Запах дешёвого кофе навевал тоску. Зевая, я сонно жмурилась, грела руки о кружку и мечтала о чашке натурального, свежего кофе с корицей и мускатным орехом. И от одного лишь воспоминания о заветном стало ещё тоскливее. Потому как кофе ассоциировался с тёплым пледом и домом. Но никак не с работой. Я вздохнула. Понедельник — день тяжелый… Особенно с недосыпа.

— Вась!

— Вальк, отстань, я над кофе медитирую!

Валик, дизайнер, верстальщик, сисадмин и по совместительству мой давний друг, покосился на меня уныло и уткнулся в свой компьютер. Я же на свой старалась не смотреть. Успею ещё. Целый день впереди, когда он уже наконец кончится… Часы на стене упрямо показывали пол-одиннадцатого утра. Слишком рано, чтобы просыпаться «сове» вроде меня…

Я натянула на плечи шарф и закрыла глаза. И проклятый сон, испортивший мне ночь, встал перед мысленным взором. Снова. Приснится же такое… Я словно наяву увидела бледное лицо незнакомого мужчины, накрываемое тенью. И ядовито-яркие аметистовые глаза, горящие недобрым огнём. Ужас… Увидишь — проснёшься в холодном поту. Собственно, поэтому я и проснулась посреди ночи. Чтобы после проворочаться до утра и зверски не выспаться. Опять. Сколько раз я видела его прежде?.. Не знаю. С детства.

— Вась!..

— Отвяжись, симулянт недобитый, — проворчала я.

— Почему недобитый? — Валик с интересом выглянул из-за монитора.

— Потому что бить тебя надо. За то, что притворяешься, будто работы нет, и других от дел отвлекаешь! — отрезала я.

— Да брось, — хмыкнул он, — спать на работе — это не дело. Всё равно ж не дадут.

Я вздохнула. Вот не было бы этого приснившегося мужика, чтоб ему икалось… А всё равно бы не выспалась. Творческому человеку всегда не до сна. Если, пропадая на нетворческой работе, он будет еще и спать, то когда ему писать книги? И придумывать. И обдумывать. И…

— А давай в «Страйк», а?..

— Не отстанешь же? — уточнила я, пододвигаясь к столу.

— Разумеется, — улыбнулся Валик.

Вопьётся клещом — по гроб жизни не отстанет… Знаем, плавали.

Журналисты с утра носились по конференциям и прессухам, и в редакции царила непривычная тишина. Впрочем, не пробьёт и двенадцати, как коридоры наводнят смех, споры и дребезжащий голос шефа. Запуская игру, я покосилась на дверь. Мы сидели в проходном кабинете, через который в свои пробирались и журналисты, и редактор. Тот, к слову, пока еще тоже носа не казал, запершись у себя. Видимо, досматривал последние сны.

— Поехали?

— Угу…

Нет ничего лучше утреннего «Страйка», если впереди — бесконечно долгая рабочая неделя. В течение которой хочется либо застрелиться, либо кого-нибудь убить. Кого-нибудь конкретного.

— Вась, снайпер на крыше!..

— Прикрывай, я вперед!

— Зачищаем коридор и налево!

— Эй, внимательнее, чуть меня не пристрелил!

— А-а-а, так это ты? Так вот ты где прячешься… Вась, это, по-твоему, засада? Тебя тут даже слепой заметит. Споткнувшись.

— Работать, бездельники!.. — шеф на наши азартные крики соизволил высунуться из кабинета.

— Сам туда иди! — заявили мы в один голос, не отрываясь от игры.

— Бездельники… — проворчал редактор, поправляя очки.

Мы проигнорировали его выпад, напряженно следя за ходом игры. Шеф ушёл к себе, громко хлопнув дверью. И пусть себе поворчит, ему полезно. Глядишь, сейчас выпустит утренний пар — потом меньше будет кипятиться.

— Всем привет!

А вот и первая утренняя ласточка. Вернее, сорока, несущая на своём хвосте последние городские сплетни. Анютка влетела в наш кабинет, на ходу снимая шубу. Ощутимо повеяло вьюжным морозным полуднем. Я закуталась в широкий шарф и зябко съежилась. И здесь не согреться…

— И тебе всего хорошего, — отозвался Валик, а я, поддакивая, кивнула.

— У-у-у, а вы чего такие кислые? — Аня сняла шапку, задорно тряхнув короткими тёмными кудрями, и улыбнулась. — Шеф с утра не в себе?

— Да нет, и в себе, и у себя, — буркнула я. — Это просто понедельник…

— Дурные стереотипы, — прокомментировала она и присела на край моего стола, — дело в людях, а не в понедельниках. Кстати, Вась, мне не терпится поделиться с тобой последней сплетней. Помнишь, я в четверг ходила на прессуху в горсовет? Так вот, представляешь, они же так и не приняли поправки к закону, а вместо этого…

И понеслось. Анюта трещала без умолку, спеша поделиться последними вестями с полей. На ее звонкий голос из кабинета выглянул шеф. Я внимала новостям без энтузиазма, Валик — рассеянно, а редактор — с любопытством.

— В общем, мне теперь с их дурным законом еще неделю в горсовете дневать и ночевать, — резюмировала она и, спохватившись, встала: — Ой, что это я!.. У меня же еще две статьи не написаны!

— Вот именно! — нудно встрял шеф. — Рекламщики тебя обыскались, срочно требуют статью про мелькомбинат. До вечера заказчикам нужно выслать верстку.

— Меня нет! — и Аня скрылась в своем кабинете, прихватив шубку.

Редактор перевел тяжёлый взгляд на нас:

— Наигрались?

Я же про себя отметила, что его песочного цвета вельветовый костюм очень выгодно сливается с желтыми обоями нашего кабинета. И так просто не замечать, что он здесь…

— Так ты бы хоть работу дал, — вздохнул Валик.

А пиджак кое-как сходится на солидном пивном брюшке…

— В твоей почте давно лежат три макета на верстку. Как сверстаешь — позовешь, прикинем объем и начнем делать пятую полосу.

И лысина забавно блестит, особенно во взъерошенном обрамлении рыжеватых вихров…

— Василиса Батьковна!

— А? — я оторвалась от созерцания потолка.

— Десять текстов, из них три рекламных. Уже в папке на вычитку. Живо!

Я послушно придвинулась к столу.

— Добрый день, коллеги! — в кабинет ввалился Игорь, наш фотограф. — Ух, как же там холодно! Вась, я твои фотки обработал, с тебя бутылка! Сейчас посмотришь?

— Нет, потом, — с сожалением отозвалась я. — Текстов накопилась куча…

— А-а-а, ну просвещайся, — и он, повесив в шкаф пуховик, рухнул в свое кресло. То жалобно скрипнуло.

