меня занесло? Это что, сон такой? Может, и так, ведь последнее, что я помню, как откинулся на сиденье автобуса и начал подремывать. Это было куда лучше, чем смотреть в окно. Водитель жал на газ так, будто не людей за деньги перевозит, а спасается от погони, увязавшейся за ним из того самого дурдома, в котором он должен был отсидеть еще лет сорок.

Что это за подвал? Что за люди? На каком языке они говорят? И почему я знаю, как их зовут?

Как-то это не похоже на сон. Ведь в тех случаях, когда я осознавал, что сплю, пробуждение происходило без промедления.

Стоп! Я ведь и вправду знаю их имена!

Да я и слова, оказывается, понимаю. Просто только сейчас это до меня дошло.

И до меня заодно дошло еще кое-что.

Важное и страшное.

Я понял, что никакое это не барбекю.

Я точно знал, для чего предназначен нож с драгоценной рукоятью.

Все вспомнив, я наконец понял, что да, это действительно сон.

И просыпаться надо прямо сейчас.

Вырвавшись из намечающегося кошмара, я понял, что угодил в другой, доселе не испытанный. Зато до сих пор жив. Ну не может мертвое тело так сильно страдать. А если речь идет о воспарившей душе, ее страдания должны иметь исключительно духовную, а не физическую природу.

Приоткрыв глаза, я сумел согнуть руку, спасая ладонь от нестерпимого жара, от которого кожа, по-моему, уже начала попахивать жареным. Очень уж характерный запах забивает ноздри.

Сознание работало плохо, но все же отметило странную насыщенность тревожного аромата. Потягивает не добротно приготовленным блюдом, а пригорающим, которое даже если спасешь, не рассчитывай на вкуснейший ужин.

Не может слегка обожженная ладонь так вонять. До нее ведь еще огонь не добрался.

Сам огонь я разглядел во вторую очередь. Сознание разгонялось чересчур медленно, потому окружающее я воспринимал фрагмент за фрагментом, а не всю картинку сразу и целиком.

Полыхал пол террасы. Доски для него приготавливали оригинальным способом. Я даже не знаю, можно ли это называть досками. Скорее — колодами. Но не уверен, подходит ли такое название. Увы, в плотницких делах разбираюсь смутно.

Как и во многих других.

Бревна раскалывались вдоль при помощи деревянных клиньев, которые в них голыми руками забивал Камай. Таким способом он совмещал тренировку ладоней и полезное для хозяйства дело. Полученные половинки отесывались до гладкого состояния и хитроумно укладывались плоскими сторонами кверху.

Вот так и получился пол террасы. Все детали массивные, такие разгораются медленно, зато горят долго. Благодаря этому пламя от пылающего дома добралось до меня не так быстро.

Почему начался пожар, я не знал, но догадывался, что всему виной сила, освободившаяся из сосуда, над которым грубо поиздевался мой амулет. Складывалось впечатление, что я стал эпицентром нешуточного взрыва. Стулья и прочие предметы расшвыряло в разные стороны, сорвало ограждение террасы, вдавило внутрь стену и разметало крышу над головой. Пространство перед главной постройкой усадьбы было усеяно всем тем, что разлетелось от меня подальше.

Сам я пребывал в центре беспорядка и обязан был погибнуть, но этого не наблюдается. Да, чувствую себя, мягко говоря, не слишком прекрасно, но это вполне нормально.

Потому что хорошо я себя здесь никогда не чувствовал.

Черное воинство не стояло надо мной с занесенными мечами. Убийцы лежали там, где их настигла волна высвободившейся силы. Темные кочки так и располагались в два ряда за их жертвами в белых ночных одеяниях.

И трупы нашей прислуги стали другими. Кожа у них почернела, будто обуглилась. Но этого не может быть, потому что ткань в таком случае тоже должна потерять цвет, чего не наблюдалось ни на одном теле.

Впрочем, я не особо ломал голову над загадками происходящего. Даже то, что главный убийца исчез вместе с Камаем, меня не напрягало. Пусть хоть за спиной моей прячется, дабы в нужный момент перерезать горло.

Плевать. Главное — успеть кое-что сделать до этого самого момента.

То, что я сумел подняться, — чудо. А то, что после этого сделал шаг, — чудо великое.

Как и все последующие шаги.

У меня была цель, к которой я готов без рук и ног доползти. Но я не ползу, я иду. Иду в правильном направлении.

И это прекрасно.

Кожа на лице и руках матери не изменилась. В том смысле, что не почернела, как на всех прочих. Трейя не шевелилась, но меня не обманешь.

Она все еще жива. Удерживается в миллиметре от смерти, но продолжает дышать. Я чувствую это. Не знаю чем и как, но чувствую. Ведь меня к этой женщине привязывает не только ненависть. Слишком много общего скопилось у меня и у человека, который оборвал одну мою жизнь и самоотверженно защищал другую. Вот поэтому я уверен, что у меня есть немного времени, чтобы сказать ей последние слова.

Но даже сейчас мать себе не изменила. Она не позволила мне перехватить инициативу. Я даже не успел до конца присесть, делая это медленно и осторожно, всеми силами стараясь не завалиться, окончательно потеряв равновесие.

Трейя резко открыла глаза, шевельнула одной рукой, тут же ее приподняв. Но не чтобы помочь. Она ухватилась за амулет, мелко при этом задрожав. Спустя пару секунд расслабилась и еле слышно прошептала:

— Гедар… шкатулка… Твоя сумка… Дай…

Зачем ей это понадобилось в такой момент, я понятия не имел. И вообще, мне нет дела до странных капризов умирающих. Я ведь не за этим к ней подошел. Но власть этой женщины надо мной столь велика, что у меня из головы вылетело, что я, собственно, здесь делаю.

Послушно достал шкатулку, протянул.

— Открой… Достань… — прошептала Трейя.

Подцепив нефритовую крышку, вытащил содержимое. Фигурный шелковый мешочек, в котором прощупывались знакомые предметы.

Сжав его, мать захрипела, после чего почти бессвязно произнесла:

— Высшие силы… последние слова… просьба умирающего… Это надо. Это очень надо моему мальчику. Дайте… дайте еще. — Вновь мелко задрожав, она тут же расслабилась и умиротворенно протянула: — На шею. Надень его на шею. Вместе с амулетом. Не снимай.

Выполняя указание Трейи, я внезапно осознал, что являюсь не кем иным, как распоследним болваном. Вместо того чтобы высказать ей все, что должен высказать, я веду себя как маменькин сынок.

А ведь эта гадина подыхает. Я так и останусь ни с чем.

Потому поспешно произнес:

— Я не Гедар.

— Гедар… мальчик мой… — пролепетала женщина, обессиленно опуская веки.

— А ну стоять! Не вздумай подохнуть! Не вздумай! Я не Гедар! Ты слышишь меня?! Я не Гедар! Это не твой сын, это только оболочка от твоего выродка! И эта оболочка не пустая! В ней кое-кто поселился! Ты помнишь меня?! Ты должна помнить! Это ведь ты вырвала мое сердце! Ты и Трако Даре это сделали! Ты пом…

Осекшись от дичайшей судороги, набросившейся на каждую мою мышцу, я завалился на мать, выдавив из ее груди воздух. Услышав при этом ее последнее слово:

— Ге… Гедар…

А вот теперь точно все. Не поговорили. Умирающая женщина даже не поняла, какую змею пригрела, до последнего сражаясь ради пустой оболочки, давно захваченной чужаком.

Черт! Я ведь обязан был объяснить ей, что она и правда произвела на свет выродка. В ее никчемном сыне разума и на каплю не наблюдалось. Он и правда пустота, он чистый лист, а я текст, который она в своей слепой материнской заботе записала туда, где должно было размещаться сознание настоящего Кроу.

Трейя умерла в полной уверенности, что до последнего всеми силами оберегала Гедара, а не захватчика, затаившегося в его пустой оболочке.

То есть умерла с чистой совестью. А это очень плохо. Настолько плохо, что даже боль от судороги, терзавшей тело, не смогла отвлечь меня от осознания упущенной возможности.

Я был обязан взять свое. Объяснить этой стерве всю глубину ее ошибки. Она должна была подохнуть в отчаянии, скрежеща зубами от бессильной ярости.

Судорога отпустила, но боль не ушла. Со мной что-то происходило. Что-то никогда до этого не испытанное. Волна ци прошла через тело не бесследно. После нее что-то осталось.

И это что-то терзало меня с жестокостью профессионального палача.

Будь на моем месте нормальный житель этого ненормального мира, скорее всего, здесь бы все и закончилось. Однако я это я — самое слабое существо, какое только можно вообразить. И существо, страдающее годами. Страдающее непрерывно. Страдающее с того самого момента, когда раскаленное острие жертвенного ножа обожгло кожу на груди.

Так что страдание — дело привычное.

Судороги — ничто. Как и боль, они мало что добавляют к привычному для меня существованию. Телесная немощь — даже не смешно. Без амулета я неподвижный овощ, который и дышит-то с трудом, куда ему шевелиться. Моя походка вдребезги пьяного повесы — это тоже вполне нормально. Мне впору собою гордиться. Бывало, я за две недели не делал столько шагов, сколько сделал сейчас.

И сделаю еще.

Я уходил. Не знаю куда, просто шел вперед. Сейчас мне надо оказаться как можно дальше от зарева, оставшегося за спиной.

Убийцы, пришедшие в усадьбу, погибли. Разве что один, возможно, каким-то образом избежал общей судьбы. Не исключено, что он исчез при помощи местной магии, как и Камай. Оба должны были погибнуть, почернеть под натиском ци, собираемой многими поколениями Кроу. Останков от них нигде не видно, а умчаться от волны смерти они никак не успевали.

Выброс энергии, на которой держится весь этот мир, пощадил лишь мать.

И меня.

Оболочку последнего Кроу, захваченную пришельцем.

И этот пришелец умеет думать даже в столь сложном состоянии. Я помню, что горит не только усадьба, но и мельница. Возможно, это дело рук других убийц, избежавших общей участи. Если это так, очень скоро они обнаружат гибель своих товарищей. Или вернется тот, от чьей руки погибла Трейя.

Жаль, что не от моей…

Чем дальше я уйду, тем больше шансов выжить.

Хотя зачем она мне нужна, такая жизнь?..

Проснулся я, вынырнув из кошмара, который всем кошмарам кошмар. Я сгорал заживо вместе с усадьбой, потому что мой амулет увез Камай, а без него нельзя подняться с постели, не говоря уже о ходьбе. Мои кости голыми руками ломал Пенс, а мать, стоя рядом, аплодировала на каждый треск. Тшими, выбравшись из могилы, рассказывал мне об особенностях пищевого поведения разных видов червей и о том, что ощущает разлагающийся труп, когда эти мелкие твари его пожирают.

Ну и сердце мне вытаскивали из груди раз пятнадцать. И при помощи раскаленного ножа, и с использованием холодного, и даже безо всяких инструментов, голыми руками.

Для таких, как Пенс и Камай, это плевое дело.

И что самое нехорошее, проснуться не получалось. Я старался. Изо всех сил старался. Но никак. Так что стало закрадываться подозрение, что это явь. Это тот самый ад, который я заработал за нехорошие мысли по поводу зверского убиения матери и Трако Дарса. Должно быть, высшие силы этого мира считают, что даже думать о таком — смертный грех.

Но нет, обошлось. При очередной попытке я наконец выбрался в реальность.

Реальность оказалась необычной. Смутно помню, что потерял силы и свалился непонятно где. Думал отлежаться несколько минут, но потом последовал столь серьезный приступ судороги и боли, что даже для меня это оказалось слишком.

Вырубился.

Рассчитывал очнуться на земле, но оказалось, что лежу на сухой соломе, погрузившись в нее чуть ли не с головой. Ложе потряхивает, подо мной что-то монотонно поскрипывает, слышно невнятное бормотание негромких человеческих голосов, а в ноздри бьет концентрированный запах навоза.

Подмеченного хватило, чтобы осознать — никакая это не земля. Я нахожусь в повозке, которая куда-то движется. Слева и справа меня окружают мешки, бочки и ящики. Заметно, что их раздвинули, дабы освободить место именно под габариты моего тела. То есть кто-то проявил заботу.

Это утешает. Но я человек недоверчивый и потому не стал торопиться показывать, что пришел в себя.

Вместо этого попытался проанализировать свое состояние. Дело в том, что некоторые моменты во сне, из которого я с трудом выкарабкался, нельзя относить к кошмарным. Скорее к странным или, точнее, к специфически бытовым, если судить по меркам этого мира.

Сжал левую ладонь. Затем правую. Слушаются. И даже ощущаю, что смогу ими с приличной силой что-нибудь ухватить. Их возможностей, наверное, хватит для удержания полной тарелки с супом, что для меня — немалое достижение.

Стараясь не выдавать себя резкими движениями, проверил остальные части тела. Вроде все работает прекрасно, хотя в лежачем положении полностью в этом убедиться невозможно.

Ладно, будем считать, что с суставами и мускулатурой разобрался.

Дальше подошла очередь органов чувств. А вот тут все одновременно и проще и сложнее. Я разве что по поводу вкуса не уверен, но все остальное работает прекрасно.

Даже более чем прекрасно. Я никогда не слышал звуки настолько хорошо. Они будто объемными стали, подсказывая направление на источники и выдавая свои особенности. Зрение — аналогично. Да я в обычной соломе мог насчитать десятки цветовых оттенков, чего раньше и близко не наблюдалось. Пальцы мои стали столь чувствительными, хоть в шулера подавайся, а нос в навозной вони различал некоторые нюансы, по которым я определил, что источником запаха являются несколько лошадей, у одной из которых, возможно, что-то нехорошее с желудочно-кишечным трактом.

— Проклятая Чмарька, опять у нее брюхо раздувает, — подтвердил мои ветеринарные предположения голос одного из возничих.

Почему одного из? Да потому что их несколько, по одному или два на повозку. Это тоже подсказал мой слух, когда я кое-как разобрался в необычном изобилии информации, которую он выдавал.

Ребенок, тело которого я захватил, был полностью неполноценным. Он едва слышал, слабо видел, а запах навоза не всегда мог ощутить, даже уткнувшись лицом в свежайшую коровью лепешку. Вкуса у него хватало только на то, чтобы мед с солью не перепутать, а пальцы на ощупь не были способны отличить задницу от лица.

С этим телом определенно что-то произошло. Если раньше я в нем ощущал себя как ступня сорок пятого размера, втиснутая в детский ботинок, то теперь все по-другому. Оно сидит на мне как влитое.

Это больше не тело Гедара — это мое тело.

Необычное ощущение. Приходится заново привыкать к тому, что для обычного человека норма.

Судорог нет, но осталась боль, угнездившаяся во всех суставах. Но она вполне терпимая и даже чуть приятная. Нет, не в том смысле, что я получаю удовольствие от хлыстов в руках озабоченных дамочек, облаченных в черный латекс. Это что-то вроде «мышечной радости» у людей, занимающихся спортом. Тот случай, когда человек изрядно перетренировался, отчего на следующий день ощущает себя не слишком хорошо, но понимает, что это пошло ему на пользу.

Понятия не имею, что со мной происходит, но должен признать, что с телом если не полный порядок, то все очень хорошо. Так хорошо, как никогда до сих пор не бывало.

Значит, не мешает продолжить изучение своего состояния. Углубиться в то, чему в моем мире нет аналогов.

Проблема в том, что я очень смутно представляю, как это делается. Мать и приводимые ею время от времени умельцы не раз пытались меня научить азам работы с ПОРЯДКОМ. И я даже искренне старался, надеясь, что это позволит мне стать полноценным. Но все без толку, ни разу ничего не получилось.

Но сейчас во мне что-то поменялось. Кто знает, вдруг открылись прежде крепко запертые двери. На это намекают отдельные элементы кошмарного сна, из которого с трудом выбрался.

Однако сон — не реальность. Пока не попробуешь — правду не узнаешь.

Проблема в том, что мать и прочие толком не смогли объяснить, что и как следует делать. Это примерно то же самое, как учить человека медитации при условии, что тот никогда прежде не интересовался духовными практиками и даже более того, считал их жалким шарлатанством.

Да уж. Задачка. Пожалуй, это так же трудно, как объяснить слепому цветовое разнообразие радуги.

Но я старался. Старался изо всех сил. До скрипа мозговых шестеренок напрягал память, выуживая из нее все, что доводилось слышать по этой теме. Вроде как надо впасть в местную разновидность транса. Точный перевод, описывающий это состояние, звучит как «взгляд в себя». Вот и принялся выворачивать глаза по-всякому.

Надо сказать, что я этим не в первый раз занимаюсь. Уж сколько мне мать пыталась талдычить, да и несколько наставников, приведенных за немалую плату, тоже со мной изрядно намучились. Но никому так и не удалось ввести меня в это состояние. Складывалось впечатление, что это невозможно. То есть способность заблокирована или вообще не предусмотрена.

Скорее второй вариант, ведь зачем пустому смотреть на свою пустоту.

И вот я пытаюсь проделать это снова и снова. Выворачивая глаза в разные стороны, то закрывая их, то широко распахивая.

Без толку.

Ну да, чего еще ждать от ни на что не годного выродка…

В этом мире лучше появиться слепым и глухим, чем пустым. Я лишен главного инструмента взаимодействия с этим миром. Мой случай не поддается лечению или хотя бы объяснению, где это лечение следует искать. Я уникален. Да, похожие случаи не так уж и редки, но обделенные ПОРЯДКОМ бедолаги погибают либо при рождении, либо в раннем младенчестве.

Я тоже не должен жить. Но почему-то живу. В этом, конечно, колоссальная заслуга Трейи. Но у нее было не так много возможностей меня поддерживать. В общем, то, что пустое тело дотянуло до тринадцатилетнего возраста, — великое чудо.

И не менее великая загадка.

В очередной раз над этой загадкой задумавшись, я, продолжая на автоматизме экспериментировать со своим зрительным аппаратом, столкнулся со странным явлением. Никогда прежде ничего подобного со мной не происходило. Меня как будто отодвинули на метр назад. То есть вдавили вниз, под днище телеги. В яму, похожую на могильную: узкая, с вертикальными, чуть просвечивающимися стенками. За ними можно разглядеть смутные силуэты каких-то объектов, но что это такое, определить невозможно.

Картинка впереди просматривается лучше, но она сильно размытая и будто туманом затянутая, густым до такой степени, что хоть ножом на куски кромсай.

И в тумане этом висело что-то, более всего похожее на неровный клубок шерсти, с которым вдоволь позабавился игривый кот. Во все стороны торчат разорванные нити и петли, повсюду парят оторванные фрагменты. Они медленно кружат, будто спутники, по круговым и эллиптическим орбитам. Причем во всех направлениях, создавая давящее на глаза напряжение.

Попытавшись вглядеться вглубь клубка, я наконец отчетливо осознал — у меня получилось.

То, что не смогли сделать Трейя и наставники, вышло у меня самостоятельно. И даже более того, я мог это повторить, потому что понял, каким способом это делается.

Да как два пальца…

Я всеми способами пытался отыскать то, что должна была заложить в тело Гедара природа этого странного мира. Но тщетно. Ни Ловкости, ни Силы, ни Выносливости — ничего нет. Из меня даже нищий батрак не получится, потому как здесь видимое тело мало что значит. Если я каким-то фантастическим образом натренируюсь, став проворным атлетом, все равно буду уступать ничтожному омеге-один или в лучшем случае держаться с ним почти на равных.

Но нет, не будет никакого лучшего случая. Здесь параметры ПОРЯДКА — фундамент, на котором держится абсолютно все. Если их нет, то и развивать тебе нечего.

Однако в процессе изысканий я обнаружил в себе кое-что интересное. Оказывается, над моим телом не одна надстройка, а две. Первая — основная, с чуточку заполненным кольцом ци. Во второй имеется странно выглядевшее, заполненное до второй ступени просвещения вместилище и прилично подняты все три атрибута: Выносливость до девяти, Ловкость до шести, Сила до трех.

Это весьма прилично, ведь на одной ступени просвещения стандартный омега может получить лишь шесть очков атрибута. Или слепой случай, или разумный выбор один из них поднимает до тройки, второй до двойки, а третий до единички. И это все — предел. Хочешь получить иной набор, открывай остальные атрибуты, что очень и очень непросто. Или переходи на следующую ступень, где заново набирай такой же лимит по своей троице.

То есть моя вторая надстройка дает мне столько же атрибутов, сколько насчитывается у омеги полного третьего круга. И показывает, что я достиг второй ступени просвещения.

Поначалу я понятия не имел, в чем тут дело. Ну не бывает у аборигенов второй, третьей и так далее надстроек. Однако очень быстро осознал, что являюсь тупым болваном.

Ведь все очевидно.

Осторожно, стараясь не привлечь внимания, протянул руку к груди, забрался в вырез рубахи, нащупал амулет, вытащил, поднес к лицу, стараясь не вынырнуть в обычное состояние. То есть посмотрел на него внутренним зрением и попытался упорядочить тот хаос, который оно мне показало. Пошел по уже проторенному пути, сводя картинку к голому функционалу компьютерной программы.

Опыт — великая вещь. И пяти минут не прошло, как я выстроил всю информацию в сухую иконку, в которой не было ничего лишнего.

Несмотря на то и дело изрекаемые угрозы заставить идти меня пешком или даже отдать на растерзание гоблинам, ни Рисер, ни возница, которого звали Крол, не оставляли мое любопытство без пищи. Главное не нарываться с неприятными вопросами и не сильно напрягать расспросами. Им обоим ехать скучно, ведь ничего не случается. Лошадь фактически сама идет, можно не управлять, пока колонна на марше, так почему бы и не сказать словечко-другое хилому мальчишке.

И правда добрые люди.

Не прошло и часа, как я узнал многое, но не сказать, что понял все. Оба моих собеседника — вольные люди. То есть не вассалы клана и не шудры. Они принадлежали к так называемому свободному народу севера. Исконного населения в этих краях почти не было, все пришлые. Бунтари, бежавшие от своих феодалов, слуги, потерявшие господ в междоусобице, беглые преступники и прочий сомнительный люд. Оседая на правобережье Красноводки, они из поколения в поколение остепенялись, но от вольнолюбивого духа не избавились. Потому попытки аристократов закрепиться на этих территориях, как правило, заканчивались безуспешно. Плюс император их экспансию в этом направлении одобрял. Возможно, его устраивало то, что с этой стороны государство прикрывают не вечно грызущиеся благородные, а те, в ком нет голубой крови, но зато они живут дружно и так же дружно держат рубежи.

Жили, конечно, бедновато. Чересчур скудная земля. Подозреваю, что именно это — главная причина того, что аристократы до сих пор не наложили лапу на все правобережье Красноводки. Простому люду прокормиться здесь трудно, вот и выкручивались разнообразными приработками.

Рисера, Крола и прочих наняла мелкая купеческая гильдия. Хотя в том, что она мелкая, я не уверен, потому как судил исключительно по тому, что впервые о ней услышал. Называлась она «Три семерки», и уж такое я бы ни за что не забыл, потому как напоминало о студенческой молодости. Мне с друзьями неоднократно приходилось употреблять портвейн «777», который задолго до нас какой-то выдумщик-весельчак окрестил «Три топора» из-за графического сходства.

Наемники, правда, лишь раз произнесли это название. Между собой они выражались куда проще — «Семерки». Эта гильдия держала факторию на левобережье Красноводки. Опасные места, но сулящие немалую прибыль тем, кто сумеет на них хорошо устроиться.

Похоже, купцы устроились неплохо. Фактория существовала уже не первый год и приносила прибыль. Об этом я догадался, исходя из того, что ее продолжают снабжать. Будь предприятие убыточным, давно бы паутиной поросло, как случалось с большинством начинаний тех, кто совался в Лихолесье с целью получения выгоды.

Те же подданные моей матушки промышляли этим изредка и короткими наскоками. Да и то регулярно огребали. Дошло до того, что Камай при мне высказывал Трейе о невозможности продолжать такие походы.

Подвода по моим прикидкам вмещала приблизительно семьсот килограммов груза. Ширококостная крестьянская лошадь тащила ее даже по самой некачественной дороге, а других в Лихолесье и на подступах к нему просто быть не может. В обозе двенадцать повозок, в сумме получается около девяти тонн. Пусть я и жил в этом мире на особом положении, но доводилось повидать всякое. Потому без труда определил, что в основном везут продовольствие — это около двух третьих от всего объема. Далее какие-то стеклянные или керамические изделия, инструменты, одежду, лекарства и конечно же самые дешевые специи. Краеугольный камень местной системы питания. Это не какие-нибудь банальные перец и гвоздика. При помощи здешних специй простая еда превращалась в ресурс, при помощи их аборигены Рока развивали то, что можно наблюдать, всматриваясь в себя.

ПОРЯДОК, развивая свои структуры, вынужден при этом изменять и физические тела. И этот процесс мог происходить по-разному: или качественно, или нет. В первом случае можно было добиваться максимальных показателей прогресса. Но для этого необходимо регулярно потреблять разнообразные специи, что по карману лишь аристократам. Всем прочим оставались бюджетные варианты. Этого достаточно, чтобы заполнять атрибуты на приличные величины.

Итого — приблизительно шесть тонн продовольствия. Учитывая, что таких обозов в год высылается несколько, а часть потребностей фактория закрывает за счет местных ресурсов, там должно насчитываться немало людей. Наверное, сотни две, может, три или больше. И в основном трудоспособные мужчины, вербующиеся минимум на год-два ради приличного заработка. Солидное предприятие. Это куда серьезнее, чем все хозяйство клана Кроу на закате его существования.

Впрочем, про закат древнего рода говорить рановато. При всех моих странностях и недостатках формально я один из Кроу. Если верить Трейе — последний представитель. Следовательно, клан все еще не вымер.

Вот только объявлять об этом во всеуслышание — все равно что орать в лисью нору, будучи кроликом. Убийцы пришли за нами не потому, что у них возник спонтанный порыв вырезать остатки рода. Нас заказал господин Рсай. Я понятия не имею, кто это такой, но он почему-то захотел извести Кроу под корень. Пока я жив, мне грозит опасность снова столкнуться с черной братией.

И Рсая, и Пенса, и всю черную братию я занес в черный список. Но надо признать, что сами по себе они от этого деяния не пострадают. Следовательно, я рискую с ними повстречаться в любой момент. С предсказуемым результатом… А мне хочется жить. Не представляю, как я выкручусь из ситуации, при которой нормально существовать смогу меньше пары месяцев, но опускать руки не собираюсь.

Я по натуре боец. Драться надо до последнего. Значит, буду наблюдать и анализировать. Что-нибудь да придумаю.

Надеюсь.

Пока что главный вопрос по происходящему очевиден: зачем эти люди меня подобрали, а теперь везут с собой? Я строю на этот счет разнообразные предположения, и пока что ни одного вдохновляющего среди них нет.

Может, они и называют себя добрыми, но, судя по тому, как обращаются с шагающими пешком обозными, добротой здесь и не пахнет. Да и деньги мои нагло увели с таким видом, будто так и надо.

Похоже, я вляпался во что-то нехорошее.

Впрочем, раз своими ногами идти не в состоянии, выбора у меня нет. Куда надо, туда и везут.

И что хотят, то и сделают…

Обоз дешево отделался. Я-то был уверен, что мы болтаемся на волоске, что вот-вот, и всем достанется по стреле в глаз, после чего скормят хищным рыбам. Но все оказалось не настолько страшно.

Нападающие каким-то образом приманили к броду матерых кайт — тех самых крупных рыбин, о которых я раньше только слышал. И надо сказать, хорошее говорили только про их вкусовые качества. В остальном эти создания крайне неприятные. Даже мелкая гадина, пойманная на крючок, требует осторожного обращения. Иначе извернется и цапнет зубастой пастью, с легкостью сорвав с пальца мясо до самой кости. Кайта покрупнее справится и с костью. Матерая и руку способна отхватить, если нарвешься на такое создание. Но это надо быть совсем уж безнадежным неудачником.

Да-да, в Красноводке монстры, вымахивающие до двух и даже более метров в длину, встречались нечасто. Об этом мне не раз доводилось слышать от людей, чьим словам можно доверять. И вроде как держались такие бестии в самых глубоких омутах, нечасто оттуда выбираясь. То, что целая стая оказалась на мелководье, — ненормально. А то, что это именно стая, — ненормально вдвойне, потому как кайты — одиночки. Даже парочка таких рыбин, действующая сообща, редкое явление.

Кто-то каким-то образом собрал у брода десятка полтора этих бронированных подобий акул и направил на обоз в нужный момент. Люди на передних телегах под раздачу не попали, но, разумеется, обернулись, дабы посмотреть на источник шума. В этот момент последовало нападение: несколько бандитов выскочили из зарослей, вступив врукопашную с возничим и воином из первой телеги. Еще один на открытое место не вышел. Он занял позицию на склоне, откуда выпускал стрелы с дивной меткостью. Убил двоих, поразив каждого точно в глаз, и ранил Рисера таким же образом, пока его сообщники добивали своих противников.

Неизвестно, чем бы все обернулось, не будь с нами Атами — конного бойца. Меткий лучник не смог его поразить, хотя пытался не раз. А сам всадник убил двоих и еще нескольких загнал в заросли, откуда они показываться больше не стали, быстро удалившись вместе со стрелком.

Обозники, вытащив на берег одиннадцать телег, принялись подсчитывать потери и зализывать раны.

Двоих убил лучник, еще двое пали от топоров, дубин и копий. Кайты разорвали двоих маленьких детей и одного грудного младенца, оттащив их в сторонку, и покалечили несколько взрослых. Сильно пострадавшая женщина истекла кровью, почти добравшись до берега. Старик, которого ни разу не укусили, пережил ее ненадолго. Уже на суше схватился за грудь, присел, да так и завалился на бок. Похоже, не выдержало сердце.

Раны от зубов кайтов выглядели скверно. Эти твари и правда походили на акул, потому что выдирали здоровенные куски плоти. Чтобы унять кровотечение, в ход было пущено неимоверное количество разнообразного тряпья, которое не всегда подходило для таких целей. Увы, но бинты в этом мире или неизвестны, или здесь их применяют нечасто.

Я, как немощный слабак, участия в этой суете не принимал. Так и сидел за телегой, стараясь лишний раз из-за нее не высовываться. Хоть наверху и выставили пост, доверия к зарослям у меня нет. До сих пор в ушах стоит шум от стрел, которыми лучник, засевший в кустах, вышибал людям глаза до тех пор, пока им не занялся Атами.

Обернувшись на близкий стон, я увидел Рисера, неловко присаживающегося рядом. Он держался за угол телеги, медленно сгибая ноги. Каждое движение давалось раненому нелегко, ведь чертовски трудно держать на весу пронзенную руку, не меняя ее положение относительно тела. Чуть сдвинул, и это отзывается и в предплечье и в глазнице.

Крол дождался, когда воин сядет, после чего неуверенно заявил:

— Я сейчас дерну, и стрела выйдет из головы. А потом уже перепилю древко и из руки вытащу. Ты это… ты держись…

— Дай хоть браги хлебнуть, живодер! — простонал воин.

— Так ты же уже хлебнул, — растерянно пробормотал Крол. — Нету у меня больше браги, последняя оставалась.

— Мы вино везем, могли бы и открыть бочонок для такого дела, — вновь простонал Рисер и решительно заявил: — Давай! Вытаскивай!

— Стой! — чуть не закричал я, хотя секунду назад даже не думал открывать рот.

Крол, уже было ухватившись за хвост стрелы, повернул голову и злобно рявкнул:

— Чего тебе?!

Я поднял руку, показав обломок стрелы, найденный на песке. Видимо, одна из тех, которые лучник без толку выпускал в Атами.

Тщательно подбирая слова, я пояснил:

— Видишь наконечник? Он не приклеен, он просто на древко посажен. И сидит на дереве некрепко. Стрела почти пробила висок. Вон шишка на нем вылезла, подпирает здесь изнутри. Значит, она хорошо засела среди костей. Если ты потащишь ее назад, наконечник останется в голове. А это смерть.

— Мальчишка дело говорит, — обреченно протянул Рисер. — С железкой в голове я не жилец.

— В фактории целитель есть, он все сделает, — неуверенно протянул Крол.

— Это зачарованная стрела. Она что-то со мной делает. Я это чувствую. Это гибельная магия, она жизнь из меня сосет.

— Но целитель… — начал повторять возничий.

— Да заткнись ты! — взорвался Рисер, тут же простонав из-за вспышки боли, последовавшей за резким напряжением речевого аппарата. — Сказал же, она из меня жизнь высасывает. Так и будет сосать, если наконечник во мне останется. Даже если не помру до фактории, что с того? У них там вообще нет целителя, потому и лечатся зельями. А зелья стоят дорого. За них столько содрать могут, сколько я за год не вижу. Это ведь железо магическое в голове, это тебе не ржавый гвоздь в заду. А деваться мне некуда. Домой, к родному целителю, я попаду не скоро. Или умирать, или в кабалу…

— Да что же тогда делать-то… — совсем уж растерялся Крол.

— Надо вытащить наконечник с другой стороны, — подсказал я.

— Как это — с другой?

— А так. Стрела прошла наискосок, из глаза в висок. Мозг, наверное, не задет, вот потому Рисер и живой. Кость на виске пробита, ведь хорошо видно, где торчит наконечник. Надо надавить на стрелу, чтобы она высунулась из виска. Потом снять или отпилить наконечник и вытащить ее, как ты хотел вначале.

— Тащить через голову?! — охнул Крол. — Да ты в своем ли уме?

Мысленно чертыхаясь на глупого обозника, терпеливо пояснил еще раз:

— Голова у него уже пробита. Надо просто доделать это до конца. Новая дырка в виске куда лучше, чем наконечник, оставшийся в черепе. Но уговаривать я не стану. Это ваши дела, я просто совет дал.

— Ишь ты, рассоветовался! Стручок отрасти, а потом умничай!

— Да у меня он от рождения больше твоего.

— Что ты сказал?! — прошипел Крол. — Да я тебя!..

— Заткнись! — нервно рявкнул Рисер. — Вы еще мериться начните! Дураки! Оба!

— Ну так он… — продолжил возничий.

— Я сказал, заткнись! — И, обратив на меня уцелевший глаз, Рисер решительно заявил: — Давай, малец!

— Что давать?

— Делай, как сказал. Сам делай. Вытащи наконечник. Крол не сможет, у Крола руки сильно дрожат. У тебя не дрожат, вот ты и делай.

— Я не целитель.

— И что с того? Давай.

— У меня сейчас тоже руки задрожат.

— С чего бы это? Не дрожат ведь, значит, и не станут дрожать.

— Да они у меня все время дрожат, когда вспоминаю про кошелек. «Потерянный», ага…

— Если не вытащишь наконечник, я тебе глаз вытащу. Вот этой рукой вытащу. Станешь таким же, как я. Давай уже делай, я долго терпеть не умею!

Воин и правда на пределе, по всему видно. А такому бугаю и правда достаточно одной руки, чтобы сделать меня инвалидом.

Пришлось подчиниться.

В хирургии я разбирался слабо. Единственная операция, при которой присутствовал, не сказать, что дала мне много практики. В тот раз вырезали сердце, причем — мое. Полученные при этом познания к сегодняшнему случаю не подходили.

Одно хорошо, я действительно не боялся крови. Руки не дрожали. Но и толку от них, увы, немного. Они чересчур слабые, а проклятый наконечник категорически отказывался проходить через кость. Мои усилия заставляли Рисера стонать и скрежетать зубами, ни к чему хорошему не приводили.

