Bonnie-Sue Hitchcock

The Smell of Other People’s Houses

A Novel

В Берч-Парке пахло как в старушечьем доме, я этого не замечала раньше, когда мы приезжали в гости к бабушке — что случалось не слишком часто. У нее не было букетиков в бутылках из-под виски и подвешенных под потолком оленьих туш. В холодильнике лежало лишь бледно-розовое мягкое мясо на пластиковой подложке, обернутое пленкой. В нем не было ни капли крови, и от этого я тосковала по дому и относилась ко всему с недоверием.

На следующий день на первой странице газеты жирными буквами напечатали «Свершилось!», так мы узнали, что Аляска стала сорок девятым американским штатом. Бабушка не поняла, что произошло плохое, она вырезала заголовок и сказала мне сохранить бумажку, чтобы всегда помнить об этом дне. Но я-то хотела помнить о том, как было раньше, до этой истории с присвоением статуса штата.

Когда мама не приехала вечером, на следующий день, а потом и через день, я решила, что присвоение статуса штата как-то повлияло и на нее. Может, у нее не было нужного паспорта или она носила не те туфли? Или, может, она отправилась в Канаду, где канула в ту же бездонную пустоту, которая поглотила и папу.

Я ждала маму, беспокоилась, что Лилия не узнает, каким должен быть мир на самом деле. Но годы шли, и накануне моего десятого дня рождения начала подниматься вода, я знала, что так и должно быть — река мстила. Вода вышла из берегов и поднималась выше и выше, слизывая все подряд огромным мокрым языком. Папа был прав, когда говорил, что реку невозможно укротить.

Ржавые бочки, голубые переносные холодильники и жестянки с персиками и фруктовым салатом вымывало из кладовок, и они, подпрыгивая, проплывали по Второй авеню. Чья-то красная кружевная комбинация повисла на кусте гороха мистера Петерсона. Лилия смеялась до упаду, пока бабушка не цыкнула на нее. Бабушкино лицо было красным, как переспелая клубника. Нижнее белье — не повод для шутки даже во время наводнения.

Лилии было уже пять, и она чуть не сошла с ума от радости, когда нас с крыльца забрала лодка, ведь вода все прибывала. Я же просто молилась, чтобы наводнение не кончалось и чтобы реки каким-то образом вынесли нас в прежнюю жизнь.

Но лодка прошла всего милю от порога и высадила нас у школы, к которой вода пока не добралась, потому что та стояла на холме. Лилия смеялась и играла со своей подружкой Банни, и вообще вела себя так, будто мы отправились в путешествие, полное приключений.

Когда нам делали прививки, меня за руку держала девочка по имени Сельма, а я притворялась, что сжимаю ее ладонь только чтобы ей не было страшно, хотя на самом деле тоже приходила в ужас при виде шприцев. Мы ровесницы, и даже тогда она была храбрее меня. Кроме Сельмы, наводнение не принесло мне ничего хорошего.

Несколько дней спустя мы вернулись в отсыревший затхлый дом в Берч-Парке. В нем не было мебели, только кое-какие вещи из гуманитарной помощи, которые нам привезли на грузовике из Анкориджа. Ковер еще несколько недель хлюпал и плевался мутной водой, стоило нашим поношенным кроссовкам наступить на него. Бабушка примкнула к волонтерам, пытавшимся добиться от нового правительства штата возмещения ущерба, который люди понесли во время наводнения. Некоторые соседи сообщали, что у них пропало все. Мама Доры Петерс заявила, что она лишилась стиральной машины, электрической сушилки, кухонного стола и каких-то причудливых прикроватных ламп. Бабушка поджала губы, но записала все до единого слова в большую черную книгу, на обложке которой значилось: «Собственность правительства Соединенных Штатов».

— Ни у кого в Берч-Парке не было ни стиральной машины, ни сушилки, — сказала я за ужином.

Бабушка промолчала.

— А мы можем получить стиральную машину и сушилку? — спросила Лилия.

— Не выдумывай, — проворочала бабушка.

— Но ведь они соврали, — возразила я. — Ни у кого не было такой роскоши.

— Это не наше дело.

— Но ты же представитель правительства. Это твоя работа.

Бабушка прищурилась.

— Не надо учить меня моей работе, юная леди.

Я опустила глаза в бумажную тарелку, которую держала на коленях. Сок консервированной свеклы растекся по кусочкам ветчины из жестянки с надписью Spam. Это ненастоящее мясо. Мне хотелось сочной спинной вырезки. Я согнула тарелку, еда перемешалась. Никто и слова не проронил, пока я выходила из комнаты, даже когда кроваво-красный свекольный сок потек из уголка тарелки по моей ноге на пол. Я засунула тарелку глубже в мусорное ведро, и мне показалось, что в ней было мое отстучавшее сердце.

В команду по плаванию я вступила только потому, что с балетом не вышло. Бабушка говорила, что любые танцы — это скользкая дорожка, которая ведет прямиком к тщеславию. А хуже гордыни нет ничего. Мы с Лилией понемногу расплачивались за грех. Прятали табели с хорошими оценками, пропускали комплименты мимо ушей и старались не высовываться. А потом еще расплачивались за это самое тщеславие на исповеди по воскресеньям: «Прости меня, Господи, ибо я согрешила. Сегодня я улыбнулась себе в зеркале».

Я правда так сделала. Один раз. Я так себе понравилась, что улыбнулась отражению и принялась кружиться и пританцовывать, как будто держала весь мир в своих шестилетних руках. Я собиралась на первое занятие по танцам, на мне была прелестная розовая пачка, а длинные светлые волосы доходили аж до попы. Мои волосы были такие густые и длинные, что стоило мне помотать головой из стороны в сторону, как они начинали приятно шуршать, соприкасаясь с сетчатой тканью пачки. Это была та самая пачка, которую привез папа. Такую нельзя было купить даже в Фэрбанксе[5], и я думаю, бабушка не знала, что в этой пачке есть что-то особенное, иначе она никогда не позволила бы мне обладать вещью, которой не было у других девочек. Я была в полном восторге. Помню, когда подошла к дверям школы танцев, там стояла Элис с мамой. На Элис был черный гимнастический купальник и однотонные розовые колготки. Готова поспорить, что ей стало завидно, когда она, придержав дверь, чтобы я прошла, увидела мою пачку и когда ее мама сказала:

— Какие у тебя чудесные длинные волосы, я еще ни у кого таких не видела.

— Знаю, я вообще вся прехорошенькая, — не раздумывая ответила я.

Мама Элис улыбнулась мне, но вдруг ее лицо приняло совсем другое выражение. В тот же миг бабушка схватила меня за руку и затащила внутрь. Я даже не успела задуматься, что же я такого неправильного сказала. Бабушка отвела меня в туалет и прошипела сквозь зубы:

— Так ты думаешь, что особенная, да?

Она вынула из сумки ножницы с оранжевыми ручками, наверное, всегда носила их с собой на тот случай, если произойдет что-то подобное. Ножницы были похожи на птицу с железным клювом. Очень громкую. Я до сих пор слышу звук, с которым эта дикая птица срезала мои волосы. Бабушка вывела меня из туалета и заставила встать на место, которое мисс Джуди пометила на полу кусочком клейкой ленты. Никто не смотрел на меня открыто, но на каждой стене висело зеркало, так что я видела, как девочки исподтишка посматривают на меня. А еще видела свои волосы, торчащие во все стороны, будто по голове прошлись газонокосилкой. Больше локоны не шуршали по пачке. На второе занятие я не пошла. А бабушка никогда об этом дне не упоминала.

Но я не забыла про это и спустя столько лет понимала, что если поймала за хвост удачу в виде богатого популярного парня, да еще и если его семья тебя полюбила, — тебе остается только затаить дыхание и надеяться, что все это продлится подольше. А еще никогда-никогда не хвастаться и не быть о себе высокого мнения.

Но Дамплинг всегда предельно тактична. Я уверена, что она и ее сестра Банни хорошие, потому что у них очень милые родители, но на всякий случай я никогда не сужу о людях по первому впечатлению. Я жду. Люди часто выглядят безобидно, но многие могут вспыхнуть и обжечь тебя, стоит подойти слишком близко. Осторожность никогда не помешает.

Папа учил Дамплинг тому, что стакан наполовину полон; мой же отец убедил меня, что стакан до краев должен быть наполнен виски. Не каждому посчастливилось иметь такого отца, как у Дамплинг. Иногда перед сном я на несколько минут представляю, что ее папа на самом деле и мой тоже, и только тогда мне удается поспать.

Многие люди в Фэрбанксе мешают всех автохтонов в одну кучу; например, повар из школьной столовой спросила, не сестры ли мы с Дамплинг. Мне бы хотелось быть ее сестрой. И неважно, что наши атабаскские и инупиатские[10] предки сражались друг с другом, неважно, что она из индейцев, а я из эскимосов. Вот Лилию с Банни никто бы не перепутал. Это могли бы сделать только сами Лилия и Банни, которые теперь почти в обнимку тащатся впереди нас в поношенных комбинезонах и без умолку болтают, проходя мимо грязных сугробов. У одной волосы светло-русые, как ястребиные перья, у другой — черные, как вороново крыло. Как обычно, вовсю хохочут, наверное, над этой дурацкой рекламой средства от засоров Liquid Drano, которую они постоянно цитируют. Мы еще помним, как приехали в Берч-Парк, а вот Лилия и Банни были тогда слишком маленькие. Я слышала, что новорожденные не различают цвета, и, возможно, эти двое никогда не повзрослеют.

— Эй, Элис, можешь подобрать швартов на носу? Лодка слишком далеко отошла от причала, а мне надо разгрузить вот это все.

По причалу идет мой дядя с полной корзиной продуктов. Упс.

— Дядя Горький, прости, пожалуйста, я задумалась.

Ходить за продуктами — моя обязанность.

— Давай их сюда, — говорю я ему, а он молча кивает, слегка поводя плечами, как настоящий рыбак; затем спрыгивает в лодку.

Так же молча он берет пару теплых перчаток и спускается в трюм для рыбы, чтобы подготовить лед. Он называет это «расправить кровати» для лосося, которого мы поймаем.

— Нам впору работать на Holland America[13], — часто говорит он в шутку, намекая на то, что наш «Кальмар» — эдакий круизный лайнер для мертвой рыбы. Дядя занимается всем, что связано с заморозкой, — так сказать, укладывает рыб по кроватям, чтобы они лежали в холоде, пока мы не пропустим их через комбайн и не продадим.

Когда мне было два года, я называла их лысыми малышами. Кажется, я целовала каждую рыбину, прежде чем она отправлялась в кроватку в трюме.

Тогда рыбачили только я и мои родители без дяди. Мне рассказывали, что, если отец хотел ускорить процесс и тайком от меня скидывал несколько тушек в трюм, я принималась кричать как резаная до тех пор, пока папа не спускался и не приносил рыб обратно, чтобы я могла поцеловать их на ночь. Эту историю я постоянно слышу от обоих родителей.