Мы с Валиком переглянулись и выжидательно уставились на Игоря, вернее, на его кресло. Месяц назад мы поспорили, что несчастное кресло однажды-таки не выдержит и развалится. Игорьку, как он сам говорил, не хватало трех сантиметров до двух метров роста и трех килограммов до ста кило веса. И я предположила, что его кресло не доживет до Нового года, а Валик — что оно сломается сразу после каникул. Кресло же пока упорно «жило», а стоявшая на кону бутылка коньяка с каждым днём уплывала от меня всё дальше. Впрочем, до Нового года ещё почти две недели, и чем чёрт не шутит…

Не обратив внимания на наши взгляды, Игорь включил компьютер и принялся разбирать кофр, выгружая на стол аппаратуру. Мы с другом снова переглянулись и занялись каждый своим. Впрочем, сосредоточиться на работе не получалось — редакционный народ прорвало. Журналисты приходили один за другим, а из их кабинета доносились то удивленные восклицания, то споры, то хохот. Водитель Санька, прибежав с мороза, юркнул за свой стол и оттуда заговорил с Игорем о жутких холодах и утренней возне с отмерзающей машиной.

Я заткнула уши в тщетных попытках сосредоточиться. Всего нас в кабинете сидело четверо. Мы с Валиком стол к столу в одном углу, Санька — другом, Игорь — в противоположном ему. Фотограф давно мечтал перебраться к журналистам в их «клоаку», чтобы не мозолить глаза шефу, но там не было свободных мест. Что, впрочем, не мешало ему переговариваться с журналистами через кабинет. Как, например, сейчас. Он оживлённо спорил с Анютой, выглядывающей из-за двери, шеф отчитывал Саньку, перекрикивая бас Игорька, Валик что-то бубнил себе под нос… Обстановка накалялась с каждой минутой, пока…

— ТИХО!

Игорь подпрыгнул вместе с креслом, взгляды присутствующих метнулись ко мне, и в кабинете наступила тишина, лишь тихо булькал кулер. Даже из «клоаки» не доносилось ни звука. Я удовлетворённо улыбнулась:

— Так-то лучше. Не работаете сами — не мешайте другим!

И снова сосредоточилась на тексте. Ребята, пошушукавшись из вредности, тоже занялись своими делами. И всё — как обычно. Понедельник, первый рабочий день, полный хлопот по подготовке номера, новостей и их обсуждения, вот только… На душе неуютно и беспокойно. Закрывая очередной файл, я поймала себя на странной мысли. Сегодня что-то произойдёт. В полнолуние со мной всегда творилось неладное, а сегодня — как раз оно, последнее полнолуние уходящего года. Плюс зимнее солнцестояние. Словом… Не хочу я этого «чего-то»…

— Вась, пойдём обедать?

— А? — я отвлеклась от текста. — Куда? Нет, не пойду.

— Почему? — Валик уже полез в шкаф за пуховиком. — Опять худеешь?

— Да вот ещё! — я фыркнула. — Нет, всё проще. На улице минус сорок.

— Не минус сорок, а всего лишь минус тридцать семь, — поправил он бодро. — Подумаешь, мороз! Нормальная сибирская зима.

От одного лишь упоминания температуры за бортом я до носа натянула шарф и молча покачала головой — не пойду, и всё тут.

Валик пожал плечами:

— Хорошо, один схожу. Чего тебе купить?

— Без разницы, — я посмотрела на него с обожанием. — Я уже говорила, какое ты чудо?

— Говорила, — добродушно улыбнулся он. — В пятницу. Ладно, не скучай.

Я проводила его влюбленным взглядом. Мы с ним из одной песочницы. И в детсад — в одну группу, в школу — за одну парту, в университет — на соседние факультеты. И на работу — друг напротив друга. Он меня в эту редакцию и притащил. Когда прежний корректор уволился, я находилась в творческом поиске, и Валик воспользовался моментом и похлопотал перед шефом. И результат устроил всех. Шефа — потому что я, в отличие от прежних корректоров, смогла с ним сработаться, Валика — потому что находилась под его бдительным присмотром, и меня. Работы немного, коллектив — отличный и нескучный, да и платили нормально. И от офиса до дома — полчаса пешком.

Открыв последний файл, я покосилась на часы. Пять страниц жуткой рекламной ерунды читать не хотелось, и я решила, что у меня обед. В смысле, час отдыха. И, свернув текст, откинулась в кресле, закрыв глаза. Спать хотелось немилосердно… А в мыслях по-прежнему мельтешил образ закрытого тенью лица. Может, сон в руку?.. Он ведь так давно мне сниться…

— Вась, я тебе ещё один текст сбросил, но читать его пока не надо. Пусть сначала Лера придет из музея и допишет комментарий.

— Угу, — лениво отозвалась я, не открывая глаз.

— Опять не выспалась? — не то сочувственно, не то ехидно вопросил шеф. — Помирилась со своим программистом, значит?

Я досадливо поморщилась:

— Да причем тут программист, Гриш… Бессонница, нервы, зима, авитаминоз… Два года без отпуска, опять же.

Дабы быть ближе к народу, редактор предпочитал обращение на «ты» и по имени. Не забывая, правда, при случае материть нас как непосредственных подчиненных.

— Так помирись — забудешь о бессоннице, — посоветовал он, проигнорировав намек. — Кстати, что там с молочным заводом?

— А что с ним? — фальшиво удивилась я. — Стоит, работает и деньги нам за рекламу исправно платит.

— И еще бы кое-кто её прочитать соизволил…

— Я отдыхаю! У меня обед!

— Значит, новую книгу обдумываешь? — редактору всегда хотелось казаться умным, проницательным и всезнающим. — Опять писать собираешься?

Я невольно выпрямилась в кресле. Историю?.. Об этом бледном товарище с непонятными глазами? Действительно, наверно, пора, не то так и будет мешать спать… Вытащить его из головы — пусть живет своей жизнью где-нибудь… Где-нибудь. В другом мире. Подальше от меня.

— А что, это идея…

— Я пошутил! — крикнул уже из своего кабинета шеф, но…

Поздно. Мысль захватила мгновенно. И воздух завибрировал от чужого присутствия. О, нет!.. Как не вовремя! Мне некогда заниматься писаниной!.. Некогда, слышишь?! Правого плеча коснулось знакомое дыхание. И вообще, я только месяц как книгу закончила, даже отоспаться не успела, даже черновик не отредактировала!.. Я невольно скосила глаза и сдержанно застонала. Благо, в кабинете нет никого кроме меня. И — Муза, который, свесив тощие ножки и сложив на пузе ручки, восседал на моем плече, точно король на троне.

Я прищурилась, выдергивая из-под него косу. Муз стойко выдержал мой злобный взгляд. Отвали, а? Не хочу опять в астрал! А ну, исчез!.. Муз подло ухмыльнулся. Вот же… несчастье мое запойное, а… Нашел время — когда у меня дел по горло… С-с-скотина. Муз, насвистывая, повёл крылышками, и я невольно зажмурилась. Все, прощай спокойная жизнь… Плотину прорвало. Мысли затопили картины и обрывки ощущений. Одно лишь незнакомое лицо — и появились, натягиваясь, незримые нити вопросов.