Поняв, что так дело не пойдет, я чуть переместился и навалился на руку воина всем телом, а руками только цеплялся. Тот начал орать, будто его режут заживо (что было близко к истине). Однако дело стронулось с мертвой точки: висок начал раздуваться, кожу на нем прорвало, заструилась кровь.

Продолжая давить, дождался, когда наконечник, хрустнув напоследок костью, выбрался на всю длину. Проверил, крепко ли он сидит, после чего повернулся к Кролу:

— Железка не снимается. Крепко сидит, не могу стащить. Сам попробуй или отпиливай.

Тот, глядя на происходящее безумными глазами, протянул мне нож, просипев:

— Хаос меня побери! Сам это пили.

Руки у обозника дрожали так, что я, забирая нож, едва не порезался. И с трудом удержал оружие. В этом ненормальном мире каждый предмет требует, чтобы владелец ему соответствовал. Для меня, выродка, лишь самые простые вещи доступны, да и то не на полную. Вот и этот клинок на неказистой деревянной рукояти считает, что моя ладонь оскверняет его своим прикосновением. Так и норовил вывернуться.

Хотя, прислушавшись к своим ощущениям, я понял, что дело в другом. Просто моя рука отвыкла от сложной моторики. Я ведь годами ничем не утруждался. Двигаю пальцами, будто младенец. Прибавки от амулета работают, но этого недостаточно.

Мне нужно полноценно освоиться с этим телом.

В общем, пилил я долго и со сложностями. Дважды довел Рисера до потери сознания в процессе и еще раз, когда вытащил наконец древко, лишившееся наконечника.

Обильно кровоточащее предплечье тоже пришлось перематывать мне. Крол начисто устранился из процесса, оставшись зрителем, который лишь охал да голову ладонями обхватывал, глядя на происходящее. И тампон к опустевшей глазнице прикладывать тоже пришлось мне.

Едва я это сделал, как случилось нечто, никогда до этого мною не испытанное. Мир на миг потускнел, и я погрузился в состояние, напоминающее то, в которое научился входить, изучая себя изнутри.

Перед взором промелькнули слова, выполненные тем же строгим шрифтом, который я применял, когда приводил в стройную систему все то, что открылось мне сегодня.

В обозе было два главных лица: Кашик и Атами. Первый распоряжался всем, что не относилось к делу охраны, второй обеспечивал эту самую охрану. Кто из них главнее, даже не понять. Похоже, у них настолько четко разделены обязанности, что друг другу на ноги они не наступают, потому старшинство не имеет значения.

Про Кашика чуть ли не в открытую во весь голос рассказывали, что он козел редкой породы. В общем, не очень-то уважали. Но, если он отдавал приказ, его приходилось выполнять.

Вот и я не смог найти ни единой причины послать его подальше. Сказали явиться пред очи начальства, пришлось являться.

А идти очень не хотелось. С чего бы это я ему вдруг понадобился? Рок — мир строжайшей иерархии, где все, кто приподнялся над уровнем плинтуса, обязаны плевать на головы тех, кто барахтается ниже. Кашику нет дела до такой мелочи, как я. Если что-то и понадобится от неполноценного найденыша, достаточно скомандовать подчиненным обозникам, а уж те сами укажут мне, что и как делать. Наше прямое общение — это нарушение неписаных иерархических принципов. Если представитель «Трех семерок» снизошел до такого червя, как я, это значит, что происходит нечто необычное.

Меня самым незначительным изменением порядка вещей убить можно, а уж от всех странностей следует держаться как можно дальше.

Но, когда просят такие люди, отказать невозможно.

Кашик на меня даже смотреть не стал. То, что обращается напрямую, — это и без того честь немыслимая.

Просто указал на реку и брезгливым тоном проговорил:

— Там, на телеге, остался мешок специй. Принеси его.

Да уж, не поручение, а та еще подстава. И что теперь делать? Заявить, что не желаешь лезть в реку, кишащую кайтами? Или даже сослаться на то, что с моей ничтожной выносливостью и силой мешок унести не получится.

Но все это Кашик понимает и без слов. Я для него — никто. Никому не интересный слабак, подобранный на обочине. Здесь некому за меня заступиться, здесь он главный, и он может сделать со мной что угодно. Здесь, на краю Лихолесья, потерять здоровье или жизнь — проще простого. А специи — это ценный груз. И его полагается как-то спасать. Или хотя бы доказать получателям, что сделал ради этого все возможное.

Так почему бы не попытаться решить вопрос, рискуя самым последним человеком в обозе?

Отказ ни в какой форме не примут. Я или выполню приказ, или погибну в процессе, или со мной сделают что-то нехорошее прямо здесь и сейчас, если что-то не так скажу.

Поэтому я даже не попытался сказать что-то против. В несколько секунд просчитав нехитрые расклады, кивнул:

— Да, господин, я попробую вернуть ваши специи. Для этого мне понадобятся окровавленные тряпки, которыми обрабатывали раны от укусов кайт. Прикажите дать мне несколько, самых грязных. И еще мне понадобится побег дикого синельника и нож. Нож я верну перед тем, как пойду за специями.

Вот тут Кашик не сдержался, все же покосился на меня тяжелым взглядом. Похоже, моя невозмутимость в сочетании с необычной просьбой сумели его удивить.

Но мне от этого ни холодно ни жарко. Свое решение он явно не изменит.

Значит, придется лезть в реку.

В телегах я разбираюсь слабо. Непонятно, что именно случилось с этой. Могу лишь предположить, что она ухитрилась завязнуть там, где другие прошли без остановок. Пешее сопровождение обоза в таких случаях подталкивало повозки сзади, стараясь давить на них вперед и вверх.

При нападении поддержки сзади не было. Народ отбивался от кайт, и возничий выжимал все возможное из лошади. А та с перепугу могла рвануть с такой дурью, что завязшие оси распрощались с телегой. Тем более если помчалась не вперед, к далекому противоположному берегу, а развернулась назад. Именно на это и похоже, уж очень низко зарылась телега, сильно перекосившись набок. Такое ощущение, что стоит на одной колесной паре.

Часть поклажи вывалилась в воду, где течение могло далеко унести груз, прежде чем он напитается водой. А если и недалеко, попробуй отыщи его на дне. Но среди того, что осталось, Кашик разглядел то, что бросать никак нельзя.

Жадность не позволяет, да и сам он раб приказа хозяев, требующих любыми способами спасать ценные грузы. Ведь, если не доставить в факторию кое-что важное и не самое дорогое, у тамошнего народа может возникнуть соблазн покрыть нехватку более дорогими заменителями. То есть тем, что они там добывают и что должны сдавать. А это убытки, которые купцам не нравятся.

Развитие ступеней просвещения, атрибутов и навыков — сложный процесс. И для того, чтобы выжимать максимум, аборигенам приходится питаться не как попало, а по системе. Единственный надежный способ — это принимать особые вещества, получаемые из растений, животных, грибов и некоторых минералов. Все это добро я называю одним словом — специи. Но у жителей Рока используется множество терминов, они в этой важнейшей области упрощения не приветствуют.

Специй надо много, самых разных. Обоз перевозил десятки мешков с ними, распределенных по разным повозкам. Самые ценные на телеге Кашика, дешевка на всех прочих. Но дешевизна — относительная. Копеечных специй не бывает, все они стоят или дорого, или очень дорого, или дорого баснословно.

Меня послали за мешком самых никчемных. Может, это особым образом обработанные проросшие семена чешуйчатого щелевика. Именно ими успешно занимался Тшими. Только у него получалось выращивать это капризное растение на здешней земле, сохраняя и преумножая его силу. Или пыльца лилового гриба, которую можно собирать в лесах и рощах по относительно безопасному правому берегу Красноводки. Она подороже будет, но великим сокровищем тоже не назовешь, даже беднякам доступна.

В общем, цена этого невзрачного мешка невелика, но куда больше, чем моя жизнь. Кашик ничуть не огорчится, глядя, как меня рвут на части кайты. То есть, конечно, огорчится, но вовсе не из-за моей гибели. Ему будет жаль, что самый простой способ спасения обозного имущества не сработал.

Мне плевать на его специи, но не плевать на себя. Потому с самого начала повел себя неспешно. Каждый шаг делал с осторожностью, стараясь не выдать свое продвижение всплеском.

Мать пыталась меня растить как нормального ребенка. А это подразумевает систему обучения. На учителей у нее средств не было, потому в основном сама этим занималась. Плюс подключала иногда всех, кто мог рассказать что-нибудь полезное. Мне приходилось строить из себя слабоумного, потому нечасто задавал таким рассказчикам дополнительные вопросы. Но, когда услышал историю про нападение кайт на всадника, переправлявшегося через Красноводку, заинтересовался. Провел аналогию с земными пираньями и начал уточнять. Потом выслушал несколько похожих рассказов от других людей. И понял, что речь идет о принципиально иных рыбинах. Но чем-то они были схожи со знакомыми мне водными хищницами.

Только скорее не с пираньями, а с акулами.

Кайт привлекает движение и запах. Если не выдать себя ни тем ни другим, есть шанс, что они меня за метр не почуют. Конечно, это только предположения, но ни один из услышанных мною рассказов им не противоречил. Наоборот — подтверждали.

Тело у меня худое, но для своих лет рослое. Потому вода здесь, неподалеку от телеги, доставала мне лишь до нижней части груди. Течение успело унести муть, но, как я ни пытался вглядываться, ни намека на присутствие кайт не заметил.

До самых последних шагов.

Уже примеривался к злосчастному мешку, как вдруг метрах в десяти впереди и правее всплеснулась огромная темная торпеда речной хищницы. Я даже успел разглядеть, что в пасти она сжимает окровавленную грудную клетку, в которой уже не хватало доброй половины ребер. Где-то там на дне продолжается пир над разбросанными останками тех, кому не повезло. Скорее — заканчивается. Мяса на костях почти не осталось, последнее догрызают.

Возничий успел освободить лошадь. Вон болтаются по течению обрезанные постромки. Думаю — это к худшему, ведь прожорливым рыбам досталось не так много добычи. Как только прикончат последнее, начнут дружно носиться по округе в поисках добавки.

Надо успеть сделать все дела до того, как это случится.

Показалось или в ноги толкнуло подводной волной от проплывшей рядом твари? Страх — лучший стимулятор воображения. Сейчас мне казалось, что все кайты Красноводки собрались вокруг меня, прочесывая каждый сантиметр водного пространства.

Хвататься в таких условиях за мешок — опаснейшая затея. Я ведь даже не знаю, что там за специи. Если минеральная пыль из горько-соленых озер, мне его с места не сдвинуть, а если что-то полегче, могу завалиться с ним на первом же шагу.

Потому попытался отвлечь кайт единственным доступным мне способом. Осторожно вытянул руку и одну за другой отпустил три заскорузлые от крови тряпки. Подхваченные течением, они начали стремительно удаляться, создавая вокруг себя ореолы притягательного запаха. Он очень интересен мельчайшим обитателям Красноводки. Плавающие насекомые и их личинки, мальки различных рыб и даже пресноводные креветки кишат здесь повсюду. Они такое не пропустят, устроят суматоху, которая может издали привлечь серьезных созданий.

Одна из тряпок скрылась с негромким всплеском, возле второй на миг показалась спина, увенчанная спаренным черным плавником. Прекрасно, на такой шум должны пожаловать все кайты, которые крутятся поблизости. Не знаю, сработает моя уловка с побегами синельника или нет. Говорят, эти бестии чуют яд и не трогают самые лакомые приманки. Но чистую кровь на тряпье игнорировать не должны. Пока они поймут, что вкусной еды там нет, мне надо успеть отсюда убраться.

Мешок оказался подъемным. Даже не мешок — мешочек. В такой и десяток килограммов муки не поместится, а то, что в нем сейчас находилось, по плотности приблизительно ей соответствовало. Но это для обычного человека — мелочь. Со мной все сложнее. Происходи это до нападения на усадьбу, я бы тут же свалился. Но тело, уже чуть свыкнувшееся с усилившимся амулетом, не подвело. Пусть и с трудом, но я взгромоздил поклажу на плечо. И даже успел развернуться.

А затем окаменел. Потому что волна, толкнувшая тело в этот момент, не показалась. Я даже тень успел увидеть. Меня едва не задела огромная кайта. Возможно, самая здоровенная в Красноводке. Размером с крокодила-людоеда. Она направлялась в сторону всплесков, которые устраивал ее собрат на пути следования брошенных в реку тряпок. Чуть ближе, и врезалась бы в меня своим бугристым носом. Да и сейчас до твари может дойти, что я не похож на корягу или куст водорослей. Вернется и проверит.

На зуб.

Ниже по течению всплеснулось так, будто там кони резвятся. Скосив взгляд, увидел не слишком большую кайту, вокруг которой крутились плавники еще нескольких. Их явно заинтересовало игривое поведение собрата.

Да, эта тварь вела себя странно. Держась на поверхности, судорожно изгибалась во все стороны, то и дело шумно ударяя хвостом. На миг успел увидеть в раззявленной пасти темные лоскуты, застрявшие среди выстроившихся в два ряда изогнутых зубов. И ярко-желтую палочку тоже заметил.

Мой замысел сработал. Не так, как я рассчитывал, но сработал.

Синельник — интересное растение. На правом берегу встречается не везде и редко в больших количествах, на левом — широко распространенный ползучий кустарник. Его свежесрезанные стебли по упругости схожи со сталью. Правда, уже через час-другой теряют это свойство. Детворе, забавляющейся с этим растением, приходится срезать новые и новые побеги. Я, наблюдая за жизнью аборигенов, не мог этого не заметить.

Стебли были очищены от коры, заточены с двух сторон и скручены в тугие рулончики, обернутые тряпьем. Я предполагал, что кайты могут проглотить их целиком, а желудочный сок у этих созданий настолько сильнодействующий, что его применяют в некоторых алхимических рецептах как эффективнейший растворитель. То есть был шанс, что в утробе твари ткань быстро сдастся, высвободив деревянную пружину. Что-то наподобие проделывали эскимосы при охоте на белых медведей. Только вместо синельника они использовали китовый ус, скрытый в замороженном комке жира. Тот размягчался от тепла в брюхе, и «поражающий элемент» распрямлялся, нанося острыми концами фатальные ранения.

Но кайты чуют яд и прочие каверзы. Вот и здесь, наверное, заподозрила какой-то подвох. Однако голод и возбуждение не позволили оставить притягательно пахнущий предмет. Попыталась разжевать тряпку, и это получилось. Стебель высвободился в вертикальном положении, пробив пасть вверху и внизу. Теперь рыбина не могла закрыть рот и к тому же вела себя странно. Двигалась так, будто ее частично парализовало. Или сильный шок, или что-то повредило всерьез.

Судя по тому, как вели себя прочие кайты, они поняли, что тут намечается пирушка для каннибалов. И выстраивались в очередь, собираясь со всей округи. Я рисковал оказаться на пути очередной твари, так что двигаться не прекращал. Но и не торопился с этим.

Быстрое перемещение — верная смерть.

Если попытаться представить, что меня не выкрали из родного мира ради принесения в жертву, а, допустим, я застрял в навороченной компьютерной игре, можно запросто подобрать аналоги местным реалиям.

Если игра ролевая, классическая, с развитием персонажа, ее важнейший показатель — уровень. В Роке ему соответствуют ступени просвещения. Значимые вехи, переход между которыми возможен только после набора определенного количества ци. С этим, как и со всем прочим, у меня все плохо. Я как был нулевым, таким и остался. Разве что открылась шкала-кольцо, демонстрирующая, сколько именно ци мне необходимо скопить в себе, чтобы совершить переход (или, как говорят игроки, апнуться).

Сами по себе ступени ничего не дают. Они не делают аборигенов сильнее, ловче, выносливее, не усиливают их магические способности. Каждые семь ступеней предоставляется возможность открыть один талант. Как правило, это ценная особенность, но не сказать, что она делает человека на порядок могущественнее. Так что, если не вникать в прочие детали, может показаться, что здешний аналог «уровня» — это всего лишь статусная цифра.

Однако от этой цифры много чего зависит. Так, на каждой ступени имеется лимит на количество связанных с ней атрибутов. Всего их пять базовых разновидностей. Я их называю Выносливость, Сила, Ловкость, Восприятие и Дух. Первые три получаются и развиваются достаточно легко. В большинстве случаев они доступны с рождения. Поэтому такой набор имеется даже у простолюдинов. А вот последними двумя обзавестись куда сложнее. Как правило, их заполучают аристократы и люди к ним приближенные.

Если ты в процессе заполнения ступени не развил заодно и все доступные на ней атрибуты, переиграть это уже не получится. Допустим, ты обычный крестьянский сын, получивший первый уровень просто по факту стандартного рождения, наличию в тебе силы твоих предков и прочих полагающихся почти всем младенцам подарков. У твоих небогатых родителей нет возможности пичкать тебя правильными специями и поднимать одно из важнейших состояний. Потому на этой ступени ты не сможешь развить до упора больше шести атрибутов. Причем их количество не может совпадать друг с дружкой. Если поднимать все их, получится, что один будет на тройке, второй на двойке, а третий на единице. Это — самое распространенное распределение. Те, кто на нем сидит, именуются «чистые омеги». Самые неудачливые, которые и столько не набирают, — это низовые омеги, недоомеги, полуомеги. В общем — отбросы, дно Рока.

Вроде меня.

Обычно крестьяне до трех развивали Выносливость, до двух Силу, до единички Ловкость. Распределение нормальное, совпадений величин показателей нет, плюс максимально развивалось именно то, что в первую очередь важно для простого труженика. Им ведь пахать от рассвета до заката. Вот так и набиралась шестерка. Дальше брали новую ступень, где также развивали очередную шестерку.

И так, развивая ступень за ступенью, поднимались выше и выше. Процесс этот потенциально бесконечен, его останавливает лишь могила. Причем смерть можно оттягивать дольше, если развиваться гармонично, открывать правильные навыки, не гробить здоровье вредными привычками, вовремя платить целителям за омоложение и конечно же не забывать про специи.

Атрибуты — это не только статусные показатели. Они и правда делают тебя сильнее, выносливее и прочее-прочее. Плюс на них завязывается большинство полезных навыков.

Навык — это серьезно. Например, если тебе удастся заполучить навык «лучник», ты при соблюдении ряда условий сможешь превратиться в неплохого стрелка, ни разу при этом не прикоснувшись к луку. Хотя так, конечно, поступать нежелательно, ведь практическое закрепление — это важнейшая часть гармонического развития.

Чтобы открыть навык «лучник», понадобится знак навыка (личный или простой). Его с незначительным шансом можно получить, победив противника с таким навыком (так достаются стартовые знаки). Или удачно вписаться в ситуацию, где тебе полагается вознаграждение, как это случилось со мной, когда помогал раненому. Также есть смысл тренироваться до седьмого пота, пока ПОРЯДОК не сочтет тебя достойным и не предоставит именно то вознаграждение, ради которого ты изматывал себя.

Вот только открыть ты его все равно не сможешь, если у тебя не припасена единичка Ловкости. Такое вот жесткое требование. И далее, прокачав навык до десяти, остановишься, если твоя ступень просвещения не вторая, а Ловкости не набралось три единички.

За точность цифр не ручаюсь, но принцип развития именно такой. То есть можно не посещать университеты и не учиться у мастеров. И тренироваться тоже необязательно. Хотя конечно же это не будет лишним. Но все это уступает главному — надо развивать свои скрытые параметры.

Тот же Тшими выращивал специи не только потому, что у него руки золотые. Он был достаточно развит и имел набор прокачанных навыков, которые помогали справляться со столь непростой задачей. Растения, с которыми он работал, требовали к себе особого отношения, обеспечить которое может лишь тот, кто соответствует требованиям. Казнив его, моя мать зарезала ту самую золотонесущую курицу. Камай не зря тогда озадачился, ведь заменить такого мастера у нас было некем, только у него при столь приличной ступени просвещения имелся требуемый набор атрибутов и прочего.

Создать профи с нуля — тоже вариант. Но на это уйдут годы и годы, потому что развитие навыков — процесс долгий и дорогостоящий.

Итак, вернемся ко мне. Я своего рода убогая аномалия Рока — подросток тринадцати местных лет, у которого вообще нет ступеней просвещения. Не получил первую при рождении, и дальше это не исправилось, несмотря на всяческие старания моей мамаши. Сколько ци в меня ни вливали — без толку.

Как вода в решето.

После нападения на усадьбу кое-что изменилось. Я получил доступ к своего рода интерфейсу, при помощи которого мог наблюдать за своими внутренними изменениями и частично ими управлять. Например, вижу частично заполненное кольцо, символизирующее процесс прогресса ступени. Если забить его ци полностью, я наконец открою то, что другие получают по праву рождения. Для этого ведь много не требуется.

Звучит прекрасно, но на деле все не так радужно.

Да я, если говорить прямо, пока что ничего радужного в этом не вижу.

Итак, если верить цифрам, которые я сейчас наблюдаю в показателях своей никчемнейшей ступени перерождения, для перехода на следующую мне необходимо набрать восемьсот восемьдесят восемь единиц ци. Смотрится прекрасно, как «блатной» номер на машине, что, скорее всего, неспроста, а символизирует нечто для меня непонятное.

Ну да не в этом суть.

Благодаря событиям в усадьбе мое кольцо частично заполнилось. Когда я первый раз покопался в себе, в нем насчитывалось шестьдесят две единички. То есть оставалось набрать еще восемьсот двадцать шесть.

Цифра не безнадежная, но космическая. Насколько мне известно, при рождении среднестатистический младенец получает порядка первых сотен ци, и этого вполне хватает для получения первой ступени просвещения. Дальше некоторым приходится набирать больше, но это происходит за счет того, что обеспеченные родители не просто воспитанием занимаются, они еще и развивают вместилища своих детей. Ведь чем больше в тех первородной энергии, тем больше возможностей им доступно.

Экая удача мне свалилась. Прям с самого старта. Вообще ничего расширять не надо, и без того уже шире некуда.

Но, разумеется, радоваться преждевременно. И дело не в том, что недостающие восемьсот двадцать шесть надо где-то найти, а это непросто.

Дело в том, что сейчас моя нулевая ступень заполнена только на шестьдесят единиц из восьмисот восьмидесяти восьми. А я совершенно точно помню, что при первом изучении новостей их было шестьдесят две.

После того как спас мешок специй, тоже проверил и насчитал шестьдесят одну. В этом путаницы быть не может.

Как так? Набранное «базовое ци» вроде как снизить можно, но на это потребуются колоссальные усилия врагов или другие страшные невзгоды. Да и не факт, что номер выгорит.

У меня, конечно, иной случай. Враги здесь ни при чем, мой «нулевой резервуар ци» течет, как проржавевшее оцинкованное ведро. Если темпы утечки не снизятся, через несколько дней я стану пустым, каким был всегда. И почти не сомневаюсь, что это все, это конец — это необратимый возврат в исходное состояние. То есть я стану обычной развалиной, развивать которую не получается. Для поддержания жизни смогу рассчитывать лишь на амулет, который придется как-то заряжать. Перспективы этого туманны, если не сказать хуже.

Да как только кто-нибудь узнает, что на шее у подобранного беспризорника скрыта столь ценная вещь, я тут же ее лишусь. Невидимость предмета вряд ли его спасет, с этой загвоздкой, скорее всего, справиться несложно.

Итак, задача номер один — не уйти в ноль.

В данный момент у меня за душой двадцать три малых символа ци и четыре средних. Первые дают по единичке, вторые по дюжине. То есть в сумме я могу заполнить вместилище на семьдесят одну. По моим прикидкам, в сутки теряю шесть-семь, так что это более чем на неделю отодвинет печальную перспективу обнуления. С учетом текущего уровня до обнуления остается около двадцати дней.

Но что будет дальше? Самостоятельным трудом я сегодня заработал шесть единиц. И, насколько мне известно, это очень серьезная цифра. Обычному крестьянину и за месяц не всегда столько получать удается. Если рассматривать случившееся как редкую удачу, больше мне такое свершение не повторить. И это значит, что в перспективе, весьма недалекой, обнуление неизбежно.

Что еще можно сделать? Попытка активировать знак «начинающий целитель» провалилась. Число навыков, открытых на ступени, должно соответствовать числу атрибутов, полученных на ней же. Атрибутов у меня ноль. Открыть я могу лишь один — Ловкость. Повезло с кайтами, получил личное воплощение этого атрибута. Но ведь открыть его — полдела. Дальше его придется развить до упора, ситуация похожа с вместилищем ци. От матери мне досталась одна малая суть Ловкости, она прибавит в прогресс атрибута единичку, а всего их, скорее всего, потребуется несколько десятков.

Насколько мне известно, минимум для неудачников — это ровно десять. Меньше никак. То есть открывать Ловкость смысла нет. Я ее не доведу до требуемого заполнения. И это не единственная проблема. Дело в том, что, активируя атрибут личным воплощением, я получу на него единичку прогресса.

И если там тоже все вытекает, как ци, это бессмысленный шаг. Ведь почти тут же потеряю набранное.

Итак, задача номер два — раздобыть стартовые воплощения других атрибутов и средства для их развития. Единственный известный мне путь их получения — это победы над противниками, у которых развиты соответствующие атрибуты. С кайтами мне повезло. Ничтожнейший вклад в убиение одной хищницы ПОРЯДОК счел заслуживающим вознаграждения. А то, что эти бестии ловкие, нет никакого сомнения. Эдакие живые торпеды, стремительные и смертоносные, иначе у них быть не может.

Задача номер три — заполнить вместилище ци. Не исключено, что после этого утечка прекратится. То есть надо мной перестанет висеть дамоклов меч обнуления.

По-хорошему эту задачу надо ставить на первое место. Но я человек частично здравомыслящий и потому понимаю, что столько ци добыть непросто. Как уже прикидывал, шесть заработанных за день единиц — это фантастическая удача. Все, что доводилось слышать до сих пор, подсказывало, что, возможно, такая фортуна улыбается раз в жизни.

И далеко не всем.

Итого мне потребуется восемьсот с лишним, что даже без учета постоянной утечки — целое состояние. Да-да, ведь символы ци вполне себе товар. Одного малого достаточно, чтобы купить себе простецкой еды на пару дней. Хотя в последнем не уверен, ибо слабо ориентируюсь в ценах. Да и они должны плавать от региона к региону, ведь наша затерянная в северных дебрях усадьба и деревня с немногочисленными подданными — это ведь далеко не весь мир.

Нет, мне никогда столько не заработать. Значит, я жив, пока работает магия амулета. Как только он разрядится, мне каюк.

Стоит вместилищу ци опустеть, и, скорее всего, силенок у меня резко поубавится. А я и сейчас далеко не живчик, несмотря на явный подъем. Если упаду до обнуления — прощайте нынешние возможности, не говоря уже о перспективах их роста. В таком состоянии двигаться и что-то делать смогу, но вот спасение мешка специй мне уже не повторить. Даже без груза сходить к середине брода и обратно не получится.

Итак, очень скоро я стану никчемной развалиной, а затем трупом. Если не успею ничего придумать до этого момента.

Хотя это я неправильно выразился. Придумать — не проблема, проблема — сделать.

Даже с резко усилившимся амулетом и открывшимся резервуаром ци я сейчас мало на что гожусь. А все способы, направленные на быстрое увеличение внутренних параметров, требуют от исполнителя проявления недюжинных способностей.

Не представляю, как из этого выпутаюсь, но выпутаться придется. Иначе — смерть.

Еще недавно я мечтал умереть. Поквитаться с некоторыми людьми, после чего завязать с этим жалким существованием. Но сейчас даже со столь убогими новшествами передо мной открываются кое-какие перспективы. Я впервые почувствовал себя живым. И это дает надежды на изменения в лучшую сторону.

В ту сторону, где я буду уже не калекой, полностью зависимым от ненавистной стервы, которую приходилось называть матерью.

Я стану тем, кто сумеет позаботиться о себе сам.

Лихолесьем, или Темнолесьем, на севере детей пугают. Да и взрослые не очень-то радуются при упоминаниях левобережья Красноводки. Всем известно, что там, за рекой, тянутся земли страха, населенные ужаснейшими чудовищами. Самые страшные порождения ночных кошмаров, создания, в которых структуры ПОРЯДКА уродливо переплетены с щупальцами Хаоса. Людям в таких краях не место, но, увы, жадность человеческая сильнее любого ужаса. Очень уж много ценного прячут здешние земли. И чтобы урвать толику от богатств, придется собирать серьезные силы. Но даже так нет никаких гарантий, что предприятие завершится успешно и без потерь.

Обоз двигался по Темнолесью второй день, и, если не брать во внимание вчерашнее происшествие на переправе, ничего опасного за все время не происходило. Да и то нападение географически случилось на границе. Я тогда подумал, что чем дальше на север, тем печальнее, однако все оказалось наоборот.

Да я даже зайца ни разу не видел. О том, что лес не вымер полностью, свидетельствовали лишь следы лап и копыт по краям луж, разлившихся на дороге. На глаза попадались только птицы. Обычно мелочь пернатая, реже сороки, вороны и горлицы. Пару раз в чаше хлопало крыльями что-то посерьезнее, да вчерашним вечером Атами подстрелил здоровенную птицу, которую Крол назвал мудреным словом, а я для себя запомнил, что это глухарь. Уж очень она на него походила.

Сосны, ели, реже кедры и лиственные деревья, похожие на дубы, каштаны и даже самые обыкновенные березы или что-то, на мой неопытный взгляд, от них неотличимое. По обеим сторонам от дороги частенько тянулись полосы густого кустарника, но ни разу никто не попытался выпустить из них стрелу.

Лишь однажды наткнулись на признаки угрозы. Дорога в том месте перевалила через затяжной подъем. Лес на его вершине рос скудный, здесь хватало обширных полян, усеянных россыпями валунов. На самой большой из них чернели головешки частокола, окружавшего несколько обгорелых груд бревен. Пару лет назад или чуть больше это были какие-то постройки, но огонь поработал здесь так хорошо, что определить их предназначение нельзя.

У обочины вытянулась цепочка одинаково нестарых могил. В каждую вбит наскоро выломанный дрын, в расщепе которого закреплен круглый кусок коры. Для местных это все равно что для христианина крест.

На кладбище совсем не похоже, а похоже на торопливо устроенные похороны. Видно, хоронили обитателей этого места, и вряд ли все они одновременно скончались от естественных причин.

Единственное свидетельство опасности здешних краев проехали в обычном темпе. И никто не проявил к нему интереса. Очевидно, обозникам прекрасно известна и дорога, и то, что на ней располагается. Им давно уже надоело разглядывать руины, и они не считают, что здесь может что-то угрожать сильнее, чем в иных местах.

— Глупый мальчишка, я ведь тебе лишь добра желаю.

Голос Кашика прозвучал странно. Складывается впечатление, будто он и правда желает мне добра, а не пытается отвертеться от неприятных вопросов.

К тому же он от них отвертеться уже успел. Как и предостерегал Рисер, стребовать назад свои деньги у меня не получилось. Кашик с самым честным видом выкатил мне встречный счет, в котором фигурировало спасение от звериных клыков (которое я не заказывал), комфортабельная поездка на повозке (большую часть которой я на своих двоих прошел) и, разумеется, кормежка. Судя по словам главного обозника, она включала и завтрак, и обед, и ужин, и даже полдник. Причем сплошные деликатесы, сдобренные дорогущими специями.

В общем, задолжал я столько, что моих денег и на половину оплаты не хватит. А расплачиваться как-то надо. Причем прямо сейчас.

Я упрямо покачал головой:

— Ячменная каша и одной монеты не стоит. И еще я спас из реки мешок твоих специй. Да ты за них должен вернуть не только все мои деньги, да еще и доплатить столько же.

— Эта работа ничего не стоит, — буркнул обозник. — Всем было тяжело, всем пришлось что-то делать. Ты не отбивался от разбойников, тебя защитили мои люди. Если бы не они, тебя бы убили. И после этого ты требуешь плату за тот мешок? Экий ты наглец. Мало тебя пороли, ой мало. Да и чего кочевряжишься? Ведь у господина Эша тебе будет хорошо. Ты слаб, ты ни на что не годен. Твой господин будет о тебе заботиться.

Я снова покачал головой:

— Нет. Я свободный человек. У меня нет и никогда не будет господина.

— Хочешь подохнуть от холода и голода? Зимой здесь это часто случается с такими, как ты.

— Зато я умру свободным.

— Да что ты вообще понимаешь в свободе? Тупой ты пацан. Ну и хрен с тобой, делай, что хочешь. Но когда будешь подыхать от голода, вспомни мои слова. Может, тогда дойдет, что Кашик желал тебе только добра.

Обозник отвернулся, показывая, что разговор окончен.

В принципе — нормально. Да, я не возвратил свои деньги, но и не попал в кабалу к какому-то господину Эшу. Уж не знаю, что там за забота прилагается, зато точно знаю, что я для этого неведомого хозяина не более чем дешевая рабочая сила. А с такой здесь церемониться не принято. Не далее как вчера пришлось бродить по броду, кишащему кайтами. И Кашик считал, что это вполне нормально.

Нет, хозяин мне однозначно не нужен.

Холопы — это не рабы. Это люди, частично потерявшие свободу, но имеющие возможность ее вернуть. Одни попадают в это состояние на ограниченный срок, другие потенциально навсегда. Однако таких можно выкупить, или они сделают это самостоятельно, накопив средства.

Хозяин не имеет права убивать холопа или подвергать серьезным физическим наказаниям без веской причины. Однако в его силах сделать жизнь зависимых людей невыносимой. Или подставить с заданием по доставке очередного мешка из застрявшей посреди реки телеги. К тому же для тех, кто имеет власть над людьми, законы в отношении зависимых носят рекомендательный характер. И чем дальше от цивилизованных мест, тем меньше на них обращают внимание.

Здесь такая глушь, что дальше некуда. В Лихолесье хозяин может творить с холопом что угодно. Особенно с таким слабым одиночкой, как я.

Будь возможность, я бы держался от такого места подальше. Однако альтернативы нет. Сам я не выживу в лесу, а уговаривать Кашика взять меня назад, на юг, это двойной риск. Он ведь за время пути непременно придумает способ пристроить меня повыгоднее. Обставит все так, что не отвертишься. И вряд ли мне это понравится. Ну и не надо забывать про события в усадьбе. Убийцы пришли поставить кровавую точку в летописи клана Кроу. Но, пока я жив, ни о какой точке не может быть и речи. Так что весьма вероятно, меня там ищут с такой тщательностью, что не пропустят, если вернусь.

Да, подростков моего возраста и внешности там немало. Однако я буду пришельцем без родных и друзей. Это уже бросается в глаза. Плюс по истечении срока амулет потеряет силу. И тогда я стану полной развалиной, что весьма удивит окружающих. Здесь, может, и нет Интернета, но необычные новости разносятся быстро. Остается лишь гадать, что случится быстрее: моя смерть, которая без материнской заботы не заставит себя долго ждать, или появление тех, кто жаждет завершить дело с тем, чтобы поставить последнюю точку в клановой летописи.

В общем, я и так прикидывал, и эдак. По всему выходит, что оптимальный вариант — отсидеться в глуши. А это значит, что придется остаться в фактории.

Но в нее еще надо как-то попасть. Пока обозники и приданные им грузчики сваливали поклажу перед мостом, чуть в сторонку согнали всех холопов и несколько добровольцев, заявившихся сюда ради заработка. Ну и меня заодно с ними. То есть всех, кто должен был здесь остаться.