Пока мне не исполнилось пять, мы вместе жили на лодке. А потом мы с мамой переехали вглубь штата, где нет выхода к морю, а только горы, тундра и длинные ленты рек. Я знаю, что мама скучает по океану. Буквально пару дней назад, когда мы ждали рейс в аэропорту, она отдала мне спасательный жилет и, поднеся к глазам платок, захлюпала носом.

— Я просто скучаю по этому, — сказала она.

По этому, не по нему.

— Не забудь, чтобы надуть жилет, надо потянуть за шнур, — напомнила она, будто мне два года.

— Мам, да знаю я.

Проводить меня в аэропорт пришли Салли и Иззи, мои подружки из балетной школы, и мне было неловко, что они слышат, как со мной разговаривает мама.

— Пойдем в сувенирку за жвачкой, — прошептала Иззи.

— Я не понимаю, почему после стольких лет она все еще распускает нюни, — сказала я девочкам.

Но когда я обернулась и увидела маму с моей водонепроницаемой сумкой и резиновыми сапогами в руках, я почувствовала укол вины. У них с папой не срослось, поэтому она бросила все, что любила, и приехала сюда, где, по ее словам, она получает больше моральной поддержки.

Салли и Иззи никогда не были за пределами Фэрбанкса, поэтому они надеются получить стипендию в колледже и уехать учиться балету подальше отсюда. Проблема в том, что отбор надо пройти летом перед выпускным классом — этим летом, ведь администрации колледжей пытаются продумать все наперед. Когда окончишь школу, будет слишком поздно. Мы всегда вместе, и в колледже мы должны были быть тремя мушкетерами, исполняющими партии из «Лебединого озера».

Девочки пытаются не показывать этого, но я чувствую, что предаю их, уезжая рыбачить. Я не могу представить ни одну из них на лодке, чтобы они работали и трогали скользкую рыбу, не могу даже вообразить, чтобы их изящные ножки ступили на забрызганную кровью палубу.

— Ты узнала, сможешь ли ты приехать через пару недель на отбор? — спросила Иззи, разглядывая толстовку, на которой изображена мультяшная лосиха с огромными глазами и ярко накрашенными губами. «С любовью из Аляски». Туристы купят все что угодно.

— Летать туда-обратно слишком дорого. И я нужна папе все лето; у нас много работы.

— Жалко, что мама не может тебя подменить, — сказала Салли, глядя на маму, которая вцепилась в мой спасательный жилет, как будто он нужен ей, чтобы удержаться на плаву даже в стоящем вдали от водоемов аэропорту.

Но мама больше никогда не поедет рыбачить, а я не могу отказать папе. Хуже пропущенного отбора могут быть только подготовительные курсы, которые, если тебя примут, надо будет пройти следующим летом, прежде чем начнутся занятия в колледже. Я бы не смогла не рыбачить целое лето: это единственная возможность увидеть папу.

Салли и Иззи хотят как лучше, но у них нормальные родители: они живут вместе и с радостью вызываются подмести со сцены бутафорский снег после «Щелкунчика». Каждая моя зима посвящена «Щелкунчику», в котором мне дают незначительные роли. Девчонки тренируются все лето, и они явно в лучшей форме, чем я. Мама ходит на спектакли — она часто занимается продажей билетов, но папа ни разу не видел, как я танцую. Наши с ним жизни пересекаются на лодке.

Если бы не я, кто бы расфасовывал лососевую икру и следил за тем, чтобы рыба была хорошо выпотрошена? Это входило в мои обязанности, сколько я себя помню. Папа говорит, что даже дядя Горький не отрезает рыбам головы так аккуратно, как я, прямо по шейному позвонку. Салли и Иззи я этого не рассказываю. Это другой мир, другой язык.

Когда объявили посадку на мой рейс, мы медленно поплелись обратно к маме, которая предприняла последнюю попытку продемонстрировать моим подругам, как хорошо она разбирается в рыболовстве.

— Не забывай добавлять в машинку баночку колы, чтобы вывести из одежды запах рыбьей крови, — сказала она.

— Папа говорит, что тебя тошнило весь сезон. Как ты можешь скучать по лодке? — спросила я.

— Твоему отцу стоит попробовать порыбачить на шестом месяце беременности.

Класс, мам.

На шестом месяце беременности.

Мной.

Конечно, я во всем виновата.

Салли и Иззи молчали, натянуто улыбаясь, как будто смотрели балет, в котором мы с мамой по очереди, в зависимости от того, чья партия звучит громче, исполняем роль трагической героини. Она любит рыбачить, а не папу. Я люблю папу, и мне надоело рыбачить. Особенно сейчас, когда приходится выбирать между рыбалкой и другими вещами, которые я люблю.

— А мы сможем выходить на палубу посмотреть на косаток? — спросил тогда Сэм, будто ему нужна была какая-то причина, чтобы сбежать от маминого ужасного бойфренда Натана Ходжеса.

Не хочу сказать ничего плохого о маме. Она подождала какое-то время, на случай если папа окажется жив, а потом сдалась. Намного раньше меня и уж точно быстрее, чем Сэм.

В какой-то момент я заметил, что у мамы постоянно усталый вид, и понял, что каждую ночь она выскальзывает из дома к кому-то на свиданку. Лучше бы так и продолжалось, но нет, она притащила домой этого парня. Я глазам своим не поверил, когда его увидел. Натан Ходжес оказался низкорослым толстяком с короткими ногами и с руками неандертальца. Когда он держал пивную банку, мог своими жирными пальцами, похожими на сосиски, закрыть все буквы в слове Budweiser, кроме последней r. Конечно, нельзя судить человека по внешности, но и когда он открыл рот, привлекательнее не стал. Вместо слов Натан изрыгал команды, которые мама тут же бросалась выполнять, а еще он шлепал ее по заднице, когда она проходила мимо. Вдобавок ко всему, Натан не слишком жаловал Джека, а мама, казалось, ничего не могла с этим поделать. Она была примерной матерью и доброй женой человека, который ее боготворил, а потом привела с улицы первого встречного шелудивого пса. Как такое возможно?

— Ты слишком молод, Хэнк, — ответила она, когда я спросил ее, что, черт возьми, она творит. — Дождись сначала, когда твоя жизнь покатится к чертям, а потом суди.

— Она уже катится к чертям, — ответил я.

— Твой отец был замечательным человеком, но его никогда не было дома. Все местные ребятишки возносят папаш до небес и пересказывают друг другу их байки. Вы, мальчишки, думаете, что все эти истории такие таинственные и романтичные, поэтому делаете из отца героя. Но пока отцы там рыбачат, женщины остаются дома и тащат на себе все. Легко считать святым человека, который погиб. А я кто? Очередная вдова рыбака, на которую осталось несколько голодных ртов.

Она опустила взгляд в чашку растворимого кофе Hill Bros., как будто просила у той поддержки. В тот момент я, кажется, возненавидел ее за то, что она жива. Мне стыдно в этом признаваться, но ничего не поделаешь.

— По крайней мере, сейчас у меня есть человек, который каждый вечер возвращается домой, — сказала она так, будто была сдувшимся воздушным шариком, который летал по комнате, пока из него медленно выходил воздух, а теперь наконец-то приземлился.

— Ага, — ответил я. — Вот же счастья привалило.

К счастью, учебный год закончился, моя тайна была еще маленькой, в школе ее никто не заметил, мне удавалось скрывать ее ото всех, даже от Сельмы. Первую половину летних каникул я проспала. Почти убедила себя, что я Спящая красавица и что если смогу провести в забытьи следующие несколько месяцев, то проснусь другим человеком. Тогда я этого не знала, но в каком-то смысле именно это и должно было произойти; только я и представить не могла, как сильно жизнь будет отличаться от сказки.

— Ты уверена, что тебе нужно доесть всю эту ветчину, а потом еще смолотить миску хлопьев Cap’n Crunch и еще три тоста с арахисовой пастой? — спрашивает меня Лилия утром. — Что-то ты растолстела, Руфь.

— Что ж, очень мило с твоей стороны, — отвечаю я, сердито взглянув на сестру, и отправляю в рот большой кусок отвратительного мясного суррогата розового цвета.

— Дело твое. Но недавно Банни кое-что сказала мне об этом, — не унимается она. — Она сказала, что даже Дора заметила.

Ну разве это не чудесно? Дора, о жизни которой нам известно все до мельчайших подробностей, включая цвет ее ночной рубашки, решила, что может обсуждать мой вес. Наверное, она думает, что после ее победы в The Ice Classic мы забыли ту сцену с ее отцом?

Я чувствую, что меня начинает трясти. В последнее время я завожусь из-за всякой ерунды. Но это совсем не ерунда. Кто бы мог подумать, что Дора Петерс выберет предметом для обсуждения именно меня? Видимо, раз теперь она при деньгах и живет в теплом уютном доме, мишенью для нападок стала я? Я представляю Дору дома у Дамплинг и Банни, где они все сидят за столом, пока мама Дамплинг готовит пышные блины и колбасу из оленины; я даже чувствую запах еды, стоя у карусели. По правде говоря, мне сейчас кажется, что едой пахнет почти отовсюду. Меня никогда раньше не волновала жизнь этих девочек, но сейчас я чувствую, как зависть внутри меня поднимает свою безобразную зеленую голову. Мне хочется быть кем угодно, только не собой — хоть Дорой, — ужас, я упала ниже плинтуса.

Мне хочется вскочить и закричать: «Ты тупица, Лилия, я беременна!»

Почему бы и нет? Бабушка стоит у раковины, делая вид, что у нее отвалились уши и что она слепая, как летучая мышь. Она вдруг перестала обращать внимание на все, что со мной происходит, а ведь раньше она так пристально за мной следила. Какая ирония: чем больше я становлюсь, тем меньше меня замечают.

Но однажды я подслушала, как она по телефону заказывала билеты на автобус до Канады на мое имя.

Я знала, что Лилия, которая даже не видит разницы между собой и Банни, самая настоящая дура, но бабушка? Я и представить не могла, что молчание может быть хуже публичного унижения. У бабушки в рукаве не один козырь.

Я встаю и направляюсь к двери, но ненадолго останавливаюсь, чтобы проверить, спросит ли бабушка, куда я иду и когда вернусь. В комнате слышен лишь скрип ее желтых резиновых перчаток, пока она трет тарелку мыльной губкой. Молчит. Выходя из дома, я специально громко хлопаю дверью, но все равно не получаю никакой реакции. Я недостойна даже порицания.

Всю дорогу до магазина Goodwill я иду, не глядя ни на реку, ни на маленькую белую церковь, где венчались родители, ни на Танцующего Психа, который почему-то молчит, когда я прохожу мимо. Стоит один из тех жарких летних дней, когда из-за далеких лесных пожаров в воздухе пахнет дымом, и, толкая дверь магазина, над которой бряцает колокольчик, я чувствую, что взмокла от пота.

Мне нужно купить вещи посвободнее. В магазине торчит мама Доры со своими подругами, и, когда я прохожу мимо них, они, скажем так, демонстрируют, что не принадлежат к бабушкиной школе притворного безразличия.

— Кажется, кто-то в интересном положении, — хихикает одна из них.

Я на них не смотрю; просто медленно толкаю тележку. Останавливаюсь и делаю вид, что рассматриваю полку с шерстяными подштанниками. Подштанников-то много не бывает.