Рекламный текст забылся, время замедлило бег, исчез пронзительный холод кабинета. Незнакомый парень в сером плаще стоял посреди тёмного коридора и что-то быстро писал на пыльной стене. Откуда он, что с ним случилось, как он попал в этот коридор?.. Кто он такой?.. Моя рука, живо нащупав ручку и использованную полосу формата А3, торопливо записывала обрывки фраз. Что ты пишешь?.. О чём хочешь рассказать?..

— Держи пирожки, голодающее Поволжье. Эй, не такое уж и голодающее, а? Вдохновение накатило? Чаю налить?

Рассеянно кивая, я жевала пирожок, не чувствуя его вкуса. И чёрт с ними, с идеей и сюжетом. Быстро, пока Муз не смылся, записать затравочные фразы, а потом соберу из них хотя бы пролог с первой главой. И сюжетных зарисовок набросаю. Кто его знает, прохвоста этого крылатого, сейчас здесь, а завтра исчезнет года на три… И история так и останется сидеть занозой внутри, беспокоя и лишая сна. А у меня уже столько идей-«заноз» накопилось… Хоть эту сразу выдернуть.

— Вась?

Так, значит, будет блондином с голубыми глазами и светлой кожей — словом, вроде меня. Во сне я четко ассоциировала с ним свое «я», значит, так тому и быть. Я набросала черты лица и, поразмыслив, добавила к образу косу. Косить под себя — так во всем. Единственное, что волосы «подрезала» до лопаток. Нос прямой, глаза раскосые с проницательным прищуром, брови вразлёт…

— Вась!

— Чего? — я подписывала подведенные к наброску стрелочки и раздумывала, откуда пустить тень — сбоку, снизу или сверху.

— Обед закончился, — намекнул Валик.

— Отстань, я занята, — отмахнулась я.

— Скажи это Грише.

— И скажу, — вооружившись карандашом, я аккуратно заштриховала правую сторону нарисованного лица.

— Слушаю, — шеф тут как тут.

— Я по понедельникам не способна адекватно воспринимать объективную реальность в силу собственной некомпетентности в том, что касается нанопорошков, нанотехнологий, наноцентров и нанотехнопарков с их инновациями, — заявила я. — Тем более в жутких аномальных погодных условиях, из-за которых в Сибири уже второй месяц бушуют арктические антициклоны, и людей мучают мигрени. И вместо объективной рабочей реальности я выпадаю в субъективную, пребывая в астрале, и не надо меня там беспокоить, это опасно для жизни!

Редактор растерянно моргнул и посмотрел на Валика:

— Ты что-нибудь понял?

— Да голова у неё болит, — друг пожал плечами.

Шеф снова моргнул:

— Так может… по пятьдесят? Коньяк — лучшее средство от головы!

— На правах рекламы? — я усмехнулась, дорисовывая складки плаща. — Нет, спасибо, обойдусь кофе. Ещё полчаса, ладно?

— Лечись, — пожелал редактор.

Я закончила набросок и с минуту пристально его рассматривала. Вроде, все. С детства страдая скудностью образного мышления, я привыкла рисовать все, что представляла. И неважно, что художества получались корявыми. Главное, я видела придуманное, а с видением приходили и вера в историю, и её понимание. Жаль, имя пока не пришло… Обычно оно следовало за портретом по пятам, но… Всему своё время.

Отложив рисунок в сторону, я со вздохом переключилась на работу. Попыталась шикнуть на Муза, но тот упрямо не желал покидать моё плечо. Вот зараза… С ним работать — труды псу под хвост. От наноцентров с нанопружинами рябило в глазах, а вместо слов упрямо виделись древняя башня и полная луна, восходящая над пустошью. А до окончания рабочего дня — ещё три часа…

— Вась, глянь срочный текст!

Блин…

— Вась, на принтере лежит распечатанная полоса и ждёт, когда ты её прочитаешь!

Да чтоб вас всех…

— Вась, заказчики правку прислали. И не надо на меня так жалобно смотреть! Отправь Валика покурить и внеси её в вёрстку. Да, сама! Ты же знаешь, что он правку вносит левой пяткой через пень колоду… Вот, держи распечатки. И — внимательно, вёрстка уже подписана!

Когда же вечер?..

— Вась, ещё три срочных текста на вычитку!

Когда ж я сдохну?..

Вечер подкрался неожиданно. Закрывая очередной файл, я мельком глянула на часы и воспрянула духом. Без пятнадцати семь! Я выжила! Мы с Валиком переглянулись и, выключив компьютеры, переобулись, схватили верхнюю одежду и шустро смылись из офиса. Шеф имел дурную привычку: за две-три минуты до окончания рабочего дня он скидывал мне «очень срочный» текст на читку, а Валику — на вёрстку. И мы застревали за работой. К счастью, редактор имел и полезную привычку: за пятнадцать минут до выхода он звонил супруге и предупреждал, что-де стоит на выходе, грей, милая, суп. И мы, услышав вожделенное: «Дорогая? Я тебя не отвлекаю?», удирали из кабинета.

Улица встретила сорокоградусным морозом. Закутавшись в шубу и натянув на нос шарф, я попрощалась с Валиком и засеменила домой. Транспорт на холоде ждать — приятного мало. Быстрее дворами добежать. А с наступлением зимы я сделала приятное открытие: оказывается, от работы до моего дома не полчаса хода, а всего минут пятнадцать. А то и десять. В зависимости от силы ветра и количества градусов со знаком минус.

Погода была безветренной, но сырой мороз пробирал до костей, сковывая движения и затрудняя дыхание. Аномальные холода в городе стояли второй месяц, и второй же месяц улицы тонули в душном смоге. Съёжившись, я торопливо шагала по тротуару вдоль заснеженных домов, с завистью поглядывая на освещенные окна. С темных небес за мной наблюдала полная луна, и под ее взором становилось не по себе. Так, если опять за каждым углом замерещится гадость — здравствуй, вдохновение, и пока, крыша…

Я невольно покосилась на правое плечо, где сидело моё крылатое чудо. Как же ты не вовремя… Муз лениво наморщил нос, и у меня от желания писать зазудели руки. А я так надеялась, что он хоть на полгода в запой уйдёт и оставит меня в покое… Я ускорилась, свернув в парк, и побежала по узкой заснеженной тропинке. Там, за парком — мой дом с теплом, ужином, постелью и голодным котом… Я поправила шапку и вновь покосилась на Муза. Эх…

Мы познакомились, когда мне исполнилось пять лет. Пыхтя и сопя, я сочиняла стихотворение — ко дню рождения мамы. Сестра, решив отличиться, нарисовала открытку, и мне стало обидно. А повторяться не хотелось. И я решила сочинить стих. Промучилась весь день, а под вечер, подойдя к окну, увидела в отражении сидящее на моём плече существо. Тогда я не поняла, что он такое, и перепугалась знатно. Особенно его из-за внешности, ибо выглядел Муз жутко: на синем личике мерцали желтоватые глаза без зрачков, но с воспалённо-красной сетью вен, крючком выпирал нос, бескровные губы — сухо поджаты. Кстати, он вообще ни разу мне не улыбнулся.