Около получаса нас игнорировали. И местных и обозных больше заботил груз. И особенно сильно их беспокоило то, что часть его пропала. Кашик отчаянно ругался и размахивал руками, рассказывая здешним хозяевам о снайпере, бьющем точно в глаз за сотню шагов, о застрявшей телеге, о матерых кайтах, наведенных на брод чьей-то злой магической волей. Жаль, я не все сумел расслышать из-за хоровой матерщины грузчиков. Но, судя по жестикуляции и отдельным пробившимся словам, нас атаковала стая монстров из фильма «Челюсти», а из кустов постреливала дивизия Робин Гудов и Вильгельмов Теллей. Лишь невероятный героизм главного обозного и доблесть его правой руки — Атами позволили отделаться всего лишь одной жалкой повозкой. Плюс часть ценного груза с нее получилось спасти. Естественно, о том, что в этом есть и моя заслуга, упоминать постеснялись.

Держать нас на камнях до полуночи не стали. Разобравшись с грузом, высокопоставленные встречающие проследовали к нам. Не считая Кашика, было их трое, и выглядели они совершенно по-разному. Один похож на сутенера невысокого пошиба. Несмотря на теплый вечер поздней весны, на плечи накинул шубу из дорогого меха, а на голову шапку, высокую цену которой помимо меха определяли массивные позолоченные украшения. Перстней и печаток нацепил столько, что при первом взгляде мне показалось, что их на нем больше, чем пальцев.

По всему видать, что это сам Эш — представитель «Трех семерок» и главное лицо в фактории Черноводка. Судя по тому, что мне удалось вытянуть из Рисера и Крола по пути, никем другим эта ходячая витрина мехового магазина быть не может. Очень уж настойчиво выпячивает богатство, плюс плоское лицо выдает уроженца востока, а Эшами там чуть ли не каждого второго называют.

Кто остальные два — без понятия. Увы, но мои спутники не очень-то делились сведениями, да и сами мало что знали. Они ведь обозники, надолго в фактории не задерживались. Да и любознательностью не отличались. Одно очевидно — это люди, у которых здесь есть власть. Настоящий громила и невзрачный мастеровой средних лет. Первого можно принять за телохранителя, но что здесь делает второй? Он не похож на человека, у которого есть власть. Хотя, если приглядеться, взгляд у него непростой. Это явно не рядовой работяга, это кто-то посерьезнее.

Кашик, глядя на нас с таким видом, будто наблюдает самое отвратительное зрелише во вселенной, с презрением протянул:

— Ну что, черви, теперь вам придется работать, а не попусту харчи переводить. Это Эш, ваш новый хозяин. Все, что сказал Эш, должно исполняться беспрекословно. Если Эш вас чем-нибудь огорчит, жаловаться на него вы будете самому Эшу. Вот этого господина зовут Макир. Он мастер горного дела. Те из вас, кто мечтает побыстрее отдать свои долги, должны доказать, что они могут ему пригодиться. У него самая выгодная работа, но кого попало он к себе не возьмет. А вот это наша знаменитость, Гуго Обоерукий. Он во многих местах прославиться успел. Думаю, некоторые из вас слышали о нем плохое. Не верьте слухам, они врут, Гуго гораздо хуже, чем о нем говорят. Он следит за тем, чтобы здесь всегда и везде был порядок. А потому следить приходится за многим и многими. Все запомнили?

— Где здесь мои холопы? — нетерпеливо спросил Макир.

Кашик указал на столпившихся отдельно семейных крестьян:

— Вот ваши лодыри.

— А почему двое лежат? — уточнил старший горняк.

— Дык говорю же, лодыри. Кайты их маленько покусали, вот и рады поваляться.

— Здоровых мужчин почти нет. Одни бабы да дети сопливые. Ты кого к нам опять привез, Кашик? — сурово вопросил Эш.

Обозный суетливо пожал плечами:

— Кого дают, тех и везу. Я-то тут при чем? Ведь мое дело маленькое. Да и есть хорошее. Раз бабам мужиков не хватает, это разве плохо?

— Бабы или беременные, или страшнее, чем Гуго, — скривился Эш. — На таких лезть — это не радость, а работа получается.

— Ну не вечно же им беременными быть, — разумно ответил Кашик. — Как родят, так посимпатичнее станут. Задницы у некоторых что надо, есть за что ухватиться. Мужиков у них не осталось, там вся деревня вдовами забита, не знают, куда девать. Вот и решили, что вам здесь свободные бабы пригодятся.

Эш невесело усмехнулся и покачал головой:

— Свободные бабы — это, конечно, хорошо. Но в шахте у Макира от них нет толку. А нам прямо сейчас нужны новые руки, ведь мы начали бить второй штрек. Макир думает, что новая жила будет богаче прежней. Только как это проверить, если мастеров нет? К нам привозят тех, у кого нет навыков горного дела. И не всех получится обучить профессии. Да и время на это уходит. Прорва времени. Проклятое время, вечно его не хватает. Добывать от нас требуют сейчас, а не в будущем. И как мне теперь поступать?

Обозник пожал плечами:

— Это твоя фактория, а не моя. Мое дело — обоз. Я грузы вожу, а не советы тебе раздаю.

— Не хочешь, значит, советовать? Ну да, тут никто не захочет. Потому что нечего советовать. Ладно, я напишу письмо, и ты лично его доставишь. Раз грузы возишь, письмо тоже довезешь. А что по остальным людям?

Кашик указал на отдельно стоящее многочисленное семейство:

— Эти не в долгах, этим приговор десять лет. Но здесь за пять можно освободиться, такой уговор был, вот и согласились. Вон тот старик — опытный горняк. А вот это его сын, тоже горняк. Жаль, не такой опытный, как папаша, но что-то умеет.

— Где получили навыки? — спросил Эш.

— Старший много где помахал киркой, а сын его на каменоломнях под Сатнарсаном в межсезонье подрабатывал.

— Всего лишь каменоломни… — скривился глава фактории. — Да и опытный старик не очень-то меня радует. Это, конечно, лучше, чем тупые навозники, но толку-то от его больных костей… Кто еще?

Вперед шагнул крепкий мужчина чуть старше тридцати лет и, не обращая внимания на попытки Кашика его перебить, представился:

— Вольная семья Дар. Я Дар Свенций, охотник. Высокие навыки капканов на мелкую дичь и ловушек на крупную. Есть особый навык складывания зверя. Высокий навык незаметности в лесу. Прокачиваю копье и лук. Хорошо поднятый навык разделки дичи. Высшие силы забрали у меня старшего сына, но подрастает младший. У него тоже есть задатки охотника. Жена травница, но мор, который забрал сына, лишил ее зрения. Различает лишь свет и тьму. Дочка тоже травница, вот только навык ее так же слаб, как она сама. Но скоро сможет помогать семье. Я хочу провести здесь несколько лет, чтобы заработать на свой охотничий пост. И конечно же в первую очередь надо вернуть зрение жене. Она хорошая травница, а здесь для нее много работы.

Эш одобрительно кивнул:

— Без работы ты у нас не останешься. Если покажешь себя хорошо, мы поговорим о ссуде на гильдейского целителя. Вот таких, Кашик, привози сколько угодно. Таким мы всегда рады. Свенций, вот, знакомься с Гуго. Он объяснит тебе порядок раздела добычи и определит в команду. Это все, Кашик, или ты прячешь в телеге пару элитных мастеров по работе с высшими рудами?

Обозник оглянулся с таким видом, будто и правда собрался показать специалистов высшего класса. Но, увы, таковых за его спиной не оказалось. И вообще, нераспределенным остался всего лишь один человек.

Кашик указал на меня:

— Вот мальчишка еще прибился по дороге.

— Беглый? — без угрозы уточнил Эш.

— Говорит, круглый сирота из свободной семьи. Мор всех забрал. Он на севере много народу выкосил.

Эш покачал головой:

— Он не похож на северянина. Черты лица тонкие, как у многих имперцев. И глаза почти синие. Редкий цвет даже у имперцев, а уж у наших так вообще не бывает.

— Да какая вам здесь разница, кто он и откуда? — заявил на это Кашик. — Обычный мальчишка. Руки и ноги на месте, работать сможет.

Макир покачал головой:

— Мне в шахту такой не нужен.

— Ну да, ты имперцев терпеть не можешь, это все знают, — насмешливо произнес главный обозник.

— Да мне плевать, кто топтал его мамашу и бабок. Кожа да кости, его в моей шахте сквозняком пришибет. Зачем мне такой смешной работник?

— Всего лишь вторая ступень? — прищурился Эш.

— Да, — смело ответил я.

Вольный человек должен уметь говорить за себя сам, а не доверять это вороватым обозным.

— В твоем возрасте некоторые до пятой добираются, — ухмыльнулся Эш. — Небось еще и неполный омега?

— Будущий альфа, — тем же тоном заявил я, уверенно глядя в глаза главного человека в фактории.

Тот на это рассмеялся:

— Какой забавный малец. Видно характер. Даже жаль, что бесполезный. Отдать его нашим Карасям, так они такого борзого живьем съедят. Это уже не караси, это какие-то волчата подросли.

— Может, к Толстому Ору его определить, — нехорошо ухмыльнулся Гуго Обоерукий.

— Нехорошо так с вольными поступать, — задумчиво ответил Эш. — Да и толстяк любит мальчиков не каких попало, чтобы такие же, как он. В смысле чтобы пухлые.

Мысли Эша, похоже, витали где-то далеко от меня. К тому же он нетерпеливо оглядывался, будто кого-то поджидал.

И, похоже, дождался.

По висячему мосту прошли еще трое. Парочка плечистых мордоворотов в легких доспехах из кожи и каменного тростника тащила худощавого немолодого мужичка с оплывшим от побоев лицом и слипшейся от крови бородой. Приблизившись, они заставили мужичка встать на колени, застыв по обе стороны от него.

Эш указал на эту сцену, грозно пояснив:

— Мамук присвоил то, что принадлежит фактории Черноводка. За это Мамук будет наказан. Если притронетесь к тому, что принадлежит фактории, с вами случится то же самое. И если не сможете отрабатывать хлеб, который едите, тоже будете наказаны. Здесь все работают. Лодыри у нас долго не живут. Зарубите это на своих носах. Давайте, покажите Мамуку, что он не прав.

— Милости! Смилуйтесь! — заорал несчастный, завалившись на истоптанную землю, щедро изгвазданную лошадиным навозом. — Я ведь не смогу работать! Не смогу! Как же я тогда отдам долг?! Милости! Милости прошу!

Пара молодчиков, не обращая внимания на повторяющиеся вопли, навалилась на Мамука. Миг, и его правая рука отставлена в сторону. Еще миг, и будто из воздуха материализовался плоский камень.

А затем Гуго, неспешно приблизившись, вытащил из-за пояса топор, небрежно крутанул в ладони, чуть присел и нанес жесточайший удар плоской стороной оружия. Ладонь оказалась меж каменной наковальней и увесистым железом. Даже за пятнадцать шагов я прекрасно расслышал омерзительный треск раздробляемых костей.

Боль или страх тому причиной — не знаю. Но Мамук даже не вскрикнул. Просто затих, расслабился, повиснув на руках мучителей. Сознание потерял, или скорее сердце не выдержало.

Не самая плохая смерть, если подумать. Ведь даже я, не особо искушенный в медицине человек, понимаю, что кисть раздроблена до состояния, за которым на той же Земле может последовать ампутация. Или в лучшем случае ее восстановят, но вот о былой функциональности не может быть и речи. Здесь, в Роке, Мамуку потребуется целитель с хорошо развитыми навыками. А это стоит немалых денег, коих у него, скорее всего, нет.

Эш почему-то обернулся на меня и как ни в чем не бывало спросил:

— Ну как, малец, рад, что попал на Черноводную?

— Пока что не уверен, — честно ответил я.

— И что же тебе здесь не понравилось?

— Вы так и не сказали, куда мне идти. А вы здесь главный человек, я не могу сделать этот выбор без вашего слова.

— Интересный ты малец… — одобрительно заявил Эш. — Может, даже выживешь. В работники тебя не возьму. Мал ты и ни на что не годишься. Но у нас любой может на кашу заработать, если не лодырь.

Повернувшись к Гуго, он насмешливо произнес:

— Определи его к Безмозглому.

— Так у нас почти все безмозглые, — равнодушно заметил громила, пряча топор обратно за пояс.

— Я про Бяку.

— К упырю? Да он же его ночью сожрет.

— Ну так никто этому мальцу легкую жизнь не обещал. Голова у него точно есть, а у Бяки есть почти все, кроме нее. Глядишь, из двух таких калек один кривой работник получится. Эй, Кашик, если у тебя все, иди за нами. Надо попробовать того вина, которое ты привез. И если оно такое же кислое, как в прошлый раз, мы тебе точно все зубы пересчитаем.

То, что с Бякой что-то не так, я понимал изначально. Ну да я не в том здесь положении, чтобы пренебречь назначением, и потому пришлось смолчать.

Когда первый встречный молодой мужчина на вопрос, где здесь можно найти команду Бяки, ничего не ответил, а просто рассмеялся, я понял, что глубина проблемы несколько больше, чем я рассчитывал.

С этим Безмозглым что-то очень и очень нечисто.

Но мужчина, посмеявшись, все же сжалился:

— Нет у него никакой команды. Это над тобой кто-то пошутил. Глаза у тебя слишком синие, над такими у нас шутить любят.

— Если это так, получается, Эш у вас большой шутник.

— Ты что, новенький? — резко стал серьезным мужчина.

— Да. Меня зовут Гед, и господин Эш назначил меня в команду Бяки Безмозглого.

— Тогда ты попал, малец. Серьезно попал.

— Может, и так. Но хорошо, если вы подскажете, где эту команду искать. Уже темнеет, а я в вашей фактории впервые.

— У Бяки нет команды, — повторил собеседник. — Бяка — упырь.

— В каком смысле? — не понял я.

— Да в прямом. Его мать с упырем согрешила. Бегала к нему в лес, пока пузо не выросло. Народ разозлился на это дело и сжег их подворье. Только она и спаслась да выродка своего спасла. Устроилась в факторию, здесь ведь всем плевать на то, кому она подмахивала. Даже мужика себе нашла, такого же непутевого, как сама. Устроились на новый пост, а тот возьми да сгори. Всех там убили, кроме Бяки. Тот сам добрался до фактории и скулил здесь ночью перед мостом, просил впустить. Темное дело какое-то. Поговаривают, что детей взрослые в лес отправили, когда все началось. Но добраться до Черноводки смог лишь Бяка. Вот и ходят слушок, что он их того. Не зря же говорят, будто упыри ничем, кроме человечины, не питаются. А у детишек мясцо небось нежное, сладкое.

На последних словах мужик причмокнул, от чего меня передернуло.

Тот, заметив мою реакцию, хохотнул и указал влево:

— Да не трясись ты. Наш упырь кашу жрет за милую душу. Но ты это… поосторожней с ним. Сам понимать должен. Иди до конца главной стены. Там, в углу, сарайчик будет. Вот в нем Бяка и обитает. Никого рядом нет, никому неохота возле упыря спать. Мы все удивляемся, что ему до сих пор голову не проломили. Не любят у нас упырей. Есть за что.

Про упырей я знал немногое. Разумеется, знания не из первой жизни, это я просто наиболее подходящее название подобрал. Но что там ничего хорошего не говорили, что здесь успел наслушаться всяческих негативных суеверий. В основном информацию по этой теме получил от прислуги, ведь всевозможные страшилки у них в почете. Фильтровать глупости благодаря богатому опыту и наблюдательности я умел прекрасно, и потому сложилось впечатление, что не все так жутко, как говорят.

Никакие это не вампиры, происходящие от людей, покусанных другими вампирами. Меня эта мифология еще в первой жизни напрягала, в детстве. Все не мог понять: если упыри происходят таким вот методом, откуда появился первый из них?

Здешние вампиры даже в легендах сильно отличаются от наших. Это я всего лишь аналогию подобрал. Ну а в реальности это просто иная раса. Да, на вид странноватая, но поставь того же пигмея рядом с рослым белокожим скандинавом, и необразованная личность может предположить, что это разные биологические виды.

Да, собственно, на протяжении значительного периода земной истории так и считалось. То в пожизненное рабство определяли лишь за цвет кожи, то в зоопарке показывали наряду с диковинными зверями. Здесь, в мире, похожем на наше Средневековье, трудно ожидать иного отношения. Великое Очищение, как принято называть грандиозную резню, случившуюся при завоевании южанами северных земель, привело в том числе к уничтожению здешних анклавов упырей. Инородцев убивали просто за внешний вид. Скрыть его сложно, потому спасения не было. По слухам, лишь немногие спаслись, уйдя за Красноводку с немногочисленными уцелевшими представителями старых обитателей этих краев — обычных людей. Те, в отличие от пришельцев, прекрасно уживались с другими расами.

Похоже, с одним из потомков этих упырей мне здесь придется выживать в одной команде. Хочется верить, что дело действительно только в расовых отличиях, что все слухи про пристрастие к человеческой плоти не более чем глупые страшилки.

Тьма сгущалась быстро, но фактория не настолько велика, чтобы долго разыскивать сарайчик, местоположение которого мне расписали столь подробно. Однако разум взрослого и много чего повидавшего скептика боролся с малолетним вместилищем, не желающим торопиться знакомиться с Бякой. Меня буквально ноги не несли. Даже мозг предавать начал, нашептывая, что в этом полностью ненормальном мире можно столкнуться с такими вещами, о которых на Земле представления не имеют.

В общем, мне не улыбалось на ночь глядя приходить к кому-то, о ком поговаривают не самые приятные вещи.

Ниже по реке сверкнула молния, спустя несколько секунд до ушей донесся раскат грома. Гроза приближалась, первые тяжелые капли уже начали постукивать подранке, покрывавшей крыши домов.

Если я прямо сейчас не спрячусь под крышу, быстро вымокну до последней нитки. А с моим никчемным здоровьем это грозит нешуточными последствиями.

Переборов детские страхи, поспешил вперед. Туда, где скорее угадывался, чем просматривался маленький сарайчик. Односкатное низенькое сооружение, вписанное в угол меж стенами фактории. В таком дрова хранить или кур держать, но никак не людей. Однако альтернативы нет: или там, или на улице.

Двери не было, узкий проем закрывался толстой тростниковой циновкой. Холодные капли колотили по спине уже столь часто и сильно, что мне не понадобилось собирать всю свою решимость в кулак. Решительно приподнял преграду и полез во мрак, царивший внутри.

И оттуда, из этого мрака, навстречу ринулось что-то омерзительно белесое, страшное, явно нечеловеческое. В лицо ударило чужое дыхание вперемешку с шипящими звуками, складывающимися в слова:

— Не тро-о-о-о-о-ожь! Оно мое-о-о-о-о! Мое-о-о-о-о!

В небесах громыхнуло так, что земля подо мной содрогнулась. При вспышке молнии я рассмотрел подробности того, что со мной разговаривало.

И тогда я заорал. Заорал страшно, душераздирающе.

Вместе с упырем. Тот тоже во всю мощь глотки закричал вполне по-человечески и дернулся назад, заваливаясь. При вспышке очередной молнии я заметил, как он, не поднимаясь, на четвереньках улепетывает в дальний угол сарайчика.

А затем стало абсолютно темно. Это я, неловко разворачиваясь, нечаянно опустил угол циновки, и теперь при вспышках молнии света почти не прибавлялось.

Следующие полчаса были, наверное, самыми долгими в моей жизни. Но не сказать, что ужасающими. Будь дело совсем плохо, меня бы не остановила непогода. Да лучше под ливнем ночевать, чем с потусторонней сущностью, способной высосать тебя досуха.

Но голова все еще при мне, и потому вспомнил все предшествующие рассуждения и заодно прикинул, что никто не станет держать в фактории настоящего вампира. Люди могут говорить всякое, это у них не отнять, но реальность такова, что Бяка — странновато выглядит, но употреблением в пищу мне подобных не занимается.

И даже более того, он боится меня не меньше, чем я его. Скорее даже больше. Я вот сижу возле входа, настороженно посматривая в его сторону, а он там время от времени скулит и всхлипывает. Если эти звуки не особенность его расы или личные привычки, получается, Бяка там чуть ли не рыдает в два ручья, а вот у меня и в мыслях нет слезы проливать.

Гроза начала удаляться, зато сверху прямо начало капать на макушку. Крыша явно не в порядке, по звукам можно определить, что это далеко не единственная протечка.

С трудом найдя себе местечко, где на голову не струилась вода, я с осуждением произнес:

— Лодырь ты, Бяка. Мог бы крышу починить.

— Оно мое-о-о-о, — неуверенно протянули в ответ.

— Да твое оно, твое. Не знаю что, но твое.

— Отбирать будешь? — недоверчиво уточнили из угла.

— Да сказал же, твое это. Я уважаю право частной собственности.

— Мое. Оно мое. Оно у меня останется, — жалким тоном добавил к этому Бяка и осведомился о самом важном: — Бить сильно будешь?

— За что тебя бить?

— Не знаю. Мне никогда не говорят. Просто бьют и отбирают то, что мое. Ты, наверное, тоже так хочешь сделать, да?

— Угу, прям мечтаю. Да успокойся ты уже. Я не подраться пришел, меня Эш к тебе в команду назначил.

— Эш?! Команда?! Нет никакой команды. И Эшу нет дела до меня. Ты обманщик!

— Ничего я не обманщик. Я с обозом приехал. И Эш сам сказал, что я теперь с тобой.

— Я понял, — напрягшимся голосом ответили из мрака. — Эш собирается отнять мое. Нет! Не отдам! Оно мое!

— Да как же с тобой сложно! — простонал я. — Не нужен ты Эшу. И я ему не нужен. Плевать Эшу на нас обоих. Сказал, что ты урод бесполезный и что я тоже калека. Из нас двоих получится один нормальный работник. Работать мы с тобой вместе будем, ты понял? Может, даже карьеру сделаем. Поднимемся, большими людьми станем, переселимся в сарай побольше. Ну, чего скулишь? Мы с тобой одинаковые, нет смысла друг друга бояться.

— Не отберешь? — недоверчиво уточнили из мрака.

Однообразный диалог начал надоедать. Потому я перешел к тяжелой артиллерии, дабы доказать, что не посягаю на неведомую собственность собеседника:

— Нет. Не отберу. Я даже с тобой поделюсь. Хочешь хлеба с салом?

— Конечно, хочу. Но нету.

— У меня есть.

— Я знаю.

— Откуда знаешь?

— Запах сказал.

— Нюх хороший, да?

— Сало пахучее, — захлебываясь слюной, ответил Бяка.

— У тебя ножа нет? — спросил я.

— Никак зарезать меня удумал?! — резко насторожился упырь.

— А если голову включить? Как я сало тебе дам? Кусок большой, его резать надо.

— Ты поделишься со мной салом?! — с эмоциональной смесью недоверия и отчаянной надежды уточнили из темноты.

— Да, поделюсь. И хлеба дам. Хлеба мало, и он черствый. Но зато без плесени.

— Рейнская мука, — со знанием дела заявил Бяка. — Нет ножа у меня. Но есть щепка. Острая она. Сало отрежет. Если шкурка не жесткая, шкурку тоже отрежет.

— Хорошая идея. Только тяжело в темноте это делать.

— Сейчас станет светло, — загадочно пообещал Бяка.

Проблему освещения упырь решил уже знакомым мне способом. Где-то в темном углу у него хранилась крохотная соломенная клетка, в которой сидело несколько жирных местных светлячков. Такая же была у Крола. По словам обозника, если этих насекомых хорошо кормить, они могут целый год экономить свечи и факелы.

Не сказать, что это лампа на сотню ватт, но мрак в сарайчике рассеялся. При скудном переменчивом свете я разглядел Бяку подробнее и пришел к выводу, что здесь не бояться, а плакать надо.

Ростом меня природа не обделила, в этом я не уступал большинству мальчишек своего возраста. Вот с комплекцией — это да, сэкономила. Мое слабое тело не получалось откармливать и физически нагружать. Оттого я получился болезненно-хрупким, будто страдающий от неизлечимой смертельной болезни.

Что, в сущности, соответствует истине.

По Бяке не понять, сколько ему лет. Черты лица и правда напоминают вампирские, а они существа без возраста. В принципе, если скрыть ненормально острую нижнюю челюсть и такие же причудливые уши, лишь меловой оттенок кожи подскажет, что перед тобой необычный человек. В остальном это низкорослый и такой же, как я, болезненно-худощавый подросток. Одежда состоит из сложного нагромождения рваного тряпья, на голове запущенный колтун, ноги босые и грязные до черноты. При этом упырь не благоухает немытой вонью, похоже, что с гигиеной он, может, и не тесно дружит, но знаком.

Сало Бяка смаковал так, как лакомки конфеты и мороженое не смакуют. По всему заметно, что такая еда для него является редчайшей роскошью.

Не удержавшись, я спросил:

— Ты что, давно сало не ел?

Тот, призадумавшись, неуверенно ответил:

— Я не помню сало. Помню запах. Нюхать дают. Есть не дают.

— Жадные твари.

— Да, жадные, — согласился Бяка. — И мое отбирают. Все время отбирают.

При последних словах он покосился на меня с подозрением.

Покачав головой, я заявил:

— Ты же видишь, я не отбираю, я, наоборот, делюсь. Сала немного у меня, а делюсь. Вот кончится сало, кончится хлеб, кто меня кормить будет? Ты, что ли?

— Я бы покормил. Ты добрый, тебя можно кормить. Но у меня нет ничего.

— И чем же ты питаешься?

— Утром работу дадут. Если сделаю, покормят. Салом не покормят, кашей покормят.

— А за работу платят?

— Кашу дают. Утром дают. И вечером дают. Днем не дают.

— Понятно.

— Но могут кашу не дать. Тогда голодным спать буду. Как сегодня. Работу сделал, но отобрали все. Ничего не принес сдавать. Сказали, нет работы, значит, и каши тоже нет. Теперь буду сытым. Сала мало, но вкусное оно. — Бяка выразительно покосился на мешок, в котором я держал остатки.

— Сало экономить надо, — заявил я на его намек. — Если завтра еду не добудем, останемся голодными. Кто у тебя еду отобрал?

— Караси.

Вспомнив разговор с начальством фактории, я тем не менее задал глупый вопрос:

— Тебя что, рыбы ограбили?

— Нет. Они не рыбы. Это пацаны местные. Нехорошие они. Сатат, Якос, Таши и еще малой Татай с ними теперь. Карасями их называют, потому что они сети чистят от травы и мусора. И сушат сети тоже они. И Сатат, Якос, Таши и еще малой Татай рыбу чистят иногда. А ловят ее не они. Ловят старшие. Старшие меня не трогают. Только обзывают и подзатыльники дают. А Караси драться лезут. И когда злые, все отнимают.

Бяка показал на левый глаз. Заплывший, с налившимся синяком под ним, он смотрелся красноречиво.

— А что за работу тебе дают? — продолжил я расспросы.

— Да всякую. Вчера поливать огороды помогал.

— А здесь разве есть огороды?

— Есть. Вниз надо спускаться, там есть грядки. Камни вокруг, земли мало. Маленькие грядки.

— Понятно. И за это кашу давали?

— Да. Кормили. А старая Мегера позавчера дала мне луковицу. Не очень большую, зато сочную и почти не гнилую. А сегодня сказала рвать черемшу. Я нарвал много, но, когда поднимался, Караси отобрали корзину.

— Ну ты им хоть навалять успел?

— Нет. — Бяка опустил голову. — Их трое, а с малым Татаем теперь четверо. Хорошо, что не сильно побили.

— А убежать или пойти другой дорогой?

— Снизу только одна тропа. И я медленно бегаю. У Сатата почти шестая ступень просвещения, мне от него никак не убежать.

— Не знаешь, куда нас завтра пошлют?

— Наверное, снова черемшу скажут рвать, — предположил Бяка. — Обоз пришел, сало в бочках привез. Сало с черемшой вкуснее, чем без черемши.

— А какой смысл черемшу у тебя отбирать? — спросил я. — Ведь задание именно тебе дают.

— Задание дает старая Мегера или хромой Рукко. А Караси черемшу относят в трактир к Толстому Ору. Он им за это дает вкусную еду. Не кашу.

— Получается, они на тебе зарабатывают, а ты остаешься голодным?

— Да. Они теперь всегда так делают. Всегда отбирают мое. Все хотят отобрать мое. — Бяка снова покосился на меня нехорошо, но тут же виновато отвел взгляд, показывая, что ко мне претензий нет, просто привычка дурная.

— А в трактире, говоришь, еда вкусная?

— Пахнет вку-у-у-у-у-у-усно… — чуть не всплакнул Бяка. — Толстый Ор плохой человек. Но еды у него много. И вся вкусная.

— Завтра, значит, черемшу вдвоем собирать будем, — заявил я.

— И тебя побьют. И меня побьют. Нас обоих побьют. И все отберут.

— Нет, Бяка, не отберут. Ведь нас теперь двое.

— Ну и что? У двоих тоже отбирать можно.

— Нет, нельзя. Ты у нас все здесь знаешь. В этом твоя сила. А моя сила не отдавать то, что я заработал.

— Так они не спрашивают, они просто забирают.

— Даже если у них это получится, я всех их занесу в свой черный список.

— Это что такое? — заинтересовался Бяка.

— Это магия. Моя магия. Магия моего рода. Все, кто попадает в мой черный список, рано или поздно умирают.

— Ты маг? — настороженно уточнил упырь.

— Не совсем. Но моя магия работает. Не сомневайся, все будет хорошо.

Уточнять, что за все время из моего черного списка смерть добралась лишь до Трейи, я не стал.

Как и то, что моя так называемая мать погибла не от моей руки.

Незачем моему невеликому войску знать о столь деморализующих подробностях. Завтра у нас намечается схватка, следовательно, боевой дух полагается держать на высоте.

— Бяка, у тебя какая ступень просвещения?

— Третья.

— И ты конечно же омега?

— Да. Говорят, я слабый омега. Я не понимаю в этом. Меня не учат.

— Ничего, я тебя научу. Лет тебе сколько?

— Я не знаю. Зимой Мегера сказала, что мне уже пятнадцать, наверное, исполнилось.

— О! Да ты большой.

— Сатат больше. Ему тоже пятнадцать, но он выше меня. И он сильнее.

— Ничего. Чем больше шкаф, тем громче падает.

— Ты хочешь уронить на Сатата шкаф? И где же мы здесь шкаф возьмем? И как дотащим до тропы?

— Нет, не совсем. Забудь про шкаф, это не наш метод. Давай спать. Не то не выспимся.

— Давай. Давно надо спать. Когда спишь, есть не хочется.

Как это частенько бывает, утром о случившейся грозе напоминали лишь грязь и лужи. На синем небе ни облачка не видать, солнце поднимается чистое, без дымки на горизонте.

Поспешно перекусив скромными порциями хлеба и сала, мы отправились на поиски работы. Пожилая женщина, к которой меня привел Бяка, выдала нам корзину, покачав при этом головой и сообщив, что вчера ее вернул малой Татай, причем от черемши в ней остался только запах. Все прекрасно понимая, она попросила на этот раз донести собранное к ней, а не к Толстому Ору, иначе работники шахты снова окажутся без вкусной приправы к похлебке.

Несмотря на имя, которым в моей первой жизни обзывали злобных женщин, Мегера оказалась столь добра, что выдала нам по куску вчерашней ячменной каши. Чудовищно невкусная еда, но нашей команде требовалась энергия, потому мы оба рассыпались в благодарностях.

Затем Бяка провел меня к проходу в главной стене. На ночь его закрывали створки крепких ворот и железная решетка, но при свете дня здесь все нараспашку. Ведь внизу, на склоне, зеленеют десятки клочков огородов, занимающих все ровные участки. А у подножия темнеет навес, под которым сушатся сети. Народ, занимающийся сельским хозяйством и рыбной ловлей, постоянно шастает туда-сюда, держать здесь постоянную охрану, дабы отворяла путь, фактория себе позволить не может.

Спускаясь по извилистой тропе, я старался запоминать все, что попадается на глаза. Ну и анализировать не забывал. Огороды не впечатлили. Они совсем не похожи на продуманные до мелочей грядки Тшими. Обычная зелень и легкие в выращивании овощи с корнеплодами. Ни ягодных кустарников, ни деревьев плодоносящих не видать. С такими растениями справится любой человек, ведь специализированные навыки не потребуются. Прикажи мне, даже я сумею прополоть да полить. Однако эту работу выполняли исключительно женщины и девушки. Прямо сейчас прошли мимо двоих, махавших деревянными тяпками.

У рыбаков увидел кое-что поинтереснее. Лодку вытаскивали на берег, а пара мужчин, не напрягаясь, тащила навстречу нам корзину с уловом.

Проходя мимо, я, разумеется, на него взглянул и разочаровался. Килограммов семь-восемь некрупной рыбы. В фактории живут и работают сотни людей всех возрастов, им такая добыча на один зуб.

Внизу при нашем появлении невысокий белобрысый парень отвернулся от вытащенной лодки и спросил:

— А где Караси?

— Я не знаю, — трясущимся голосом ответил Бяка.

Одно упоминание о недругах основательно выбило его из колеи.

— Да побери их Хаос! — мрачно прогудел парень. — Сети надо чистить. Сегодня одну траву наловили, рыбы почти нет.

— Может, завтра улов будет лучше, — вежливо заявил я.

— Откуда ему быть лучше? Мелочь кайт здесь все заполонила. В сети они не идут, чуют. Всю нормальную рыбу распугали. Из-за них даже не искупаешься на глубине. Вот же твари… Чего уши развесили?! А ну валите отсюда, пока не всыпал!

Отходя, я шепнул:

— Какой-то он необщительный.

— Это же Рурмис. Он злой очень. И он двоюродный брат Сатата, — опасливо пояснил Бяка. — Сатата если кто обидит, он сразу к нему ябедничать бежит.

— То есть, если мы навешаем Сатату, нам придется иметь дело с этим коротышкой?

— Ага. Снова все отберут. Не дам им ничего! Не дам! Оно мое! Мое!

— Мне уже интересно становится, что же ты так сильно прячешь за пазухой, — усмехнулся я и, заметив, как напрягся Бяка, поспешил его успокоить: — Да все нормально. Это я так шучу. Прячь там хоть корону императора, это твое личное дело.

— А ты точно не хочешь забрать мое за сало? — боязливо уточнил Бяка.

— Нет. Я понятия не имею, что ты там такое бережешь, но оно явно подороже моего сала. И давай уже к делу перейдем.

— К делу? — не понял упырь.

— Черемша. Где она?

— Дальше надо идти. Где коса из мелкой гальки, там она вырастает. Быстро растет. Рвать надо молодые стебли. Самые молодые. Они мягкие. Старые сильно жесткие и не пахнут вкусно. И такие горькие, что во рту от них больно. Есть их даже свинья не станет. Молодые тоже горькие, но немного жевать можно. Я их ем, когда собираю.

— Голыми руками собираешь?

Бяка показал ладони, иссеченные многочисленными порезами.

— Вот. Это черемша так делает.

— Так зачем руками? — удивился я. — Ножом надо.

— Да, надо, — согласился Бяка. — Но у меня же нет ножа.

— Ты ночью без него сало резал. Неужели здесь ничего не придумал?

— Черемша не режется щепкой. Она даже молодая крепкая. А на старой повеситься можно. В прошлом году Рогалос так и повесился. Вон там, где у рыбаков навес. Нарвал черемши, сплел шнурок и повесился. Висел там с вороной на голове, пока не сняли. Красиво было.

— Какие-то у тебя странные понятия о красоте. А чего повесился? Он что, решил проверить, выдержит ли его эта трава?

— Зачем проверять? И так все знают, что выдержит. У него жена родила рыжего младенца с квадратной челюстью. Такая же, как у Огненного Пага. Рогалос пошел бить Пага, а вместо этого Паг побил его. Тогда Рогалос спустился с горы и повесился. Он всегда был странным.

— И правда странный, — согласился я и, остановившись, присел.