— Помнишь то время, Пола? — Женщина говорит так громко, словно Пола находится на расстоянии в тысячу миль от нее, а не стоит рядом, держа в руках пушистое сиденье для унитаза, которое как будто сделали из пуделя.

— А ведь тебе тогда было завидно. Элвин взял у отца на выходные классный фургон и засунул в него тот матрас.

Они громко хихикают, а я медленно отхожу от них, чтобы не мешать воспоминаниям.

— Ну конечно, завидно. В этом фургоне можно было заработать обморожение, потому что печка сломалась. Ты забыла?

— А помнишь, как ты хотела назвать ребенка Снеговик Фрости? — вмешивается в разговор мама Доры, и все трое взрываются от смеха.

Не могу представить, чтобы я так свободно говорила о том, что произошло у меня с Реем. И раз это случилось не на заднем сиденье какой-то машины в морозную ночь, что-то да значило.

А потом перестало. Для него. Я ненавижу это чувство, когда с тобой происходит в точности то, о чем ты уже слышал. Что в жизни парня ничего не меняется. Я живой стереотип и подтверждение статистики в одном лице. И яснее всего я осознаю это сейчас в Goodwill, выбирая вещи такого размера, что их одновременно могли бы носить шестеро моих самых близких подруг. Вот только у меня нет шести подруг. Скоро друзей у меня не останется вовсе.

Интересно, прибегает ли Делла Мэй в комнату Рея? Смотрит ли она в окно на озеро, перед тем как отправиться домой, унося в волосах запах кедра?

Я утыкаюсь лицом в серую толстовку, на которой изображен оранжевый баскетбольный мяч, и вдыхаю чей-то запах. Запах кого-то по имени Люси, если верить надписи, вышитой на толстовке спереди. Поверх баскетбольного мяча написано «Только вперед», и толстовка пахнет чем-то сладким и затхлым. Но это лучше, чем запах кедра. Если я еще хоть раз почувствую его, меня, скорее всего, вырвет.

— Юная леди, вы в порядке?

Я поднимаю глаза, предо мной лицо самого старого человека из всех, кого я когда-либо видела. И в первый раз с того момента, как на меня грустными голубыми глазами посмотрела мама Рея, я чувствую, что кто-то смотрит именно на меня. Не на мое лицо или растущий живот, а на меня — такую, какой я стала с тех пор, как исчезли родители, как бабушка обрезала мне волосы, как я осознала, что жизнь никогда не будет прежней.

Час спустя я с распухшими от слез глазами все еще сижу в подсобке, где Джордж, продавец с испещренным морщинами лицом, угостил меня пончиком и какао Swiss Miss. Пока нет покупателей, он приходит меня проведать. Молча поглаживает меня по плечу или протягивает платок, а потом уходит на кассу пробивать покупки.

— Хочешь, я позвоню кому-нибудь? — спрашивает он наконец, сходив туда-обратно четыре или пять раз. Его голос обволакивает меня, как теплая вода в ванне, и я боюсь, что снова расплачусь, едва успев взять себя в руки. — Как насчет твоей подруги с большими карими глазами?

— Вы нас помните? — Мы с Сельмой иногда заходим сюда за покупками после школы, но мы никогда не обращали внимания на Джорджа. Теперь, когда он так по-доброму со мной поступил, это кажется грубостью.

— Таких глаз я не видел с тех пор, как перестал охотиться на тюленей, — отвечает он. Его собственные глаза похожи на две крошечных яблочных косточки, но он видит меня насквозь.

Я киваю ему, но звонить Сельме не хочу. Она, кстати, пришла бы в восторг, если бы узнала, что ее глаза сравнили с тюленьими. Со стороны могло показаться, что спорили мы только из-за этого. Сельма без конца говорила, что ее настоящая мама, вероятно, происходила от шелки, от этих полулюдей-полутюленей, которые в полнолуние могут сбрасывать шкуру и выходить из океана. Вряд ли это правда, но Сельме нравится выдумывать разные детали, которые могут придать ее истории таинственности. На самом же деле она никогда не видела родителей, а Авигея, ее приемная мама, не любит об этом говорить. Может, она и не знает, кем были родители Сельмы, но даже если знает, не горит желанием рассказать все в подробностях.

Это нас с Сельмой объединяет: мы обе не знаем, что стало с нашими матерями. Но я больше не могу слышать ее дурацкие выдумки. Ладно, когда ей было десять, но сейчас это просто глупо.

В последнее время я с трудом могу разобраться в своих чувствах. Так что будет лучше, если я просто закроюсь ото всех.

— Нет, спасибо, — говорю я Джорджу, — мне совсем не хочется никому звонить.

А еще я не могу представить, что мне придется выйти из этой подсобки. Я хочу остаться здесь на сто лет или до тех пор, пока не съем столько пончиков, что не пролезу в дверь.

Но, конечно же, час спустя я выхожу в пыльный июльский день с полным пакетом бесплатной одежды, потому что Джордж отказался брать с меня деньги. На мне толстовка с баскетбольным мячом, и я надеюсь, что каким-то образом смогу превратиться в эту Люси, оставив Руфь в прошлом. Она могла быть какой угодно, но точно не была худышкой, и хотя бы в этом мы с ней похожи.

Кто-то постоянно звонил из газеты и просил, чтобы я дала интервью. «Никаких интервью», — отвечал папа Дамплинг в своей жесткой, но вежливой манере. Мама со своими подружками стала заходить к нам чаще; отец Дамплинг садился на крыльцо и болтал с ними, а когда мама спрашивала про меня, он говорил только: «У Доры все отлично».

Пола и Аннет — да и мама, раз уж на то пошло, — совсем не страшные, если, конечно, не знать, как сильно они любят выпить и что они закрывают глаза на ужасные вещи, которые происходят в их домах. Я отдала бы им все выигранные деньги, если бы верила, что это что-то изменит, но я не такая тупая.

Кстати, в The Ice Classic все устроено так, что деньги отправляют прямиком в банк, поэтому никто другой их получить не может. Я даже не знаю, как мне самой их забрать.

— Ты знаешь, как работает банковский счет? — спрашиваю я Дамплинг.

— Думаю, тебе просто нужно прийти в банк с номером твоего счета и с ученическим билетом и сказать им, чего ты хочешь, — отвечает она, но я знаю, что ей тоже ничего об этом не известно. Ее мама заворачивает купюры в фольгу и хранит их в морозилке на случай, если дом сгорит.

Я представляю себе, как хорошенькая кассирша из банка, у которой в прическе виднеются капельки лака для волос, смотрит на мою фотографию, улыбается и спрашивает: «Какую сумму вы бы хотели получить, Дора Петерс?» Кажется, что это так просто, будто дело происходит в фильме, во сне или в чьей-то чужой жизни. Папа Дамплинг сказал, что пойдет в банк вместе со мной и что можно положить деньги на такой счет, с которого их нельзя будет снять, пока мне не исполнится восемнадцать.

Я думаю об этом, но какая-то часть меня считает, что неплохо бы получить немного денег сейчас. Пока что это кажется безопасным.

Примерно через месяц газета оставила меня в покое, а потом и мама с подружками перестали у нас бывать, я решила, что все, наверное, забыли о моей победе, а это значит, что в такой семье, как у Дамплинг, человек может жить спокойно.

Но когда он наконец приходит в себя, то совсем не выглядит радостным или благодарным, как я себе это представляла. Пожалуй, он даже разочарован. Мне становится неловко от того, что я, положив подбородок на край кровати, рассматриваю его так близко.

— Где косатки? — спрашивает он, но его голос звучит так, будто он все еще под водой, и я вижу, что ему больно говорить. Он кашляет ровно с таким же звуком, какой издавали косатки в тот день, когда разбудили меня на мостике. Может, он не хотел, чтобы его спасали? Он будто пытается отгородиться от нас стеной, за которую мы не можем проникнуть. Спрашивать его о чем-то кажется грубостью. Пока что он позволил мне только приподнять его голову и дать немного воды. От его волос пахнет морем; потом он ложится и закрывает глаза. Ясно, что он хочет остаться один.

Чуть позже папа приносит ему кружку чая, а я, несмотря на укоризненный взгляд дяди, сажусь на открытый люк бака и подслушиваю. Спускаясь по трапу, папа расплескивает чай, и я слышу, как он говорит «черт»; меня всегда смешит, что он произносит это слово совершенно без эмоций — непонятно, зачем тогда чертыхаться? Я вспоминаю, как мама жаловалась, что отец — «сухарь», будто это было чем-то плохим. Лежа на животе, я заглядываю в люк и едва вижу, что происходит внизу. Папа приподнимает парню голову, подносит к его губам кружку и говорит:

— Не обожгись, осторожно, — словно пить горячий чай в лодке опаснее, чем упасть в океан.

— Хочешь поговорить? — спрашивает папа.

Парень мотает головой.

— Думаю, нет, — отвечает он.

Я уже вижу, что этот разговор зайдет в тупик.

— Меня зовут Джордж, — говорит папа и поворачивается, чтобы взобраться по трапу.

— Сэм, — произносит парень. — Я Сэм.

Я вижу, что папа оборачивается и кивает ему. Пару мгновений папа молчит, а потом решает, что можно добавить еще кое-что:

— Я связался с Marine Highway[21], и они сказали, что никто из их пассажиров не пропал.

Сэм молча смотрит на мои пуанты, висящие на гвозде, и я чувствую, что у меня начинают гореть щеки.

— Отдыхай, — говорит папа. — Если ты никуда не спешишь, хорошо бы нам дождаться, пока закончится сезон чавычи[22]. Осталось полторы недели, и я не могу не рыбачить. Ты не против?

Сэм кивает.

Я не знала, что папа наводил справки на пароме, и без конца спрашиваю его и дядю, почему они не поинтересовались, по какой причине Сэма не было в списках пассажиров. На пароме он точно был; я его видела.

В более многословной манере, чем обычно, папа прямо отвечает мне, что не будет совать нос не в свое дело. Я начинаю понимать, что мама имела в виду, когда называла его сухарем. Мы выловили человека из океана, а папа продолжает рыбачить, будто ничего не случилось.

— Ты еще не усвоила морской обычай, Элис? Не спрашивай, не говори, — сказал мне дядя Горький.

— Но ему столько же лет, сколько и мне, — возражаю я.

— Неважно. Если попытаться распутать все тайны этого океана, возраст не будет иметь значения. И, как по мне, это почти то же самое, что открыть ящик Пандоры. Думаешь, твои пуанты, которые висят внизу, не станут для кого-то загадкой, если эта лодка когда-нибудь пойдет ко дну?

Дядя Горький всегда знал, как заткнуть мне рот. О пуантах я говорить не хочу.

Впрочем, появление Сэма на «Кальмаре» заставило меня забыть о танцах. Еще через несколько дней он наконец-то вышел на палубу осмотреться. Он такой бледный и худой, что, думаю, папа не станет заставлять его работать. Но понемногу Сэм начинает интересоваться, как тут все устроено. У меня такое чувство, будто я зачитываю опись оборудования.

— Это лоток для потрошения рыбы, — говорю я, отрезая голову чавычи по шейному позвонку; Сэм морщится. Вообще-то я пыталась его впечатлить.