Помимо жуткой физиономии, Муз обладал пухлым тельцем, закутанным в серую тряпку, спутанной гривой густых черных волос, короткими ручками и ножками и большими нетопыриными крыльями. И от него постоянно несло то водкой, то коньяком, то вином, то пивом. Алкоголь он, не стесняясь, с удовольствием потреблял в процессе моей работы, и наверняка из-за постоянных запоев имел ярко-синий цвет кожи.

Тогда же, при «знакомстве», он в первый и последний раз со мной заговорил. Внимательно изучив мою испуганную персону, Муз скривился и пожаловался на судьбу: мол, не везёт ему последние пятьдесят лет с творцами. Прежде, видите ли, приходилось работать с классиками, а тут — убожество без намёка на талант. И с тех пор не сказал мне ни слова.

Стих я после написала быстро, чем до слез растрогала маму. И заболела творчеством всерьез и надолго, а Муз теперь вечно крутился неподалеку. И только лет в пятнадцать закралось подозрение, что у меня не всё в порядке с головой, а Муз — это плод воспаленного воображения. И, наверно, от подобных мыслей я бы точно спятила, если бы не сестра. Алька умудрилась однажды его увидеть. Как? Может, потому что мы близнецы. Но — она его увидела и описала внешний вид, чем меня и успокоила. Не сумасшедшая. По крайней мере, в изоляции и срочном лечении не нуждаюсь.

За воспоминаниями и размышлениями я не заметила, как добралась до дома. Открыла подъезд, взбежала на пятый этаж и завозилась с ключами, открывая замки. Из-за двери донеслось тихое урчание. Я улыбнулась. Баюн. До него любое зверьё или быстро удирало из моей квартиры, или забивалось под шкаф, шипело, рычало и отказывалось от еды. А он, приблудившись с улицы, прижился. Я подобрала его котёнком, жалким, дрожащим и замерзающим, три года назад, у подъезда. Баюн вырос крупным, пушистым, желтоглазым, абсолютно чёрным и с аномалией: он никогда не мяукал — либо урчал, либо шипел.

Вот и сейчас. Замерев у двери, он тихо урчал и смотрел на меня голодными глазами. Я быстро разулась, разделась, влезла в тапочки и поспешила на кухню. Впрочем, отдельной комнаты под кухню в моей хате нет. Есть лишь прихожая, откуда можно попасть в кладовку, ванную и комнату психологической разгрузки. И шестьдесят «квадратов», на которых я с помощью стеллажей соорудила себе и кухню, и спальню, и кабинет, и гостиную. Ровно по четырем углам, благо, окон тоже четыре. Дом старый, потолки — за три метра, и площадь — соответствующая.

О квартире стоит сказать отдельно. Она досталась мне в наследство от бабушки. Последнюю я не знала — бабушка умерла вскоре после моего рождения, но квартира честно ждала именно меня. И сколько я ни расспрашивала о ней родственников, слышала разное: бабушка много писала, публиковалась в журналах и потому была не то особенной, не то эксцентричной, не то просто странной, не то сумасшедшей. А истина — где-то между. Впрочем, я на этом внимание не заостряла. И, отучившись в вузе шесть лет, удрала из-под родительского крылышка. Тем более Алька по окончанию оного сразу же вышла замуж.

Но — вернемся к завещанию, которое, кажется, отразило странности бабушкиной натуры: она выдвинула условия. Я не имела права: а) ничего из ее вещей выбрасывать или продавать; б) делать перестановку.

Я, разумеется, условия приняла. Оставила на переднем плане слева кухню и справа — гостиную, а на дальнем — слева кабинет и справа — спальню. При этом, надо сказать, хату она захламила отменно. Квартира была битком набита какими-то мешочками, папками, газетами, бумажными рулонами и прочими излишками нехорошими. Однако к жилплощади прилагался большой подвал, куда я хлам и унесла, ибо юристы бабки свято блюли все пункты завещания. А отнести в подвал и выкинуть — две разные вещи.

Очистив хату, я отгородила стеллажами «комнаты» и заменила плиту, оставив на прежних местах старинную мебель. Впрочем, последняя мне нравилась: резные стулья, столы и шкафы ручной работы наполняли квартиру атмосферой старины и таинственности. Хотя таинственности квартире хватало и без мебели. Лично мне она напоминала бермудский треугольник: всё, что здесь забывали, исчезало бесследно, а всё, что я уносила в подвал, появлялось само по себе. Причем всегда с определённой целью.

Сегодняшний вечер исключением не стал. Зайдя на кухню, я сразу увидела стоявший на столе полуметровый канделябр. Почерневшая серебряная лоза обвивала дерево, на «ветвях» которого держалось восемь чаш с огарками свечей. Раритетная вещь, коллекционеры — с руками оторвут… Эх. Кабы не завещание — продавала бы наследство и не работала…

Я вытащила из холодильника кастрюлю с остатками супа и поставила её на плиту. Включила чайник и насыпала Баюну корм. Быстро сбегала в спальню, переоделась в домашний костюм и вернулась на кухню. Задумчиво посмотрела на канделябр, прикидывая, не убрать ли его на балкон, уж больно много места занимает, когда… Мигнув, погас свет. Выключился чайник. Потух индикатор на плите. Вот и пожалуйста. Вот зачем появился подсвечник.

Привыкая к темноте, я прислушалась к доносящимся из подъезда звукам. Наверняка, дело в не пробках, а причудах энергетиков… На площадке загремела дверь — сосед вышел на проверку. Воспользовавшись моментом, я прихватила свечу и тоже выглянула в подъезд. У меня же дома нет ни спичек, ни зажигалок, а сосед — человек курящий.

— Добрый вечер, дядь Борь!

Соседу было давно за пятьдесят.

— Добрый, Василиса, — прогудел он, копошась в счетчике. — Иди-ка посвети!

Да, пробки оказались в порядке, а вот дом зачем-то обесточили. Запалив от соседовой зажигалки свечу, я закрыла дверь и вернулась на кухню. Муз по-прежнему сидел на плече и тихо зудел. Пожалуй, попишу немного… В мерцании свечей в хате стало мрачно и жутко. По стенам расползлись тени, и остро померещился чей-то взгляд, словно за мной кто-то наблюдал… причем из пламени свеч. Бр-р-р…

Я передёрнула плечами, стряхивая неприятное ощущение. Впрочем, как всегда. Пять лет в бабушкиной квартире живу, и ни разу она не показалась мне нормальной. То чудились снующие тени, то чужие взгляды буравили затылок, то ощущалось чье-то незримое присутствие. А мои немногочисленные гости быстро разбегались. Родственники жаловались на головные боли и несварение желудка, а Валик даже на чай ни разу не зашёл. Заглянул, оценил, скривился и решил, что ноги его больше тут не будет. А Алька, рискнув переночевать, рассказывала о жутких кошмарах. Словом, здесь тоже прижилась только я.