— Ты чего? — удивленно спросил Бяка. — Черемша дальше растет.

— Ты же сказал, что дальше коса из мелких камней. Правильно?

— Да.

— А мне нужны большие камни. Нам нужны.

— Зачем нам камни?

— Затем, что мы сделаем из них ножи.

— Ножи? Как можно сделать ножи из камня?

— Не уверен, что ножи получатся первоклассные, но это лучше, чем резать руки об траву, на которой ваши рогоносцы вешаются. Ищи вот такие камни.

— А почему такие?

— Потому что это правильный камень. Из него наши предки и ножи делали, и топоры.

— Никогда мне о таком не рассказывали, — удивился Бяка.

— Тебе тут много чего не рассказывали. Радуйся, теперь ты со мной в одной команде и сможешь узнавать интересные вещи. Ты читать, кстати, умеешь?

— Читать?! — переспросил Бяка таким тоном, будто я осведомился у него, умеет ли он летать на Луну без космического корабля и скафандра.

— Понятно, — вздохнул я. — Случай запущенный. Будем лечить.

С каждым шагом градус решительности Бяки снижался. Он и так был близок к нулю, а как только начали подниматься по тропе, вообще в минус ушел.

— Может, переждем до темноты? — робко предложил упырь. — Можно спрятаться в тех корягах, где ты выламывал рукоятку для кирки.

— Спрятаться? Я так понимаю, ты уже пробовал это делать, но не очень-то получилось?

— Ну да. Там негде прятаться. Находят. Гады.

— Нет, Бяка. Забыл, что ли? Мы с тобой сильные и опасные. Сильные и опасные от мелкой рыбешки не прячутся.

— Караси бывают крупными, — возразил упырь.

— Да, бывают. Крупными и жирными бывают. Это ведь хорошо. Люблю жирную карасятину. И ты полюбишь. И вообще, мы черемшу должны принести сейчас, или не видать нам вечерней каши.

— Доедим хлеб и сало, — мечтательно протянул Бяка. — Надо съесть самим, пока не отобрали. Караси вон там, за вторым поворотом. Они там часто играют, пока меня ждут.

— А почему там? Почему не подходят к тебе на косе? — уточнил я.

— Зачем на косе отбирать? Оттуда им самим придется нести корзины. А тут я почти до стены сам доношу. Им так удобно.

— Сейчас мы им устроим забавные игры, — зловеще протянул я. — Держи кирку покрепче и сделай такой вид, будто ты сто лет не пил кровь и хочешь заняться этим прямо сейчас.

— Но я не хочу пить кровь.

— А ты представь, что хочешь. Ты все время этого хотел. Они хотят отобрать у тебя твое. Но они не поняли, с кем связались. Ты очень хочешь впиться в горло малого Татая. Сладкое нежное горло ребенка. А потом киркой проломить череп Сатату. С такой силой проломить, чтобы его глаза вылетели и повисли на ниточках. Потом следующий удар, и Таши падает на землю. Лицо его в крови, он воет от боли и собирает по земле свои зубы. А Якос смотрит на все это, и его штаны становятся мокрыми и тяжелыми.

— Если я проломлю череп Сатату, он умрет. За убийство Эш меня на кол посадит. Или повесит под мостом, если будет в хорошем настроении.

— Не надо никого убивать. Просто представляй, что так и будет. Смотри перед собой, у тебя перед глазами должна стоять именно такая картина. Ты должен поверить сам, что мы можем этих Карасей порвать на лоскуты. И даже Эш за это ничего нам делать не станет.

— А почему это не станет? — усомнился Бяка.

— Потому что он сегодня добрый как никогда.

— Что-то на него не похоже.

— И еще он побоится со мной связываться.

— Почему побоится?

— Потому что я умею читать и писать. И у меня есть родовая магия: черный список. Кого в него запишу, тот умирает долго и мучительно.

— Как? — опасливо уточнил упырь.

— Сначала он гниет и трупные черви пожирают все, что выпирает из его тела: пальцы, нос, уши, руки и ноги. Потом от него начинает…

— Мне хватит, больше я не хочу такое слушать, — побледнел Бяка, что при его меловой коже раньше казалось невозможным.

Задушевная беседа помогла скоротать время пути. Вот наконец мы вышли из-за поворота, и я действительно увидел Карасей. Шайка малолеток играла во что-то непонятное, подкидывая короткие палочки над тремя продолговатыми ямками. Все четверо были так увлечены процессом, что сразу нас не заметили. Пожалуй, можно даже рвануть мимо них. Пока очухаются, окажешься метрах в двадцати выше по тропе.

Только какой смысл? Ловкости у меня меньше, чем у Сатата. Догонит запросто. Бяка вон убежать от него не может.

Да и вечным отступлением войны не выигрываются.

Поэтому я даже не подумал притормозить или ускориться. В таком же темпе приблизился к четверке и, пользуясь тем, что все они были обращены к тропе спинами, коварно пнул под коленку среднего по росту из старшей троицы и, когда тот начал заваливаться, добавил еще раз, точно в середину обтянутого серыми портками зада.

Вышло удачно, как и рассчитывал. Подросток завалился на грудь среди игровых ямок, приложившись при этом лицом о землю.

— Что за кретинские игры на моей дороге?! — рявкнул я, продолжая движение. — Еще раз здесь увижу, отправлю на похороны.

Нагло и слишком примитивно. Но это всего лишь дети простолюдинов, предоставленные сами себе. Ноль образования, мышление незамутненное. Такие по голосу понимают, что к ним обратился сам барин, а не какое-нибудь отребье обозное. А речь у меня отработанная, и я ведь как-никак здешний аристократ. Главное, давить с ходу и быстро удаляться. Как только до них дойдет, что происходит, это все. Речами уже пронять не получится.

Честную драку со всей шайкой мы не потянем. Тело мое не потяжелело ни на килограмм, суставы болят так, будто их на дыбе пытали, мышцы тоже слезами обливаются. Сказываются последствия резкого подъема показателей амулета. Здесь не сказка, здесь реальность, и, если какой-то атрибут резко подрос, его вместилище старается адаптироваться в максимально кратчайшие сроки. И то, что это сопряжено с негативными ощущениями, преградой не является. Так что эйфория накрыла только мою голову, а все, что ниже шеи, к военным действиям еще не готово.

Ну а Бяка страшен только киркой. Которую, увы, он скорее выбросит, чтобы легче бежать было, чем пустит в ход.

Противники нам попались не самые расторопные. Пока поверженный мальчишка жевал землю, остальные ошеломленно косились то на него, то на нас.

Наконец самый мелкий, должно быть, тот самый Татай, завизжал как девчонка:

— Урод! Урод уходит! Вот он!

Указывая, разумеется, на Бяку.

Ну а я, на ходу чуть обернувшись, ткнул в спутника пальцем и тем же тоном, полным неоспоримого превосходства, заявил:

— Заткни пасть. Этот со мной.

— А… ну да… я же не знал, — залепетал Татай.

— Теперь знаешь, — равнодушно бросил я, продолжая шагать наверх.

Сейчас возможны два варианта развития событий. Первый: Сатат быстро проанализирует происходящее и попытается нас остановить. На этот случай я знаю, что делать, но и подставляться не желаю, потому шагаю пусть и с достоинством, но не сказать, чтобы медленно.

Второй вариант: мозг Сатата не отличается быстродействием. Или его сильно обескуражит появление у Бяки наглейшего спутника.

Дойдя до стены, я, не оборачиваясь, с усмешкой произнес:

— Он выбрал второй вариант.

— Ты о чем сейчас сказал?.. — приглушенно спросил Бяка.

— О том, что мы сильные и опасные. Видел, как мы их?

— Ну да. Здорово ты Якоса уронил. Я хотел ему еще добавить, но пожалел.

Великая сила крепостных стен. Стоило Бяке за них зайти, и смелость его в одно мгновение удесятерилась.

— А не назвать ли вас Дерьмецы?.. — задумчиво произнес Эш. — Это звучит получше, чем Караси. Да и правильнее будет. Очень уж вам подходит.

Четверка наших недругов старалась смотреть куда угодно, лишь бы не на главу фактории, а при его последних словах Татай даже губы раскатывать начал, собираясь расплакаться от великой обиды.

Эш развернулся в сторону меня и Бяки:

— Или лучше вас так назвать?

Я пожал плечами:

— Если фактория Черноводка станет сильнее оттого, что меня с Бякой назовут командой Дерьмецов, пусть так и будет. Это ведь в общих интересах.

Уставившись на меня как-то странно, Эш спросил:

— Да ты кто вообще? Только не рассказывай, что с крестьянского двора сбежал. Скулы острые, губы тонкие, глаза синие, держишься слишком уверенно. Из тебя такой же крестьянин, как из меня продажная девка.

Подпустив в голос нотки загадочности, я пояснил:

— Я наследник престола, путешествую по своим землям инкогнито и не имею права раскрывать свою личность. Так что прошу прощения, но вынужден промолчать.

— Да ты и правда крестьянского навоза сроду не нюхал, — уверенно констатировал Эш. — Если и сбежал, то не со двора, а с балагана, где актеры и шуты. Руки бы тебе переломать за то, что учудил, но если это сделать, чем ты тогда дерьмо из уборной вычерпывать станешь?

— А можно как-нибудь обойтись без вычерпывания? — деловито уточнил я.

— Не-э-э-эт, — протянул Эш. — Ты будешь это делать. Голыми руками будешь делать. И дружок твой, упырь, тоже будет дерьмо черпать. И эти Дерьмецы вам помогут. Там, в яме, как раз познакомитесь поближе. Может, даже подружитесь и перестанете честному народу спать мешать. А за то, что так нас повеселили, я прикажу вас даже покормить. Я так на представлении шутов базарных не смеялся, как над тобой, Сатат. И хватит уже плеваться. Понимаю, что твой рот помнит плохие вещи, но хватит. Впредь не забывай, что пасть не везде можно раскрывать.

— Прошу прощения, а можно уборной заняться во второй половине дня? — поинтересовался я.

— А чем тебе первая не понравилась? — удивился Эш. — Быстрей начнешь, быстрей разделаешься. Оно что с утра, что вечером воняет одинаково.

— Дело в том, что на первую половину дня у меня запланирована рыбалка. Рыбы фактории не хватает, вот и решил поймать кайту пожирнее.

Эш закатил глаза:

— Да тебе и правда быть шутом великим, когда подрастешь. Если, конечно, раньше не повесят за шуточки. И ты знаешь, я, пожалуй, еще посмеюсь. Хорошо посмеюсь. Даю тебе время до полудня. Если не поймаете за это время кайту, вычерпаете из уборной все то, что Дерьмецы вычерпать не успеют. А потом второй уборной займетесь. Да и моим нужником тоже. Чего ему без дела стоять. Караси тогда другими делами займутся, вы и без них справитесь.

— С этим все понятно, — деловито кивнул я. — А на что мы можем рассчитывать, если добудем кайту?

— Первый раз такого наглого пацана вижу, — покачал головой Гуго, все это время молча посмеивающийся в сторонке.

— Угу. Наглее не бывает, — согласился Эш. — Ну да я человек справедливый. Кайту, так и быть, себе оставляйте, делайте с ней что хотите и помните мою доброту. А с уборными Дерьмецы сами разберутся, без вас. Нам ведь и правда нужны хорошие рыбаки, а хорошим рыбакам не с руки в дерьме копаться.

Последние слова были переполнены насмешкой, но я кивнул с самым серьезным видом:

— Благодарю вас, господин Эш. Теперь все понятно.

— Понятно, говоришь? Тогда валите с глаз моих. И не забудьте, в полдень я должен видеть вас всех шестерых в одной яме. Попытаетесь схитрить, я над вами так пошучу, что смеяться даже Гуго не захочет. А Гуго у нас тот еще весельчак, он ржал даже тогда, когда болотная зубатка жевала яйца Вэйга. Вэйгу было не до смеха, и вам тоже смешно не будет.

Гуго присел над окровавленной и облепленной песком тушей кайты, сунул пальцы в дыру, оставленную киркой, поковырялся в ней зачем-то и, обернувшись к Эшу, сказал:

— Я такой большой кайты с прошлого года не видал. Эгеро подстрелил ее с Соколиного камня. Точно в голову попал, повезло, что ко дну сразу не ушла. Наши вообще их редко ловят. Эй, пацаны, вы что натворили? Вы что, этой хренью ее убивали? — Громила указал на кирку в руке Бяки.

— Да, — ответил я. — А что, разве это плохо?

— Дурачки вы оба. Вы ей мозги выпустили. Мозги кайты — хорошая специя.

— Мы не знали. Нам про них ничего не говорили.

— Ну так теперь узнали.

Пожав плечами, я резонно заявил:

— Вернуть мозги на место не получится. Извините.

— Мозги, печень, икра, если есть, все это специи, — любезно просветил Гуго. — А чешуя идет на корм курам, у них от нее яйца крупнее становятся.

Рассказывая это, мужчина обернулся в сторону Рурмиса и еще пары рыбаков, почти подростков. Все трое скромно жались к своему навесу, выпученными глазами уставившись на громадную кайту. Наших с Бякой усилий хватило лишь на то, чтобы дотащить ее до этого места, прежде чем сверху спустилось большое начальство, оповещенное наблюдателями о том, что на косе творится что-то несусветное.

Рыбаки под взглядом руководства потупились, а Гуго с ухмылкой произнес:

— Сколько вы сегодня из сетей вытащили? Небось как всегда?

— Ну так с бреднем сейчас не походишь, — начал оправдываться Сатат. — Там ведь кайты всех от мели отогнали, да и вода холодная.

— Вот где кайты. — Гуго указал на мертвую рыбину. — А бредень ваш ночью наверху оказался. Им там карасей наловили. Прям ночью и наловили. Жирных карасей, пахучих. Вы гляньте, кто у нас рыбачит лучше, чем вы. Эти мальчишки сами глазам своим не верят. Но поймали ведь.

Насчет неверия Гуго прав на все сто. Я не понимал, как такое могло получиться. Эта кайта немногим торпеде уступает. Хоть бери да линкоры ею топи. Ну, может, я, конечно, преувеличил, но в мой рост она точно вымахала. Сколько же в ней весу? Уж явно не меньше двадцати килограммов. А скорее все тридцать.

Эх, нет весов, чтобы точно зафиксировать трофей. Да и метрическая система в Роке не принята. Как переводить местные фунты и прочее в килограммы — не представляю. Только очень приблизительно — на глаз, а это несерьезно.

Поймав на себе взгляд Эша, я попытался принять самый невозмутимый вид. Не очень-то, наверное, получалось, ну да куда деваться, как-то ведь разговор начинать надо.

Указав на рыбину, я с пафосом заявил:

— Мы сказали, что поймаем кайту, и мы ее поймали. Теперь мы можем забыть о том, что случилось ночью?

— Забывать о таком не надо, — нехорошим голосом заявил Эш. — Когда что-то забывают, может возникнуть желание это повторить. Не стоит вам повторять такие шутки. Шутки — это дело такое… они не всегда заканчиваются весело. И не для всех…

— Понял, — кивнул я. — Будем бережно хранить в памяти. Но я вообще-то имел в виду другое.

— Да я прекрасно понял, что ты имел в виду, пацан с ловким языком. Ты, должно быть, прямо в него свои знаки атрибутов вкладываешь, очень уж хорошо он работает. Мое слово крепче камней, на которых стоит фактория. Я сказал, что вы свободны, значит, вы свободны. И можете забирать свою добычу. А можете не забирать. Я даю вам выбор.

Взгляд Эша из тяжелого стал оценивающим. И оценивал он меня.

Продавать, что ли, собрался?

— Что за выбор?

— Вы можете уйти со своей рыбой и делать с ней все, что хотите. Никто вас не станет заставлять чистить нужники. А можете оставить рыбу для фактории. Жареная кайта — это то, чему всегда рады наши горняки. Нечасто она у них бывает. Да и специи из ее печени лишними не будут. Если оставите, вам за нее ничего не дадут. Только покормят кашей на ужин. Но Дерьмецов освободят от наказания. Они не станут вычерпывать все уборные до дна. Выбирайте: или рыба ваша, или не ваша.

— Рыба ваша, — не колеблясь, ответил я.

Бяка при этих словах зашатался, будто по башке дубиной схлопотал, еле слышно что-то пробормотав. Я разобрал лишь одно слово «мое», произнесенное через горькие слезы.

Мне показалось или в глазах Эша промелькнуло одобрение?

Глава фактории степенно кивнул:

— Это был правильный выбор. Самый правильный. Я сказал себе, что, если ты поступишь именно так, я сделаю тебе хорошее предложение. Вас бы обоих выпороть как следует, но я считаю, что от вас может быть польза. Твоей команде я могу отдать подвал под угловым амбаром. Там раньше держали руду, пока не перенесли печь к посту. Сухой и теплый подвал, там лучше, чем в сарае. И вас будут кормить утром и вечером. Будет каша, будет хлеб, будет масло и солонина, будет похлебка и жареные кабачки с огородов. Будет все то, чем кормят горняков, охотников и всех остальных. Взамен вы каждый день будете сдавать корзину мяса кайт. Обычную мерную корзину. Полную. Именно мясо кайт. Печень и мозги фактория у вас купит. Чешую тоже. Это справедливо. Тут все добытчики специй всегда получают плату. А с лишним мясом можете делать что хотите.

Вспомнив размер корзины, увиденной вчера, я медленно покачал головой:

— Господин Эш, это прекрасное предложение. Но кайты непредсказуемы. Сегодня попалась одна, на три корзины, а завтра и послезавтра их может вообще не быть.

— Разумно, — согласился Эш. — Но, когда мяса будет много, вы сможете сдавать по две корзины или по три. Вас двое, а корзина не такая уж и большая. Старайтесь хорошо, и она всегда будет полной. Вы станете людьми фактории, а не прибившимися к ней бродягами. Значит, вам полагаются знаки фактории. Повесите их на грудь. Пускай всякие шалопаи видят, что трогать вас нельзя. Они ведь уже не вас тронут, а саму факторию Черноводку. За такое у нас ломают те руки, которыми трогали.

Бяка, пребывавший в шаге от обморока все то время, которое прошло после моего великодушного ответа Эшу по поводу судьбы улова, резко приободрился, покосившись на меня чуть ли не с мольбой. Ну да, ему не могло не понравиться то, что мы получим защиту от Карасей.

— А если мы не справимся? — уточнил я.

— Если не справитесь, вернетесь в свой сарай. И я буду очень вами недоволен. Вот эту рыбу я считаю за три дня. — Эш указал на кайту. — Вы меня и посмешили, и удивили. За такое не жалко наградить. Но на четвертый день вы должны принести новый улов. Или раньше. Иначе сами знаете, что будет. Несколько дней вас могут и подождать. Всякое в жизни случается, а рыба и правда может ловиться, а может и нет. На то она и рыба. Но только несколько дней. Не затягивайте с этим.

Ночью мне снились кошмары. Кто-то темный, безликий и невыносимо страшный пытался забраться в подвал, выделенный нам Эшем. Его жадные руки тянулись то к Бяке, пытаясь вытащить у него из-за пазухи самое дорогое и неведомое, то ко мне с не менее криминальной целью. Я то и дело просыпался, ворочаясь на жестком жердевом настиле, чуть приподнятом над земляным полом. Соломы мы немного натаскали из старого жилища, но ее не хватило для комфортного размещения, а новую взять негде — не сезон.

Где-то ниже и выше по Черноводке и чуть южнее от нее располагаются своего рода филиалы фактории. Почти обычные деревни, где крестьяне выращивают прекрасные урожаи на плодородной почве диких земель. Так что после жатвы озимых соломы здесь станет завались. Но этого еще надо дождаться.

В общем, поднялся я разбитым, но весь негатив тут же остался в прошлом, когда увидел, что, несмотря на происки ночного кошмара, мои две единички на Силе никуда не делись.

Проверил уровень ци. Семьдесят шесть единиц. Как убывала, так и убывает — без изменений.

Ну что же, пора решаться предпринимать следующий шаг. Не сразу, конечно, а в процессе завтрака. Пока приканчиваем остатки вчерашней роскоши, устрою себе внутреннюю революцию. За едой мне почему-то лучше думается. Гораздо лучше, желудок будто поощряет мыслительный процесс. Да и прекрасные виды природы, открывающиеся с любимой стены, приятно расслабляют, что помогает избегать грозящего ошибками соблазна поспешности.

Начал с атрибутов.

Для них у меня благодаря скромным запасам в невидимом мешочке и вчерашней победе над кайтой набралось немало повышающих трофеев. Стандартно от ПОРЯДКА человеку достаются малые сути атрибутов, если такие атрибуты у него открыты. Если не открыты, вместо них могут выпадать личные воплощения атрибутов. Что то, что другое дает по единичке, но при помощи вторых можно совершить первое открытие атрибута. Без этого действия малые сути использовать не получится. Плюс, если личное воплощение попадет к постороннему, он ничего не сможет с ним сделать. Оно — почти бесполезный мусор для всех, кроме того, кто его добыл. Потому даже разбогатевшие простолюдины не имеют возможности с младенчества открывать детям альфа-набор. Ведь предметы первой необходимости ни за какие деньги не купишь, их придется добывать самому, что далеко не всегда возможно.

Этих низовых итемов на Ловкость у меня набралось семь штук, на Выносливость — девять и на Силу осталось две. Плюс есть один общий знак атрибутов. Его можно использовать на любой открытый атрибут, он дает ту же единичку.

Это, так сказать, рядовые призы, самые обыденные. А вот — элитные.

Великий общий знак атрибута добавляет на любой уже открытый атрибут пятьдесят единиц. Плюс, если это первый в линейке атрибут, открытый на ступени, он повышает шансы увеличить вместимость этого и последующего атрибутов. То есть, если до этого, допустим, на один атрибут силы требовалось пятнадцать ее единичек, он может увеличить вместилище на неизвестную величину. Вплоть до стандартного максимума — пятидесяти.

Их у меня два. Понятно, что такой трофей редок и чудовищно ценен. Он передается, и, продав его, я смогу озолотиться.

Или, скорее, окажусь в Черноводке.

С перерезанным горлом.

Но это я так, просто рассуждаю. Продавать его не собираюсь.

Плюс у меня есть еще два ценнейших предмета, на которые смотреть страшновато. Вот они точно могут сделать миллионером, но не в моем случае. И вообще нет таких случаев ни для кого, потому как посторонний не сможет их использовать.

— Гед, что с тобой?! Что?! — верещал Бяка над ухом.

Слух возвращался быстрее, чем зрение. Неловко задрав завалившуюся на грудь голову, я невнятно произнес:

— Все в порядке со мной… просто почему-то темно стало. И слух пропал зачем-то… Наверное, еду плохую подсунули…

— Нет, не еда виновата, — возразил Бяка. — Ты развиваешься, а специй нет. Я так тоже падаю, когда развивается мое внутреннее «я». Специи нужны. Не кормят нас ими. Дорого. Покупать не на что.

— Купим, — уже увереннее произнес я и, с нажимом проведя ладонью по лицу, добавил: — Сейчас, может, и не купим, но купим обязательно.

— Дорого, — повторил Бяка.

— Ничего. Заработаем. Сейчас надо купить кое-что другое.

— Что?

— Нам нож нужен. Нормальный нож.

— Я свой не потерял, как ты, — жадно заявил Бяка. — Он мой! Мой!

— Да твой, твой, никто не спорит. Но разделывать кайту каменным огрызком — это какое-то издевательство.

— Но у нас нет кайты.

— У нас и ножа разделочного нет. Вот с него и начнем, а там и кайта появится. И здесь кто-нибудь может сделать блок? Как в подъемнике на скале, по которому воду из реки черпают, только поменьше.

— Не знаю я ни про какой блок.

— Понятно. Будем искать мастера.

За знак навыка «рыбацкое чутье» я получил два малых символа ци. И за пару минут разобрался в том, как разрушать трофеи, переводя все в энергию. ПОРЯДОК можно раскритиковать за неудобный интерфейс пользования, зато за простоту использования можно только хвалить.

Ну да. Так и задумано, чтобы даже дети быстро разбирались.

Также был реализован обратный процесс — ци можно вновь переделывать в навыки. Но, увы, математика выходила разорительная, потому как ПОРЯДОК эти два действия считал резко неравноценными.

Пара лишних ци пригодилась, когда торговался с Сомом за новый нож взамен старого. Решил обзавестись инструментом получше, а то с этим даже страшно думать о разделке.

Новое приобретение немногим отличалось от старого. Увы, но металлические вещи ценились дорого, так что мне пришлось отдать все символы ци и забавную штуку, полученную от трактирщика. Два квадратика из твердой кожи, на которых с одной стороны проступают рельефные изображения трех семерок, а с другой — овальная печать. Это аналоги денег, предназначенные для расчетов исключительно в пределах фактории. Если работник уезжал, он мог их поменять в кладовой на какие-либо ресурсы. Валюту здесь практически не держали, а эти платежные средства называли просто — квадратики.

Спускаясь вниз, мы повстречали пару рыбаков, тащивших в факторию корзину со скромным уловом. На нас оба посмотрели как на злейших врагов трудового народа. Здешняя жизнь небогата на события, потому новость о том, что вчера мы поймали еще одну кайту, разошлась по всем ушам. Вот и неприятно мужикам осознавать, что недоразвитый подросток с упырем их обставляют.

Сегодня я планировал серьезно подкормить их комплекс неполноценности, но для начала решил заняться другими делами.

Забросив кол с блоком в кусты, сказал:

— Сейчас, Бяка, мы станем заниматься спортом.

— Чем? — не понял спутник.

— Бегать, прыгать, отжиматься. Нас хорошо кормят, и надо получше нагружать мышцы. Мы ведь с тобой победители, а победители должны быть сильными.

— У нас и так хватает сил, чтобы ловить кайт, — резонно заметил Бяка.

Сытный ужин все еще приятно грел ему брюхо. Упырю претила мысль о физической активности. А вот я помнил наставления Камая и матери. Те сотни раз повторяли, что тело должно развиваться гармонично. Воин тренировался часами каждый день, если время позволяло, да и Трейя ненамного от него отставала.

Потому, как ни рвался в бой, полчаса я уделил физкультуре. Старался сильно не напрягаться, лучше сделать это вечером, ближе к сну.

Ведь силы мне пригодятся на рыбалке.

Поутру меня поприветствовал неприятный сюрприз. Я рассчитывал проснуться с четырьмястами двадцатью двумя единичками ци в резервуаре. В самом худшем случае — с четырьмястами двадцатью одной. А осталось четыреста девятнадцать.

Подтвердилось подозрение, которое вчера смутно забрезжило впервые. Или моя ци начала исчезать быстрее, или скорость ее истечения зависит от количества. Чем ее больше, тем она сильнее давит на резервуар, вот и увеличиваются потери.

Не сказать, что я в шаге от обнуления, но динамика процесса слегка напрягает. Решил сегодня знаки ци не расходовать. Плюс надеялся поднять Ловкость и Выносливость. Это дополнительная пара атрибутов, которая при открытии заберет из резервуара две сотни. Уровень резко снизится, а я прослежу, как это отразится на скорости истечения.

Сом оставил меня без большей части заработанных квадратиков. Вместо них я обзавелся деревянной катушкой с крепкой и гладкой нитью. Толщиной меньше миллиметра, изготовлена из паутины какого-то тропического паука. Она отличается не только космической ценой, но и прочностью на истирание и разрыв. Плюс долго не гниет в сырости и цвет у нее светлый, малозаметный в воде. Ее применяют в хирургии, в ювелирном деле, в сапожном ремесле и прочих отраслях, включая ловлю рыбы. Именно она считается здесь лучшим материалом для изготовления лесок. Благодаря своим свойствам не пугает подводных обитателей. Большинство их ее попросту не замечают, считая, что наживка болтается сама по себе.

Помимо катушки выторговал у Сома тонкие пластинки из меди и бронзы. Дабы лишний раз не светить технологиями, забрал их необработанными, а затем часа два убил, прежде чем обтесал о камень одну и загнул два уголка в разные стороны. Затем осталось кончиком ножа пробуравить два отверстия да подвесить крючок за проволочное кольцо.

Получилось грубое подобие «чертика». Так в моем первом детстве дед называл примитивную вращающуюся блесенку, которой при мне вытащил немало окуней и щук. Ну а я же ею ловил в лучшем случае водоросли, в худшем — ветви нависавших над рекой деревьев. В общем, не везло хронически.

Но река там была так себе. Слишком много промышленности в округе, экология плохая, да и охотников на рыбу столько, что она вырастать не успевала. Дед помнил времена, когда всего этого безобразия было куда меньше и щуки плавали таких размеров, что нудисты мужского пола боялись забираться в воду. Здесь, на Черноводке, как раз такой вариант, если не лучше. Я был уверен, что наверстаю упущенное в детстве.

Ножом расколол сухую палку, из ее половинки вырезал мотовило. Укладывать на него леску куда удобнее, чем вручную наматывать на небольшую катушку.

Эх, как же не хватает спиннинга. Сойдет самый дешевый. Такой, наверное, и сам сумею сделать. Но это если и получится реализовать, то в отдаленном будущем, когда найду деньги и мастера. Сам прекрасно осознаю, что ничего приличного, способного не развалиться при первых забросах и выдержать поединок с пятикилограммовой кайтой, не сотворю.

За все труды ПОРЯДОК отвалил личный знак навыка «начинающий кузнец». До него наконец дошло, что к украшениям блесна отношения не имеет, следовательно, «ювелир» в моем случае не подходит.

Да уж, он гибко реагирует на изменения условий. Но если придираться к мелочам, кузнечная работа имеет чересчур мало общего с тем, чем я только что занимался.

Ну да ладно. Еще один стартовый знак дали, надо радоваться, а не придираться.

В бредовом состоянии я пребывал два дня. Большую часть времени при этом спал мертвым сном, не видя сновидений и не сразу вспоминая, где я, когда приходилось открывать глаза. Иногда случались кратковременные периоды горячечной активности. Я мог вскочить, есть, пить, рваться заниматься какой-либо деятельностью. Но затем будто рубильник опускали, и снова отрубался.

Лишь вечером третьего дня, продрав глаза в очередной раз, я ощутил себя не растекшейся на берегу медузой и не трупом, к которому подвели электрические провода и смеются, глядя, как неистово он корчится.

Не скажу, что здоровье вернулось, но болезнь определенно отступила, оставив после слабость, которая воспринималась почти с радостью.

Это — приятная слабость. Слабость организма, твердо вставшего на путь восстановления и настойчиво намекающего, чтобы ему не мешали неуместной активностью.

В подвале был единственный постоянный источник освещения — слуховое оконце, располагавшееся почти на уровне земли. На ночь мы прикрывали его плотной циновкой, сплетенной Бякой из стеблей черемши. Из-за этого в помещении ощущался резкий запах этого растения. Не сказать, что чесночный, но близкий к нему.

Окошко прикрыто. Я прекрасно вижу грубую ставню. А ведь видеть не должен, ведь в это время суток тьма в подполе стоит столь монолитная, что ее можно ножом на куски нарезать. Развеять ее может только клетка со светляками, но сияние от нее холодное и слабое, совсем не похожее на такое освещение.

Повернувшись, увидел причину необычной иллюминации. На сосновом чурбаке стояла глиняная плошка, заполненная маслом или другим горючим веществом. На фитиле, приподнятом над поверхностью, вытягивается язычок огня. Света он дает немного, но помещение небольшое, этого достаточно, чтобы разогнать мрак по углам.

Бяка, склонившись, протянул мне кружку:

— Пей, Гед. Все пей. Не разливай, как в прошлый раз. Это стоит целых пятнадцать квадратиков.

— Пятнадцать квадратиков? — нахмурился я. — Это должно быть золотом, но оно почему-то воняет навозом.

— Это не из навоза делается. Это особые специи, корни и цветы. Это Балесса для тебя заваривает. Ты должен выпить все.

На вкус зелье оказалось ничуть не лучше, чем на запах. Но пятнадцать квадратиков — это мощный аргумент. Морщился я, конечно, сильно, но добил до последней капли, после чего взмолился:

— Воды нет? Запить?

— Воду Балесса сказала после зелья не давать. Хочешь солониной зажевать?

— Да я эту гадость твоими ушами зажевать готов!

— Как же это хорошо! — обрадовался Бяка. — Ты хочешь есть. Когда умирают, есть не хотят. Значит, ты не умрешь. Я рад.

— А уж как я рад… Что со мной случилось? Что за болезнь? — спросил я, уже чавкая с такой жадностью, будто ни разу в жизни еду не видел.

— В реке очень холодная вода. Ты очень слабый, тебе нельзя мерзнуть. Балесса говорит, что, когда слабый мерзнет, в нем открывают невидимые двери для злых сил. Наверное, они с демонами пришли, когда было нашествие. И так и остались у нас. А некоторые говорили, что ты мор с собой принес. Боялись к тебе подходить. Но ты не покрылся язвами, и все успокоились.

— Я тут что, третий день валяюсь?

— Да. Третий.

— Плохо. Откуда у тебя столько квадратиков?

— Когда я понял, что ты сильно заболел, я рыбу отдал Мегере, а все мозги и печень продал. Квадратики на лекарства, а рыба в счет будущих дней. Я боялся, что нас выгонят назад в сарай. В сарае слишком холодно и сыро при дожде, тебе туда нельзя.

— Спасибо, Бяка, ты все сделал правильно. Сколько корзин вышло?

— Семь. Мы еще четыре дня можем ничего не сдавать. Наверное.

— Почему «наверное»?

— Я плохо очень считать умею, — потупился Бяка.

— Это исправимо, я тебя научу.

— Правда? Это будет хорошо. Тех, кто умеет считать, трудно обманывать. Они сами все жулики.

— Насчет жуликов не обобщай. Но ты сосчитал все правильно, значит, у нас есть еще четыре дня в запасе.

— Может, даже больше. Раз ты пришел в себя, тебя можно оставлять одного. Теперь ты себе в бреду не навредишь. А я буду работать.

— Опять черемша? Ты забыл, что ли? Мы же победители, а победители не занимаются черемшой.

— Нет, не черемша. Рогоцвет пошел, сейчас все на нем работают, даже шахтеры, — сказал Бяка так буднично, будто я обязан понимать, о чем речь.

Но я, естественно, вообще ничего не понял, о чем и сообщил:

— Какой рогоцвет? Ты о чем сейчас?

— Разве не знаешь?! — изумился Бяка. — А, ну да, ты ведь недавно тут. На левом берегу Черноводки растет много рогоцвета. В конце весны он зацветает. Несколько дней цветет, а потом все, нет цветов. Цветы — дорогая специя. Это почти самое дорогое, что тут можно добывать легко. Их ведь обрывать любой сможет. Пока он цветет, все работы прекращаются. Даже в шахту никто не ходит, все на рогоцвете. Даже патрульные рвут рогоцвет. Эш бы тоже его рвал, но кому-то ведь надо здесь оставаться. Пусто здесь сейчас, нет почти людей. Все на левом берегу. Вот и я там буду рвать рогоцвет. Никто не прикажет нам ловить рыбу. Рыба может подождать, а рогоцвет не ждет. Припасы есть, фактория не будет голодать.

— Вот теперь понятно. Сезонная работа, значит. Я не уверен, что завтра смогу что-то собирать.

— Тебе и не надо. Тебе лежать надо. Вон у тебя глаза сами закрываются. Спи, тебе надо много спать.

Из-за приказа Эша я попал в странную ситуацию. Времени до ужина еще полно, а делать совершенно нечего. Но это самооправдания для лодыря, а мне таким быть нельзя. Значит, надо срочно чем-нибудь себя занять.