— Прости, — говорю я. — Это только первый раз противно. Или, может, ты уже рыбачил раньше?

Сэм трясет головой.

— Мой папа был рыбаком, — произносит он.

Но потом замолкает, и я чувствую, как между нами вырастает невидимая стена. Понятно, про отца не спрашивать.

— Ты мне расскажешь когда-нибудь, что ты делал на пароме? — Я стараюсь, чтобы в моем голосе не было слышно любопытства.

Он вздыхает:

— Мы с братьями пробрались на него тайком.

— Правда? Офигеть.

— Пожалуйста, не рассказывай своему отцу, — просит он. — Я боюсь, что моего старшего брата арестуют, если найдут.

— Но нужно же как-то сообщить им, что ты цел, разве нет?

— Думаю, Хэнк, скорее всего, видел, как ты меня спасла, и знает, что я в безопасности. Он сейчас пытается найти способ связаться со мной так, чтобы об этом не узнали власти. И он, наверное, очень на меня злится.

— Разве он не переживает за тебя?

— Вряд ли. Хэнк ведет себя так, будто теперь он наш отец, а я постоянно все порчу. Он обожает командовать.

Сэм не смотрит мне в глаза.

— Уверен: он знает, что я в порядке; ему просто нужно придумать, как со мной связаться.

Надежды, что Сэм ответит, почти нет, но у меня еще так много вопросов.

— А почему вы вообще сбежали?

— А ты чего лезешь, куда не просят?

— Просто интересно, — отвечаю я; мне как будто дали пощечину. — Я тебя, вообще-то, спасла.

— Спасибо, — бормочет Сэм, но в его голосе не слышно ни ноты благодарности. Я могла бы рассказать ему, что никого не видела на палубе парома и что его брат вряд ли знает, что с ним все хорошо. Но раз он считает, что я лезу не в свое дело, то оставлю это при себе.

Когда я просыпаюсь в игровой зоне один, моя первая мысль: Джек последовал примеру Сэма — пуф. Пропал.

Когда я нахожу Джека в столовой, где он с ночным охранником играет в криббедж[23], я слишком рад, чтобы вымолвить хоть слово. Колышки на доске для криббеджа сделаны из моржового клыка — у отца была точно такая же. Был бы с нами отец, думаю, Сэм тоже никуда бы не пропал.

Очень тяжело уследить за братьями, у которых куча собственных мыслей в голове. Они как гелиевые шарики. В какой-то момент приходится отпустить веревочку из рук и сказать: «Ну что ж, до свидания, доброго пути», ведь это проще, чем гадать, не держишь ли ты шарик слишком крепко, не лопнешь ли ты его. Не это ли произошло с Сэмом?

Я сажусь у доски для криббеджа. Джек не смотрит мне в глаза.

— Ты научился считать очки? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно, хотя мое сердце, которое еще в игровой зоне начало колотиться, словно испуганный кролик, продолжает биться в бешеном темпе.

— Он все никак не мог разобраться с подсчетом очков, — объясняю я охраннику, потому что Джек молчит.

— Он неплохо справляется, — отвечает тот.

Испещренное морщинами лицо охранника напоминает карту; он столько лет работал на открытом воздухе, что везде, где можно, у него потрескалась кожа.

Он улыбается и протягивает мне для рукопожатия широкую обветренную ладонь.

— Я Фил, — говорит он.

Затем он возвращается к игре.

Джек держит свои карты прямо у лица, как будто пытается за ними спрятаться. И как давно он сбегает поиграть с Филом в криббедж?

— И? — спрашиваю я. — У нас проблемы?

Я очень устал, и если Джек решил нас выдать, то пусть делает это поскорее, чтобы я мог лечь и заснуть здесь, под столом. Мне просто хочется свернуться калачиком и заснуть на миллион лет среди разбросанной холодной картошки фри, пустых оберток и запаха резиновых сапог.

Фил, не глядя на меня, кладет на стол карту и переставляет колышек.

— Много лет назад я был капитаном порта в одном рыбацком городке, — как бы между прочим говорит он. — Однажды ночью я зашел в портовый туалет и нашел там крохотную новорожденную девочку. Ей было от силы дня два. У нее из животика торчала сморщенная пуповина; она еще не успела отвалиться. Девочка была синяя и лежала голышом в раковине из нержавейки.

Джек смотрит на меня, удивленно подняв брови, но мне интересно, чем закончится эта странная история.

— Я завернул ее в бумажные полотенца и в свой плащ — конечно, этого было недостаточно, она была очень холодная, и я боялся, что она не выживет; думаю, я действовал на автопилоте, — рассказывает охранник. — Наверное, я был в состоянии шока. Не то чтобы можно быть готовым к такой находке.

— Твой ход, — говорит он Джеку, как будто это самая обыкновенная тема для разговора посреди игры в криббедж.

— А что было дальше? — шепчу я, и мне страшно, как бы охранник не сказал, что младенец умер.

— Короче говоря, она оказалась крепким орешком и довольно быстро пришла в себя, когда я принес ее в тепло. О ней, конечно, рассказывали в новостях и искали ее родителей, но никто не откликнулся. В конце концов ее взяла к себе одна хорошая семья, которая потом переехала на север, — говорит Фил. — Она твоя ровесница, — он кивает на меня, — может, чуть помладше. Она выжила, а ведь ее бросили, и потом ее нашел я — человек, который ничего не знает о детях и который завернул ее в колючее шерстяное одеяло. Вот уж действительно пробивная девчонка.

Он смотрит на часы.

— Мне пора делать обход, — говорит он Джеку, — так что можем приостановить игру, если хочешь. Только чтоб никакого мухлежа, пока меня нет.

— А вы с ней сейчас общаетесь? — спрашивает Джек, и Фил опускается обратно на свое место.

— Нет, — отвечает он с ноткой грусти в голосе. — Ради ее же блага. Вдруг ей не хочется вспоминать о худшем дне в ее жизни.

— Может, благодаря вам этот день стал лучшим в ее жизни, — возражает Джек, как всегда, в своем репертуаре. Но его оптимизм вонзается мне в грудь, вновь напоминая мне, что Сэм пропал.

— А с нами-то что? — Я ничего не могу с собой поделать. Я так устал бегать, прятаться и быть ответственным. Я готов свернуться клубочком на этой скамейке и проспать до тех пор, пока полиция не заберет нас домой. Конечно, именно это и случится, но я говорю: — Мы не можем вернуться. — Я произношу эти слова совершенно безжизненным, как стертая до самого обода шина, голосом.

— Забавно, — говорит Фил, будто обращаясь к самому себе. — Я сюда устроился, потому что всякий раз, когда шел в туалет в том порту, боялся, что могу что-нибудь найти. С девочкой-то обошлось; то есть могло быть и хуже. Не знаю, что бы я сделал, если б нашел ее мертвой. Но я переживал; достаточно было с меня сюрпризов на работе.

— Мы хотя бы одеты, — говорит Джек, и Фил смеется громким басом, а я боюсь, что он разбудит весь паром.

— У вас, парни, дела обстоят куда лучше, — произносит он. — Но мне интересно, почему жизнь сводит меня с брошенными детьми.

Я смотрю на складочки на лице Фила. Может, эти морщины и правда указывают путь куда-то.

— Вам нужно решить, что вы собираетесь делать, и сказать мне, чем я могу вам помочь, в рамках закона, разумеется, — говорит он, утирая глаза — так сильно он смеялся.

Затем Фил встает, чтобы отправиться на обход, но, прежде чем уйти, он кладет на стол коричневое бумажное полотенце, на котором что-то написано; я узнаю почерк Джека.

Надпись, выведенная большими угловатыми буквами, гласит:

Теперь уже я смеюсь, раскачиваясь взад-вперед, пока не начинает болеть живот. Джек пристально смотрит на меня. Но я не могу сдерживаться. Когда мне наконец удается отдышаться, я говорю:

— Мы в очании? Надо было следить за правописанием, Джек.

— Я думала, настоятельнице уже порядком надоели ее выходки, — сказала сестра Агнес.

— Ах, сестра Агнес, как вы можете так долго таить злобу? — спросила сестра Бернадетта.

— Это напоминает какую-то болезнь, которая передается по наследству.

— Настоятельница бы с вами не согласилась, сестра.

— Настоятельница сделала для Маргарет все, что могла, и это не дало совершенно никакого результата.

— АХ, СЕСТРА, ПОТИШЕ.

— Ладно один раз, но трижды? Когда она положит всему этому конец?

Мы с Банни сидим позади ее отца, а он ведет мотоцикл по свежим извилистым следам, которые мы оставили всего несколько минут назад. Что-то сдавливает мне грудь, и с каждой минутой, прошедшей без Дамплинг, мне становится труднее дышать. Вдали мы видим его — опрокинутый мотоцикл, который с нашего ракурса выглядит очень странно. Мой мозг отказывается в это верить. Может, это просто валун или медведь, который, лежа на спине, катается по земле? Переднее колесо мотоцикла еще вращается. Случилось что-то ужасное. Банни, как ни странно, молчит, пока ее отец гонит мотоцикл вперед, а наши сердца стучат так громко, что мы почти можем расслышать их биение даже сквозь рев мотора.

Из-под железного кузова мотоцикла торчит косичка Дамплинг. Ее руки и ноги раскинуты в стороны, глаза закрыты, она лежит неподвижно.

— Дамплинг! — кричит Банни, но ее отец говорит ей: «Не подходи», — и спрыгивает на землю еще до полной остановки. Я, окаменев от страха, смотрю, как он наклоняется над Дамплинг, из груди которой, будто какое-то странное растение, торчит руль мотоцикла. Второй раз за последние полчаса или даже меньше я осталась один на один с совершенно неконтролируемой Банни. Но теперь я не пытаюсь ее успокоить, потому что у меня нет сил двигаться.

Буквально из ниоткуда появляются еще три мотоциклиста. В деревне нет телефонов, но когда случается беда, плохие новости ветром разносит по домам, и каждый человек спешит на помощь.

На место происшествия прибывает больше и больше людей, и шум моторов почти перекрывает крики Банни. Люди становятся вокруг Дамплинг, чтобы одним быстрым движением снять с нее мотоцикл; они действуют очень слаженно, будто проделывали это уже тысячу раз. Надеюсь, это не так.

Даже когда мотоцикл больше не придавливает тело Дамплинг к земле, никто не осмеливается дотронуться до нее. Ее отец становится на колени рядом с ней и что-то шепчет на ухо; я вспоминаю, как они тогда сидели вдвоем на карусели и какой одинокой я себя тогда почувствовала. Неужели всего несколько минут назад я надеялась, что мама Руфи все-таки поцарапала Дамплинг? Я готова отказаться от этой надежды, как и от всех других дурных и эгоистичных мыслей, какие у меня когда-либо были, лишь бы Дамплинг пришла в себя.

Кто-то что-то говорит о самолете и медицинской эвакуации, но слова эти раздаются среди гробового молчания. Даже Банни перестала выть. Дети в таких случаях, конечно, не должны путаться под ногами, но сейчас кажется, что мы с Банни, как никогда, должны вести себя незаметно. Мы смотрим, как отец Дамплинг поддерживает голову и шею дочери, а все вокруг снуют туда-обратно, переговариваются по рации и приносят одеяла, воду и аптечки.