Притащив на кухню ноутбук, я налила в тарелку суп, села за стол и включила компьютер. Аккумулятора хватит часа на три, а мне больше и не надо. Белый лист файла приветливо замигал. Муз что-то забормотал себе под нос. Я покосилась на него, доела суп и нахмурилась. Название не приходило. Начало выстроилось, но без названия текст туговато пойдет. Обычно я сначала придумывала название, имя герою и, как ни странно, эпилог. А дальше всё получалось само собой, но…

Но. Почему сегодня должно быть как всегда? Отступление от правил — это непредсказуемость, интерес и «живость» истории. И с каждой книгой — словно в новое путешествие по неизведанному, в отпуск в необычный мир, в загадочное и манящее странствие… Ага, и с каждой книгой — новые симпатичные кошмары. Этот парень с косичкой — так, только начало, цветочки. А вот ягодки… Ягодки всегда или с придурью, или с отравой.

Мои пальцы быстро забегали по кнопкам клавиатуры. Ладно, часов до одиннадцати попишу, и в постель, а то завтра вставать рано… Итак, однажды в далекой-далекой галактике… Я тихо фыркнула. Нет, «Звездные войны» я, конечно, не потяну. Но вот историю параллельного мира, вероятно, даже существующего (а кто докажет, что нет?) — вполне. И быстро набросала прологом вчерашний сон, а началом первой главы — коротенькое описание древней полуразрушенной башни. А больше ничего не придумалось, да.

Я перечитала, подправила опечатки, посмотрела на системное предупреждение о двенадцати процентах зарядки, сохранила файл, закрыла ноут, потушила свечи и отправилась на боковую.

Ибо иногда высыпаться перед работой полезно.

Дикий визг не давал покоя. Я сонно пошарила рукой по постели и смахнула разбудившую вещицу на пол. Та замолчала. Я расслабленно вздохнула и забралась с головой под одеяло. Вещь, помедлив, разразилась очередной возмущённой трелью. Я спрятала голову под подушку. Подсознание услужливо заметило, что первый пропущенный визг — это будильник, и его игнорировать можно, а вот второй — звонок друга, который пропускать нельзя. И я по инерции сползла за телефоном на пол.

— Да? — сонно, недоуменно.

— Вась, привет! — улыбчивая бодрость Валика сразу начала раздражать. — Ты где есть?

— Дома, — я зевнула. — На полу сижу. А что?

— В полдевятого утра? В наш дежурный вторник?

Ой.

— Я встала!..

— А должна уже бежать!

Вскочить на ноги, умыться, одеться, заплести «дракончиком» косу, покормить Баюна и, схватив сумку, пулей вылететь из квартиры — дело десяти минут. Привычный утренний мороз, пощипывая то за щеки, то за нос, бодрил лучше контрастного душа.

Совсем забыла, что сегодня наша с Валиком очередь нести утреннюю вахту… Дурацкий порядок, заведенный шефом. Обычно я приходила на работу то в десять, то в одиннадцать утра, но один день в неделю в добровольно-принудительном порядке являлась в девять. Для того чтобы остальные члены редколлегии могли прийти кто в десять, кто — в одиннадцать. Дежурство шеф оправдывал важными звонками в редакцию — от клиентов, бабушек-дедушек, которым поутру не спится из-за протекающей крыши, и ты ды.

Я спешила на работу, поскальзываясь на обледенелом тротуаре. Из всех встреченных прохожих — только ненормальный парень в цветных кедах и с рыжей псиной. А остальные — или по домам, или, несчастные, на работе. Так, сколько до каникул-то осталось или хотя бы до пятницы?.. Да, понедельник, как известно, день тяжёлый: разум отказывается принимать окончание выходных и требует отдыха. Вторник — ещё тяжелее: разум уже принимает окончание выходных, но отдыха все равно требует. В среду немного легче: сдается в печать номер, и работы столько, что до капризов разума нет никакого дела. А четверг и пятница проходят тяжелее всего: разум, воспитанный средой, готов к труду и обороне, но выпуск сдан, и работы никакой нет. Но — скорее бы уже пятница…

Валик поджидал меня на крыльце бизнес-центра.

— Вчера Игорь ключи на пульт сдавал, — сообщил он, докуривая. — Наверняка нас ждёт сюрприз.

Я проснулась окончательно:

— Думаешь, опять начудит? — и, быстро взобравшись по скользким ступенькам, юркнула в тепло подъезда.

— Уверен, — друг закрыл дверь и ухмыльнулся, вызывая лифт.

Фотограф был натурой творческой, незаурядной и эксцентричной. И чрезвычайно любившей розыгрыши. После прошлого его дежурства мы, придя с утра на работу, обнаружили, что он перепутал нам компьютеры. У меня стоял компьютер шефа, у шефа — Валика, а у верстальщика — директорский.

— Если он опять намудрит с техникой, у Гриши лопнет терпение, — заметила я, заходя в кабину лифта.

— Думаю, у Игорька хватит мозгов и новую хохму придумать, и выкрутиться, — возразил Валик.

— Например, подставив нас с тобой, — двери лифта открылись, и я вышла в коридор, включив свет.

И недоуменно уставилась на стену, где висел огромный баннер: на траурно-черном фоне пламенело витиеватое «Оставь надежду, всяк сюда входящий!» Валик смешливо фыркнул и толкнул меня локтем. К столу вахтера известный шутник пришпилил следующий баннер: внушительные челюсти, снабженные надписью «Осторожно! Злая собака!» Дядя Коля — добрейшей души человек, кстати…

Мысли о работе улетучились в известном направлении. Мы, не сговариваясь, ринулись в обход. Коридор нашей конторы изгибался буквой «п»: в одном крыле работали мы с журналистами, во втором — пиарщики, рекламщики и иже с ними плюс бухгалтерия, а в центральном коридоре располагались кабинеты директора, замдиректора и секретаря плюс конференц-зал. Естественно, мы начали с конца — с рекламного крыла.

Рекламщиков в редакции, мягко говоря, не любили, а у Игорька к ним были старые счеты. И красноречивой надписи на их кабинете не удивились. «А-а-а! Демоны!» — гласил яркий плакат на первом кабинете, а на втором следующий дополнял: «Сгинь, пропади, нечистая сила!». Пиарщиков фотограф тоже не уважал. На кабинете специалистов по связям с общественностью висела чудная надпись — «За связь без брака!».

— Однако он их любит, — хмыкнул Валик.

— Да не больше, чем всех остальных!

На кабинете бухгалтера красовалось «Здесь царь Кощей над златом чахнет…» и под надписью — почему-то утиная мордочка злющего дядюшки Скруджа Макдака. Мы весело переглянулись. Бухгалтерша — та ещё скряга. Всей редакции, даже Валику, полагались бесплатные карточки для пополнения баланса сотовых, кроме почему-то меня. Я жаловалась и Грише, и директору, но осталась непонятой. Софья Николаевна наотрез отказывала мне в халяве. И так ей и надо.

На вахте зазвонил телефон, но мы не обратили на него внимания. И, пока он заливался недовольной трелью, мы хихикали у дверей директорского кабинета. Собственно, там было три кабинета в одном — проходной секретарский («А где бабуля? Я за неё!»), слева — замдиректорский («Я — Ужас, летящий на крыльях ночи!»), а справа — директорский («Царь, очень приятно, царь!»).