Для начала забрался на северную стену, откуда открывался чудесный вид на левый берег. Тот самый, на котором сейчас пропадала большая часть обитателей фактории.

Сколько я ни вглядывался, ни одного не заметил. Лес на той стороне реки мрачный и густой, лишь местами его прорывают почти полностью затянутые камышом и рогозом невеликие блюдца пойменных озер. Даже с хорошим биноклем вряд ли получится высмотреть людей сквозь переплетение ветвей.

К тому же не факт, что они бродят именно тут, поблизости от берега. Дальше, приблизительно в километре, местность начинает повышаться. Там редкие лиственные деревья и ели постепенно уступают первенство соснам и кедрам. За ними вздымается мешанина невысоких холмов, среди которых светлеют обширные открытые пространства. А уж совсем под горизонтом возвышенности становятся все серьезнее и серьезнее, примыкая к пикам горной гряды, изломанной стеной протягивающейся с запада на восток.

Туда, конечно, Бяка и прочие добраться не могли. Это не один день шагать придется. А вот к тем местам, где холмы только начинаются, дойти можно за час или около того. Я понятия не имею, какие ландшафты предпочитает рогоцвет. Может, ему сырая низменность противопоказана, и людям приходится забираться далеко от берега.

И они сейчас даже не подозревают, что сборщиков стало на парочку меньше. Кто-то сильный и жестокий убил двоих из них.

Кто знает, не подбирается ли он сейчас к остальным. Мне теперь даже здесь, в окружении стен, неуютно. В честь сезона цветения рогоцвета Эш устроил тот еще аврал. В фактории людей почти не осталось. Вон даже плот с телами не сразу заметили, а ведь дозорные обязаны контролировать реку.

Если убийцы сборщиков достаточно сильны, они могут вплавь добраться до косы, после чего подняться по никем не охраняемой тропе. Людей ведь почти не осталось, некому следить за подступами. Как я вижу со стены, дозорный в башне всего лишь один. Второй спустился вниз помогать разбираться с телами. То есть у гипотетических злоумышленников есть шанс забраться в факторию без помех.

Естественно, Эш это понимает не хуже меня, отсюда и растут уши его приказа не показываться внизу. Должно быть, разобравшись с телами, стражники прикроют дверь в главной стене.

Эта мысль меня успокаивает. Если к нам заявится не армия, а обычная шайка, то для нее столь высокое препятствие непреодолимо.

По крайней мере, в это хочется верить. И не хочется думать, что у злодеев окажутся воины вроде Камая. Для тех стена в два человеческих роста — это несерьезно.

Рок — это мир, где даже одиночка способен на многое. Если достаточно серьезно занимался тем, что дает ПОРЯДОК.

Вот и мне сейчас стоит этим позаниматься. Прикинуть, что у меня есть, чего не хватает, о чем следует задуматься в первую очередь и о чем во вторую.

А есть у меня следующее: базовый резервуар ци на восемьсот восемьдесят восемь единиц, три максимально заполненных атрибута, один навык и шесть уровней Равновесия. Все остальное неактивно и потому никакого влияния на меня не оказывает.

Восемьсот восемьдесят восемь единиц — прекрасно. Основная масса аборигенов может похвастаться лишь первыми сотнями, а расширять лимит резервуара ох как непросто, и эта возможность доступна не для всех. Значит, по поводу вместилища переживать не стоит.

А вот по поводу утечки — стоит. Высшие силы Рока каждый день воруют у меня несколько единиц. Можно ли этот грабеж как-нибудь прекратить? Пока что мне известен лишь один способ. Причем не уверен, сработает ли он в моем случае.

Способ простой — заполнить резервуар до максимума, перейдя на следующую — первую ступень. У обычных аборигенов никаких утечек не наблюдается. Наоборот, количество ци непрерывно возрастает. Если вообще не сливать ее на атрибуты и навыки, можно спокойно годам к пятнадцати добраться до седьмой-восьмой ступени. Получится, конечно, тот еще инвалид, но ведь это просто теоретические размышления.

Набрать полный комплект ци — не проблема. Проблемы могут начаться после этого. Сейчас я в роли великой пустоты, которую ПОРЯДОК пытается заваливать по максимуму. Если возьму первую ступень, он может счесть меня нормальным, и тогда придется ловить кайт по нескольку дней ради жалкой единички к атрибутам. То есть жить так, как обычные люди живут.

Плюс не факт, что это остановит утечку.

Получается, я рискую не только потерять увеличенную добычу, но и ничего при этом не выиграть. Да, ступени, безусловно, брать придется, но на моем уровне развития это необязательно. Навыки пока что не требуют роста этого показателя, а атрибутам тоже еще расти и расти до потолка.

Значит, это дело можно задвинуть в дальний ящик.

Три атрибута — это, конечно, ни о чем. При стандартном развитии на одной ступени можно развить шесть. Но набранные уровни состояния Равновесия увеличивают этот лимит ровно в два раза. С текущими темпами мне еще долго возиться придется, чтобы добраться до максимума. А уж как раскидать — это зависит от того, какие трофеи выпадают. Увы, но общие знаки атрибутов, которые можно пускать на любой из пяти, выпадают не так уж часто.

Хотя жаловаться опять же грех. Если я не ошибаюсь в порядке цен, на один общий знак можно купить корову, а то и пару. Потому как аборигены видят такие трофеи очень нечасто.

Пока что уверенно лидирует Выносливость. На нее мне больше всего достается. Не вижу смысла притормаживать развитие этого атрибута. Он полезен во всех занятиях, плюс чем выше его показатель, тем крепче здоровье и выше шансы на долголетие.

Здоровье — это прекрасно. Значит, пускай растет и дальше.

С состояниями у меня все одновременно и хорошо и плохо. Равновесие на шестерке — это очень и очень солидно. Сомневаюсь, что у того же Камая оно хотя бы на тройке было, а он, по меркам севера, считался очень серьезным воином. Плюс открыто Улучшение просвещения. Но до единички оно не добралось, да и не очень-то нужно. Ведь все, что делает этот параметр — увеличивает вместимость резервуара ци, а у меня с ним проблем нет. На будущее не помешает, но некритично. Улучшение восприятия и Улучшение духа мне если и пригодятся, то уж точно не сейчас. Скорость восстановления маны и боевой энергии мне тоже ни к чему, потому как ни того ни другого пока что нет.

А вот от состояния Тень ци я бы не отказался. Чем оно выше, тем быстрее регенерирует энергия, затрачиваемая на навык «рыбацкое чутье». Однако если применять его экономно, в принципе хватает пары сотен единиц на световой день. За ночь расходы успевают полностью восстановиться. Пока что достаточно, но нельзя не признать, что хочется поднять этот параметр, дабы не трястись над каждой единичкой. Применяй я свое умение почаще, глядишь, мог избежать той ситуации с атакой крупной кайты на засеченную добычу.

Состояние Мера порядка — мечта всех без исключения: и простолюдинов и аристократов. Чем выше этот параметр, тем больше тебе выпадает трофеев. У меня его нет вообще, но в перспективе хотелось бы его открыть и развить до высоких значений. Чем выше, тем лучше. И только после этого есть смысл переходить на первую ступень. Дабы прибавка скомпенсировала возможное снижение вознаграждения от ПОРЯДКА.

Итак, с состояниями все понятно. В первую очередь мне интересны Мера порядка и Тень ци. Ни то ни другое я ни открыть, ни приподнять сейчас не смогу. Следовательно, это не более чем теория. Просто запомню на будущее.

А вот навыки доступны уже сейчас. На каждый открытый атрибут я могу выучить один. Атрибутов три, за минусом «рыбацкого чутья» мне доступны два.

Всего у меня двенадцать разновидностей трофеев и запасов Трейи, относящихся к разнообразным навыкам, из которых открыть могу девять новых.

Ужинали сегодня всухомятку. Аврал по сбору рогоцвета затронул даже систему общепита. Сухари, солонина да по куску соленой морской рыбы, похожей на селедку. Бяка свою долю умял чуть ли не с рычанием. Видно, что ему сегодня немало поработать пришлось. Да и я от него не отставал. В организме вновь разверзлась бездонная бездна, чему можно только порадоваться, потому как у больного и правда не может быть столь зверского аппетита.

Ужин мы уничтожали на нашем любимом месте. Очень уж красочный вид открывается с северной стены. Будь моя воля, я бы поставил на ее широком гребне хижину, дабы любоваться в окно панорамой севера.

Прикончив все до крошки, Бяка отпил воды из берестяной кружки и похвастался:

— Семнадцать квадратиков получил.

— Неплохо, — одобрил я. — Это что, каждый день столько зарабатывать можно?

— Конечно нет. Только когда рогоцвета сезон. А он только неделю длится. Жаль. Самая простая работа. Бывают еще сезоны других специй. Но там столько не заработать. Я раньше квадратики хранил у казначея. И тратил их всю зиму. Вот так и жил. До весны хватало. Весной уже можно жить без квадратиков. А правду говорят, что Шави и Гамуса ты нашел?

Чуть не подавившись, я осторожно заметил:

— Вообще-то это секрет, о котором никто не должен знать.

— Как это никто? Все знают. Я пока стоял на сдаче рогоцвета, вся очередь только и говорила о том, что с них кожу сняли. Жалко. Гамус был хороший. Он один раз дал мне хлеба, когда я весной заболел. И часто угощал меня дикими грушами. Теперь не угостит. Мало таких, как он. Упырей не любят.

Подивившись особенностям здешнего сохранения тайны, я спросил:

— А что говорят?

— Говорят, что нельзя по дальним полянам разбредаться. Что надо всем в одном месте рвать. Так безопаснее. Только много так не нарвать. Да и некоторые сказали, что не пойдут больше на рогоцвет. Страшно им. Плохой сезон получится. Мало соберем.

— Я вообще-то не об этом спросил. Хотя спасибо — интересная информация.

— А о чем? — опешил Бяка.

— Я о том, что ты ничего не понял. Кто их так?

— Говорят, это сделал император боли.

— Какое-то странное прозвище.

— Это не прозвище, — сказал Бяка. — Это как должность. Так раньше называли самого главного в Пятиугольнике. Он всегда колдун. Он тут давно. Он был тут до фактории. А когда пришла фактория, согнали его. Теперь фактория специи тут добывает. И руду. А не он. А он злится. И хочет все вернуть. Это все его.

— Колдун — это в смысле омега или альфа с магическими навыками? — уточнил я.

— Наверное, — неуверенно ответил Бяка. — Про последнего императора боли говорят, что он очень сильный колдун.

— Меньше верь всяким слухам.

— Думаешь, врут? — уточнил упырь.

— А ты сам попробуй подумать. Если он такой могучий, почему фактория до сих пор стоит? Значит, силы выгнать купцов у него не хватает. А я не вижу здесь большой армии. Сколько стражников у Эша? И тридцати не наберется. Получается, это не колдун сильный, а Эш. Ну а Эш не выглядит таким уж сильным, да и стражники у него не очень.

— Эш хороший воин. Так говорят.

— Я не спорю. Все равно получается, что император боли слабее.

— Он не один, у него есть воины. Разбойники ему подчиняются, — продолжал нагнетать Бяка.

— Значит, эти разбойники тоже слабые, — парировал я.

— Император боли может делать умертвий.

— Это как?

Бяка опасливо покосился на левый берег и сказал:

— Людей он убивает не просто так. Он их мучает. Чем больше боли, тем больше силы они дают для его колдовства. С большой силой он может поднимать кости. Заставляет мертвое ему подчиняться. Умертвие трудно убить, оно ведь уже мертвое. Без магии ему даже Эш, наверное, не навредит. А Эш не маг.

— Сказки, наверное. — Я покачал головой. — Будь у этого садиста такие слуги, он бы спокойно захватил факторию и все посты.

— Умертвиям нет хода на наш берег, — сказал Бяка.

— И что их сдерживает? — скептически уточнил я.

— Это Лихолесье. Здесь разное есть. Здесь есть места, где не все могут быть. Умертвия императора боли не могут перейти через реку.

— Тогда почему он не натравил их на сборщиков рогоцвета? — задал я резонный вопрос. — Ведь раз с его умертвиями никак не справиться, они бы там всех могли перебить. А убили только двоих.

Бяка пожал плечами:

— Я не могу все знать. Наверное, не только река их останавливает. Наверное, и на левом берегу есть места, куда они не могут попадать. Или у императора боли есть какой-то договор. Договор с другими. И он не может делать что-то плохое там, где нет договора. Ему ведь надо как-то жить там. И его людям жить. А у них нет защиты Пятиугольника. Значит, надо договариваться. Потому и называет себя так. Потому что договорился. Император — это ведь хозяин земли. Вот он и хозяин там, где живет.

Я покачал головой:

— Ничего не пойму. Кто с кем договорился? О чем?

— Я это тоже знать не могу. Но так люди говорят.

— Бяка, ты можешь рассказать так, чтобы я все понял?

— Как я такое расскажу? Я не понимаю все. Люди говорят разное. Они тоже не понимают. И я их не понимаю. Просто болтают. Но в лесу точно есть свои хозяева. Это все знают. Хозяев леса надо бояться. Даже императору боли надо бояться. Я слышал многое и даже один раз…

На последних словах Бяка помрачнел, всем видом показывая, что эта тема его напрягает. Но у кого мне выспрашивать, если не у него? Все прочие делиться со мной секретами не торопятся.

Однако и сильно давить на упыря не стал. Спросил, оставляя возможность для выбора:

— Если тебе неприятно это рассказывать, не надо. Просто мне очень интересно. Я ведь сюда случайно попал. Ничего здесь не знаю. Мне все, что ты расскажешь про эти места, важно.

— А как это — попасть сюда случайно? — спросил Бяка.

Чуть поколебавшись, я выдал ему существенно урезанную версию событий:

— На наш дом напали разбойники. Всех моих родных убили. Я сумел убежать. Заблудился, спал под кустом, на земле. Там меня и нашли обозники, которые везли припасы в факторию.

— Странно, — почему-то удивился Бяка. — У нас с тобой похожие истории.

— Тебя тоже обозники привезли?

— Нет. Я жил на посту. С мамой и ее мужиком. Мужик был хорошим. Колотил меня иногда, особенно когда пьяный, но кормил хорошо. Я плохо помню, что тогда случилось. — Воровато обернувшись, Бяка склонился к моему уху. — Потом, когда спрашивали, я отвечал, что не знаю, кто напал на пост. Но я просто не знал, что можно ответить. Такое не расскажешь. К нам тогда пришел сам лес. Не знаю, как еще это можно назвать. И рассказать нельзя было. За дурака бы приняли. Да они и так приняли. Таких, как я, нигде не любят. Говорят, на юге упырей сжигают на кострах. Лучше я здесь буду, на фактории. Здесь меня не хотят сжечь. И кормят. И сюда лес прийти не сможет. Этот остров, он особенный. Даже демонам на него нет ходу. Камень, на котором стоит фактория, заколдован древней магией. Как и все Лихолесье рядом. Ну или почти все. Я же не знаю. Пятиугольником это место называют. Здесь тихо.

— И как этот лес выглядел? Тот, который к вам пришел?

Бяка развел руками:

— Было очень темно. Кричали люди. Сильно кричали. Мама велела мне бежать в лес. Туда все дети бежали. Ну я и побежал. Я только проснулся, ничего не понимал, только боялся. Светила луна, а сзади что-то горело. Я видел лес. Он был как темная стена, и все дети бежали к ней. А потом эта стена как бы ожила и шагнула им навстречу. Я не знаю, что это было. Наверное, какая-то магия. Но выглядело это так, будто сам лес начал двигаться. Все продолжали бежать, будто ничего не видели. Но я лучше их видел в темноте. Я видел, что туда бежать нельзя. Это было как охота, когда загоняют в ловушку. И они бежали в эту ловушку. А я развернулся и побежал в другую сторону. Не назад, а по склону холма. Туда, где деревьев почти не было. Когда деревьев мало, это ведь уже не лес. А в лес мне не хотелось бежать. Лес стал каким-то другим. Люди из фактории нашли только меня живым. Остальные были мертвые или пропали. Дети почти все пропали. Их забрал лес. Тут везде есть хозяева. Все кому-то принадлежит. Кроме таких мест, как Камень. Это особенный остров. Так говорят. Хозяин правого берега решил забрать свое. И больше не стало поста. И мамы не стало. И мужика, который был мне вместо отца, тоже не стало.

— Извини, Бяка.

— За что извинить?

— За то, что напомнил об этом.

— Так ты же не виноват. Тебе надо знать. Тебе все надо знать. Тебе ведь здесь жить.

— Насколько понял, такие вещи здесь случаются нечасто, — сказал я. — Даже два человека — это серьезно. Сам говоришь, что народ заволновался.

— Конечно, заволновался. Никому не хочется остаться без кожи. Многие очень испугались. А хозяева — это ведь хозяева. Мы для них как мокрицы в этом подвале. Можно не обращать внимания, а можно обратить. Мокрицы могут не знать о нас. А мы — о мокрицах. Но мокрица обязательно узнает о нас. Когда-нибудь. Вот и мы не можем не узнать о хозяевах. Это такой край. В Лихолесье и без хозяев страшно. Много опасного. У соседей малыша съели крысоволки. Зимой они очень опасные даже для взрослых. Другой сосед пошел проверить силки, и больше его не видели. Совсем пропал. Искали долго, но ничего не нашли. Про такое говорят: «Лес забрал». Тут всегда что-то происходит. Тут даже на правом берегу Черноводки очень страшно. В лесу можно попасться гоблинам. Их там много. Или даже тролля встретить. Или на такое нарваться, что даже называть страшно. Но на левом берегу все хуже. На левом берегу смерть. Там тоже были деревни. Были даже городки. Давно это было. Все, кто пытался там жить, больше не живут. Только здесь, возле Камня, немного спокойнее. Но далеко на север от него отходить нельзя. Там все чужое, там очень опасно. Император боли враг. Но для нас свой. Он чужак для Лихолесья. Мокрицам трудно договариваться с хозяевами подвала. Он мокрица. И мы мокрицы. Он тоже боится леса. Вот и хочет забрать Камень себе. Это как война здесь. Давно уже так. Я даже не знаю, когда началось это. Но знаю, что будет завтра.

— И что же будет?

— Слышишь, за главным складом звенит металл? Это Эш собирает стражников и охотников. Завтра они пойдут на левый берег. Походят там немного и никого не найдут. На этом все закончится. У фактории мало сил, чтобы ловить там врагов. Даже раньше, когда силы было больше, плохо получалось.

— А почему силы у Эша стало меньше? — заинтересовался я.

— Потому что фактория приносит мало денег. Купцам хочется больше. Они стараются меньше на нас тратить, поэтому не присылают новых стражников. И присылают работников, которые на юге никому не нужны. Плохие работники плохо работают. От плохой работы меньше получает фактория. Земля здесь богатая. Вокруг много всяких специй. Но Эш отправляет на юг только некоторые виды. Потому что другие некому добывать. Нет работников с нужными умениями.

— Замкнутый круг слепой жадности, — кивнул я. — Экономят на рабочей силе. В итоге плохие работники почти ничего не нарабатывают. Пытаются сэкономить еще больше, присылая рабочих похуже. И результат, конечно, тоже не улучшается.

— Да, — согласился Бяка. — Эш поэтому и ходит со злыми глазами. И часто приходится ломать руки ворам, которые добывают для себя, а не для фактории. Часто присылают нечестных людей. Вместо того чтобы сидеть в тюрьме, они контракт подписывают. Это очень плохие работники. Они не выполняют договор или воруют.

— Наш договор — корзина рыбы в день, — сказал я. — Но нам и не платят.

— Зато жилье дали, — ответил на это Бяка. — И кормят хорошо. Мы должны радоваться.

— Интересно, сколько требуют с остальных? — спросил я.

Бяка пожал плечами:

— У всех по-разному. Да и у нас не все же забирают. Нам платят. Все, что больше договора, у нас берут за деньги.

— Угу. Квадратиками, которые ни разу не монеты.

— Какая разница, если за них здесь все покупается? И если поедешь на юг, их поменяют на монеты. Что это ты такое рисуешь? Что-то непонятное.

— Это не рисунки, это чертежи.

— Что значит чертеж?

— Чертеж — это очень точный рисунок вещи, которую надо сделать.

— И что ты делать собрался?

— Одно хитрое устройство. Оно поможет нам ловить больше рыбы. Только придется поговорить с кузнецом и столяром, чтобы сделали детали. Заработаем немного денег завтра, чтобы им заплатить. Не знаю, сколько они за такое запросят.

— Я получил сегодня квадратики. Они твои, если тебе надо, — сказал Бяка.

Покачав головой, я отказался:

— Не хочу, чтобы ты голодал зимой. Тебе надо копить деньги, пока есть возможность.

— Я все равно здесь умру, если так и буду сам, — несвойственным ему мудрым тоном заявил упырь. — Ты не такой, как они. Ты слабый, но умный. И ты единственный, кто со мной здесь нормально поступает. Со мной так никто себя не ведет. Даже мама вечно на меня ругалась. Ты не ругаешься. И денег ты потратил на меня много. Если тебе они нужны, ты должен взять мои. Это надо и тебе и мне.

— Хорошо, — кивнул я. — Но когда разберемся с этим моим изобретением, то купим тебе нормальную одежду. Победители не должны ходить в таком рванье.

— Да, — согласился Бяка. — Не должны. Мне нужна одежда. Она будет моя. Совсем моя. Но это будет после твоего изобретения.

Я не стал рассказывать о том, что изобретение это не совсем мое. Или, если быть точным, даже совсем не мое. Но за технический плагиат меня здесь точно не осудят, потому как для Рока это будет несомненной новинкой.

Плюс от работы с чертежами, которые я браковал один за другим, у меня уже набралось девять личных знаков навыка «начинающий каллиграф». Ценность их сомнительная, но если не захочу изучать, в любой момент смогу разрушить их на символы ци.

Вроде как рисунки получились именно чертежами. Насколько я понял, ремесленникам с развитыми умениями этого будет достаточно, чтобы воплотить в изделия. Там, по сути, нужны только материалы с инструментами, а руки за них сами все сделают. Доводилось видеть, как деревенский кузнец работал с закрытыми глазами. Подремывать ухитрялся, пока стучал молотом.

Надо попробовать сделать заказы прямо сейчас. Даже если мастера заломят высокую цену, это не повод переносить замысел на другой срок. Глядишь, уговорю на отсрочку, выплатив достойный аванс. Кое-какие квадратики у нас с Бякой водятся.

Ну а потом, пока окончательно не стемнело, поучу упыря грамоте и математике. Я ведь ему обещал, а обещание — это святое.

Что мне в этом мире нравится, так это оперативность специалистов. Если, разумеется, задание сформулировано без ошибок и по строгим здешним канонам и даешь ты его именно специалистам, а не мошенникам, выдающим себя за таковых.

Оформлять чертежи по всем правилам я умел. Нельзя не признать, что мать того, чье тело стало моим, была разносторонне развитой личностью. Много чего умела, в разные аспекты хозяйствования пыталась вникнуть. Жаль, что не все понимала, иначе бы мы из-за ее агрессивно-деспотического управления не теряли редких для нашего края мастеров.

Как того же Тшими.

Кто бы мог подумать, что особенности строительства мельницы и монтажа несложного грубого оборудования, предназначенного для передачи крутящего момента к жернову, спустя годы сослужат мне такую службу. Что кузнец, что столяр только хмыкнули, разглядывая каракули, выполненные на коре при помощи острого осколка кремня. Кое к чему придрались, но я это быстро поправил. В остальном задание поняли с ходу. Пришлось обсудить только мелкие детали и один из ключевых моментов — выбор материалов.

Сырье и материалы в Роке — это какое-то безумие. Таблица Менделеева здесь явно бесполезна. Да, есть элементы, которые я по аналогии с прошлой жизнью называю медью, железом, золотом и серой. Но не уверен, что это именно они. К тому же встречается множество других, которые я вижу впервые и которые не должны существовать в Средневековье, каким бы развитым оно ни было.

Впрочем, с этими странностями я готов мириться. Они ведь даже полезны. Оружейная сталь, способная крушить камни, не теряя заточку, — это эффектно и всегда найдет применение. Как и множество других ценных свойств необычных химических элементов или соединений.

А вот мириться с ценами на некоторые очень интересные материалы я категорически не согласен! Они откровенно завышены.

Шутка ли, когда за одну шестерню с хитроумным расположением зубьев, весу в которой считаные граммы, запрашивают двадцать пять квадратиков. Мол, дешевле никак не получится. И ведь приходится соглашаться, потому как альтернатива меня совершенно не устраивает. Мне нужна именно искристая бронза.

За составную палку из южного бамбука, укрепленную проклеенной обмоткой, столяр затребовал двадцать. Да-да, именно столько. Он сам, похоже, поразился наглости своей жадности, когда это высказал, однако утопающие за соломинки так не держатся, как этот жмот держался за свои слова.

И ведь заказ этим не ограничивался. Мне требовались миниатюрные подшипники, особые кольца, винты и болты с гайками, ухватистая рукоять, хитроумно вогнутые пластины сборного корпуса и хитро изогнутая дужка, к которой я предъявлял строжайшие требования. Ее следовало отшлифовать так, как зеркала не шлифуют. И при этом материал должен легко держать механические нагрузки без повреждений.

Ни кузнец, ни столяр не понимали, что именно я пытаюсь сотворить. Они создавали детали для конструктора, о котором им не рассказали. И это прекрасно, если хочешь сохранить свое изобретение в единственном экземпляре.

Часть замысла мне пришлось изменить. Увы, но оказалось, что кузнец — далеко не всемогущий спец по металлу. Некоторые тонкие вещи требовали подключения к проекту ювелира, а таковых в фактории не было. Пришлось увеличивать габариты одних деталей, а это влекло их несовместимость с другими. В общем, в итоге я заново перерисовал почти все, что не касалось основной детали, заказанной столяру. На этом заработал еще два личных знака к каллиграфии и отправился спать, потому что провозился до ночи и позаниматься с обучением Бяки не успел.

Упущенное наверстали утром, после завтрака. Я твердо настроился дождаться выполнения заказа. Да и мастерам сказал, что чем быстрее они все сделают, тем быстрее получат полную плату. Благодаря репутации непревзойденного уничтожителя кайт я сумел договориться об отсрочке (пообещав бонусом по увесистой рыбине каждому). Но никому не понравится, если ожидание затянется надолго. И кузнец и слесарь заинтересованы в том, чтобы побыстрее получить свои квадратики в полном объеме.

Я почти успел довести мозг Бяки до паралича из-за настойчиво вбиваемых в него знаний. И уже начал подумывать о серии учебных боев. Болезнь осталась в прошлом, чувствовал себя превосходно. Разве что слабость в ногах ощущалась, но это вряд ли затянется надолго.

Сынишка кузнеца, прибежавший с известием, что все готово, появился весьма кстати. Мне не пришлось проигрывать Бяке раз за разом, да еще и с ущербом для боков. Упырь, на практике узнавший, что тяга к знаниям куда приятнее процесса их получения, не имел ни малейшей причины щадить меня во время тренировки.

Он откровенно желал своему учителю зла. Очень уж нехорошо косился. Как и все аборигены, он интуитивно понимал математику на достаточно приличном уровне. Ведь без этого трудно управлять параметрами ПОРЯДКА. Однако мои попытки набить его голову полноценными знаниями раз за разом расшибались о непробиваемый череп. Это изрядно раздражало и провоцировало на грубые высказывания в адрес ученика.

Видимо, надо как-то добывать навык педагога. Иначе будет страшно ночевать с этим существом в одном подвале. Не верю, что его называют упырем только из-за странноватого облика, на это обязана существовать какая-то более веская причина.

Зловещая.

С кучей мелких и крупных деталей мы отправились наконец вниз, к месту работы. Корзины, разумеется, тоже притащили. Я еще не знал, вышло ли что-либо из моей затеи, но понимал, что в случае неудачи все равно придется порыбачить старинным методом. И фактория должна свое получить, и долг на нас висит немаленький. Расплатиться, конечно, можно прямо сейчас, но для этого придется светить предметами ПОРЯДКА, а это нежелательно.

Сборка многочисленных деталей заняла около получаса. Вроде бы по размерам все сходилось и работало прекрасно, если не считать того, что рукоять прокручивалась чуть туговато. Две готовые части устройства соединил, закрепил и начал наматывать шнур. Его, увы, не так много осталось. Часть оторвала кайта, часть выброшена после неоднократных неудачных проводок, когда его куски безнадежно запутывались. Решалось такое только радикальным способом — ножом.

ПОРЯДОК, как и в случае с блесной, никак не отреагировал на мою изобретательскую деятельность. В Роке можно создать что-то неработоспособное и никому не интересное, но награда за такое не полагается. Для начала надо доказать, что ты изготовил что-то не бессмысленное или не пытаешься обмануть систему.

Как доказывать — я знал.

Хотелось бы, как и в случае с блесной, подцепить добычу покрупнее. Но монструозных кайт я пока что опасался. Надо прилично подрасти, а уже потом решаться на повторение такого опыта. Достаточно с меня последнего купания в Черноводке и потерянной снасти.

Добравшись до оконечности косы, я несколько раз задействовал навык, прежде чем убедился, что крупных кайт поблизости нет. Слил на это немало Тени, но оно того стоило.

Очень уж не хотелось напортачить при первой попытке. Неизвестно, как к этому отнесется ПОРЯДОК.

В процессе исследования акватории заодно выбрал подходящую цель. Одинокая рыбина устроила засаду за небольшим валуном, лежащим на дне метрах в тридцати от берега. Не мелочь, которую я старался таскать, но и не чудовище. Килограммов на восемь, вряд ли сильно больше. Еще утром мне туда достать не светило, но сейчас есть варианты.

Первым забросом не достал. Очень уж грубое изделие получилось, будто не удилищем размахиваю, а древком от лопаты. Плюс в прошлой жизни не сказать, что был опытным спиннингистом, а уж в этой — тем более. Вторая попытка не задалась, а вот третьей попал точно в цель.

Удар по блесне последовал чуть ли не сразу после того, как она коснулась воды. Рыбина сопротивлялась отчаянно и даже заставила меня слегка промочить ноги. Но, как и ожидалось, вес ее оказался не настолько велик, чтобы создать большие проблемы.

Самое сложное — это подтянуть к поверхности. По опыту знал, что стоит зацепленной кайте глотнуть воздуха, как прыть ее существенно снижается. Но это только в том случае, когда заставляешь ее подчиняться своей волей. Если она сама уйдет вверх свечой, вылетев из воды полностью, на силе ее сопротивления это никак не скажется.

Подняться все же вынудил. Теперь это делать проще, ведь я не на берегу шнур выкладываю, а наматываю его на катушку, укрепленную в нижней части полутораметрового удилища. Грубоватое и тяжеловатое, но его длина и гибкость кардинально расширяют мои возможности.

Плюс теперь не приходится калечить ладони режущей снастью. Увы, перчатки только делу вредят, с ними не ощущаешь шнур, путается при каждом забросе. Вот и приходилось ловить исключительно мелочь, дабы не травмировать кожу.

Кайт я терроризировал даже после того, когда ПОРЯДОК перестал выдавать дополнительные бонусы. Как я и предполагал, они полагались не только за успешное применение спиннинга, новый навык ловли тоже не оставался без вознаграждения.

И да, первое его применение принесло богатейшую награду. Сравнимую с тем, что выделили за изготовление спиннинга и рыбу под номером один, добытую при его помощи.

Радость слегка портило то, что кайты измельчали. Крупные под берегом почти не попадались. Под крупными подразумеваю тех, в которых побольше двух-трех килограммов. Монстры вообще исчезли, но на фоне оскудения добычи это не слишком радовало.

Впрочем, я вытащил больше четырех десятков мелких, а это чуть ли не центнер. Рыбаки всеми своими сетями не каждую неделю столько добывают.

Добыча была столь велика, что часть ее я потратил на укрепление взаимопонимания с давними недругами Бяки. Выделил каждому Карасю по целой рыбине. Эти мальчишки превратились в маленькую волчью стаю не просто так. Их семьям не повезло потерять кормильцев, а младший Татай так вообще остался полным сиротой. Его вместе с еще более мелкой сестренкой приютила дальняя родственница, у которой своих ртов хватало и все просили есть. Фактория подкидывала детворе мелкую работенку, но оплачивалась она соответственно.

Однажды я сестру Татая видел. Зрелище очень неприятное. Ей еще чуток похудеть, и можно показывать в фильмах про узников концлагерей. Неудивительно, что мальчишки озверели не по годам: мало того что сами хронически недоедают, так еще и приходится смотреть в голодные глаза своих родных. Я еще тогда решил, что помогу, чем смогу, со следующего улова.

Даже помощи Карасей не хватило, чтобы дотащить до фактории всю добычу. Но повезло, что Рурмис внизу возился с сетями. Не пришлось туда-сюда по несколько раз перемешаться, с его помощью доставили все корзины. Он даже платы за это не попросил, просто так договорились. Но не потому, что рыбак внезапно воспылал к нам любовью, тут дело в личных интересах.

Дело в том, что всю дорогу я ему объяснял суть задания, за которое готов заплатить. И заплатить больше уговоренного, если задание будет выполнено завтра до полудня.

Но, перед тем как мы свернули ловлю, занявшись решением вопроса с транспортировкой, случилось событие, не заметить которое мы не могли.

Потому как находились в лучших местах зрительного зала.

Следующий день стал днем кары за торопливость…

Зря я не прислушивался к воспоминаниям о рассказанных матерью легендах. С трех атрибутов подняться сразу на двенадцать — это четырехкратный скачок. Да, на столь низких параметрах это не так страшно, но все равно ПОРЯДОК такую спешку без последствий оставить не мог.

Я проснулся лишь в полдень, ощущая себя так, будто за ночь меня пропустили через мясорубку, а затем попытались собрать в единое целое. Попытка удалась лишь частично, и полученный результат страдал так, что хотелось выть.

Мне было до такой степени плохо, что с трудом прожевал припасенный Бякой завтрак. Причем упырь был столь предусмотрителен, что принес еще и наваристый рыбный бульон от трактирщика, сдобренный дорогими специями. Ну и без зелья лечебного тоже не обошлось.

Нечего и думать в таком состоянии заниматься рыбной ловлей. Пришлось послать Бяку предупредить кузнеца и столяра, чтобы сегодня выплаты по долгу не ждали. А вот завтра — непременно получат свое.

Впредь запомню, что легкомысленное обращение со структурами ПОРЯДКА — это минус день из активной жизни.

И хорошо если потери ограничатся именно одним днем…

Но эти страхи не оправдались. Продрав глаза на рассвете, я понял, что являюсь полным сил молодым человеком, а не ветхой развалиной, как это было вчера. Значит, хватит бока мять, пора приступать к новой порции великих свершений.

Вскочив, подпрыгнул так, что стукнулся макушкой о низкий потолок. Зашипел от боли, хватаясь за ушибленное место, и прикрикнул на удивленно таращившегося Бяку:

— Ну, чего развалился?! Победители, вперед! В бой!

— В какой бой?.. — растерялся упырь.

— Как это — в какой?! Завтрак сам себя не съест!

— Ты что, выздоровел? — Мозги Бяки наконец проснулись. — Может, тебе лучше полежать?

— Какое лежать?! Ты что, про завтрак прослушал?!

Я оказался прав. Кайты на новом месте ловились реже, зато размерами заметно превосходили тех, которых мы гоняли с утра. А у них зависимость простая: чем крупнее особь, тем выше выход специй. Причем непропорционально. Из рыбины весом в восемь килограммов их добывается раза в два с половиной больше, чем из четырехкилограммовой. Если не в три. А основной заработок квадратиков нам перепадал именно за печень и мозги.