На мотоцикле Банни, который мы бросили у дома с синими наличниками, приезжает отец Коннери. На минуту я представляю, как Банни налетает на него так же, как она набросилась на ту женщину, но она слишком сосредоточенно смотрит, как медицинская бригада бережно укладывает Дамплинг на носилки и заносит ее в самолет.

Самолет появился как по волшебству — он приземлился на узкой полоске гравия; его резиновые колеса подпрыгивали по земле, будто баскетбольные мячи; вокруг стояла сплошная пыль, и ничего не было видно. Никто из нас ни разу еще не летал на самолете, и я надеюсь, что Дамплинг очнется во время полета и потом расскажет нам, каково это.

Взрослые редко обращают внимание на детей, так что нет ничего удивительного в том, что сейчас нас с Банни никто не замечает, но мне бы хотелось подойти поближе к Дамплинг. Поговорить с ней. Может быть, услышав мой голос, она бы очнулась, но страх помешать взрослым оказывается сильнее этого желания, и я стою как вкопанная, опираясь на плечо Банни.

Отец Коннери что-то тихо обсуждает с папой Дамплинг. Такое чувство, что они знакомы. Священник говорит, сложив руки вместе; папа Дамплинг кивает несколько раз, отец Коннери его обнимает, и он садится в самолет. Сначала самолет движется по земле, словно жирный гусь, а потом вдруг взмывает в воздух, оставляя нас с Банни одних.

Банни первая выходит из оцепенения.

— Нужно рассказать маме, — шепчет она.

Ее мама сейчас, наверное, сидя в рыболовецком лагере, смотрит на висящий в небе самолет и не знает, что в нем ее дочь и муж. Я представляю, как она, заслышав шум мотора, поднимает голову, прикрывая глаза от солнца кривым ножом, который она точила, чтобы разделать очередную порцию лосося и развесить полоски рыбьего мяса на просушку.

Нам придется свернуть рыболовецкий лагерь раньше, чем мы собирались, чтобы успеть вернуться домой. Теперь запасов лосося не хватит на весь год, но, если Дамплинг не очнется, лосось этой зимой будет волновать нас в последнюю очередь.

Сэм сейчас одет в старую папину толстовку серого цвета и в еще более древние зеленые непромокаемые штаны, которые подвернуты в три слоя, чтобы он в них не запутался. Все его лицо измазано рыбьей кровью оттого, что он слишком низко наклоняется, когда вырезает из тушек артерии. Это проблема всех новичков, но я этого ему не говорю. На прошлой неделе я заметила, что больше не смотрю на Сэма так, будто пожираю его глазами. Я пытаюсь скрывать свои чувства.

Но когда он улыбается, меня потряхивает. Что это? Почему я не могу устоять на ногах? Наверное, мы столкнулись с другой лодкой. Так я себя успокаиваю, пытаясь не смотреть на коричневую родинку над губой Сэма, которая теперь сливается с красно-бурыми пятнышками рыбьей крови, брызнувшей ему на лицо.

— Так, хорошо, я свои десять рыбин выпотрошила. Наверное, нужно снова запустить снасть, — говорю я.

Мы уже начали по-доброму подкалывать друг друга, как это всегда случается на лодках. Сэм быстро научился делать много всего, но мне все еще приходится по второму кругу потрошить после него рыбу. Я никогда раньше не была одной из самых опытных на лодке, и теперь я будто смотрю на себя в прошлом, когда мне разрешали прикасаться только к горбуше: это отвратительные вонючие мелкие рыбешки, которые стоят немного. Еще у них отовсюду вытекает серая слизь, но раньше мне это даже нравилось.

Глядя на Сэма, я вспоминаю, каково это, когда рыбалка тебя по-настоящему увлекает, а не наводит тоску. Но тут я замечаю, как на нас из окна рубки озадаченно смотрит папа. Интересно, о чем он думает: о рыбе или о том, что его дочь хохочет, стоя у удилищ вместе с парнем, которого она вытащила из океана. Мне хочется верить, что о рыбе.

— Я дочищу эту рыбину, Сэм. Давай сюда нож. — Если рыбу тут же не выпотрошить, она станет твердой как доска, и мы получим за нее меньше денег. Но что-то мне подсказывает, что задумчивый взгляд на папином лице был вызван мыслями вовсе не о лососе.

Сэм принимается запускать снасть, нажимая на рычаги, поднимающие удилища, с такой легкостью, будто делал это годами. Он оббегает все удилища, которые волочатся за лодкой, захватывает крючки рукой и подвешивает их в одну линию на кормовой леер[26]. На концах крючков качаются блесны — резиновые кальмары разных цветов, которых мы используем в качестве приманки для рыбы.

— Когда я была маленькой, я им всем давала имена, — говорю я, — но потом мне стало лень, и они все стали называться Спотами. — Он улыбается мне. И с каких пор мне так нравятся кривые зубы?

Когда Сэм снова опускает удилища в воду, он берет каждую блесну в руку и спрашивает:

— Имя?

Я говорю первое, что приходит в голову:

— Пети, Пинки, Фэтти, Догфейс. — Но Сэм предпочитает называть их в честь поэтов.

— Где это видано — блесна по имени Эмили Дикинсон? — спрашиваю я, на что он просто отвечает:

— А где это видано, чтобы у блесны вообще было имя?

Сэм достаточно сильный, чтобы вытаскивать чавычу на палубу, поэтому, если работы не слишком много, папа дает нам сделать все самим. Дядя по-прежнему занимается заморозкой в рыбном трюме и помогает нам потрошить улов, когда попадаются рыбины с толстой кожей. Я знаю, что папе больше по душе сидеть в рубке, грызть арахис и болтать по радиосвязи с Солнышком Сэмом. Время от времени он выбрасывает скорлупки в окно, и они проплывают мимо, покачиваясь на волнах и словно напоминая, что кроме нас с Сэмом на этой лодке есть и другие люди.

Ночь мы проводим в машине прямо за сервисом. Изабель умеет спать, сидя в водительском кресле. Она спала так все время, пока мы ехали сюда из Принс-Руперта, а это больше тысячи трехсот миль. Мы с Джеком раскладываем заднее сиденье и сворачиваемся в клубок под одним изъеденным молью одеялом, которое, как говорит Изабель, может спасти нам жизнь, если мы попадем в трудную ситуацию.

Ранним утром следующего дня нам в окно стучит парень в засаленном рабочем комбинезоне и кричит так громко, будто перепил кофе:

— Подъем. Мы сейчас починим вашу машину.

По Джеку видно, что он не ведется на мои слова о том, что мне хочется одному прогуляться по лесу. Я и сам бы в это не поверил. Его взгляд можно сравнить с проверкой на детекторе лжи, которую я, конечно же, провалил. Но все, что он говорит, — это: «Там толпы комаров; приятной прогулки». Они с Изабель достают доску для криббеджа, чтобы провести утро за столиком закусочной Golden Rush.

Идти по проселочной дороге приходится намного дольше, чем я думал, глядя на схему, нарисованную на пакетике из-под спичек, и когда я наконец дохожу до берега, я почти без сил, весь в поту и недоумеваю, что я, черт возьми, творю. А еще меня всего искусали мошки. На берегу ни души, так что я раздеваюсь, погружаю горячее липкое тело в воду, прежде чем на меня снова успевают напасть комары, и в этот момент в аббатстве начинают звонить колокола.

Зажав ленточку в кулаке, я доплываю до середины реки, откуда из-за деревьев едва виднеются очертания кирпичных зданий. Все бы ничего, но чем ближе к тому берегу, тем мельче становится река, и скоро я иду по колено в воде, молясь Богу, чтобы это место и вправду было таким уединенным, как его описывал мужчина. Когда я оказываюсь на другом берегу, меня тут же встречают полчища комаров, которые безумно рады голому человеку.

Я поднимаюсь по склону, следуя на звук монастырских колоколов и стараясь оставаться за чахлыми елками. Такими идиотскими вещами я еще не занимался. Я сказал мужчине из магазина, что не собираюсь никому доставлять неприятностей; надеюсь, то, что я голым брожу вокруг монастыря, не считается.

Всего в нескольких ярдах от того места, где я прячусь за деревьями, на бельевой веревке, развеваясь на ветру, сушатся несколько простыней и полотенец. Я растратил всю свою решимость и уже хочу привязать ленточку к веревке и убраться отсюда, когда замечаю беременную девушку, которая, прижав к животу белую корзину, идет в мою сторону.

Она снимает с веревки деревянные прищепки и пытается схватить углы белой простыни, которая колышется на ветру, будто крылья огромного гуся. Я с трудом верю в происходящее и слышу собственный голос:

— Эй, привет.

Девушка оборачивается и окончательно запутывается в простыне.

— Кто здесь? — кричит она и, будто спохватываясь, добавляет: — У меня нож. Не подходи ко мне.

Я почти уверен, что ножа у нее нет.

— Я не собираюсь к тебе подходить, — говорю я.

— Выходи из-за деревьев. Сейчас же! — кричит она.

— Не думаю, что ты этого хочешь.

— Я позову настоятельницу. — Она медленно пятится в сторону монастыря.

— Нет, пожалуйста, постой. Я выйду, если ты бросишь мне простыню.

— Ты что, извращенец? — Она все еще пытается выпутаться из простыни.

Да уж, я произвел не самое лучшее первое впечатление.

— Нет, я просто переплыл реку и… э-э-э… оставил всю одежду на том берегу.

— Знаешь что — забудь о настоятельнице, я позову сестру Агнес, и тогда тебе точно не поздоровится.

— Ладно, не надо никого звать. Я сейчас выйду. — Не знаю, кто такая сестра Агнес, но если она страшнее настоятельницы, то ничего хорошего от нее ждать не стоит. — И я все же надеюсь, что про нож ты пошутила.

«Это однозначно самый неловкий момент в моей жизни», — думаю я, срывая пучок колокольчиков, чтобы прикрыться, и медленно выхожу из-за деревьев.

— Можешь кинуть мне простыню? — молю я.

Девушка смотрит на меня с недоумением. К счастью, люди вряд ли станут звать на помощь, если ты выглядишь нелепо. Я на это и рассчитываю, и она, слава богу, хихикает.

— Оскар? — спрашивает девушка, и я по глазам вижу, что она меня узнала. Несмотря на комичность ситуации, я не могу не заметить, что она красивая, когда улыбается.

— Вообще, это не мое настоящее имя, — говорю я. — Если дашь мне простыню, я скажу тебе, как меня зовут на самом деле.

Она задумывается об этом и пристально смотрит на меня, колокольчики и все прочее, словно пытаясь запечатлеть эту картину в памяти. Наконец она бросает мне простыню.

— И все-таки не стоило тебе сюда приходить, — говорит она, глядя через плечо на монастырь, пока я оборачиваю простыню вокруг себя. — Сестра Агнес оторвет мне голову, если увидит здесь парня. Особенно если этот парень, ну… — Она не заканчивает мысль. — Надо тебе уходить отсюда.