— Теперь его точно уволят, — напророчил Валик.

— Или нас, если не снимем, — поддакнула я.

— Не, на нас и не подумают, — отмахнулся он. — Это Игорек известный массовик-затейник, а мы так… мимо проходили.

— А ведь он и над нами постебался… — сообразила я запоздало.

— Да ладно, это же шутка.

Правда, своё мнение Валик изменил быстро — как только мы зашли в родной кабинет и заметили плакат, пришпиленный к дизайнерскому компьютеру: «Мы великие таланты, но понятны и просты, короли и музыканты, акробаты и шуты!». Друга аж перекосило.

— Да ладно, это же шутка, — передразнила я. — А он в точку попал, заметь. Ты ж у нас — человек-оркестр, пять профессий в одном флаконе и на одну зарплату.

Валик глянул исподлобья и первым подоспел к моему столу, загородив спиной обзор. И весело хмыкнул.

— Дай посмотреть! — я встала на цыпочки, заглядывая через плечо. — Мой же диагноз!

А он из вредности ссутулился над монитором, зараза такая. Я фыркнула и сняла шубу. Однако жарко… На монитор своего компа Игорек прилепил плакат с собственной же довольной физиономией и надписью «Доброе утро, страна!»

— Смотри, Вальк, а себя-то он не обидел!

— Где? — друг обернулся, отодвинулся, и я наконец рассмотрела своё рабочее место.

Теперь перекосило уже меня:

— Ах, гаденыш!..

— Говорят, мы бяки-буки, как выносит нас земля… — пропел Валик, копируя голос разбойницы из «Бременских музыкантов». — А что, ты вылитая атаманша, Вась. Тебе бы ещё в черный перекраситься и… Ой!.. — и потёр затылок. — За что?

— Все ему рассказал за перекурами, да? — прищурилась я.

У каждого есть своё неприятное детское воспоминание, и мое было связно со школьной постановкой «Бременских музыкантов», где я играла атаманшу. Вернее, я попыталась её сыграть, но не вовремя испугалась. И, жалобно проблеяв первую строчку вышеупомянутой песни, с позором сбежала за кулисы, едва не сорвав постановку. С тех пор — со времен пятого класса — много воды утекло, но и на эту песню, и на мультик я по-прежнему реагировала неадекватно. И Валик об этом знал — в той постановке он играл Трубадура.

— Ну… да. Случайно… — друг опустил шкодливые очи долу.

— Случайно? Но я запомню!.. — пригрозила хмуро и пошла в коридор, где по-прежнему надрывно верещал телефон.

— Вась!.. Ты ж не злая!

— Но память у меня хорошая, фантазия — богатая, а голова — больная!.. Алё?

— Здравствуйте! — пробасил в трубку жизнерадостный мужской голос. — Мне вчера звонили с этого номера!

— А я чем могу помочь? — буркнула я.

— Так вы же звонили!

Я устало вздохнула:

— Это редакция газеты. У нас стоит мини-АТС, и с какого именно номера и кто именно вам звонил, я понятия не имею. Но я точно вам не звонила. Всего хорошего! — и положила трубку.

— Вась!

— Чего?

— Ну, прости, а?

— Может, и прощу, — я не умела долго злиться. И вообще, и на него. Слишком давно мы знакомы и слишком хорошо друг друга знаем.

Телефон снова заверещал.

— Я это тоже запомню, — он улыбнулся и взял трубку: — Доброе утро, вы попали в редакцию. Чем могу помочь? Да-а-а, а вы действительно попали…

Да, я не злая. Но я — бяка-бука. Насвистывая песенку атаманши, я вернулась в кабинет и, пользуясь отсутствием Валика, достала из ящика его стола отвёртку. И быстро открутила у Игорева кресла болты. Вернее, не открутила, а заметно ослабила. Если получится — убью двух зайцев сразу…

Я вернулась к своему столу и встретила подозрительный взгляд Валика:

— А зачем тебе отвёртка?

— А я тебя сколько раз просила подтянуть болты? — я демонстративно отодвинула кресло и подёргала разболтавшиеся запчасти. — Смотри, спинка вот-вот отвалится. И ручки — тоже.

— Давай сделаю, — вздохнул он. — Сходи пока в «клоаку», что ли. Интересно же, что Игорек про них придумал.

Послонявшись полчаса по офису и оценив творчество фотографа, мы сообща прилепили на монитор его компа надпись «Гитлер капут!» и занялись привычным делом. «Страйком», то есть. Чем заслужили крайне недовольный взгляд редактора, когда он соизволил явиться на работу. Привычно ворча и протирая запотевшие очки, Гриша проковылял к своему кабинету и надолго замер возле двери. Мы бросили играть и вытянули шеи. Шеф долго моргал на надпись «Кто ж его посадит, он же памятник!»

— Понравилось, — ехидным шепотом прокомментировал Валик. — По спине видно…

— Это что такое? — редактор, ссутулившись, повернулся к нам. — Откуда? Чья блажь?

— Того, кто последним уходил, — хором «сдали» мы зачинщика.

— Премии лишу, — Гриша оторвал баннер и исчез в кабинете, хлопнув дверью.

Мы дружно захихикали. В кабинете шефа громко и злобно уронили кресло. Мы весело переглянулись и снова вернулись к игре. А редакционный народ тем временем прибывал, и наблюдать за реакцией коллег было крайне занимательно. Кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то возмущался и почему-то требовал показать наши с Валиком плакаты. Мы же, разумеется, давно и далеко их спрятали и только отшучивались в ответ.

— Всем доброго дня! — последним в кабинет заглянул зачинщик утреннего безобразия — собственной внушительной персоной. — Как приятно видеть ваши светлые, проснувшиеся и смеющие лица! Душа радуется и…

— Игорь! — взвыло из кабинета шефа. — Зайди-ка ко мне!

Фотограф жизнерадостно улыбнулся, повесил в шкаф пуховик, положил на стол кофр и вразвалочку пошел к редактору. Мы побросали работу и, толкаясь, сгрудились у дверей кабинета. Гриша, когда сильно злился, говорил тихим-тихим прерывистым шёпотом, а нам было интересно.

— И… ты… я… тебя… и… вообще… — придушенным змеем шипел шеф.

— Кто что слышит?.. — прошептал Санька.

Мы дружно цыкнули. Водитель замолчал, но ненадолго.

— Уволит или нет? — снова не выдержал он.

— Конечно, нет, — фотограф открыл дверь, и мы отшатнулись от кабинета. — Где он еще возьмет такого сильного специалиста, чтобы круглосуточно пахать за такие деньги?

— Игорь! — надрывно возопил Гриша. — Марш работать!

Фотограф аккуратно просочился мимо нас к своему рабочему столу и привычно, с размаху, плюхнулся в кресло. То жалобно скрипнуло и рассыпалось на запчасти. Игорь, помянув неизвестную женщину легкого поведения и известную маму, звучно шлепнулся на пол. Кто-то (кажется, я) хихикнул, кто-то сочувственно запричитал, а жертва моей подлости села и растерянно потерла ушибленный копчик.