Очередная хищница оказалась серьезной. Думаю, килограммов на тринадцать, если не больше. Знатно заставила попотеть. То самое испытание получилось, которое мне требовалось для чистоты эксперимента.

Выдержал его достойно. Разве что один раз испугался, когда рыбина начала заводить снасть назад, за корму. Ведь если пройдет близко ко дну, шнур перехлестнется с якорным канатом, что стопроцентно приведет к его безнадежному запутыванию и, скорее всего, к обрыву снасти с потерей блесны и добычи.

Но — обошлось. Рыбина напоследок взбрыкнула, но я, напрягая силы, которых у меня оставалось еще немало, все же завел ее в подставленный Бякой подхват. Затем вдвоем затащили ее на плот, где успокоили парой расчетливых ударов по голове.

Перечень полученных призов не мог не радовать. Свалилось больше, чем за пять мелких дают. Конечно, не так много, как за тот трофей, который заставил меня поплавать в первый раз, но очень прилично.

Бяка радостно ухнул:

— Мне дали знак Ловкости.

— Отлично, — порадовался я за товарища.

Трофеи ему перепадали нечасто, хотя он принимал участие в вытаскивании крупных рыб, работал дубинкой, успокаивая добычу, потрошил и чистил чешую. Но упырь всего лишь обычный абориген, а не бездонная нулевка вроде меня, потому ПОРЯДОК его баловал по минимуму. Вчера он пару малых символов ци за целый день урвал, и это его обрадовало чуть ли не до слез. По словам Бяки, бывало, за месяц меньше доставалось, а ведь работы он не чурался.

Да уж, кто бы мог подумать, что быть полной никчемностью — это выгодно. Разумеется, вскоре я столкнусь с тем, что не смогу поднимать полезные навыки выше рангов, где к требованиям атрибутов прибавляются требования к ступеням познания. Но надеюсь, что это случится не скоро. И у меня тактическая задача — успеть обеспечить себя наперед именно сейчас, пока есть возможность урывать трофеи по максимуму.

Да и дальше есть шанс не прозябать в нищете, если хорошенько поработаю над Мерой порядка. Глядишь, на высоких значениях этого состояния смогу немало получать, даже если далеко оторвусь от нулевой ступени. Вроде как чем выше поднимаешься по лестнице просвещения, тем меньше тебя балует ПОРЯДОК. А я планирую забраться по ней выше самой высокой горы. Так что готовиться к этому придется серьезно.

Бяка принялся за разделку добычи, а я присел на край помоста, достал из мешка с припасами кусок сыра и отломил краюху ржаного хлеба. Сколько ни перекусываю, а зверский голод возвращается через час. Приходится жевать снова и снова, ни о чем, кроме еды, думать невозможно. В организме будто пропасть разверзлась, сколько в нее ни кидай, ей все мало.

— Пожевать не хочешь? — спросил упыря.

Тот, не отрываясь от своего занятия, покачал головой:

— Надо собрать всю чешую. И специи. Это наше.

— Ну работай-работай, — ответил на это я и добавил: — Осталось три корзины. Эта рыбина почти две заполнит, придется новую рыбу привязывать к плоту.

— Привяжем, у нас стебли черемши есть, — заявил Бяка. — Это хорошо, что много рыбы. Она наша. Хватит много вкусной еды купить.

— И еду купим, и одежду, и все остальное, — сказал я. — Но для начала надо долг отдать. Не люблю быть кому-то должным.

Долг закроется сегодня, как только сдадим добычу. Еще и останется прилично, так что на еду нам точно хватит. Ну и к одежде приценимся, и к обуви. Бяка, конечно, прекрасно ходит босиком, но это как-то несолидно для победителя.

И что дальше? Дальше я буду ловить и ловить рыбу, выжимая из своей ситуации все что возможно. Мои призы от ПОРЯДКА автоматически складываются в мешочек, полученный от матери. А он уже набит до такого состояния, что надо куда-то распределять добычу, иначе рискую оказаться в конфузной ситуации.

Дело в том, что если ПОРЯДКУ некуда вкладывать то, что человек заработал, он размещает добытое прямиком во рту. Ведь все эти знаки да символы вполне материальны, доводилось слышать истории о том, как некоторые, попав в такую ситуацию, давились трофеями.

В моем случае все может оказаться еще хуже. При особо удачном свершении ПОРЯДОК способен начислить столько, что этого хватит для того, чтобы порвать мне пасть в буквальном смысле слова.

Ну или челюсть вывихну.

Разумеется, мне этого не хочется, потому этим вечером придется перераспределять добычу по другим вместилищам. Не хочется, конечно, доставать ее из невидимого мешочка, но других вариантов не вижу.

Забросил в рот последние крошки хлеба и начал подумывать, не стоит ли снова заглянуть в мешок с припасами. В этот момент заметил метрах в пятидесяти выше по течению сдвоенный всплеск. Такими эффектами нередко сопровождалось продвижение стаек тех самых непонятных рыб, с которыми мне хотелось познакомиться поближе.

Задействовал «рыбацкое чутье», убедился, что так и есть. Шесть проворных силуэтов скользили прямиком по струе, не маневрируя и почти не меняя глубину. Только время от времени поднимались к поверхности, оставляя те самые всплески. Но они и так двигались в самой верхней части толщи воды, потому это нельзя назвать серьезными вертикальными перемещениями.

Очень похоже на ту самую дичь, с которой мой спиннинг еще не познакомился.

Это недолго исправить. Он наготове, под рукой лежит.

Поднявшись, я вновь задействовал навык. Очень уж быстро движутся эти торопыги, пытаться подбросить к ним блесну вслепую — непростая затея.

Пришлось удерживать умение активным все то время, пока примерялся и делал замах. Плюс подпустил стаю поближе, потому как спиннинг и снасть хоть и уникальны по меркам Рока, но чересчур неказисты, на многое неспособны.

Попал куда надо. Чуть впереди по курсу стаи. Выждал мгновение, позволив блесне немного погрузиться, после чего поспешно потянул к себе. Обычно я не столь тороплив, но снасть тащит течением. Если не обеспечить большую скорость, приманка будет просто плыть без заманчивого вращения, которое прерывистым сверканием привлекает все хищное.

Удар. Одиночный, резкий, мощный. Никак не похоже на серии, которые выдают мелкие кайты. Подсечка, и тут же бурный всплеск от выпрыгнувшей из реки рыбины. Темная туша взмыла на высоту моего роста, показывая, что, хоть размеры у нее не гигантские, она намерена бороться так, как обычная моя добыча бороться не способна.

Да, у нас вышел знатный поединок. Неведомая рыбина то вылетала из воды, то уходила ко дну. Первое время мне приходилось отпускать катушку, позволяя ей разматываться. Не хватало силы подтаскивать добычу, она рвалась прочь со страшной силой.

Но удерживать ее на дальней дистанции оказалось даже удобнее. Не надо опасаться, что заведет под якорный канат. Потому я неспешно добавлял рыбине свободы, выжидая, когда же она начнет успокаиваться.

Даже у самого сильного обитателя Рока есть свой предел выносливости, а то, что схватило мою блесну, пребывало на нижних ступенях здешней «табели о рангах».

Вот и эта рыбина начала выдыхаться. Рывки все тише, прыжки все ниже. Настал момент, когда сил перестало хватать на то, чтобы эффектно вылетать из воды. Максимум — становилась на хвост, после чего заваливалась, позволяя мне подтянуть добычу еще на полметра.

И вот наконец подхват опустился в воду. Спустя несколько секунд в ход пошли дубинки, после чего ПОРЯДОК признал схватку завершенной.

Пять редких трофеев я изловить не успел. Только три попались, да один панцирник сорвался под самым плотом, вызвав у Бяки драматический приступ депрессии. Солнце уже грозило закатом, но упырь настойчиво требовал не прекращать рыбалку. Ну еще разик, а потом еще и снова. И такая пластинка грозила затянуться на века.

Я уже почти твердо решил осадить его жадность жесткими указаниями, как вдруг с берега прокричали:

— Эй, вы! Два стручка на плоту! А ну бегом сюда! И плот прихватите!

Обернувшись, увидел на косе странного человека. Такой мне здесь точно не попадался, а значит, его или хорошо прятали, или он не принадлежал к постоянным обитателям фактории.

Тело массивное, почти квадратное, защищено черненой кольчугой, спускавшейся до середины бедер. Судя по могучим плечам и прочему, он руками способен металл в кузне ковать, не прибегая к помощи молота. Голова прикрыта массивным яйцевидным шлемом, оставлявшим открытым только лицо. Оно суровое, грубые черты вырублены ржавым топором начинающего столяра из мореной древесины. Борода спускается почти до широченного пояса, сплошь покрытого хаотично закрепленными бронзовыми бляшками.

Богатырь хоть куда, если бы не ноги. Ноги его сильно подвели. Толстенные и до смешного коротенькие. Будто природа хотела сделать сначала великана, затем карлика, а потом и вовсе запуталась, что и куда приспосабливать. Но этот изъян внешности не из тех, которые превращают человека в калеку. Да, смотрится забавно, но при этом понятно, что передвигаться не мешает. Да и выглядит незнакомец так, что даже с середины реки понятно — такого свалить наземь нелегко.

Стоит так непоколебимо, как не всякий памятник на постаменте стоять сможет.

— Надо возвращаться быстрее. — Бяка беспрекословно признал власть кричавшего.

— Это кто? — спросил я, начиная вытягивать за канат большущий треугольный камень с впивающейся в дно зубчатой перекладиной, служивший нам якорем.

— Это Мелконог, — ответил Бяка, бросившись помогать.

— Впервые о таком слышу. Он кто? Большой человек в фактории?

— Не, он вообще не в фактории.

— А почему мы тогда обязаны ему подчиняться?

— Потому что он нам уши оборвет. И скажет потом, что они нам не нужны, раз не слышим, что говорят люди, которых надо слушать.

— Что, сильно суровый?

— Да ты на него посмотри. Он что, на доброго похож?

— Совсем не похож, — признал я очевидный факт.

— Вот-вот. Он такой. Это лучший следопыт Темнолесья. Его называют Гурро Мелконог. Но ты говори просто господин Гурро, иначе… иначе…

— Да понял я, Бяка, понял. Иначе оторвет язык, потому что он мне тоже не нужен.

— Ага. Так и сделает. Однажды на него прыгнул матерый крысоволк. Гурро его оседлал да так и поскакал прочь верхом на твари. Люди, которые это видели, думали, что все, не вернется уже. Оно, конечно, так не бывает, чтобы крысоволки кого-то на себе катали. Дело новое. Но понятно всем, что в хорошее место такие кони везти не станут. Да и остальная стая за ними мчалась не просто так. В общем, похоронили Мелконога. И даже помянуть успели. Любят у нас поминать. Но Гурро вернулся на другое утро. Приперся прямо сюда, на Первый камень. Зашел в трактир, бросил на пол крысоволка с разорванной пастью и велел налить чарку самого крепкого, что есть. Ему налили жидкости, которую с обозами привозят. Ее коровам по ложке дают, чтобы камни в желчном пузыре растворялись. Если две ложки дать, у них копыта отваливаются. Гурро выпил чарку и сказал, чтобы ему поджарили печень этого крысоволка. И другую требуху тоже зажарить потребовал. Когда на кухне разделывали тушу, увидели, что у нее нет сердца. И сказали Гурро, что приготовить его не получится. А он сказал в ответ, что и без болванов это знает, потому что съел сердце еще вчера. Сырым съел, глядя, как угасают глаза крысоволка и разбегается его перепуганная стая.

— Реально суров, — признал я.

— Гурро не человек фактории. Он сам по себе. Но он тут всегда свой. Он очень нужный человек. Гурро один такой, кто может неделю ходить где-то по левому берегу. И всегда возвращается с добычей. Сам император боли везде надписи оставляет. Награду за Гурро предлагает. Хорошие деньги.

Так, за милой информативной беседой, сам не заметил, как плот подошел к косе. Дистанция плевая, а отталкиваться от дна в два шеста — это хорошая скорость.

Мы с пыхтением вытащили на берег якорь, после чего подошли к Мелконогу и синхронно поприветствовали:

— Здравствуйте, господин Гурро.

— И вам здоровья, — мрачно ответил тот. — Вы такие сморчки оба, что здоровье вам точно не помешает. Кто из вас Гед, а кто упырь?

— Вот он Гед. — Бяка несмело указал на меня, поражаясь ненаблюдательности великого следопыта.

— Вот благодарю, а то я такой тупой, что упыря от дистрофика отличить не могу! — рявкнул Гурро. — Издеваться решил, малец?! Язык разросся не по годам?!

— Н-нет.

— Да ладно, это я пошутил немного. Не серчай. Можешь валить куда хочешь, ты мне не нужен. Мне ты нужен. — Гурро указал на меня. — Разговор к тебе есть. Важный.

— Понятно, — кивнул я и обернулся к Бяке: — Пока мы поговорим, организуй Карасей и Рурмиса. Надо улов дотащить, пока не стемнело.

Упырь умчался со скоростью мотоциклиста. Общество следопыта ему явно не нравилось.

А тот указал на плот:

— Сами сделали?

— Нет, Рурмис.

— Откуда у Рурмиса столько доброты взялось?

— Не доброта. За квадратики.

— Значит, богатые ребята?

— Пока нет. Но мы на пути к этому.

— Хех, — усмехнулся здоровяк. — Плот этот когда у вас появился?

— Вчера. Сегодня первый раз попробовали поплавать.

— Смотрю, наловили много.

— Да, хорошая рыбалка.

— А тот плот с покойничками, стало быть, ты нашел?

Я покачал головой:

— Не нашел. Заметил.

— А в чем разница?

— Будь он на берегу, это да, это находка. А он не был на берегу, он плыл.

— Ну, плыл-то на берег?

Я снова покачал головой:

— Уже объяснял господину Эшу, что нет. Кто-то отпустил его на середине реки. А река так устроена, что понесла его вправо. Он бы так и прошел мимо Камня вон туда, вниз.

— Значит, ты знаешь, как устроена река?

— Да тут много знать не надо.

— Ну так поделись знаниями своими. Как плот сюда попал и что дальше было. Все, что думаешь насчет этого, поведай мне.

— Как попал, не знаю. Думаю, у тех, кто это сделал, была лодка. Может быть, легкая, такие за Красноводкой из коры делают. Еще думаю, это было в километре или чуть больше отсюда. Потому что дальше я видел пару раз, как течение закручивает коряги, которые притаскивает откуда-то сверху. Их при этом под левый берег прибивает или заносит в левый рукав. Что-то вроде водоворота на все русло. Там берег загибается, вот и получается закручивание. Те, кто сделал плот, это знали. Они думали, что, если отпустить плот ниже, он так и пойдет посредине, ведь закручивания нет. Но они плохо знают реку. Вот эта коса продолжается дальше, под воду. И она как ножом режет струю. Режет так резко, что отбрасывает все в разные стороны. Посмотрите на конец косы: там ни коряг нет, ни мусора. Потому что все это расходится в разные стороны.

— С чего это ты вдруг решил, что коса и дальше под водой тянется?

— Рыбу там ловил, а вода чистая, далеко заглянуть получается. Да и не может она просто так обрываться. Рассказывали, что по низкой воде коса показывается на поверхности. Ну и навыки у меня есть рыболовные. Они помогают реку понимать.

— Умения? Ты не похож на рыбака. Зато похож на имперца.

— А разве имперцы не бывают рыбаками?

— Тварями они бывают. Редко такое бывает, чтобы глаза яркие, а сам не тварь. У тебя вот как раз яркие.

— Я уже устал говорить, что родился на севере. И всю жизнь здесь прожил.

— Жизнь он прожил, ну надо же. Да что там той жизни.

— Ну… сколько есть.

— Значит, рыболовству обучен?

— Есть немного.

— Но при этом не тупой. А ведь рыбаки туповатые поголовно, жизнь у них такая, несложная. Когда жизнь легкая, человек думать перестает. А думать надо, ведь если не думать, мозги засыхают. По тебе видать, что не засохли. И речь непростая. Да и больно ухоженный на вид. Да будь дело на границе, тебя бы стража повесила как шпиона имперского. Уж больно ты на наших не похож.

— Просто умею за собой следить плюс от природы умный и красивый, — скромно ответил я.

Гурро хохотнул:

— И наглец каких мало. Тебе ведь этот бледнокожий небось дюжину гадостей про меня наговорил. А ты тут шутки шутишь.

— Ничего плохого он про вас не рассказывал. Исключительно хорошее.

— Да ну? И например?

— Говорил, что вы даже к крысоволкам милостивы. Одного убили голыми руками так, чтобы он долго не мучился. Разорвали ему пасть и вытащили сердце. Бедняга почти не страдал, а его стая при виде вашего милосердия отступила, уважительно поджав хвосты.

Мелконог покачал головой:

— Ох и язык у тебя, такой даже вырывать жалко. А прозвище мое он называл?

Я положил руку на грудь:

— Ну вот сами-то подумайте, разве можно о таком смолчать?

— Верно сказано, уж я бы о таком молчать не стал, — поморщившись, признал Гурро. — Значит, думаешь, те, кто это сделал, реку не понимали?

— Да, плохо понимали, — кивнул я. — Ведь не было смысла подходить так близко. Дозорный мог разглядеть лодку, а они не хотели, чтобы их заметили.

— Почему не хотели?

— Да потому что зачем им тогда такие сложности? Могли спокойно подцепить плот к лодке, притащить его прямо сюда, к берегу, и так же спокойно уплыть назад. Или у них вообще не было лодки, а был маленький плот. Или даже вывели виселицу на струю и потом вплавь вернулись. Но это вряд ли, в этих местах сейчас слишком много кайт, а крупные могут до костей искусать.

— Это точно, в реку тут соваться страшновато.

— И вообще, это могли свои сделать, а потом свалить на императора боли, — высказал я наконец-то, что давно крутилось в голове. — Своим такое проще всего устроить.

Гурро посмотрел на меня как-то странно и, отворачиваясь, буркнул:

— Поменьше болтай, пацан. И отрасти себе глаз на затылке или почаще оглядывайся. Не то не вырастешь. Не дадут…

Глядя вслед удаляющемуся следопыту, я ничего не понимал, кроме того, что он не только следами на земле занимается. Здесь, в фактории и вокруг нее, происходят некие процессы, о которых я знать не знаю, но при этом они могут мне угрожать. Значит, во все эти непонятности надо как-то вникать. Но как это сделать, пребывая в теле мальчишки, — не представляю. Со мной охотно делится информацией лишь Бяка. Думаю, несложно будет тесно приблизить людей вроде Карасей. Но толку с них? Увы, но взрослые со мной на равных общаться не станут, не в том я положении.

Здешнее совершеннолетие — это лет шестнадцать. Именно с этого возраста у северян повсеместно применяются права полноценного наследования, институт брака и прочее. Мне до этого возраста далековато.

Я не тороплюсь. Три года — это хороший срок для того, кто за несколько дней успевает сделать столько, сколько самому продвинутому аборигену за месяц непросто сделать. Я расту быстро, дайте мне только несколько лет спокойного времени, и смогу сотворить из себя такого хищника, какого свет не видывал.

Но тут ключевое слово — «спокойного». Поэтому меня очень напрягают намеки на то, что в фактории и вокруг нее не все ладно. А я таких намеков улавливаю все больше и больше.

Трактирщик уставился на рыбину странным взглядом и задумчиво произнес:

— Это панцирник.

— Да, — признал я очевидный факт. — Мы не стали их разделывать. Не знаем, как это делается. Там ведь икра дорогая, мало ли, вдруг какие-то хитрые особенности есть. Надо чтобы кто-нибудь показал, и мы все сделаем. Кто такое умеет?

— Их? — вопросительно произнес Жадиро.

— Не понял?

— Ты сказал, что вы не стали их разделывать. Их, это когда не одна рыба, — как-то очень уж спокойно пояснил трактирщик.

— Ну да. Мы трех поймали. Занести остальных? Они на крыльце, с Бякой.

Жадиро повернулся, крикнув:

— Тарко! Там на крыльце рыбу мальчишки принесли. Помоги затащить. Да побыстрее! А ты, — обернулся он ко мне, — постой тут. Просто постой. Я сам все сделаю, а ты просто смотри.

Панцирников Жадиро разделал прямо в общем зале, под заинтересованными взглядами нескольких ранних любителей пива, уже успевших вернуться с рудника. Ничего сложного в процессе я не увидел. Главное — это жестко держать нож за лезвие, вблизи кончика. Брюхо рыбы податливое и легко режется на заданную положением пальцев глубину. Затем рассеченная плоть раздвигается, обнажая неповрежденные внутренности. От них легко отделяется крупный желчный пузырь и два продолговатых икорных мешка. Очевидно, ценится и то и другое, но по поведению трактирщика заметно, что икра — на порядки дороже. Очень уж напрягался, хватаясь за нее.

Разложив добычу по мискам, буднично поинтересовался:

— Тушки мне сдадите?

— А они ценные? — уточнил я.

— Обычная рыба. Но вкуснее кайт. Почти как говядина без жира.

— Хорошо, забирайте. Но нам на ужин сделайте хорошую порцию.

— Сделаю. А с икрой подождать надо. Пошлю Тарко к казначею. Я такие дела сам не решаю.

Вот тут до меня начало доходить, что мы и правда добыли нечто нерядовое. Вокруг кайт и близко такой суеты не наблюдалось, сколько бы мы их ни таскали.

Казначея фактории мне только видеть доводилось. С такой мелочью, как я, ему общаться не с руки. Но сегодня господин Кучо изменил своему обыкновению. Появился минут через пять, всем своим видом выражая крайнюю степень заинтересованности. И даже личные весы притащил.

Игнорируя желчные пузыри, взвесил икорные мешки поодиночке, а затем все вместе, после чего заявил:

— Пять полных гильдейских фунтов, шесть унций и восемь грамм. Две тысячи сто восемьдесят восемь грамм. Мешки нетронутые, принимаются по полной цене. Полная цена — одно платежное обязательство фактории Черноводка за пять грамм веса. Всего до целого четыреста тридцать семь обязательств. — Кучо обернулся к трактирщику. — Мешки засолить в тряпицах, ты знаешь, как это делается. — Затем обернулся уже ко мне: — Обязательства за икру заберешь у меня. Все остальное это к Жадиро.

Провожая казначея взглядом, я мысленно прикидывал расклады. Получалось, к сожалению, не по квадратику за икринку, но все равно порядок цен радовал. Почти четыреста пятьдесят квадратиков за три рыбины. Плюс за тушки и желчь что-то полагается. Теперь я спокойно расплачусь с долгами, потратив на это небольшую часть от заработанного. А оставшейся выручки хватит не только на одежду для Бяки и меня, это много на что должно хватить.

Это уже иной уровень жизни, при котором даже как-то неприлично обитать в пыльном подвале. Вон какие круглые глаза у горняков. Ну еще бы, ведь мы только что здорово переплюнули их заработок. Так переплюнули, как им и не снилось. А ведь именно они и охотники считаются элитой здешних работяг. Первые добывают дорогую руду, часами пропадая в сырых забоях, где рискуют оказаться под завалами или нарваться на подземную тварь, не переваривающую дневной свет, но зато очень даже переваривающую шахтеров. Вторые подолгу бродят по лесам, ставя капканы и ловушки, скрадывая зверье, богатое на все то, что здесь называют специями. Постоянно на свежем воздухе — это полезно, но надо учитывать, что зверье в Лихолесье — это нехорошая тема. Редко кто из таких «любителей природы» умирает своей смертью.

Спиннинг и блесны всех переплюнули. Пожалуй, за три года взросления я смогу успеть сколотить здесь приличное состояние. Если ничего не помешает.

И если от зависти не удавят эти самые горняки. Один смотрит так, что я вот-вот дымиться начну под его взглядом. Обставь его по деньгам равный ему работяга — это одно. Но когда тебя обгоняет малолетний дистрофик имперского происхождения плюс его сообщник — упырь, всеми презираемый…

Это — совсем другое.

Из-за всей этой возни я даже постеснялся оставить себе один икряной мешок. Интересно ведь попробовать, что же это такое, раз за него насчитали кучу денег.

Впрочем, мне еще ни квадратика не дали. Надеюсь, казначей дождется, пока я разберусь с ужином. Ну а если нет — не страшно. Утром его поймаю, куда он денется.

Ждать утра не пришлось, казначей обнаружился в своей конторке. Но, вместо того чтобы расплатиться, он для начала рявкнул на Бяку:

— Брысь отсюда, нечистый! А ты, — скрюченный палец указал на меня, — за мной ступай.

Кучо повел меня в заднюю дверь, за которой обнаружился узкий лабиринт, петляющий по нижнему уровню главного здания фактории. Здесь размещались кладовые с ценностями, контора казначея и комнатушки для других служащих. А наверху обитал сам глава, его апартаменты занимали последний этаж.

Вот туда-то Кучо и пришел, меня за собой притащив. Огромная комната, освещенная одиноким масляным светильником, свисавшим с массивной балки на потолке. Пол застелен шкурами разных животных, будто сплошным ковром. Что-то похожее на медведя, что-то на волка, что-то на огромную кошку, а что-то вообще ни на что не похоже. Но я в таком деле не мастак, так что это может оказаться обычная зверюга.

Сам хозяин восседал за массивным столом. На таком балетная труппа в полном составе сплясать сможет, и он при этом даже не шелохнется. Эш ужинал. Перед ним стояло блюдо с какой-то крупной жареной птицей. Явно не курица и не утка, очевидно — какая-то дичь. Причем мне незнакомая, а уж я дома всякой навидался. Домашних животных особы голубых кровей не очень-то жалуют, а мать моя, аристократка в хрен знает каком поколении, была готова с голоду помереть, но не изменить привычкам высшего сословия.

Кромсая птицу здоровенным ножом, Эш, жуя, произнес:

— Рассказывай.

— Что рассказывать? — уточнил я.

Глава фактории поднял глаза, окинул меня цепким взглядом и устало сказал:

— Как спал, расскажи, как кашу жрал, как сортир посещал и как в носу ковырялся. И, самое главное, расскажи про панцирников. Мне очень интересно знать о них все, что знаешь ты.

— Ну… панцирники живут в воде, — осторожно начал я.

Эш, подцепив кусочек зажаренной шкурки кончиком ножа, ловко закинул в рот и начал жевать, одобрительно при этом кивнув и не совсем внятно произнеся:

— Ценное наблюдение. Продолжай.

— Они такие же хищники, как и кайты. Но их в реке мало, и они не стоят на месте. Они все время носятся по самой быстрой струе течения. Стаями по несколько штук. Мы поставили плот рядом со струей, и я поймал трех.

— Как поймал?

— У меня есть особая удочка. И есть навык, который помогает ловить рыбу именно с такой удочкой.

— И что у тебя за навыки? — спросил Эш.

Я покачал головой:

— Согласно параграфу второму положения о найме вольный работник вправе не раскрывать свои рабочие и боевые навыки, атрибуты и прочие параметры ПОРЯДКА.

Оторвавшись от мяса, Эш недоуменно переспросил:

— Что?!

— Параграф второй положения о найме. Мне повторить полностью?

— Кто тебе эту чушь сказал?

— Написано на пергаменте, который висит с обратной стороны двери трактира.

— А, ну да, ты же у нас грамотный. Значит, навыки у тебя такие, которыми панцирников ловят? И где же ты им научился?

— Дома.

— А дом твой где?

— К югу отсюда.

— Ну, слава высшим силам, а то я уж было подумал, что ты с севера явился. Ведь каждому болвану известно, что на юге легче в портовом борделе честную девицу сыскать, чем панцирника в реке. Врать, Гед, надо уметь. Задатки у тебя есть, но не хватает опыта и жизненной наглости. Но это твое дело. Мне на твои дела плевать. Мне даже плевать, имперец ты или беглый. Да пусть даже тебя демоны научили рыбу таскать, это все равно не мое дело. А вот ловля панцирников — дело мое. Я, как единственный полномочный представитель «Трех семерок» на землях Пятиугольника, заведую сбором специй, ценных руд и минералов. Ничто из этого не может пройти мимо меня. Все должно сдаваться в казначейство «Трех семерок» за причитающееся вознаграждение. Представители казначейства есть не только на Камне, а и на постах фактории и в некоторых деревнях.

— Так я сдал всех трех, — сказал я. — Разве что-то не так?

— Все так, Гед. Но тебе разве не сказали, что панцирники у нас попадаются редко?

— Да. Что-то такое слышал.

— Я бы понял, поймай ты одного. Любому может повезти, даже мальчишке. Поймай ты пару… Ну и такое может быть. Большое везение случается, чего уж там. Но три — это никакое не везение. У тебя действительно есть навыки, которыми ты ловишь панцирников. Тебе известно, сколько всего панцирников мы взяли за прошлый год?

— Два десятка?

— Двадцать четыре. Может, они были и побольше твоих, но двадцать четыре — это всего лишь двадцать четыре. За весь сезон. Сезон длится три недели. Это период, когда они массово ломятся в верховья. Каждый год у них такая миграция. Там они мечут икру и спускаются уже пустыми. За все три недели вся фактория поймала двадцать четыре вшивых панцирника. Двадцать четыре. А ты за два с половиной месяца до сезона за день взял три. На моей должности надо уметь разбираться в людях. Замечать в них полезное и вредное. Ты непонятный. Мутный какой-то. Потенциал в тебе вроде и есть, но как-то это сомнительно. Это были мои мысли в тот день, когда прибыл обоз. А теперь у меня совсем другие мысли. Теперь я думаю, что ты полезный. Ты очень полезный. Нам очень не хватает таких работников. Ты сможешь добыть еще?

Я пожал плечами:

— Рыба непредсказуема. Сегодня она ходит, завтра могу ни одной не увидеть. Или перестанет реагировать на мой метод.

— Делай все, чтобы панцирников было больше. Они очень нам нужны. Они дают редкий класс специй. Именно ради таких специй мы и держим Камень. Руководство гильдии рассчитывало, что хорошего товара будет больше. Но у нас один за другим выдались три тяжелых года. Не везло с погодой, не везло с болезнями. Не везло во всем. Нас стали хуже снабжать. У нас теперь меньше людей. Стражников нормальных почти не осталось, мне даже не с кем отогнать местное отребье от полян с рогоцветом. Значит, этот сезон рогоцвета потерян. Придется отыгрываться на чем-то другом. Вот я и смотрю, где бы что-нибудь перехватить. Панцирники — это хорошая тема. Очень редкая специя. Для некоторых рецептов их икре нет замены. А желчь не только специя, это еще и ингредиент для ценных зелий. Не такие дорогие, но тоже дело нужное. Двадцать четыре панцирника — это ничто. Это даже в общий список не попадет, который подается правлению в конце года. А вот двести панцирников попасть смогут. Впереди целое лето, три почти полных месяца. Если каждый день по три ловить, ты и больше двухсот сделать успеешь. А ведь самый сезон — это последний месяц. Особенно его концовка. Там панцирников столько носится, что даже мои бездари в том году немного наловили. Понимаешь мою математику?

— Я ведь уже сказал, что рыба непредсказуема.

— Да тут девятнадцать человек из двадцати слово «непредсказуемо» произнести не смогут. Тупое быдло. С тобой, пацаном, мне надежнее, чем с некоторыми. Ты, я вижу, ловишь на лету. И в реке тоже неплохо ловишь. Я хочу, чтобы ты ловил много. И не отвлекался на всякую ерунду. У Сома и Жадиро тебе открыт кредит. Бери у них все, что тебе надо. Расписываться, думаю, обучен. Распишешься у них, и все. Дальше они свое у Кучо получат. Нужны будут деньги, тоже к Кучо иди. Там у тебя личный счет будет. Нехорошо, если станешь ходить с мешком наличности. Так все делают. Если опять заболеешь, пришлем к тебе знахарку. Но она зельями лечит, не целительница, так что лучше не болей. Еще что-то надо?

— Мне бы жилье получше, — осторожно произнес я. — И чтобы спать на мягком.

— Скажу Кучо, он подыщет тебе хорошее жилье. Надо будет что-то еще, сразу ему говори. Или прямо мне. Запомни главное: нам надо много панцирников. Как можно больше. Если и в этом году список от нас правлению не понравится, снабжение урежут еще сильнее. А мы и так едва на плаву держимся. Купцы вообще не знают, что такое Крайний север. Они не понимают, каково здесь вести дела. Они думают, что мы тут радуемся их подачкам. Но ведь «Три семерки» — не единственная гильдия. В Пятиугольник и другие потихоньку лезут. Я почти уверен, что кто-то из них под нас серьезно копает. Здешние лесные людишки особо нам не гадили. Им это неинтересно. Они тут не для баловства шастают, а с таких дел им выгоды нет. Тогда зачем полезли? Да еще в такое время. Неспроста это. Получается, кто-то все это оплачивает. Или держит их не деньгами. Мне это не нравится. Но моими жалобами и отчетами на юге зады подтирают. И будут подтираться до тех пор, пока итоговый список не приведет этих жирных боровов из правления в восторг. И твоя рыба может стать строкой в этом отчете. Там будет указано, кто добывал. И это будет очень много значить для тебя. Много хорошего. Ты сейчас никто. Без дома, без родных. Обычный бродяжка. У тебя есть только имя и навыки, которые, возможно, полезны гильдии. И если они действительно полезны, гильдия даст тебе дом и заменит семью. Помни об этом. Не забывай ни на минуту. Все, можешь идти спать.

— Запомню, — кивнул я. — Можно один вопрос? Думаю, лучше вас никто на него не ответит.

— Валяй.

— Навыки можно удалять?

— Конечно, можно. Но зачем тебе это?

— Я не о рыбацких, я вообще.

— Удалить можно любой. Но на это надо потратить столько же знаков навыка, сколько ушло на развитие. И ци тоже придется потратить столько же.

— Благодарю, — кивнул я.

Мне не надо удалять навыки, у меня сейчас хватает места под них, хоть еще десяток сразу учи. Но информация полезная, в мамином обучении о таком ни слова не было.

Да и почему бы не дать Эшу возможность продемонстрировать свое интеллектуальное превосходство над собой. Мелочь, конечно, но такие вот незначительные моменты нередко самым благотворным образом сказываются на взаимоотношениях между начальником и подчиненным.

Плюс любой диалог — это скрепление связи.

Сплошная польза образовательного общения.

Самочувствие было прекрасным. Завтрак я смолотил за две минуты и недоуменно уставился в опустевшую миску. Показалось, что меня чудовищно обделили.

Зверский аппетит — лучший сигнализатор прекрасного здоровья.

Погода стояла прекрасная, что еще больше повысило настроение. Никому не захочется весь день проторчать на плоту под пронизывающим ветром или холодным дождем.

Вечно всем недовольный торговец не вывел меня из состояния прекрасного расположения духа. Даже, наоборот, подкинул позитива. Он внезапно стал приветливым. Очевидно, слова Эша о кредите в данном учреждении заодно открывали потайную дверцу к доброй душе ворчливого толстяка.

Сегодня я планировал устроить такой шопинг, какой мы и близко себе никогда не позволяли. И начал с давно обещанного — с одежды для Бяки.

Тряпья у Сома хватало, но в основном на взрослых. Однако многое можно легко перешить под фигуру подростка, мастериц-швей в фактории хватало. С обувью сложнее, ее не переделать, а ничего подходящего не нашли. Но торговец послал Бяку за специалистом-сапожником. Тот снял мерки и пообещал, что завтра будут готовы легкие летние ботинки.

И о себе я тоже позаботился, позволив снять мерки со ступней. Моя одежда покачественнее обычной, но ветшает на глазах из-за чересчур активного образа жизни. Плюс не было ничего на случай непогоды. Все это пришлось выбирать, а затем отдавать мастерицам перешивать.