Я думаю о том, чтобы отдать колокольчики ей, но боюсь, что это не самый подходящий момент, и отбрасываю их в сторону.

— Ты обронила ленточку, — говорю я, протягивая руку, чтобы показать ей. Какой идиот станет переплывать реку в чем мать родила, чтобы вернуть затасканную ленточку? Я знаю только одного.

— И еще я беспокоился, все ли у тебя в порядке, — добавляю я, запинаясь.

Девушка бросает взгляд на монастырь и показывает рукой в сторону зарослей.

— Так как тебя зовут по-настоящему? — спрашивает она, когда мы отходим на несколько метров.

— Хэнк, — отвечаю я. — Моего брата зовут Джек. — Мне кажется важным, чтобы она знала наши имена. Хоть я и сомневаюсь, что когда-нибудь увижу ее вновь.

Я, пытаясь не запнуться о простыню, подаю девушке руку, чтобы помочь ей спуститься по склону. Я вдруг чувствую под пальцами едва ощутимое биение ее пульса. Мне становится интересно, кто прикасался к ней до меня, и я чувствую себя последней сволочью от таких мыслей.

— Хочешь посидеть? — спрашиваю я.

Я вижу, что она не решается, но потом сдается:

— Хорошо, но только недолго.

Мы молча плюхаемся на землю посреди клюквенной полянки. Красные ягоды оставляют пятна на белой простыне, и я боюсь, как бы девушке не влетело и за это. Она срывает несколько ягод, но не говорит мне ни слова. Я уверен, что «недолго» уже прошло.

— На меня просто много всего навалилось, — наконец произносит она, переводя взгляд на свой живот. — Мне жаль, что ты видел, как я… э-э-э… психанула.

— Ничего страшного.

Но она не говорит, что заставило ее «психануть».

— Эм, просто ты смотрела на нас, а потом как бы… ну… что-то явно пошло не так. — Наверное, я кажусь ей слишком любопытным или вообще идиотом. Но девушка все равно не отвечает. Она меняет тему разговора:

— Я из Фэрбанкса, вы туда как раз едете. Я вчера услышала, как твой брат об этом говорил.

Она произносит это таким тоном, будто хочет сказать: «Погода сегодня замечательная».

— Это хороший город? — спрашиваю я. Боже, теперь я пытаюсь поддерживать нелепый разговор ни о чем.

Она пожимает плечами.

Я не спрашиваю, почему она живет здесь, замужем ли она и что собирается делать с ребенком. На секунду мне хочется стать Джеком, который всегда замечает невидимые связи, протянутые между людьми, будто ажурные паутинки между деревьями. Эти связи почти прозрачные, неудивительно, что многие их просто не видят, а некоторые пытаются наладить отношения со всеми подряд и в конце концов разрывают тонкие ниточки связей, даже не догадываясь, что они вообще существовали.

— Это из-за твоего брата, — говорит она, прерывая мои размышления.

— Что, прости?

— Просто… ты так на него смотрел.

— И как я на него смотрел?

— Так, будто он что-то значит. — Теперь уже ей становится неловко. — В смысле, что-то значит для тебя. И от этого на меня что-то нашло — забавно, правда?

Нет, не вижу в этом ничего забавного. Но вслух я этого не говорю. Я был так занят поисками Сэма, принятием решений для Джека и попытками быть главой семьи, что уже и забыл, как приятно поговорить с другим человеком о его жизни. Хотя я и не понимаю, почему она расплакалась от того, как я смотрел на Джека.

— Наверное, я просто скучаю по сверстникам, — еле слышно произносит она.

Я мог бы задать ей миллион вопросов вроде «Почему ты здесь?», но вместо этого я спрашиваю:

— Может, как-нибудь увидимся в Фэрбанксе?

Она улыбается:

— Хочешь сказать, это будет чем-то вроде долгожданной встречи?

Я киваю. Почему бы и нет?

— Ой, — говорит она вдруг, кладя руку на живот. — Прости, в последнее время маленький боксер внутри меня разошелся не на шутку.

Ее живот обтянут платьем, под которым что-то движется, напоминая пульсацию натянутого на раму холста или мембраны барабана, по которой стучат изнутри.

— Выглядит жутковато, — говорю я, не подумав, но девушка, кажется, не обращает на мои слова внимания.

Она улыбается мне, и я надеюсь, что так она еще никому не улыбалась.

— Меня зовут Руфь, — говорит она, — Руфь Лоуренс, и мне пора. — Я помогаю ей встать. — Простыню мне придется забрать. — На ее лице появляется ухмылка.

— Но сначала, вот. — Она повязывает ленточку мне на запястье. — Возьми ее, потому что иногда нужно уцепиться хоть за что-нибудь, — произносит она загадочную фразу. Потом она поворачивается ко мне спиной и ждет.

Я бросаю простыню к ее ногам и шепчу:

— До встречи в Фэрбанксе, Руфь.

Я не свожу с нее глаз, но она не оборачивается, даже когда я оказываюсь на середине реки, хотя, я уверен, слышит, как от моих движений плещется вода. Руфь поднимает простыню, и я смотрю, как она медленно взбирается на холм, направляясь в сторону монастыря.

Теперь мысли о Дамплинг затмевают мое беспокойство по поводу надвигающихся родов. Я устала постоянно думать о себе, но сил волноваться за нее у меня тоже нет.

Чтобы отвлечься, я спрашиваю, могу ли я еще чем-то помочь на кухне. Я до сих пор ужасно боюсь сестру Агнес, но я поняла, что она похожа на брехливую собаку: лает, но не кусает. Она говорит мне, что сегодня настоятельница принимает кого-то за закрытыми дверями и нам нужно испечь сконы[30] и разлить чай в красивые чашки.

Я выхожу на улицу, чтобы сорвать немного ежевики для сконов — кусты ломятся от ягод, и я срываю их, пока, поглядывая на реку, прохожу через рощу. Иногда мне кажется, что Хэнк, который был здесь, — плод моего воображения, вот только на конце моей косички уже не увидишь красной ленточки.

Я глубоко погружаюсь в собственные мысли, но тут на парковку у монастыря заезжает «гремлин» цвета лайма, и я понимаю, что опять замечталась. Это, должно быть, гости настоятельницы, и сестра Агнес уже, наверное, злится, что я так долго несу ежевику.

Когда я дохожу до конца рощи, из машины вылезают мужчина и женщина. Он высокий и, будто дровосек, одет в клетчатую рубашку. У его спутницы огненно-рыжие волосы, на ней легкое платье и персиковая кофта, которая не слишком подходит к ее волосам. Кажется, они милая пара. У женщины в руках букетик колокольчиков в стеклянной бутылке. Я снова думаю о Хэнке и не могу не улыбнуться. Вот еще одно доказательство, что он здесь был. (Выдумать подробности его эффектного появления я бы не смогла.)

Последние несколько недель поток таких посетителей не иссякает, и сестра Агнес нагружает меня работой всякий раз, когда они приезжают. Прятать меня и мой живот становится все труднее с каждым днем.

Я проскальзываю в кухню через заднюю дверь, где меня дожидается сестра Агнес.

— Что ты там так долго делала? Ждала, пока ягоды созреют? — рявкает она.

Сестра Бернадетта кладет на поднос белое полотенце для рук и расставляет три фарфоровые чашки с блюдцами, на которых наляпаны ярко-красные цветы; она подмигивает мне за спиной сестры Агнес.

— Мне отнести поднос? — спрашиваю я, и улыбка тут же сползает с лица сестры Бернадетты.

— Ох, нет, голубушка, не надо. Я сама, — отвечает она.

— Тебе все равно надо пойти развесить полотенца на веревку, — говорит сестра Агнес.

— Но ведь вчера вы сказали, что пора начинать вешать белье под крышей, в сушильне.

— Ну, то было вчера, — огрызается она.

Я бросаю взгляд в окно на нависшие тучи и решаю придержать язык. Сестра Агнес сваливает полотенца для рук в корзину, а сестра Бернадетта выходит в коридор, ведущий к кабинету настоятельницы.

Я была в ее кабинете только один раз, когда приехала. Это очень темная комната, в которой пахнет кожей, скипидаром и старыми книгами. Настоятельница и сама глубокая старуха, но она очень добрая; ее круглое лицо обтянуто тонкой, почти прозрачной кожей, будто она ни разу в жизни не бывала на солнце. На шее у нее тяжелое распятие, и, наверное, из-за этого она немного сутулится. Думаю, она носит это распятие уже почти сто лет. В тот день она поприветствовала меня, выразила надежду, что мне будет хорошо в монастыре, и больше мы с ней не разговаривали.

— Пошевеливайся, — говорит сестра Агнес, подталкивая меня к двери.

Само собой, как только я вешаю последнее полотенце, мелкий дождик превращается в ливень, и я, надев корзину на голову, ковыляю обратно к монастырю, чтобы спрятаться под навесом крыши. Я прислоняюсь спиной к стене и, наслаждаясь возможностью провести еще немного времени подальше от сестры Агнес, жду, пока дождь перестанет.

Я сажусь на кусочек сухой земли прямо у монастырской стены. Слева от меня ряд окон. Я слышу голоса и понимаю, что это окна кабинета настоятельницы. Из них доносится мягкое приглушенное позвякивание ложечек о чашки. Я представляю, как настоятельница, по своему обыкновению, кладет в чай три кусочка сахара — мне об этом рассказывала сестра Бернадетта.

— Так, с документами, у вас, кажется, все в порядке, — говорит настоятельница. — Вам осталось только еще немного рассказать о себе, чтобы мы были уверены, что вы нам точно подходите.

Кто-то с громким звуком ставит чашку на стол и бормочет слова извинений низким мужским голосом. Я пытаюсь припомнить его лицо, но все, на что я обратила внимание, это клетчатая рубашка и, кажется, борода. Мне бы хотелось, чтобы в моей памяти осталось больше деталей.

— Я работаю в городе на заводе, — говорит мужчина. — Получаю хорошую стабильную зарплату, через пару лет меня, возможно, повысят до бригадира.

Он говорит очень просто, но в его голосе слышится доброта. Кажется, он не любит или не умеет говорить о себе.

В разговор вмешивает его жена:

— Недавно он стал работником года; он трудолюбивый, очень ответственный. Он далеко пойдет.

Настоятельница замечает, что пара волнуется, а она, кажется, не из тех людей, которые заставляют других страдать.

— Надеюсь, я не задела вас своими вопросами, — говорит она. — Дело в том, что для нас очень важно, чтобы этот ребенок обрел хороший дом. Его мать не чужой нам человек, она член нашей семьи.

Ее последние слова меня поражают. Она член нашей семьи?

— Врачи сказали, что мы никогда не сможем иметь детей, — говорит женщина. — А мы хотим детей. Мы сделаем все возможное, чтобы у ребенка была хорошая жизнь.

— Если это будет мальчик, я могу научить его охотиться, — начинает было мужчина, но его жена не дает ему договорить:

— Девочке мы тоже будем очень рады. Если и она захочет охотиться…

Женщина осекается, и я представляю, как они с мужем переглядываются, размышляя, стоило ли заговаривать об охоте. Наверное, настоятельница не знает, что и думать, но меня эта ситуация заставляет улыбнуться.