Я удовлетворённо улыбнулась и повернулась к Валику:

— Гони коньяк!

Тот, картинно шмыгнув носом, полез в тумбочку. Фотограф же, кряхтя, встал и глянул на меня с подозрением:

— А по какому случаю пьём?

— А по случаю выигрыша.

— Васька!..

— Валик со мной поспорил, что твое кресло развалится после новогодних праздников, а считала, что до них, — я с готовностью «сдала» старого друга.

Игорёк был добрейшей души человеком.

— А я, как причина спора, требую участия в распитии, — заявил он.

Валик достал из тумбочки коньяк и с грохотом поставил его на стол:

— Надеюсь, меня позвать не забудете?

Из «клоаки» озабоченно выглянула Анютка:

— Как-то шумно сегодня… О, Валик, у тебя что, день рождения?

— Нет, предпраздничный синдром, — проворчал он. — Готовлюсь к каникулам и закаляю организм.

— Работать, бездельники!.. Всё, шоу масок гоу вон!

Засим веселье кончилось, ибо часы пробили двенадцать дня. Я спрятала трофейный коньяк в сумку и уткнулась в монитор. Журналисты разбрелись по своим местам, Валик в расстройстве ушёл курить, а Игорь занялся креслом. И всё пошло своим чередом — статьи, верстка, обед и снова статьи. И, слава богу, отсутствующий Муз. Сегодня мне некогда от него отбиваться, больно работы много. Даже привычную утреннюю медитацию над кофе пришлось проводить за редактурой. Впрочем, я фотографу за украденное время отомстила, и на душе было легко и приятно.

Книга однако не отпускала. И в короткие перерывы, за чаем и пирожками, я усердно гуглила в Яндексе — искала подходящие картинки. Башню нашла, природы много красивой нашла, а вот похожего на героя блондина… Увы. Ничего приличного. Только неприличное. Вместо мужественных и брутальных парней — одни остроухие большеглазые педики, прости, господи. В бронированных корсетах и с цветочками в ушах. Аналогии с ориентацией и психическим здоровьем художников напрашивались сами собой, но мою задачу не облегчали. Сестру, что ли, попросить нарисовать?..

День пролетел незаметно, как и вечер. Сдавая номер в печать в среду, во вторник мы работали до упора. Мы — это выпускающая бригада в количестве трёх человек: меня, редактора и Валика. Рекламщики, шурша баннерами и возмущаясь, разбежались по домам ещё в пять, журналисты — в шесть, а мы просидели над версткой до десяти вечера. Тексты кончились, и я взялась за вычитку полос. Спать раньше трех ночи не лягу — работу домой забрать придется, но всё же…

— Василиса, опять?.. — шеф бегал от своего компа к Валику и постоянно за нами бдел. — Тебе полосы для правки печатаются! Ты что там Валику пишешь?

— Признание в любви.

— Дай-ка посмотрю… Ну и почерк, хуже медицинского… Так, ага, «заг кривой, добавь воздуха, ужми размер, подзаг бо…» Ты что-нибудь понимаешь?

— Она меня очень любит, — Валик уныло рассматривал полосы с заметками. — Но я умру раньше…

— Ой, не жалуйся, — я отложила в сторону вычитанную полосу. — Дел — на пятнадцать минут, больше ноешь. Я тебя ещё жалею. Зря, наверно.

В одиннадцатом часу ночи, после пятого звонка Гришиной жены, шеф устало махнул рукой и велел нам «на сегодня кончать». Мы, естественно, не возражали. И шустро сбежали из офиса раньше редактора.

И в лифте Валик таки спросил:

— Вась, признайся честно, ведь сломала же кресло?..

— Да вот ещё! — обиделась я, надевая перед зеркалом шапку. — Мне делать больше нечего?

— Нечего, — согласился он.

— Думай, как хочешь, — я пожала плечами.

Мы проехали два этажа, и Валик снова заговорил:

— Вась, вот скажи, честно глядя мне в глаза, что это не ты!

— Это не я! — и честно посмотрела ему в глаза, завязывая шарф.

Он застегнул пуховик и покосился на меня с подозрением. Я снова пожала плечами:

— Невиновный не оправдывается.

— Ладно, извини… И за то, что Игорю лишнее сболтнул, тоже.

Мы вышли из лифта и кивнули на прощание охраннику.

— Уже простила и забыла, — ответила искренне.

— Подвезти до дома? — Валик открыл передо мной дверь.

— Не, спасибо, сама быстрее добегу, — я натянула на лицо шарф. — До завтра!

— Пока!

Мы разошлись в разные стороны, и я перевела дух. Не люблю врать, но… Не мы такие, как известно, а жизнь такая. Тёмными переулками я поспешила домой, по дороге сочиняя план на сегодняшний вечер, банальный и простой. Прийти домой, накормить зверя, поставить чайник, что-нибудь съесть, вычитать прихваченные с работы полосы, умыться и лечь спать. Серая тоскливая реальность скромных писателей, да. Которая тем серее, чем реже появляются музы — помощники и проводники, рассказывающие о других мирах и чужих жизнях. Которая тем тоскливее, чем меньше у нас свободного времени и чем крепче сжимает в тисках жизненное «надо».

Вот и сейчас. Я торопливо шла домой по парковой аллее, и над моей головой плели кружева покрытые инеем ветки деревьев, весело плясали крупные снежинки. А у меня нет времени остановиться и полюбоваться ночной сказкой зимы. Надо домой, надо работать, надо успеть всё сделать и умудриться выспаться к завтрашнему дню, надо, надо, надо… Я вздохнула и подняла глаза к белому от снежных туч небу. Когда ж…

— Ой-ё-о-о!..

Крутая заледеневшая дорожка змеей выскользнула из-под ног, и я, шлепнувшись на пятую точку, с визгом скатилась в ближайший сугроб. Спасибо маме с папой за подаренную шубку… Я села и потерла ушибленный копчик. А вот и бумеранг… Или глупая невнимательность. Я поправила съехавшую на лоб шапку, встала, отряхнулась и побрела домой. Спешить расхотелось. Копчик вредно ныл. Чётко выстроенный план на вечер забылся. Я дошла до ближайшей скамейки, стряхнула снег и села, подложив под себя сумку. Подумаешь, на улице минус тридцать… Какая мелочь.

Я вновь подняла глаза к небу. Крупные снежные хлопья сверкали в зеленоватом свете фонарей, ровной периной устилая парковые дорожки, укутывая вуалью спящие деревья. И высветляя темные рукава шубы. В детстве мы гадали по форме снежинок: если больше кружевных — значит, следующий день будет хорошим, а если много остроконечных — то день не задастся. Как и любое гадание, оно иногда сбывалось, а иногда нет, поэтому я не расстроилась большинству остроконечных. Впрочем, среда есть среда… Ноги начали мёрзнуть, как и все сопутствующее, а вдали завыла метель. Встав, я перекинула через плечо сумку и отправилась домой.