Дальше пришла очередь посуды. Миски, ложки, кружки, обзавелись наконец удобным котелком с крышкой. Теперь можно готовить горячий обед прямо на плоту плюс заваривать травяной чай со специями, устраивая перерывы для восстановления сил. Большой кусок водонепроницаемого брезента займет свое место в багажнике для корзин. Им удобно прикрываться при кратковременных дождях.

Два дорогих охотничьих ножа из прекрасной стали: себе и Бяке. Тот чуть с ума не сошел от столь богатой покупки. Два топорика. Отдал чертеж рюкзака по своему проекту и малой сумки на пояс. Туда же пошли наброски чехла для спиннинга и катушки. Основное орудие труда надо беречь. Хотел купить лук, но у торговца такого товара не оказалось.

Однако как человек такой профессии он был обязан предложить альтернативу:

— Заказать недолго. Объясни, какой надо, я разберусь. Или вон ножей метательных комплект возьми.

— Что за ножи?

— Прекрасные ножи. Лучше у нас не найдешь. Шесть штук в перевязи из кожи ящера, идеальный баланс, тяжелая тирская сталь с особой закалкой кончиков. Такой нож даже при попадании в камень не затупится и не сломается. Но сильно такими бросками не увлекайся, это все же обычный металл.

— Если они такие хорошие, почему их никто не забрал?

— А кому они нужны за такую цену? Дорого ведь. Да и охотники наши больше с лучниками дружат, а стражники с арбалетами. Ножи метать — это не всем нужно. Тебе-то это зачем оно, Гед? Кого резать собрался?

— Времена нехорошие пошли. Какие-то нехорошие люди в глаз стреляют, кто-то без кожи остается. Надо всегда что-то держать под рукой.

— А пользоваться умеешь?

— Научусь.

— Это непростое оружие. Долго учиться придется.

— Ничего страшного, я ученик способный. Забираю все шесть с перевязью вместе. Но о цене надо поговорить. Она и правда слишком высокая.

Следующий день пошел по накатанной колее. Разве что после второй тренировки, проведенной перед обедом, я сходил наверх, где забрал заказы: арбалет, колчан с болтами, детали для спиннинга, чехлы для удилищ и катушек. С ними и снасти целее, и не так будут в глаза бросаться.

Слишком уж быстро мы с Бякой набираем известность. Вчерашние никчемные подростки, так лихо поставляющие панцирников, — это как-то ненормально. И завидно многим, и так же хочется в жизни устроиться. Не надо лишний раз будоражить народ нашими успехами. Это одна из причин, почему я жилы не рву, пытаясь поймать как можно больше. Как выбрал одну стоянку в конце ямы, так и регулярно там пасемся. Может, где-то уловы и получше, но зачем? Нам и этих более чем достаточно, плюс получается урывать время на развитие.

Несмотря на то что «рукопашный бой» я так и не изучил, это не мешало мне разделывать Бяку в восьми схватках из десяти. Начало сказываться количество высокоразвитых атрибутов. Хоть ступень просвещения у товарища выше, по прочим параметрам он явно отстает. Да и навык не развит до максимального уровня, а на начальных от него толку немного.

Упырь, глядя на мои успехи, начал поговаривать, что толку от него мало. Мол, мне надо подыскать учителя, который будет круче и опытнее. Пусть подтянет мой рукопашный бой за плату. При этом и знаки навыков чаще выпадать будут, ибо шанс их получения тем выше, чем выше уровень твоего противника.

Пообедали мы на берегу. И, как это у нас принято, пообедали плотно. Тут же начала одолевать сонливость, но подремать не получалось. На запах рыбы налетела какая-то мелкая мошкара. Кусаться она не кусалась, но покоя не давала.

Пришлось отойти подальше, к самой оконечности косы, где и развалились на брезенте. Здесь было хорошо: теплые камни снизу, солнце напекает сверху и никаких насекомых.

Я не такой уж соня. Это просто издержки быстрого поднятия параметров ПОРЯДКА. Двадцать один максимальный атрибут за пару недель — это реактивный темп, что не может не сказываться. Даже аристократу, живущему на всем готовеньком, столько и за несколько месяцев не набрать. Но я сильно отстал в развитии, вынужден теперь наверстывать на максимальной скорости. Вот и приходится есть, как пара взрослых, и спать тоже за двоих.

Но не валяться же до вечера? Поднялись спустя неполный час, вернулись к плоту, отчалили.

Повели его по маршруту, освоенному вчера. Почти не глядя, отталкивались шестами, заводя плот вверх, а затем отправляя его к середине протоки. Он по инерции достиг ямы, где начал разгоняться на течении.

— Глянь, чего это они? — удивленно спросил Бяка, глядя в сторону берега.

Обернувшись, я увидел, как от рыбацкого сарая бегут двое: малой Татай из банды Карасей, и Рурмис — двоюродный брат их вожака. Причем он явно гнался за пацаном. А тот мчался во весь опор, зачем-то размахивая руками.

— По-моему, он пытается нам что-то сказать… — неуверенно протянул я, глядя на непонятную сцену.

Бяка при этих словах столкнул якорь в воду, и тот быстро пошел ко дну, разматывая грубый канат.

А Рурмис как раз нагнал Татая, ухватил, оторвал начавшего кричать мальчишку от земли, да так и замер, держа его на весу и уставившись при этом на нас нехорошо. Мне и раньше его взгляд не нравился, а сейчас не нравился в десять раз сильнее.

Не переставая на нас таращиться, Рурмис передвинул руки, обхватил шею Татая и жестко сдавил, начал душить. Причем не в шутку, прекрасно видно, как глаза у бедолаги полезли из орбит.

— Ты что творишь, придурок?! — заорал я.

В ответ Рурмис гадливо осклабился, продолжая жестоко издеваться над мальчишкой.

Закипая от гнева, я ухватился за якорный канат:

— Бяка, помогай! Надо разобраться с этим уродом!

— Да сами разберутся, — пролепетал упырь, явно не горя желанием конфликтовать с заклятым недругом.

— Делай, что тебе говорят! Он же его убьет! Да он с ума сошел!

Канат потянулся как-то очень уж легко. Неудивительно, ведь якоря на нем не оказалось. Только тут я понял, что мы так и не остановились, нас продолжало сносить вдоль косы.

Ухватился было за шест, но до дна не достал. Река здесь глубокая, сплошная яма. Бяка, без слов поняв, что надо делать, ухватился за весло, погрузил его в воду.

Лопасть с печальным хрустом отломилась и начала быстро удаляться. Я попытался достать ее шестом, в сердцах высказав:

— Да как ты так умудрился, Бяка!

— Н-не знаю… — растерялся товарищ. — Она сама. Я даже сделать не успел ничего. Вообще ничего. Сама она.

Оглянувшись, я увидел, как Рурмис, продолжая душить обмякшее тело Татая одной рукой, другой машет нам, прощаясь. И рожа у него при этом отвратительная как никогда. Откровенно издевается.

— Да что за дела! — воскликнул я, лихорадочно оглядываясь. — Надо как-то выгребать.

Мы проносились метрах в пятнадцати от скалы, на которой стояла фактория, но с таким же успехом до нее могло оказаться все сто. Глубина слишком большая и течение здесь, на сужении, сильное. Разве что прыгать, бросая все добро на произвол судьбы и рискуя нарваться на матерых кайт, коих возле Камня в начале лета предостаточно.

Бяка, присев, потеребил канат и мрачно заявил:

— Подрезан.

— Да я понял. И весло эта сволочь сломала. Но зачем он так? Смысл? Если он еще и Татая убил, это ведь вообще конец. Если сильно повезет, ему только руки переломают.

— Да, — злорадно протянул Бяка. — Мы сейчас быстро вернемся и все расскажем Гуго. И ему прямо сейчас руки ломать начнут. А может, и повесят.

Глядя вперед, я покачал головой:

— Быстро не получится. Правый берег — сплошной обрыв, на него нам не залезть. А до левого еще как-то добраться надо. Он далеко, а река тут глубокая. Шестами не достанем. Да и моста с той стороны нет, придется кричать и руками махать, чтобы эти слепые на башне нас заметили.

— Почему слепые? — удивился Бяка.

— Да потому что на их глазах такое происходит, а они не видят. Или… или Рурмис откуда-то знал, что не увидят.

— Как он мог это знать?

— Без понятия. Но он был слишком уверен в себе. Он никогда так себя не вел. Я не понимаю, что происходит, но на психа он не похож.

— Ты не знаешь его, — чуть ли не с шипением заявил Бяка. — Он всегда был гадким. Всегда.

Продолжая всматриваться вперед, я не видел ни единой возможности выбраться на правый берег. Все та же вертикальная скала, уходящая в воду на большую глубину. Рыбацкий навык показывал, что с шестами там делать нечего. Да и будь иначе, как на нее забираться?

— Бяка, если мы быстро не доберемся до берега, нам будет плохо. На ночь здесь останемся.

— Не останемся, — спокойным голосом ответил упырь. — Видишь, дальше река поворачивает?

— Вижу.

— Там, за поворотом, можно подняться на правый берег. Есть одно место такое на всю скалу. Там ручей ее прорезал до самой воды. Весной он приносит камни, летом песок. Там коса получилась почти до середины Черноводки. На нее все выбрасывает, что по правой протоке плывет. Раз было дело, наши рыбаки перепили. Пошли к нижнему плесу сети ставить и задремали. Так их тоже выкинуло. Вот и нас выкинет. А потом поднимемся по руслу ручья наверх. Там тропа есть.

Я ухватил подхват, кое-как намотал на каркас болтающуюся сетку и начал суетливо пытаться грести.

— Ты что делаешь? — удивился Бяка. — Садись, отдыхай. Скоро нас и так к берегу прибьет. И мы пойдем пешком назад, к мосту. Все расскажем про Рурмиса.

— Нельзя нам там на берег.

— Почему нельзя? — еще больше поразился упырь.

— Потому что нас там ждут.

— Кто?

— Не знаю кто, но встречать они нас будут не с цветами. Ты разве не понял? Рурмис уверен, что ничего мы никому не расскажем. Потому что здесь нас и поймают. Так и было задумано. Наверное, Татай узнал это и хотел нас предупредить. Но не успел.

— Кто нас ждет? — продолжал удивляться Бяка.

— Кто-то: много добрых людей с богатыми подарками, вот кто. Нельзя нам там на берег. Нельзя. Помогай грести.

— Но чем?

— Да хоть ушами! Быстрее помогай!

Нас ждали.

На мысу, чистом с одной стороны и полностью заваленном корягами с другой, стояли трое. В сумерках трудно различить детали на такой дистанции, но вроде бы взрослые мужчины в неброских одеяниях. И у одного в руках просматривается что-то, очень похожее на большой лук.

Подхват Рурмис поломать не догадался. Плюс канат подрезал возле самого якоря. Благодаря этому у нас осталось множество стеблей черемши, которыми мы обмотали проем сачка, превратив рыбацкий инструмент почти в полноценное весло. И, как бы течение нам ни противилось, мы, работая посменно, успели отвести плот от правого берега до середины реки. И теперь должны пройти метрах в сорока от оконечности косы.

Но вот лук в умелых руках может достать и дальше. Доводилось слышать истории о стрелках с прокачанным до небес навыком. Такие умельцы способны поразить тебя в сердце за сотни метров. Конечно, это почти уникумы, но никогда не надо считать врагов слабаками.

Потому я приказал Бяке:

— Греби так, чтобы корма была направлена на косу. А я сейчас корзины переставлю.

— Зачем их переставлять?

— Потому что они могут защитить нас от стрел. Смеркается быстро, но и плывем мы тоже быстро. Темнота нас спрятать не успеет.

Двенадцать корзин забиты доверху, еще две частично. Рыба в них набита плотно, есть шанс, что стрела не справится с такой преградой. Тем более лучнику придется работать за десятки метров, что скверно скажется на пробивной способности.

Так быстро я с тяжестями никогда еще не обращался. Адреналин бурлит, да и силенок прибавилось. Корзины летали, будто пустые. Я безжалостно вминал их рукояти, дабы не оставались пустые зазоры, через которые до нас может добраться смерть. А когда покончил с этим делом, оторвал верхний шит от помоста в центре и поставил его дополнительной преградой.

Успел на последних секундах.

Едва мы присели за импровизированным укрытием, как с берега крикнули:

— Вон они!

— Хаос их подери! — заорали в ответ. — Почему они не под берегом?!

— Потому что реку знаем, в отличие от вас, тупых недоумков! — не удержавшись, отозвался я во всю мощь глотки.

— Биго, отойди в сторону! В сторону — сказано! Сейчас я этим крысенышам покажу недоумков!

После этих слов на берегу нехорошо хлопнуло, и по багажнику, забитому корзинами, врезало с такой дурью, что нас обдало рыбьей чешуей.

— Эй! Балабол! — прокричали с берега. — Голос подай! Как оно тебе?!

Ну уж нет, болтливых дураков на плоту не осталось. Мы оба понимали, что стемнело уже так, что стрелок, глядя на темную гладь реки, не может рассмотреть цели. Вот и надеется, что это получится определить на звук.

Желание пообщаться мы больше не проявляли, несмотря на новые провокации, и лучник начал работать вслепую.

Удар, еще удар, а затем что-то по волосам прошлось, заставив еще ниже припасть к палубе, хотя секунду назад это казалось невозможным.

Если до этого я проклинал течение за скорость, то теперь мысленно костерил за то, что оно медленное. Лучник успел выстрелить десять раз и напоследок добился-таки своего.

Бяка вскрикнул вслед за ударом о баррикаду, после чего начал поскуливать.

А с берега торжествующе прокричали:

— Одного достал!

— Давай второго!

— Да ни хрена не видно. Надо выбираться и сверху перехватывать.

— Не успеем. Их быстрее до чащобы донесет.

— Да и Хаос с ними. Там они и сгинут.

— Бяка, что с тобой? — тихо спросил я. — Поднимайся, нас уже не достать.

— Г… г… гы… глаз.

— Глаз?! Тебе попали в глаз?!

К счастью, в Бяке говорил не рассудок, а паника. Стрела с широким наконечником, пронзив преграду, разрезала бедолаге скулу. Хоть и по касательной задела, а вспорола на совесть, кровь из раны хлестала, как из шланга. Просачиваясь через щели меж бревен палубы, она капала в воду, возбуждая местных кайт. То-то возле нас всплеск за всплеском.

Усадив товарища, я заставил его убрать руку от раны, вместо нее поднеся свою ладонь. Напрягся, активируя навык и следя, как стремительно расходуется Тень.

А затем отставил ладонь в сторону, довольно заявив:

— Готово. Хватит уже трястись. Глаз у тебя целый, скулу только порвало. Но я ее уже вылечил.

— Вы… вылечил? Т… ты целитель?

— Слабенький, но да, целитель. Только и хватает царапины да такие вот мелкие раны закрывать, пока они свежие. Шрам, наверное, останется.

— Шрам не страшно, — приободрился Бяка, умываясь.

Черноводка — дикая река с быстрым течением. Берега ее захламлены, заломы из наваленных друг на дружку деревьев иногда протягиваются до середины русла. Даже днем по ней не везде можно пройти с легкостью, а уж ночью вообще не стоит на воде оставаться.

Но выбора не было. К тому же нас почему-то несло так, что мы ни на что не натыкались. Только зря силы тратили, удерживая плот кормой вперед. Это мера предосторожности на случай столкновения с тем же заломом. Сухие сучковатые деревья, прежде чем пройтись по нашим телам, должны сокрушить багажный отсек, заполненный рыбой. Однажды эта преграда уже выручила, вот и надеялись, что еще разок-другой службу сослужит.

Темень стояла кромешная. Как назло, к вечеру наползли облака, закрыв луну и звезды. Мы будто в чернилах продвигались, в которых свою руку разглядеть невозможно. Активировать рыбацкий навык я не мог. Он в темноте работал гораздо хуже, но проблема даже не в этом, а в том, что Тени ци почти не осталось. Слишком много слил на лечение Бяки, а остальное израсходовал до этого, в процессе рыбалки. Восстанавливается, увы, неспешно, лучше приберечь на крайний случай.

Уши уловили характерный звук журчания речной струи, наткнувшейся на подходящую преграду. Своего рода музыкальный инструмент для текучей воды. Таких «дудок» хватало на быстринах, заваленных корягами.

— Я что-то слышу, — напряженно произнес Бяка.

— Да и я это слышу, но ничего не вижу.

— Я тоже ничего не вижу.

— Плохой из тебя упырь, раз в темноте не видишь.

— Да, плохой, — не стал спорить Бяка. — Гед, прислушайся. Мне кажется или где-то впереди гудит?

Я напряг уши, пытаясь за журчанием воды различить то, о чем говорит товарищ.

Спустя несколько секунд неуверенно произнес:

— Вроде и правда что-то непонятное слышно.

— Нас уже до Каменного переката донесло, это точно он гудит, — сказал Бяка. — Ведь кроме него гудеть нечему.

— Перекат? Его можно пройти?

— На лодке проходили по большой воде. Такое слышал. Но мы не на лодке. И сейчас ночь. Плот может разбиться на камнях.

Нехорошая ситуация. И что хуже всего, мы никак не можем на нее повлиять. Разве что начать работать веслом, пытаясь плыть вслепую. Но это так себе метод. Можно выйти к берегу, а можно врезаться в скопище наваленных деревьев с перспективами оказаться в воде. Река, кишащая кайтами, — не самое лучшее место для купания.

Шум быстро усиливался. Вскоре сомнения отпали — это действительно ревет серьезный перекат. Попасть в него в непроглядном мраке я, разумеется, не мечтал. И потому попытался плыть вслепую, ориентируясь исключительно на звук быстро текущей воды.

Несколько минут работы подхватом, превращенным в уродливое подобие весла, и плот стукнулся обо что-то основательное. Я, скорее угадывая, чем что-то видя, протянул руку, нащупав холодный камень, от которого нас тут же начало относить.

— Скала! — воскликнул Бяка, тоже потрогав преграду. — Нас к скале принесло!

— Тут не высадиться, — с досадой заявил я.

Раз мы спокойно врезались в берег, а теперь плывем вдоль него, это значит, что глубина здесь солидная. Коряги и прочий мусор далеко под нами и плоту не мешают. То есть это вертикальная скала, круто уходящая в воду. Пытаться на нее вскарабкаться вслепую, да еще и в кромешной тьме, — это занятие для экстремалов не нашего уровня.

— Я начинаю что-то видеть, — сказал Бяка. — Скоро рассвет.

— Слишком темно, — заявил я, пытаясь что-то разглядеть. — Если нас затянет в перекат в такой темноте, мы так выкупаемся, как никогда в жизни не купались.

На последнем слове плот вновь врезался в скалу, и мы вновь не смогли за нее зацепиться. Оставалось надеяться, что здесь, у берега, течение слабее, а значит, следует и дальше стараться держаться возле камней.

Несколько часов мы пытались грести назад, держась обрыва. Вымотались так, что едва на ногах держались. До восхода солнца оставалось еще прилично, когда нас снесло к началу переката. Света уже было достаточно, чтобы понять бесперспективность нашего положения. Река здесь сужалась метров до двухсот. Что правый, что левый берег выглядели одинаково: вертикальные или почти вертикальные скалы без намека на тропу. Пристать к ним невозможно, забраться наверх — это надо быть не последним альпинистом. Минимум тридцать метров по поверхности, которая на большей части площади лишена трещин и серьезных неровностей.

Спереди гремел непрерывный оглушающий рев. Это больше похоже на шум водопада, но Бяке приходилось верить. Значит, там всего лишь перекат, а звук такой сильный из-за конфигурации каньона. На лодках эту теснину проходили, следовательно, наш не такой уж и тяжелый плот тоже может проскочить. Но это, конечно, та еще лотерея, и потому я решил максимально приподнять наши шансы.

Активировав рыбацкий навык, убедился, что кайт здесь видимо-невидимо. В основном мелочь, собравшаяся в начале переката и не рискующая спуститься ниже, где даже этим стремительным хищницам придется несладко. Перекат выступал барьером, сдерживающим рыбные миграции, и сейчас мы находимся в самой богатой его части. Столько добычи в одном месте я никогда не видел.

Поэтому, больше не раздумывая, взялся за весло и приободрил трясущегося от страха Бяку:

— Успокойся, сейчас высадимся.

— Как? Тут нет берегов. Тут скала. Везде скала.

— А мы не совсем на берег.

Возможно, когда-то здесь посреди реки и стояла скала, подобная той, на которой приютилась фактория. Но вода с ней давно разделалась, оставив лишь затопленное основание, заваленное к тому же крупными и мелкими обломками. Что-то вроде косы получилось, вытянутой метров на тридцать, где в самом широком месте и десяти шагов не наберется. Плюс подступы щедро засыпаны громадными валунами, на фоне которых наш плот иногда выглядел малюткой.

Вот между такими исполинами я его и провел, мягко причалив к завалу из камней помельче.

Высадившись, на совесть закрепили остатки якорного каната, после чего Бяка, оглядевшись, печально констатировал:

— Это не суша. Нас отсюда сразу смоет, как только в верховьях пройдут дожди. Нам надо как-то попасть на берег.

Я покачал головой:

— Здесь слишком сильное течение, мы против него не выгребем. Видишь, что наверху? Скалы так и тянутся, что вниз, что вверх. Если вверх поплыть, у нас сил не хватит столько толкать. Да и глубина дальше большая, шестами не достанем. Нет, забудь, наверх возврата нет. Нам придется проходить через перекат, не вижу другого пути.

— Тогда зачем мы остановились?

— Затем, что я хочу хорошенько подготовиться к спуску. И поэтому у меня к тебе важный вопрос.

— Так спрашивай.

— Я понимаю, что выпытывать точные параметры — это с моей стороны некрасиво. Но, Бяка, я обязан знать, на что ты способен. Зная это, я, возможно, смогу тебя усилить. Нам на перекате понадобятся сильные руки. В общем, мне надо знать о тебе все: по атрибутам, по навыкам и по ступеням.

Все получилось именно так, как я сказал. Целый день мы ловили рыбу, спали и объедались безумно дорогой икрой отборных панцирников, отдавая должное еще и специям из кайт. Разнообразие в этом деле полезно.

Второй день занимались тем же самым. Разве что вместо повышения навыков я взялся за атрибуты. У Бяки, разумеется, повышал, ведь свои я развивать не мог. У меня их сейчас двадцать один. Шесть — за счет изначального лимита, еще пятнадцать появились благодаря развитому состоянию Равновесие. Учитывая, что дальше его задирать мне нечем, приходится мириться с тупиком.

Очень много ци отнимала вся эта возня, а добывалось оно не сказать чтобы ведрами. С утра до вечера спиннингом махал, дабы поднять Бяке все что можно, а себе развил навык управления лодкой до третьего уровня. Там специализация хорошая, очень удобно, если предстоит плавание в экстремальных условиях. Как раз то, к чему мы готовимся.

После лодки поднял также до третьего уровня «холодное оружие», выбрав специализацию «метательные ножи». А Бяке прокачал «арбалет» до такого же уровня. Даже бандиты в эти места соваться опасались, так что надо быть готовым ко всякому. Как контактные бойцы мы сильно рискуем заработать тяжелые раны или погибнуть. Оптимальная тактика — это держать противника на расстоянии. Вот потому и позаботился именно о дистанционных навыках.

Жаль, что больше не прокачать. И дело не в том, что ци на полный навык четвертого уровня уйдет четыреста единиц. Как-нибудь наскребу. С голоду мы тут не пухнем, никто нас отсюда не гонит. Можно сколько угодно оставаться, рыбалка ведь великолепная.

Но, увы, выше третьего уровня начинаются требования к ступеням ци. Как минимум надо набрать единицу, чтобы открыть ветку дальше. Так что это для меня потолок.

Даже зародилась мысль все же оторваться от нуля. Очень уж хочется обзавестись крутыми навыками. Но нет, я не готов отказываться от завышенных трофеев. Даже если моя жадность в итоге заведет меня в могилу, жалеть не стану. Потому как горы выпадающих мне сокровищ — это уникальный шанс не остаться на дне здешнего общества.

Да это всем шансам шанс. С такими возможностями я чуть ли не вечную жизнь могу обрести. Не страдая от проблем со здоровьем и безденежьем.

Такими возможностями не рискуют.

Последний атрибут доделали Бяке вечером второго дня. Как раз за ночь его организм придет в норму, а наутро можно приступать к спуску.

Как я и обещал, размеры и этого и прочих атрибутов не подкачали. Последний оказался рекордным — до тридцати семи единиц его подтянул. Таким результатом даже аристократы могут остаться довольны. Разумеется, не самые влиятельные.

Для простолюдина — прекрасно.

Специи помогли, плюс в правильные моменты использовал дорогие трофеи на прокачку именно атрибутов. Пытался повторить те же скачки показателей, которые меня на максимумы подбрасывали. Не так хорошо получалось, но Бяка был в восторге.

И, по-моему, даже начал меня побаиваться.

Очень уж дико этому жадине наблюдать, как немалые богатства испаряются на глазах. И то, что их переводили на него, вызывало эмоции, схожие с ужасом.

Кстати, интересный факт. Считал Бяка отвратительно, несмотря на мои уроки. Но, как только дело доходило до распределения параметров, весь его математический кретинизм куда-то улетучивался.

Я почти уверен, что это у аборигенов происходит на уровне инстинктов. Иначе как бы тогда развивались неразумные существа с параметрами ПОРЯДКА? Им ведь тоже надо как-то делать выбор и не сбиваться со счета.

Или там само по себе распределяется, без возможности управлять процессом? Был у меня в школе дружок. Математику знал отвратительно, но, стоило коснуться денег, начинал считать, как профессор.

Может, и здесь такой случай?

Непонятно.

Зря я не верил в свой способ. Он работал даже лучше, чем надо.

Смутно помнится, как бесконечно давно, в другой жизни, слышал про то, как в диких условиях можно изготовить компас. Для этого достаточно стальной стрелки от часов, или скрепки, или гвоздя. Аккуратно кладешь на лист, плавающий на воде, и смотришь, как он крутится, пока металлический предмет не вытянется вдоль силовых линий магнитного поля Земли. Один конец должен уставиться на север, второй — на юг.

Я тогда был ребенком и помню, что задался простым вопросом: а как, собственно, отличить север от юга, если у тебя нет другой информации? И даже помню замешательство взрослых, которые не смогли с ходу ответить.

Нет, я не стал сейчас тратить время на изготовление водного компаса. Откровенно говоря, я даже не уверен, что у этой планеты есть магнитное поле.

Да я даже не могу сказать точно, что это именно планета в привычном для меня понимании. Даже мать, считавшаяся весьма образованной женщиной, никогда не упоминала про шаровидность мира. Здесь его форма считалась неправильной и гигантской, а сам он не в пространстве висит, сам по себе, а закреплен на оси, поддерживаемой высшими силами в великой пустоте. Вот и все, что помнится из ее уроков.

С компасом проверю в другой раз. Глядишь, совершу великое навигационное открытие, за которое вознаградит ПОРЯДОК.

Сейчас обратился к его помощи напрямую. Активировал все знаки навыка «начальное ориентирование», поднял его свободными трофеями до второго уровня, а там и до третьего. Ради ци пришлось разрушить часть знаков атрибутов, что с учетом их завышенной цены выглядело тем еще разорением. Но это того стоило.

Третий уровень специализации — «ученик-навигатор». Теперь я мог без компаса определять направления на стороны света, и перед моим мысленным взором представала очень грубая схема тех мест, которые я посетил после активации навыка. На ней можно устанавливать свои отметки — до десяти штук. При желании мог всегда узнать, в какой они стороне. Полезная функция, жаль, что их больше не поставишь — уровень умения не позволял.

Теперь это болото не сможет сбить нас с правильного пути. Хотя, надо признать, или навык работал скверно, или испарения туманные влияли, но временами я испытывал странные ощущения, при которых работа навыка сбивалась.

Сказал об этом Бяке, на что получил ответ:

— Это чащоба. Тут когда-то прошел сам Хаос. Может, это не туман, может, это его дыхание осталось. Дыхание Хаоса может плохо влиять на ПОРЯДОК. А твой навык поиска дороги — это от ПОРЯДКА. Ой! Гляди! Суша! Нормальная суша!

— И вот это ты называешь нормальной сушей? — напрягся я.

— Ну там хотя бы нет воды, — с сомнением ответил упырь, осознав, что обрадовался преждевременно.

В принципе с ним трудно не согласиться: перед нами действительно простиралась суша. Может, почва и влажноватая, но лужи в ней не стоят. Да и ступни наконец обрели опору, от которой отвыкли. Даже непривычно как-то, что земля не пытается затянуть ногу по колено.

Смущало то, что земля эта была неестественного красноватого отгенка. Больше всего это походило на то, что кто-то щедро рассыпал здесь тонны порошкового красителя. Растительности нет вообще, даже мох не желал селиться на таком непотребстве.

Зато поселилось кое-что другое.

Совершенно непонятное.

Не знаю, как можно назвать то, чему нет названия. Это походило на полые колонны с гибкими стенками из тонкого полупрозрачного пластика. А внутри в мутной жидкости ветвятся сложнейшие структуры, меж которыми плавно перемещаются призрачные сгустки. Эти столбы, диаметром от пары десятков сантиметров до полутора метров, уходили вверх вертикально или под небольшими наклонами. Посмотреть, чем они там заканчиваются, не получалось из-за тумана. То есть они тянулись за пару десятков метров.

— Это не деревья, — сказал я, тревожно оглядываясь по сторонам.

Инстинкты кричали, что в столь странном лесу если и водится что-то живое, оно непременно плотоядное и очень опасное.

— Это, наверное, цистосы, — неуверенно сказал Бяка.

— Что за цистосы?

— Я только слышал о них. Вон те сгустки, внутри. Если их тронуть, они обжигают кожу. А жидкость внутри делает землю красной. Как здесь.

— На чем эти столбы держатся?

— Не знаю, — ответил упырь. — Что-то их держит там, в тумане.

— Ходить по этим зарослям можно?

— Можно. Но опасно. Где цистосы, там всегда чики.

— Еще одно непонятное слово. Что за чики?

— Чики — порождения Хаоса и ПОРЯДКА. Но Хаоса в них больше. Они мелкие и зловредные. Нас они легко убьют. Лучше нам туда не идти.

— Как скажешь, — легко согласился я.

Ну да, никому не захочется бродить по лесу, где вместо деревьев болтаются исполинские кишки, заполненные чем-то омерзительным.

Попытки обойти уродливый лес к успеху не привели. Слева мы уткнулись в такую трясину, из которой едва выбрались, перепачкавшись с ног до головы. Справа поначалу продвинулись неплохо, но путь преградила непреодолимая скала. В южном направлении она сваливалась в реку, сливаясь с обрывистым берегом, а с северной мы вышли к той же поросли цистосов.

Итак, безопасного прохода нет. Или мы попробуем пройти через красную землю, или придется возвращаться на Черноводку с весьма туманными перспективами отыскать более благоприятное место для высадки. Попытки узнать у Бяки, есть ли внизу такие берега, к успеху не привели. Но он постоянно повторял, что о реке ниже переката никто ничего хорошего не говорил, зато очень много матерились.

В общем, выбор невелик. Нам, конечно, очень не хотелось бродить по красной земле, но это — оптимальный вариант. Плюс Бяка вспомнил, что цистосы растут только в гиблых туманных низинах. Стоит выбраться повыше, и там их не будет.

Воспользовавшись этой информацией, я даже попытался изучить скалу на предмет подняться по ней из болота, не забираясь на нехорошую территорию. Однако гладкая гранитная стена, протягивающаяся минимум на двадцать метров, — это для нас чересчур. Разве что лестницу построить. Но из чего? Здесь нет нормальных деревьев, а гнилые коряги в реке — не самый лучший материал. Да и чем скреплять столь высокое сооружение? Это все равно что лезть на крышу девятиэтажного дома при помощи кривых палок, без гвоздей и веревок.

Не вариант.

Пришлось двигаться напрямик, строго на север. Я надеялся, что это кратчайший путь наверх из плоской поймы, захваченной болотом и краснотой. Она не может тянуться долго, а мы перед этим рывком немного отдохнули, пожевали остатки рыбы и потому полны сил.

Продвигались в быстром темпе. Благо почва позволяла. Ни разу не топкая, наоборот, будто утрамбованная и тщательно высушенная. Почти как асфальт, шагать по такой поверхности — сплошное удовольствие.

Да мы за полчаса три километра так проскочим и не заметим. Ни кусты не мешают, ни буреломы, ни хотя бы единичные упавшие деревья. А склизкие колонны растут не настолько часто, чтобы создавать помехи нашему бодрому рывку.

И вроде как идти стало чуть тяжелее. Дорога явно поднимается. Очень скоро мы окажемся выше уровня тумана.

И скажем ему «прощай».

Бяка остановился резко, будто на стену налетев.

И тут же напряженно спросил:

— Ты слышишь?

Звуки здесь чудят по-всякому, но я не колебался с ответом ни секунды:

— Да. Похоже на жужжание. Слева сильнее, справа слабее. А вот впереди непонятно. Это что, чики?

— Не знаю. Я же их никогда не видел.

— Но ты ведь слышал про них.

— Мало слышал. Охотники много глупого рассказывают. О Хаос! Гед! Да они сюда идут!

— Прячемся, — скомандовал я, приседая за ближайшим цистосом.

Сгустки, снующие внутри колонны, при этом сгруппировались передо мной на одной стороне. Будто наблюдали, вынашивая нехорошие замыслы. Но я старался об этом не думать.

Здесь и без них нехорошего хватает.

Отсутствие видимости удручает. На улице уже, должно быть, полдень, но здесь в лучшем случае метров на двадцать пять удается всматриваться. Да и то лишь в тех случаях, когда туман слегка редеет на локальных участках, чтобы почти сразу сгуститься до прежнего непроглядного состояния.

Поэтому чика я заметил в последний момент. Он чуть ли в меня не врезался.

И вот тогда я понял, что Бяка вообще о них ничего не знает.

Начать с того, что чики не ходили, а летали. А ведь он упоминал именно наземный способ передвижения.

Представьте себе черный мяч, размером с футбольный, небрежно сделанный из низкокачественного войлока. Спереди кто-то приклеил с дюжину мелких глаз, позаимствованных у кукол разных размеров, под ними к земле свисают две коленчатые пики, похожие на заточенные паучьи лапы, а сзади вбок искривляется ядовито-оранжевый хвост гигантского скорпиона. Вся эта образина удерживалась в воздухе благодаря паре стремительно мельтешащих крыльев, взятых у какого-то насекомого вроде шмеля.

Вот только шмели до таких габаритов не дорастают.

Тварь выскочила из тумана, пронесясь между мной и Бякой на скорости неспешно едущего велосипедиста. Но затем резко остановилась, разворачиваясь.

Явно заметила, просто не сразу смогла затормозить.

Я даже не раздумывал. Рука сама прошлась по перевязи, выхватила из верхнего гнезда первый нож, метнула. Как ни быстр был мой замах, чик ждать его окончания не стал. Сорвался с места, направляясь прямиком на меня. Но так даже лучше — скорость цели приплюсовывается к скорости орудия охотника, и при этом не нужно делать поправки на боковое смещение.

Нож попал как надо: острием вперед, в центр скопища кукольных глазок, да еще и вошел по рукоять.

А чик зашипел, как пробитая шина, попытался завалиться в штопор, но не сделал даже один оборот, высоты не хватило. И, прокатившись по красной почве, застыл, медленно скукоживаясь. Будто это и вправду футбольный мяч, обклеенный всяческим непотребством.