— Мы правда очень хотим детей, — повторяет женщина, и в ее голосе слышны нотки отчаяния; она, словно подсудимый, произносит свое последнее слово в надежде достучаться до настоятельницы.

— Что ж, до родов еще остается несколько месяцев, поэтому мы с вами свяжемся и сообщим о своем решении. Я уверена, Господь знает, как будет лучше для всех, — произносит настоятельница.

Они жмут друг другу руки, и я слышу, как настоятельница читает молитву, в которой просит Господа проявить милосердие, а мужчину с женщиной — предать себя Божьей воле, а потом пара выходит из кабинета. Глядя на полотенца и на дождь, я задумываюсь, не стоит ли мне пойти закончить работу, пока кто-нибудь не увидел меня здесь, но теперь это кажется совсем не важным.

Иногда я забываю, что я беременна не навсегда. Странно будет не чувствовать, как малыш двигается, пинается и плавает внутри меня, — как бы я ни старалась, мне тяжело вспомнить, какой я была раньше. Когда это все закончится, мне придется привыкнуть к тому, что я ничего не буду знать о своем ребенке.

Мне совершенно ясно, зачем в монастырь приезжают все эти пары, но почему никто не сказал мне этого прямо? Это очень похоже на то, как бабушка сначала несколько месяцев делала вид, что я не существую, а потом посадила меня в автобус.

В кабинет вошла сестра Жозефина. Они с настоятельницей разговаривают так тихо, что мне приходится подобраться поближе к окну, чтобы их услышать.

— Не знаю, кажется, они еще слишком молоды, — говорит настоятельница.

— Но они женаты и уж точно старше, чем Руфь, — возражает сестра Жозефина.

— Я просто думаю… мужчина, кажется, большой любитель охоты. А что, если родится девочка?

— Не уверена, что это признак плохого родителя, — отвечает сестра Жозефина. — Все меняется, матушка; думаю, девочки тоже могут охотиться. Не сочтите за грубость, но вас от этих людей отделяет несколько поколений.

Настоятельница тихонько смеется.

— Знаете, сестра Жозефина, наверное, это решение должна принимать не я. Разве у меня есть опыт, кроме Маргарет и вот теперь Руфи? Женщина хотела, чтобы я отдала Руфи цветы, но ты заметила, что она поставила их в бутылку из-под виски? Боже, если их поколению это кажется пристойным, тогда мои взгляды безнадежно устарели.

При этих словах я вскакиваю, ну или, по крайней мере, пытаюсь. Цепляясь за стену, я с трудом встаю на ноги. Затем так быстро, насколько мне позволяет тело, я бегу к парковке и оказываюсь там в тот момент, когда машина цвета лайма начинает давать задний ход.

— Стойте!

Мужчина резко нажимает на тормоз и в зеркало заднего вида смотрит на меня: я стою позади машины. Я промокла насквозь, мой круглый живот облеплен платьем, с моих волос стекает вода, и, должно быть, вид у меня ужасный.

Но мужчина открывает дверь и обходит машину.

— Все в порядке? — спрашивает он меня самым добрым голосом в мире. Этот мужчина, хоть у него серо-голубые глаза и рыжая борода, напоминает мне Джорджа из магазина Goodwill. Теперь из машины выходит и женщина; она все еще держит в руках стеклянную бутылку с колокольчиками. Я смотрю на бутылку из-под виски, и мне как будто снова пять лет; меня обволакивает запах родительского дома, словно кто-то обернул мои вымокшие до нитки плечи одеялом. Волосы женщины так похожи на мамины волосы: они становились почти такого же яркого цвета, когда папа запускал в них свои окровавленные пальцы и родители начинали танцевать по кухне.

— Какая у вас любимая часть оленя? — спрашиваю я мужчину, который, я уверена, смотрит на меня так же, как на дичь в лесу. Осторожно, без резких движений, чтобы зверь не испугался и не убежал. Если мой вопрос и показался мужчине странным, он этого не показывает.

— Мне нравится вырезка из лопатки, — отвечает он. — Но ее нужно готовить весь день, иначе мясо будет слишком жестким.

Наверное, на моем лице написано разочарование, потому что женщина легонько касается руки мужа и говорит:

— Я люблю мясо со спины. Все знают, что оно самое вкусное.

Ее рот расплывается в искренней улыбке.

— Эти цветы правда для меня? — спрашиваю я ее.

— Для тебя, — отвечает женщина. Она переводит взгляд на мой круглый живот, который вырисовывается под мокрым платьем, словно буек на поверхности воды.

Женщина протягивает мне бутылку; она оказывается тяжелее, чем я думала, как будто в нее поставили все букетики диких цветов, которые накопились с тех пор, как мама уехала.

В моей голове звучит голос Дамплинг: «Иногда нужно уцепиться хоть за что-нибудь», и слова, которые я сказала Хэнку: «Хочешь сказать, это будет чем-то вроде долгожданной встречи?»

— Вы правда будете любить моего ребенка? — спрашиваю я женщину.

— Всем сердцем, — отвечает она. — И тебя за то, что доверяешь мне его.

Я смотрю на дикие цветы, торчащие из импровизированной вазы, и понимаю, что именно эти люди должны растить моего малыша.

Я засовываю руку в карман, чтобы достать вторую половину красной ленточки. Я разрезала ее надвое, как мне советовала Дамплинг.

— Отдадите это ребенку? — я протягиваю ленточку женщине, которая берет ее так бережно, словно это самая хрупкая вещь, которую она когда-либо держала в руках.

Не знаю, как долго монахини стояли на улице и смотрели на нас, пока их одеяния мокли под дождем. Ко мне подходит настоятельница и укутывает мои плечи одеялом.

— Ты не обязана принимать никакие решения, — говорит она мне.

— Нет, — отвечаю я, — Обязана. Это моя жизнь. Это мой ребенок. И я хочу знать, что мы оба можем надеяться на что-то хорошее в будущем.

В этот момент на глазах у сестры Агнес, к моему изумлению, проступают слезы, и она убегает обратно на кухню. Сестра Жозефина и сестра Бернадетта смотрят на меня, качая головой, но и они утирают глаза краями своего мокрого одеяния. Я разглядываю этих женщин, которых раньше боялась и которые напоминали мне летучих мышей, кружащих тут и там по монастырю.

Вот сестра Бернадетта, от которой пахнет фисташками и которая всегда оставляет чашку чая у моей кровати; вот лихачка сестра Жозефина, которая помогла мне лучше понять бабушку; думаю я даже о сестре Агнес, которая теперь сидит на кухне, потому что не может не быть угрюмой или потому что не знает, как следовало бы себя повести. Я вспоминаю, как настоятельница сказала: «Она член нашей семьи», и как я закатывала глаза, читая письмо Сельмы, которая знала, что я так сделаю. Но Сельма в очередной раз оказалась права. «Необязательно быть одной крови, чтобы стать семьей».

Я стучу в дверь Лоуренсов, с трудом удерживая горячий сочный пирог рукой в варежке-прихватке. Я отчаянно надеюсь, что мне откроет Лилия, но тогда я стала бы счастливым человеком, а это мне совсем не свойственно.

Я никогда не видела их бабушку вблизи, так что, когда открывается дверь, я внутренне готовлюсь к тому, что увижу глубоко запавшие глаза и, возможно, стертые до основания зубы, но, к моему удивлению, передо мной оказывается самая обычная пожилая женщина в полинявшем халате в цветочек. У нее тонкие седые волосы, и кажется, что ей на голову уселся грязный зайчонок. Я бы не смогла швырнуть пирог в лицо такому человеку.

— Здравствуй, Дора, — говорит она. — Что же ты не проходишь?

На кухне пусто, там пахнет мастикой для пола и средством Comet, но нет и намека на то, что здесь живет мой ровесник или кто-то младше меня. Я слишком привыкла к дому Дамплинг, где кутерьма: повсюду разложены дубленые шкуры животных, из которых потом сошьют шапки и варежки, а на полу виднеются грязные следы, ведь у тебя нет времени снимать обувь, если тебе нужно просто забрать забытую книгу или по пути к двери захватить еще кусочек вяленой оленины. Дома у Дамплинг пахнет как в месте, где люди любят друг друга, а у Лоуренсов тебя с порога обдает запахом осуждения. Я стаскиваю ботинки, прежде чем ступить на потертый, но все же сияющий линолеум.

Бабушка — не знаю, как ее назвать по-другому, — показывает рукой на кухонный стол, чтобы я поставила на него пирог.

— Пахнет чудесно, — говорит она, открывая холодильник и доставая коричневый кувшин марки Tupperware. Меня раздражает, что она будто бы ждала, что ей принесут пирог.

— Хочешь сока?

И она уже наливает его в стакан, хотя я ничего не ответила.

— Вот; садись, садись, — говорит она и ставит на стол стакан, натертый до блеска и пахнущий лимонным чистящим средством. На столе нет ни стопок журналов, ни неоплаченных счетов, ни тарелок с остатками еды. На нем нет ни крошечки. Таких столов я еще не видела, и пытаюсь не разлить на него апельсиновый сок.

Бабушка наливает себе кофе и садится напротив меня.

Я делаю большой глоток напитка, в котором обычно хоть немного чувствуется сладость, но в моем стакане, кажется, просто вода с апельсиновым вкусом. Либо бабушка экономит на концентрате, либо Банни кладет его слишком щедро, когда разводит сок.

— Ты знала, что отец Дамплинг очень крепко дружил с отцом Руфи и Лилии? — спрашивает бабушка.

Я не поднимаю глаз. Почему она говорит мне об этом? Ну и что с того, что их отец боролся за права автохтонов и погиб в авиакатастрофе? В наших краях люди каждый божий день погибают в авиакатастрофах.

Я не должна сидеть здесь и слушать, как старуха, пахнущая чистящими средствами, рассказывает мне о мертвых людях. Мне нужно идти к моей подруге и развлекать ее, пока она не придет в себя. Я так резко отодвигаю стул, что его ножки с громким скрежетом скользят по идеально чистому полу, и я надеюсь, что на нем останутся следы.

Бабушка смотрит на меня.

— Кажется, ты злишься, Дора.

— Я злюсь? — кричу я, не успев одуматься. — Да вы знаете, что Дамплинг делала в той деревне? Вы знаете, почему она там оказалась? Это Руфь во всем виновата! Дамплинг пыталась отдать матери Руфи эту записку.

Я с силой швыряю голубую бумажку на стол, ударяя по нему рукой так, что бабушкин кофе переливается через край чашки. Кажется, бабушка этого даже не замечает; она берет в руки голубую бумажку и читает слова, которые я прокручиваю у себя в голове с того дня, когда Дамплинг сунула записку мне в руку. Все, что там сказано, это: «Я тебя прощаю».

— А эта дура даже не знает, кто такая Руфь, так что все это не имело ни малейшего смысла. Дамплинг в коме из-за какой-то ерунды! — Я задыхаюсь, меня до сих пор трясет.

— Сядь, Дора, — говорит бабушка.

Но я ее не слушаюсь. Я стою, сжав кулаки. Она не смеет мне указывать.

— Ладно, — говорит она, — но ты должна меня выслушать. Если хочешь найти виноватого, а ты, видимо, очень этого хочешь, обвиняй во всем меня — и не волнуйся, никто не будет рисковать жизнью, чтобы доставить подобную записку мне, по крайней мере, в обозримом будущем.

Я совсем без сил после моей гневной речи, и тихие бабушкины слова будто повисают в воздухе вокруг меня. Трудно злиться, когда тебе не пытаются дать отпор.

— Так и будешь стоять?

Я сажусь.

— У нас с тобой, Дора, есть кое-что общее, — говорит бабушка. — Я вижу, что это тебя удивляет.

Я захлопываю отвисшую челюсть.

Бабушка продолжает:

— Мой отец бросил меня, когда я была совсем малюткой.

— Хотела бы я, чтобы нас объединяло именно это, — говорю я и замолкаю, чтобы она не подумала, что я хамлю после того, как накричала на нее.

Но она улыбается мне. Она совсем не похожа на ту бабушку, о которой я слышала от Банни и Лилии: девочки описывали свирепого монстра с глазами на затылке, который только и ждет, чтобы кого-нибудь наказать за малейшую провинность.

«Однажды она заставила Лилию прочитать все молитвы, стоя на коленях, — рассказывала Банни, — просто за то, что та прятала горошек в стакане молока».

— Ты еще очень молода, — произносит бабушка, и я понятия не имею, какое это имеет отношение к происходящему. — Тебе выпала удача жить в семье, в которой тебя любят. Но тебе нужно перестать ждать от жизни худшего, иначе, уже поверь мне, оно непременно с тобой произойдет. Послушай старую мудрую женщину.

Я чувствую на щеке слезу и смахиваю ее. Но за ней появляется вторая, и скоро их становится так много, что я даже не пытаюсь сдерживаться. Не помню, когда я в последний раз плакала. Теперь я боюсь, как бы не утонуть прямо здесь, на кухне у Лоуренсов. Бабушка протягивает мне коробку бумажных платков.

— Верь мне, — говорит она, поглаживая меня по руке. — Верь мне.

Бабушка дает мне наплакаться вволю. Я слышу, как она ходит по кухне, достает из буфета тарелки и звенит столовыми приборами. Вскоре она приносит мне кусок пирога и еще один стакан водянистого сока, а я с трудом высмаркиваюсь и бурчу еле слышное спасибо.

— Думаю, в моей жизни уже поздно что-то менять, — говорит бабушка, — но у тебя еще есть шанс.

— Такое чувство, что я пытаюсь найти иголку в стоге сена, — сказал он, как только мы вернулись в Фэрбанкс. Мама была безумно нам рада и на ужин в честь нашего приезда приготовила свою фирменную лазанью. Когда мы прибирались на кухне, она сообщила Сэму, что он может оставаться так долго, сколько потребуется.

— Я очень много о тебе слышала, — сказала она ему.

— Правда? — спросила я.

— Ах, Элис, мы с твоим отцом вообще-то иногда разговариваем.

— Вы правда разговариваете?

Но мама лишь игриво шлепнула меня, как будто бы я дурачилась.

— Моя сестра работает в газете, — сказала она Сэму. — Если твои братья окажутся в Фэрбанксе, она первая об этом узнает.

Он улыбнулся и поблагодарил маму, но, когда она ушла в столовую за грязными тарелками, мне стало ясно, что это была неискренняя улыбка.

Я знаю, что у Сэма на душе, когда смотрю, как на его лицо набегает тень и как его глаза отливают множеством оттенков коричневого, словно стеклышки калейдоскопа, особенно когда он думает о братьях.

— У тети Авигеи огромный опыт, — сказала я Сэму. — Она знает все про всех. Она найдет их, обещаю.

Он сделал шаг вперед, набросил мне на плечи петлю из кухонного полотенца, которое держал в руках, притянул меня близко-близко к себе и поцеловал. Я уже давно ждала этого поцелуя, но он все равно застал меня врасплох. Я не знала, куда деть свои мыльные руки, поэтому запустила пальцы ему в волосы и поцеловала его в ответ — пылко. Ровно так, как мне и хотелось сделать много раз до этого: когда мы сидели на мостике, когда плыли в «Пеликане» и даже когда он, забрызганный кровью, стоял у удилищ.

— Соленая, — прошептал Сэм. — Я знал, что ты соленая на вкус.

Кажется, все это застало врасплох и мою маму: она бесшумно вошла на кухню, держа в руках еще одну стопку тарелок, которые с диким грохотом упали на пол, отчего мы все перепугались до смерти.

Я так увлеклась воспоминаниями о том поцелуе, что не сразу почувствовала, как кто-то тянет меня за руку в вестибюль у зрительного зала. Я вижу перед собой Сэма и Хэнка, которые, все так же прижавшись друг к другу, сидят на ковре с красным цветочным орнаментом. Я понимаю, что по моим щекам течет тушь.

— Привет, — говорит чье-то расплывчатое лицо, которое оказалось совсем близко от моего.

— Джек?

Он кивает.

— Это Сэм тебе дал? — спрашивает Джек, показывая на кусочек красной резинки, который я пыталась спрятать в пучке.

— Да, он.

— Ты знала, что это талисман? — спрашивает Джек.

— Поэтому и ношу его.

— Это ты спасла Сэма?

— Я пыталась, — отвечаю я. — А может, это он меня спас?

— Ага, и так всю жизнь, правда? — произносит Джек. — Мы спасаем друг друга.

— Ты именно такой, как тебя описывал Сэм, — говорю я ему, и он улыбается.

— Ты восхитительно танцевала, — к нам с Джеком подходит Сельма. Такой улыбки я еще никогда не видела на ее лице. — Твое выступление, Элис… в нем все было идеально. Ты совершенно точно пройдешь отбор. — Сельма держит в руках мятое бумажное полотенце, на котором написано ее имя; вид у нее забавный — ее будто пристукнули чем-то по голове.

— Спасибо… а что это? — спрашиваю я. Сельма держит этот клочок бумаги почти так же бережно, как я — букет роз от Сэма.

Она прижимает бумажное полотенце к груди, словно это любовное письмо.

— Это то, чего я ждала всю жизнь.

Я и представить не могу, что заставило Сельму вести себя так непривычно — обычно она болтает без остановки, — но сейчас все происходящее лишено смысла, и у меня сводит ноги. Мне нужно пойти сделать растяжку, но в воздухе вестибюля витает так много чувств, что проще разрезать шейный позвонок лосося, чем уйти от этих людей. Сэм что-то шепчет на ухо Хэнку. Может, он рассказывает ему историю про косаток и про то, как он здесь очутился?

Сэм, наверное, смотрит теперь на своих братьев по-другому. Я уверена, он очень изменился с тех пор, как они виделись в последний раз. Сэм сейчас одет в то, что мама заказала ему в Sears Roebuck, когда мы приехали в Фэрбанкс, потому что у него были только старые вещи дяди. Я и сама еще не до конца привыкла видеть его в этой одежде.

Даже когда мы только пришли на отбор — это было всего несколько часов назад, Сэм выглядел тревожным и вел себя скованно, будто его укачало больше, чем на лодке. Он показал на мои пуанты:

— Они странно смотрятся на тебе.

Мне тоже так казалось.

— Они везде будут странно смотреться, если только они не подвешены над койкой во время рыбацкого сезона.

Наверное, Сэм думал, что я все еще считаю себя виноватой, потому что он сказал:

— Твой отец не хочет, чтобы ты жила, пытаясь ему угодить. Он хочет, чтобы ты была счастлива.

А потом он отошел от меня чуть подальше на случай, если я опять разозлюсь, как в прошлый раз, когда он сказал мне то же самое.

Но теперь я все понимаю. Я считала, что защищаю папу, а он всегда хотел, чтобы я просто была собой.

Первый раз в жизни я танцевала как человек, который знает, чего он хочет. Я не боялась никого разочаровать, особенно саму себя.

Но даже это не кажется сейчас таким важным, когда я смотрю на Хэнка и Сэма. Сэм ошибался, думая, что Хэнк злится на него или не беспокоится о нем. Я складываю каждую минуту, каждый час, каждый день, что я провела с Сэмом, и ясно осознаю, что все это время Хэнк считал, что его брат мертв. Я чувствую себя эгоисткой, глядя, как Хэнк пытается выбраться из круговорота мрачных мыслей. Будь я на его месте, я, наверное, никогда не смогла бы перестать плакать.

— Я чувствовал, — вдруг говорит Джек, пристально глядя на меня, — что рядом с Сэмом именно такой человек, как ты.

Он обнимает меня.

— Ты был прав, — отвечаю я ему. — С Хэнком все будет в порядке?

— У Хэнка все хорошо, — говорит Джек. — Или будет хорошо.

У Джека глаза как у Сэма.

Я так увлеченно разглядываю Джека, что не замечаю, как Хэнк с Сэмом поднялись с пола, пока не чувствую чью-то руку на своем плече.

— Элис, это Хэнк, — говорит Сэм. Кажется, не очень вежливо в упор смотреть на зареванное лицо и красные опухшие щеки Хэнка. Но он делает шаг вперед и обнимает меня, а мои розы мнутся между нами. Хэнк пахнет сотнями миль, проделанных по слякотным дорогам, а еще чем-то сладким с оттенком лаванды; но кроме всего этого, я различаю знакомый застарелый запах лодки. Он крепко сжимает меня в объятиях, потом отступает назад и говорит:

— Ты волшебно танцуешь. Я чуть не умер, пока на тебя смотрел.

Хоть я и не уверена, что до конца поняла смысл его слов, я знаю, что это одна из самых приятных вещей, которую мне когда-либо говорили.

День первый:

— Это мальчик или девочка?

— Красивая здоровенькая девочка. (Сестра Бернадетта)

Действие романа разворачивается на Аляске, где вы выросли. Использовали ли вы какие-то свои детские воспоминания, когда писали книгу?

Я использовала много детских воспоминаний, а также позаимствовала воспоминания у моих детей, сестер, братьев и дальних родственников. Одной моей сестре действительно отрезали волосы за то, что она ими хвасталась, но сделала это не наша бабушка. И мы в самом деле ездили в гости к бабуле, которая жила в местечке под названием Берч-Парк. (Стоит добавить, что моя бабуля была замечательным человеком и не имела ничего общего с бабушкой из книги, мы гостили у нее каждое лето.) Моя мама — старшая из шести детей, и ее братья и сестры, да и она сама, рассказывали мне, каково это — жить в Берч-Парке. Мы с братьями и сестрами очень любили туда приезжать, потому что там, прямо посреди парковки, стояла карусель, покрашенная в яркие цвета. Нам казалось, что Берч-Парк — это какое-то волшебное место, потому что мы во многом были похожи на Лилию. Я, по крайней мере. Но моей тете в то время было уже шестнадцать, и она знала, что люди в Берч-Парке живут бедно и что там водятся тараканы, так что она это место не идеализировала, и именно она помогла мне передать в книге мнение Руфи о Берч-Парке. Одно из моих самых ранних воспоминаний — крупное наводнение 1967 года в Фэрбанксе. В моей книге речь идет не об этом наводнении, но по общему впечатлению они во многом схожи.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2020