Бяка действительно не собирался умирать, хотя чик взрезал его именно ядовитой колючкой, а не острой лапой. Я ведь это видел сам и примерно представлял, какая доза отравы может помещаться в столь немаленьком орудии.

Но упырь, окончательно осознав, что беда миновала, чуть ли не веселиться начал. Да, выглядел не огурчиком, но и на человека, стоявшего одной ногой в могиле, не тянул.

— Гед, от яда чика не умирают. Вроде бы. Но можно пролежать целый день. А может, и два дня.

— Всего лишь? Пролежишь, ничего страшного.

— Тут может быть опасно. Тут везде опасно.

— Я не видел чужих следов на болоте. Только наши. И, сколько мы здесь ни ходили, жужжание не слышали. Похоже, этот берег отрезан чиками от чащобы. Они не пускают сюда никого, но и сами здесь не летают.

— Может, за водопадом не слышно. Он тут рядом.

— Бяка, да ты ведь сам говорил, что чики летают там, где растут цистосы. Здесь их нет, расслабься. Сейчас я набросаю мха на камень и расстелю брезент. Устроим лагерь прямо на нем. Костры палить не будем, считаю, что это опасно здесь. Так что поедим сырой рыбы. Наловлю ее с плота.

— А может, лучше на плоту пересидеть? — предложил Бяка. — От берега отплыть и переждать.

— У нас якоря нет.

— Хаос! Как я мог забыть.

— Да ничего, бывает. Можно в коряжник его завести попробовать, но не вижу смысла. Ты уверен, что яд не смертельный?

— Говорят, все, кого кусают чики, выживают. Но только если вытащить человека подальше от них. Если оставить, от него ничего не остается. Бывает, даже опытные охотники погибают так.

— Зачем они лезут в такие места?

Бяка, нервно улыбаясь, поднял трясущуюся, плохо слушавшуюся руку. Разжал кулак, протянул ладонь, на которой лежали два невзрачных гриба. Тонкая серая ножка чуть ли не штопором извивается, шляпка конусовидная, красноватая с черными крапинками. На мой взгляд, однозначно поганка страшной ядовитости. Я бы за такой гадостью даже нагибаться не стал. А упырь, похоже, именно их собирал в тот момент, когда к нам направлялся рой чиков.

Жадности в Бяке больше, чем боязливости.

— Это что? Тебя яд чиков не убил, так ты грибами решил дело до конца довести?

— Это хьюпы. Охотники приходят к цистосам за ними.

— Что-то ценное? — спросил я, вспомнив особенности мира, в котором мне приходится жить.

— Дороже икры панцирника, — безумно осклабился Бяка. — Мое! Оно мое! Мое! — Покосившись на меня, виновато потупился и добавил: — Наше. Там еще были. Я видел. Там поляна грибная. Надо собрать. Это богатство.

— Дай посмотрю, — попросил я.

Покрутил гриб в руке, убедился, что, несмотря на невзрачный вид, пахнет он приятно.

Уточнил:

— Сырым есть можно?

— Можно. И сухим. Варить и жарить тоже можно. Это же специя. Это богатство.

— Тем проще, — сказал я, отправляя хьюп в рот целиком.

Да там особо нечего отправлять. Мелочь ведь.

Глаза Бяки стали круглыми. Голосом, полным потустороннего ужаса, он протянул:

— Ты съел хьюп! Съел!

Насторожившись, я начал морально готовиться к экстренной процедуре очистки желудка, но перед этим решил уточнить:

— Что, целиком нельзя? Это яд?

— Какой яд?! Ты знаешь, сколько он стоит?! Можно не голодать всю зиму. Нет, даже две зимы. А ты съел. Это было мо… Это было наше!

— Съешь второй, — успокоился я. — Раз они такие дорогие, значит, полезные. Может, твои ноги быстрее заработают.

— Съесть хьюп?!

— Ну да. Приятного аппетита. Ну? Чего вытаращился? Я не отравился, и ты не отравишься. Бяка, мы здесь прочно застряли. Не знаю насколько. И река тащила нас всю ночь, а это значит, что до фактории возвращаться придется долго. А мы даже идти не начали, а уже в приключение вляпались. У нас всего один небольшой рюкзак, и мы не станем забивать его этими грибами. Это лишний груз.

— Лишний?! — возмутился Бяка. — Это всего лишь два хьюпа. Если их высушить, они почти ничего не будут весить. И место не займут. Они совсем маленькими станут.

— Где ты их сушить собрался? В этом тумане они сгниют.

— Не. Это же хьюпы. Посмотри, он уже сморщенный. Они везде быстро сохнут.

Глядя, как Бяка чуть ли не целоваться с последним грибом собирается, я махнул рукой. Есть вещи куда поважнее, чем доказывать жертве синдрома острой жадности, что лишний груз нам ни к чему. Рюкзак, котелок, пара ложек, два топорика, копье, арбалет, два охотничьих ножа и метательные, коих осталось лишь три. Место, где раскиданы остальные, я могу легко отыскать благодаря новому навыку. Но вот стоит ли туда возвращаться? Не уверен, что с этим надо торопиться.

От упыря толку нет, так что лагерь пришлось обустраивать самостоятельно. Мох на камне был столь сырой, что даже через брезент может застудить бока. Потому я вновь вывел плот на реку и, держась подальше от водопада, поплавал среди развалов коряг, пока не нашел свежую сосенку. Должно быть, свалилась с подмытого берега, после чего ее здорово истрепало течением и перекатом. Но лапника на верхушке сохранилось достаточно, в том числе подсохшего. Вот его и наломал охапку на подстилку.

С лагерем закончил быстро, после чего устроил короткий отдых, во время которого погрузился в себя, изучая то, что мне досталось за убийство нескольких чиков.

Из всех трофеев понятны только два — малое общее универсальное состояние. И они мне очень понравились, потому что дают одну сотую к любому состоянию. Таких набери сотню — и плюс уровень. Если, допустим, это будет Равновесие, сумею приподнять еще один атрибут.

Улучшение просвещения — тоже без вопросов. Оно не настолько универсально, дает прогресс только к одному состоянию. Увеличивает вместилище ци, что для меня некритично. Но вот-вот могу столкнуться с проблемой остановки роста.

Дело в том, что на количество ци в резервуаре завязаны все прочие параметры. Существует некий лимит, выше которого уже ничего не откроешь. Или увеличивай вместилище, или останешься без прогресса.

Когда именно столкнусь с этим пределом — непонятно. Зато абсолютно точно знаю, что этот момент можно оттягивать, развивая Улучшение просвещения.

А вот по остальному много неясностей.

Дело в том, что в Роке сосуществуют несколько своего рода форм жизни. Как правило, все они не вполне чистые, отсюда и богатство заимствованных друг у дружки параметров. Плюс встречаются причудливые гибридные создания, которые непонятно к чему относятся.

Аборигены и львиная часть существ, их окружающих, относятся к порождениям ПОРЯДКА. Их традиционные антагонисты — существа и сущности Хаоса заполонили места вроде Мертвого архипелага и Крайнего севера. Плюс за тысячелетия взаимодействия этих двух миров появилось множество промежуточных форм.

С трофеями из существ ПОРЯДКА у меня вопросов нет. Через мои руки их уж столько прошло, что и полный кретин мог сто раз успеть разобраться, а я к таким себя не причислял. Плюс домашнее обучение с первых лет новой жизни разжевало такие вопросы по нескольку раз.

Про то, что хаоситы и гибридные формы в этом плане резко отличаются, я тоже знал благодаря тому же обучению. Но без деталей, на уровне отдельных упоминаний. И на практике с такими предметами до сих пор не сталкивался. То есть не видел, не держал в руках, и мать не пыталась их на мне использовать.

Она, быть может, и хотела поэкспериментировать, да только где на это средства взять? Отродья Хаоса если в наши края и забредали, то нечасто, шанс выпадения трофеев из них невелик, стоят они немыслимо дорого.

Сегодня мне повезло выжить в схватке против них. И мой ноль сработал с ними так же, как с ПОРЯДКОМ. Чем сильнее тебя превосходит побежденный противник, тем выше шанс получить хорошую награду. А так как даже самое слабое существо превосходит меня на бесконечность, я всегда зарабатываю максимум.

Все та же математика, где делить на ноль — чревато.

В общем, я смотрел на добычу и не мог с первого взгляда сказать, что безошибочно понимаю предназначение всех предметов.

Знаки Хаоса вроде бы вопросов не вызывают. Это аналоги знаков ци, только их антагонисты. То есть несут в себе энергию Хаоса, а не ПОРЯДКА. И используются для развития атрибутов Хаоса и прокачки завязанных на него навыков. Может, еще для чего-нибудь применяются, ведь все детали я знать не могу.

Малая мощь атрибутов — уже сложнее. Смутно припоминается, что существует способ увеличивать энергию отдельно взятого атрибута вдвое за счет добычи особых трофеев из порождений Хаоса. Но уверенности в том, что это именно оно самое, у меня нет.

Дабы окончательно убедиться, пришлось прибегнуть к методу «научного тыка». Всего у меня скопилось пять единиц малой мощи, по одной с каждого убитого чика. Из основной тройки атрибутов Сила у меня на последнем месте, и потому решил попробовать увеличить именно ее.

Получилось с легкостью. Теперь последний открытый атрибут Сила вмещал в себя не пятьдесят ее единиц, а пятьдесят пять, что в сумме вместо двухсот давало двести пять. То есть в теории я сейчас стал сильнее на два с половиной процента. На практике зависимость, конечно, не столь однозначно высчитывается, но то, что она есть, — несомненно.

С пятью единицами энергии бойца поступил аналогично, и они, что неудивительно, но как-то маловато, дали прибавку в ноль целых пять сотых единиц. Бонус выглядел не сказать чтобы приличным, да еще и бесполезным, потому что ни одного навыка, использующего эту энергию, у меня не было.

Знак навыка «знаток чудовищ» в целом понятен. Он открывает навык первого ранга с таким названием. Причем открыть я его не смогу, потому как там потребуется прорва малых знаков Хаоса. Это как ци для обычных навыков. У меня их всего лишь семь, а для активации первого уровня требуется десять.

Про навыки Хаоса я слышал, что они редкие и, как правило, очень ценные. Насчет последнего не уверен, а вот их редкость подтверждается тем, что из пяти убитых чиков мне выпал всего лишь один знак. А ведь из тех же кайт они сыпались жменями, буквально каждая рыбина давала минимум единичку. Ну а тут так жестко обделили, что с головой выдает необычность таких трофеев.

По моим грубым и по большей части высосанным из пальца прикидкам, я получаю трофеев в тысячу раз больше, чем обычный абориген. То есть ловкому охотнику надо изничтожить около пяти тысяч чиков ради одного такого знака.

Часто ли в фактории охотятся на чиков? Судя по тому, что любознательный Бяка даже не знал, что они не бегают, а летают, — это редкое явление. Не исключено, что из ныне живущих во всем регионе нет ни одного аборигена с таким навыком. А может, даже во всем мире. Это вовсе не означает, что навык безумно полезный, но мне, конечно, хотелось бы опробовать его в деле.

Однако это если и случится, то не в ближайшем будущем. Его нечем открывать, нечем прокачивать. Придется полежать добру в мешочке.

А вот что такое малая первородная суть — без понятия. Как и символ доблести. Знаю точно, что из созданий Хаоса выпадают трофеи, необходимые для работы с артефактами. Также можно получить предметы, при помощи которых улучшаются некоторые изделия и материалы. Например, выплавляется сталь, из которой куются клинки запредельной остроты и фантастической прочности.

Но я не знаю, имеет ли отношение моя добыча к артефактам и улучшениям материалов. Увы, слишком много пробелов в этой части моего образования. Потому придется трофеи приберечь в надежде, что это не мусор.

Потому как точно знаю: за улучшенный металл дерут такие деньги, что ингредиенты для его выплавки обязаны цениться безумно дорого.

Но это — вопрос будущего. Сейчас меня больше всего интересовал навык Хаоса. Исходя из его названия можно предположить, что он позволяет получать информацию о существах вроде чиков. А, учитывая то, что эти жужжащие твари преграждают нам путь к выходу из туманной низины, я хочу знать о них как можно больше.

Поэтому планы на ближайшее время у меня простые. Буду ловить кайт и панцирников, а также совершать вылазки к красной земле. Следить за перемещениями тварей по их жужжанию. Глядишь, и найду возможность уничтожать их поодиночке, не рискуя нарваться на рой.

С одиночным чиком я справлюсь запросто. А вот уже против двоих выходить не стану. Разве что вместе с Бякой на такое решусь, но он, увы, сейчас мне не помощник.

Кстати, как он там поживает?

— Бяка, тебе лучше не стало?

— Не знаю. Я спать хочу. Но не могу заснуть.

— Главное, не помри.

— От яда чиков не умирают.

— А почему ты тогда кричал, чтобы я убил именно того, который тебя ужалил? Так сильно хотел ему отомстить?

— Месть? Мстить чику? — удивился упырь. — Зачем ему мстить? Это ведь не человек. Он неразумный.

— Ну а зачем тогда хотел убить именно этого?

— Чики не сами по себе. Они парализуют всех, кто приходит к цистосам. Когда чик жалит охотника, он летит рассказывать хозяину, что появилась добыча. И хозяин за ней приходит.

— Что за хозяин?

— Он называется шарук.

— Сильная тварь?

— Конечно, сильная.

— И какой он?

— Я не знаю. У нас никто про шарука не рассказывал. Потому что никто его не видел. Те, кто его видел, уже ничего не расскажут. От него даже двадцатая ступень просвещения не спасет.

— А сороковая?

— Зачем человеку с сороковой ступенью охотиться среди цистосов? Да и не покажется шарук перед ним. Ведь такой человек легко убьет всех его чиков. Они не смогут его парализовать. А шарук приходит только за парализованными.

— Так, может, он не настолько сильный, раз только на паралитиков нападает? — задумчиво протянул я.

Бяка, приподнявшись, повернул голову, посмотрел на меня перепуганно и, запинаясь, пробормотал:

— Гед, лучше о таком даже не думай. По этим землям прошел Хаос, здесь нельзя о таком думать. Мы, конечно, победители, но ведь это шарук. Сам шарук!

В тумане показался темный сгусток очередного чика. Тот, как и предыдущие, приближался ко мне с небольшой скоростью, двигаясь строго по прямой.

Еще десяток оборотов катушки, и нелепое создание, продолжая двигаться будто под гипнозом, оказалось в десятке шагов от меня.

Перестав крутить рукоять, я вскинул левую руку, отводя при этом кончик удилища в сторону. А правой вытащил из перевязи нож и метнул в чика, готовясь в случае промаха хвататься за древко копья, воткнутого в плотную почву.

Кайта оказалась не из рядовых. Я взял блесну побольше и попытался подцепить среднюю особь. Килограммов на одиннадцать, максимум — двенадцать. Именно такая неспешно продвигалась мимо громадного подводного камня. Но, увы, на всплеск снасти откуда ни возьмись выскочила рыбина размером чуть ли не с аллигатора. Облюбованная цель правильно оценила расклад и вместо броска за добычей благоразумно отступила.

И понеслось.

За час до этого я уже потерял одну из блесен. Какая-то нехорошая тварь оторвала ее вместе с приличным куском шнура. Позволить себе и этой лишиться — нельзя. Здесь ведь нет торговца или хотя бы запаса металлических пластин и крючков, здесь приходится рассчитывать только на запасы.

А их, увы, немного.

Случись такая рыбалка всего лишь дней пятнадцать назад, и лететь мне в воду. Даже для взрослого мужчины в расцвете сил — это серьезное испытание. Но сейчас, хвала ПОРЯДКУ и Хаосу, при четырех атрибутах Силы у меня двести пятьдесят ее абсолютных единиц. Не считая амулета, точные параметры которого для меня до сих пор — неразрешимая загадка. Это приблизительно столько, сколько у прилично развитого простолюдина, пребывающего на четвертой ступени просвещения. Не так уж много, но хватает, чтобы бодаться с речным гигантом на равных. Благо крепость шнура и грубость спиннинга позволяют с ним не миндальничать.

Правда, есть немаловажная тонкость. Плот не на якоре, рыбина таскает его за собой, постепенно выдыхаясь. А мне надо просто не позволять ей на отчаянном рывке порвать шнур или сильно его размотать. Особо сильные маневры заметно гасятся за счет движения плавсредства, это существенно облегчает борьбу.

Старый подхват потерян при прохождении переката. Новый соорудили на скорую руку из макушки выброшенной рекой елки и самодельной сетки, связанной из расплетенных остатков якорного каната. Получился неказистым и — самое неприятное — небольшим. Против такой добычи он бесполезен. Но мне и не надо, на этот случай из подходящей палки вырезан багор с острым зубом. Главное — подвести кайту к борту.

Рыбину я подхватил столь жестоко, что пропорол ей бок. И едва руки не отвалились, когда рывком затащил ее на плот. А там, прижав бешено бьющуюся хищницу к центральному помосту, вонзил нож ей в голову.

Да, я помню, что с мозгом следует обращаться бережно. Но куда нам его здесь сдавать? Пускай хоть весь стечет — не жалко.

То, чем я сейчас занимаюсь, — это даже не браконьерство. Это хищническое уничтожение речных ресурсов. Для пропитания нам и одной рыбины вполне хватит. Тот же небольшой панцирник обеспечит нас едой и специями на пару дней. Я же сегодня убил и выбросил за борт несколько десятков средних и крупных рыбин. Будь эта заводь богата мелочью, перевел бы ее еще больше, ведь с ней не тратится лишнее время на вываживание.

Нет, я обеими руками за охрану природы. Но в первую очередь охранять приходится себя. А мне чертовски нужны трофеи от ПОРЯДКА, чтобы довести до ума следующий пункт плана развития — навык работы с артефактами. Время идет, скоро коготь разрядится, и к тому моменту я надеюсь научиться поддерживать эффект зачаровывания.

Я не хочу терять столько атрибутов, пусть даже никчемно развитых.

Активация этого навыка требует шестьсот единиц ци. Еще тысячу придется потратить на подъем первого ранга до десятого уровня. Именно на ней раскроются все возможности нового умения. Это очень много, это в несколько раз больше, чем я когда-либо переводил. Вот и приходится варварски уничтожать речных хищниц.

Сейчас, если задействовать все добытые знаки ци и обменять прочие трофеи, оставшись с минимумом, я как раз смогу это сделать. Возможно, от полного первого ранга особой пользы не будет, но ведь надо с чего-то начинать. При таких затратах у меня терпения не хватит скопить количество, требуемое для поднятия до стандартного третьего ранга. Ведь это еще плюс две тысячи.

Колоссальная сумма. В голове не укладывается. Моя мать о таких средствах даже не мечтала. Да и для меня неполный месяц назад десять знаков ци выглядели неземными сокровищами.

А теперь счет пошел на тысячи.

Прогрессирую.

Навык открылся и прокачался до десятого уровня без негативных эффектов. Хотя такое действие и должно сильно давить на организм, он у меня уже настолько привык к частым нагрузкам такого рода, что только Хаосу удалось выбить его из колеи.

Разобравшись с навыком, я испытал противоречивые чувства. Были хорошие стороны и плохие.

Самое плохое, что он ничем мне не помог. Я никоим образом не могу себя усилить за счет открывшегося знания. Просто в бездну перевел прорву трофеев.

Хорошее — на десятом уровне я полностью определил эффекты артефакта, а также мог замечать предметы, способные принимать волшебные эффекты. Тень ци на это не расходовалась, просто что-то вроде второго зрения приобрел.

Замечать потенциальные или действующие артефакты, может, и ценное умение, но, мягко говоря, не злободневное. А вот определить до мелочей все то, чем силен мой амулет, — это, возможно, стоит затраченной ци.

К вечеру третьего дня после памятного разговора я вернулся в лагерь. Сумел добраться до него на своих двоих, но это только потому, что ползти по болоту не получалось. Вот и пришлось изыскивать в себе хоть какие-то силы, чтобы дойти до Бяки и приготовленного им ужина. Очень уж вымотался из-за нездорового режима. Коней так пахать не принуждают, как я принуждал сам себя.

С рассвета до заката я каждую минуту был чем-то занят. Убивал чиков, поддерживая поголовье тех, которые летали по большому кругу, на минимальном уровне. Возвращаясь к плоту, все так же варварски истреблял кайт и панцирников, интенсивно заготавливая трофеи для прокачки навыков.

Но в основном я копал. Копал как человек, которому за это платят. Копал так, что это отметили высшие силы. Я получил пару десятков знаков навыка «землекоп» и один «рудокоп». Последний достался за то, что вытащил из красной почвы какой-то невзрачный камень. ПОРЯДОК в тот день был добр и потому счел это добычей полезного ископаемого, за что незамедлительно вознаградил.

Мозоли на ладонях не успевал лечить. Как удобно, что я сам себе доктор, когда дело касается незначительных ран и потертостей. Главный инструмент — топорик, второстепенный — копье. Землю выгребаю, складывая ее куски в подхват. Все, что габаритами меньше его ячейки, выметаю самодельной метлой.

Поначалу я размахнулся на котлован размером около пяти кубических метров. Но, принявшись за дело, быстро понял, что значительно переоценил свои силы и возможности. Даже при помощи Бяки на такое свершение уйдет не меньше недели. А я ведь не очень-то уверен в успехе замысла, чтобы безоглядно вкладывать столько времени в обычную яму.

Потому «осетра пришлось урезать» раза в три. И по площади и по глубине. Спасибо, что красноватая почва охотно поддавалась моим усилиям, задержки из-за нее не возникало. Редкие камни были невелики и процессу не мешали.

Одними лишь раскопками я не ограничился. Пришлось еще натаскать к яме немного грунта из глубинных болотных слоев, до которых едва доставал. Эта глиноподобная масса при высыхании образовывала плотную корку, которую вода размывала очень неспешно. Как раз то, что надо.

Этой грязью тщательно покрыл дно ямы в два слоя, давая им засохнуть один за другим. Затем копьем насверлил широких отверстий по всей площади раскопок.

После чего наконец поплелся в лагерь, чуть ли не пошатываясь.

Я свое дело сделал.

Бяка все это время без работы не сидел. При помощи ножа он из самых крепких сучьев, притащенных мною из речных буреломов, вырезал двенадцать кольев. Да не простых, а особенных. С зубцами, будто у огромных распрямленных рыболовных крючков. Эдакие гарпуны толщиной с руку взрослого мужчины.

С виду дел у Бяки куда меньше, чем у меня, но надо не забывать, что древесина крепкая, добротно просушенная, а обрабатывать ее приходилось ножом. Увы, но топорик — чересчур шумный инструмент, звук от него разносится далеко. Кто знает, как отреагируют ушастые чики на его постоянный перестук. Вроде бы на болоте они не появляются, но ведь в описании сказано, что за хозяином способны увязаться куда угодно. Следовательно, они не привязаны к красной земле, поэтому опасаться их надо везде.

Устало хлебая изрядно опротивевшее рыбное варево, я то и дело пробовал пальцем остроту ближайшего кола. Выглядит идеально, Бяка поработал на славу. Вот только хватит ли этого для моего замысла? Неизвестно, ведь действую почти вслепую.

Можно считать подготовку завершенной. Остался последний штрих. Именно ради него я должен набить брюхо как следует, после чего хорошенько отоспаться.

Бяка, глядя, как я ем, спросил:

— Ты не передумал?

Я молча покачал головой.

Упырь кивнул:

— Я знал. Ты такой. Ты всегда таким был. Ты никогда не передумаешь. Я пойду с тобой.

Вновь покачав головой, я счел нужным добавить:

— Благодарю, Бяка. И ты не переживай за меня. Я все рассчитал. Один справлюсь. Кое-какая помощь мне бы пригодилась, но тебе не придется сильно рисковать.

— Я буду драться вместе с тобой.

— Драться не придется, — усмехнулся я. — Ну разве что тебя один раз ужалит чик.

— И это ты называешь «не драться»?

— Чик не сможет тебя парализовать.

— Это почему?

— Потому что вчера я открыл второй раз навык «целительство». И уже прокачал ветку лечения отравлений. Теперь у меня два навыка от «целительства»: «лечение ран» и «противоядие». Оба третьего ранга. Подниму сейчас «противоядие» на четвертый и доведу до десятки. На четвертом ранге навыка я смогу снимать эффекты парализации, которые наносят противники до пятой ступени просвещения. Там такая подсказка. У чиков ступеней просвещения нет, у них ступени мощи Хаоса. Но это одно и то же по цифрам.

— Получается, ты ради шарука сделал навык четвертого ранга за два дня, — задумчиво заметил Бяка. — Да, ты точно от своего не откажешься.

— Еще не сделал, но сделаю. Когда доем.

— Тогда мне тоже надо хорошо выспаться, — сказал упырь, заваливаясь на брезент.

Я, конечно, слегка слукавил. Ведь пока что поднять навык до четвертого ранга не могу. Увы, но там жесткое требование не только по атрибутам, но и по ступеням просвещения. Требуется первая, так что при своей нулевой остается только облизываться.

Если не пойти в обход.

Что я сейчас и собирался сделать.

С навыком «артефактор» я ошибся. С обычными навыками для поднятия на первом ранге на один уровень требовалось затратить десять единиц ци. Но с этим всю сотню подавай. Я, рассчитывая на дальнейшее его развитие, почему-то упустил, что дальше затраты должны возрастать так же, как и с прочими умениями. Для простых на втором ранге требовалась двадцатка, на третьем тридцатка.

Таким образом, второй ранг «артефактора» забирал двести ци на уровень. Полные десять уровней — это две тысячи. Третий затребует уже три. В сумме набирается пять.

Цифра не безнадежно большая, но я раскатывал губу на более чем в два раза меньшую.

Математик хренов…

Простите меня, кайты. Все эти дни я изничтожал вас с такой жестокостью, что рыбалка на доступном отрезке реки значительно ухудшилась. Должно быть, падальщики ниже по течению не устают восхвалять неведомого благодетеля.

Но зато я скопил ци и на прокачку «противоядия», и на этот ненасытный навык работы и взаимодействия с артефактами. Оставшись почти без трофеев, доведу первый до четвертого ранга и второй до второго.

Теперь изучить все, влить жалкие остатки трофеев ради поднятия Тени ци, и можно спать.

«Артефактор» был столь сложным в освоении навыком, что, подняв его, я минут пятнадцать переводил дух. Очень уж сильно замутило за столь незначительное с точки зрения математики достижение. Не зря он столько ци требовал, ой не зря…

Пока валялся, поглядел, какие ветки развития ведут по третьему рангу. И чуть не завыл от нестерпимого желания немедленно заполучить некоторые из них.

Но нельзя. Нет ци.

Ничего. Набрал для второго ранга, для третьего тоже наберу.

Но это потом, а сейчас настала очередь того направления «целительства», которое занимается ядами.

Много времени это не отняло. Замутило пуще прежнего, но я доволен. Теперь мой навык позволяет не бояться жал чиков.

Хотя в последнем не вполне уверен. Дело в том, что неизвестно, как быстро срабатывает очищение от яда. Вдруг на это потребуется десять — пятнадцать минут. А ведь в таком состоянии у меня лишь руки едва шевелиться будут. Нечего и думать успеть на них уползти.

Остается уповать, что Бяка тоже настроен серьезно. Как ни противно манипулировать спутником, но без его помощи я рискую смертельно подставиться.

Мне пришлось выманить под бросок ножа шесть чиков, прежде чем решил, что снизил поголовье летающих по большому кругу до безопасного уровня. Я их здесь каждый день вырезал, но без особого толку, потому как за ночь построение выравнивалось.

Но сегодня ему выровняться не успеть.

Связка блесен улетела в туман, но, увы, недалеко. Не повезло — попала в цистос. Такое и раньше случалось, ничего страшного. Однако взгляд Бяки, и без того мрачнейший, помрачнел еще больше. Аборигены — народ суеверный, счел нехорошим знаком.

Но меня их мракобесие не касается. Да, руки слегка подрагивают, но не из-за неудачи первой попытки. Просто психологически тяжело отважиться на то, что даже лучшие охотники фактории считают невозможным.

Да ну их… Охотнички… Обычные трудяги, заявившиеся сюда заработать. Тот же Камай смог бы вычистить весь этот туман, не оставив ни одного шарука. О настоящих воинах надо думать, а не равняться на простолюдинов, не желающих рисковать за лишний грош.

Я справлюсь. Я ведь не крестьянин какой-нибудь, я как-никак последний представитель древнего клана. Кровь у меня голубее ясного неба, а сам я в перспективе опаснее Камая в десять раз.

Если не больше.

Хана тебе, шарук. Готовься.

Второй бросок прошел как надо. Увесистый груз увлек за собой большую часть шнура с катушки. Приземлился приблизительно шагах в тридцати от чика, заходившего на очередной круг. Упал с гулким ударом о сухую почву, прозвенел заманчиво.

Гудение твари мгновенно изменило тональность. Значит, засек источник шума сразу же, после чего шустро подзарядился энергией от хозяина и поднялся на крыло, перестав касаться земли своими чуткими «сейсмодатчиками».

Теперь не надо напрягать уши, а надо просто крутить катушку. Даже не важно, с какой скоростью, чик по-любому не отвяжется от звенящей приманки. Однако я все же старался делать это помедленнее, дабы шум не расслышали другие твари.

Вот в тумане что-то промелькнуло. Вот проявились очертания. Вот чика уже можно разглядеть во всех подробностях. Не самый крупный, приблизительно вторая-третья ступень мощи Хаоса. Если верить описанию навыка, парализующий яд от такой особи я должен нейтрализовать играючи.

Чик все ближе и ближе. Вот уже он в пяти шагах от ямы. Бяка, стоявший по ее центру, начал нервно ерзать. Как он ни храбрился, как ни уверял, что жало почти не причиняет боли, а картина приближающейся твари ему очень не по душе.

Между тем чик даже не пытается обратить внимание на упыря. Так и следует за блеснами, своим скудным умишком пытаясь уразуметь, что же ему сотворить с эдакой диковинкой.

Чуть дернув спиннингом, я заставил приманку шлепнуться в грязь у ног Бяки. Железяки тут же погрузились в жижу, а чик в тот же миг замер, растерянно загудев.

Неизвестно, что бы он предпринял дальше, но Бяка решил загнать развитие ситуации в жесткие рамки.

Глядя на жужжащий шар чуть ли не в упор, упырь зловеще прогудел:

— Сегодня умрем не мы. Так Гед сказал. Гед если сказал, так и будет.

От начала высказывания к концу уверенность в голосе заметно снижалась. Все же товарищ не очень-то надеется, что я и сейчас добьюсь успеха. Чик на голос среагировал, рывком подскочив к источнику шума. Бяка только и успел прикрыть глаза руками, как жало впилось ему в предплечье.

Упырь болезненно зашипел, а чик, развернувшись, отправился прочь, удовлетворенно жужжа.

Летающий мяч сделал свое дело. Можно уходить.

К центру окружности.

А я, отбросив спиннинг в сторону, прыгнул в грязь. Бяка после удара по нему хвостом не упал, а повис. Товарищ предусмотрительно указал, что не хочет завалиться в содержимое ямы после того, как подействует яд. Потому мы соорудили обвязку из остатков каната, подцепив ее к центральному колу. Вот на ней сейчас и удерживалось обмякшее тело.

Подскочив, я не стал тратить время на аккуратное освобождение товарища. Сначала положил ладонь на его руку, активировав навык, а в следующее мгновение перерезал обвязку, обхватив падающее тело.

— Бяка, ты как?!

— Ы-ы-ы-ы-ы… — непонятно протянул упырь.

Или что-то не так с навыком, или причина в ином, но одно очевидно — идти Бяка не может. Значит, остается не обмануть его ожидание, дотащить до плота быстрее, чем нас нагонит шарук.

Вытащив упыря из ямы, я взвалил его на плечи поперек себя и, низко пригнувшись, припустил прочь.

Насчет припустил — громко сказано. Побежал походкой краба, у которого осталось две лапы, да и те изрядно покалеченные. Все же носильщик из меня никудышный, даже тщедушное тело тощего подростка — великая ноша.

И тут скорость моя волшебным образом возросла втрое. А все потому, что где-то позади послышался стимулирующий звук. Его даже описать не получится. Какое-то шипение пара, выходящего из пробоины котла, сочное похрустывание работающего стеклореза, бульканье огромных пузырей метана, пробившихся через болотную жижу. Какая-то несусветная какофония.

И сколько ее ни описывай, не сможешь донести самое главное. То, что ноги мои осознали без помощи мозга.

Это был звук пробуждения кого-то очень сильного и кошмарного. Чертовски голодного и твердо намеренного прямо сейчас хорошенько подкрепиться.

Бяку тоже пробрало. Судорожно извернувшись, он ухитрился ловко свалиться с моих плеч, приземлиться на ноги и тут же рвануть вперед. Не удержался, рухнул, приложившись всем телом. Сразу же вскочил, ухватился за протянутую руку, пискнул:

— Бежим!

— Да мы и так бежим! Бегом на плечи!

— Нет, Гед! Так он нас догонит! Я сам! Сам!

На миг обернувшись, Бяка продемонстрировал лицо, на котором торжество причудливо перемешалось с ужасом. С последним — все понятно, а вот причину первой эмоции он зажимал в кулаке — несколько грибов с мелкими шляпками и длинными ножками.

Он что, успел их высмотреть и сорвать, пока по земле катился?

Вот ведь ненормальный.

Спорить с жадиной не хотелось, зато очень хотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда. Потому пришлось подхватить Бяку под руку. Так и потащились одним целым. Очень неудобно, потому скорость вряд ли возросла. Но упырю, наверное, так лучше.

Ему невыносимо бездействовать, когда за спиной раздаются столь жуткие звуки.

Стволы цистосов задрожали, передавая вибрацию от тяжелой поступи кого-то ужасающего, передвигающегося где-то вверху. Я не знал, как выглядит эта поросль там, высоко над головой. Туман ни разу не позволил разглядеть. Но одно понятно — она сплошная, будто исполинский зонт. Дождь, который прошел позавчера, капал только на болоте. Здесь при этом было так же сухо, как всегда.

Звук, работавший получше любого допинга, начал быстро усиливаться. И к нему добавилось кое-что еще. Частые и гулкие удары, в такт которым и колебались цистосы. Воображение тут же нарисовало картину кого-то страшного и многоногого, мчащегося сейчас к нам во весь опор.

Интересное дело, Бяка тут же от меня отшатнулся и прибавил скорость. Мчался пошатываясь, но самостоятельно. Навык все же действует как надо, просто не мгновенно.

Да и «допинг» свою лепту вносит. Вон как ноги Бяки мелькают, я едва за ним поспеваю.

Поступь гиганта замедлилась, страшный звук начал затихать. А через секунду последовал грохот трескучего падения чего-то массивного, и тут же невидимое чудовище вновь взревело во всю глотку. Только теперь это походило на пронзительный свист, невероятным образом перемешанный с нотками обиды и боли. Тварь явно огорчилась. И она, угодив в западню, неистово пыталась вырваться, колотя конечностями с такой силой, что я теперь пятками ощущал каждое ее движение.

Бяка при этом припустил так, что на ракете не догонишь. Откуда только в нем столько прыти взялось. А я бежал в прежнем темпе, пытаясь на ходу погрузиться в себя и при этом не врезаться в колонну цистоса. Ждал победного сообщения от ПОРЯДКА, обязанного насыпать тонну подарков за великое свершение.

Но шли секунды, а мне ничего не перепадало. И тогда я понял — ловушка не сработала.

Это понимание придало моим ногам столько новых сил, что я в несколько мгновений почти нагнал Бяку. И чуть не завопил от радости, увидев наконец, что ПОРЯДОК дал о себе знать.

Увы, рано обрадовался.