Хата встретила привычным — тьмой, урчанием Баюна и сквозняками. Кот, с любопытством обнюхав мои валенки, устремился на кухню. Сняв шубу и поёжившись, я пошла следом за котом. Включила свет, насыпала живности корм и поморщилась, заглянув в холодильник. Каждый выходной я обещала себе набрать продуктов на неделю и каждый раз находила тысячу и одну причину не выползать на улицу. Как итог — в холодильнике, по выражению моей сестры, мышь не повесилась, а съела от безнадеги саму себя.

Баюн заразительно захрустел кормом. Я включила чайник, помыла вчерашнюю посуду и устроилась за кухонным столом вычитывать полосы. Но от занимательного занятия отвлек знакомый шорох крыльев. Муз, подлое создание, сидел на столе и с аппетитом жевал баранку. И так захотелось бросить нудную вычитку, нырнуть в постель с ноутбуком и часик подумать над книгой… Но работа — важнее. Поэтому…

— Брысь, — я сердито уставилась на текст статьи, — мне некогда!

Муз потёр живот и ухмыльнулся. Странно, что он без спиртного…

— Выпить хочешь?

Он радостно встрепенулся. Я вздохнула и пошла за бутылкой. Много не выпьет, ростиком-то — как раз с коньячную бутыль. Поставив на стол свой выигрыш, я предупредила:

— Выпил и исчез, ясно? Я сегодня занята другим!

Муз споро открыл бутылку и вопросительно приподнял бровь. Я в сомнении посмотрела на крылатого прохвоста. Вообще-то я не пью, тем более на голодный желудок, но… Ладно, день был жутким, длинным и напряжённым. И дома холодно, а чая много не влезет, и…

Я вздохнула. И волнуюсь — за родителей. Они уехали в деревню к папиному сокурснику — и в баню, и Новый год встречать, а связь там ловит, как написала в смс мама, только в левом углу чердака, если стоять на цыпочках лицом к подранному креслу. Сообщения отправлялись раза с пятнадцатого, а про звонки и говорить нечего. И уже три дня от них нет вестей, и как бы не вымерзли… Это в городе мороз слегка за тридцать, а в области — за все сорок. И Муз, конечно, потому и появился. Когда я переживаю, то всегда норовлю удрать в написание, а тут и сон яркий подвернулся…

Достав рюмку, я предупредила:

— Чуть-чуть… Куда полную?.. Сам допивать будешь! — и чокнулась с ним. Пока — рюмкой.

Коньяк разлился по телу приятным теплом. Так, теперь работать. Подумаешь, перед глазами плывет… Опыт не пропьёшь. Муз громко сглатывал, присосавшись к бутылке. В моем желудке, поддакивая, согласно и голодно заурчало. Баюн, запрыгнувший ко мне на колени, с интересом уставился на Муза.

— Брысь, я сказала!

Кот встрепенулся и на всякий случай заурчал, а вот крылатый подлец не среагировал. Я сердито фыркнула и залпом допила вторую кружку чая. Муз снова забулькал. У меня лопнуло терпение. И без того день выдался тяжким, хоть и весёлым… Ах, поганец, всё выпил, и куда только влезло?.. Валик смертельно обидится… И ведь не улетает, зараза. А работать надо. Значит, воспользуемся старым испытанным приемом…

— Баюн, ты его видишь? — приподняв мордочку кота за подбородок, я показала на Муза. — Видишь? Отлично. Взять!

Умный мне всё-таки зверь попался. Услышав знакомую команду, кот встал, потянулся и одним прыжком подмял Муза под себя. Крылатый поганец, выронив недоеденную баранку, громко взвизгнул, извернулся и рванул прочь, по пятам преследуемый Баюном.

— Только не сломайте ничего! — крикнула вслед я.

И — тишина. Муз привычно уцепился за люстру, а кот — затаился в засаде на стеллаже, выжидая. И лишь тиканье кухонных часов нарушало хрупкое затишье. Пользуясь случаем, я снова уткнулась в недочитанную полосу. Всего-то пять штук осталось просмотреть, как раз до полуночи успею…

На автомате отмечая ошибки, я допивала третью кружку чая, когда настенные часы торжественно пробили полночь. Я удивленно моргнула. Мир, пошатнувшись, поплыл: очертания кружки и ручки, окна и стола, размывались, сливаясь в сплошное пятно. Шатаясь, я встала и схватилась за спинку стула. Предметы обстановки заходили ходуном, и от их безумной карусели у меня закружилась голова. Зажмурившись, я плюхнулась обратно на стул.

Мама…

Телефон орал не умолкая. Сев, я протерла ладонями лицо и с минуту бессмысленно таращилась на… одеяло. Да. Одеяло. Которое я нежно обнимала руками и ногами. Ничего не понимаю… Если меня вырубило от усталости на кухне, то как я оказалась в постели?.. Перебралась лунатиком? Чёрт. Надо срочно что-то бросать — или пить, или писать. Или в отпуск удрать, и гори работа синим пламенем?.. Кстати, и время на книгу будет… Точно.

Отключив будильник, я сонно выползла из спальни. Сидящий в коридоре Баюн встретил меня тихим урчанием и заинтересованным взглядом. Да-да, мне тоже любопытно, когда я успела в пижаму переодеться. Ничего не помню… В ванной я включила холодную воду и, стуча зубами, умылась. Полегчало. Пока в зеркало не посмотрела. Оттуда на меня испуганно вытаращилась бледная взъерошенная девица с ядовито-сиреневыми глазами. Моргнув, я зажмурилась. Быть того не может… Вновь взглянув в зеркало, я перевела дух. Почудилось… Пожалуй, брошу пить.

Разминая шею и плечи, я откинула голову и замерла, уставившись в потолок. Твою мать, да что ж за утро!.. На потолке, цепляясь когтями за трещины меж плиток, спал красный птеродактиль. Красный. Птеродактиль. На моем потолке. В моей хате. Ёптеть… Я со стоном уткнулась в полотенце. Глаза тоже ненормальными чудились, но прошла же блажь… Посчитав до десяти и выдохнув, я вновь подняла голову. В полной уверенности, что глюк исчез. А он, сволочь, никуда не делся. Может, и писать тоже бросить?..

Птеродактиль тихо всхрапнул и спрятал голову под перепончатое крыло. Я с трудом поборола желание дёрнуть ящера за свисающий хвост. А как иначе проверить, глюк или нет?.. Но ещё неизвестно, что страшней — собственная ненормальность или наличие нового «жильца»… Помешкав, я повесила полотенце на крючок и, попятившись, вышла из ванной, тихо закрыв дверь и выключив свет. Я, конечно, привыкла худо-бедно к странностям квартиры — к тем же возникающим из ниоткуда вещам… Но — птеродактиль?.. Его, в отличие от канделябров, я не наследовала и в подвал не прятала!..

Обернувшись, я встретила уже два заинтересованных взгляда. Рядом с Баюном сидел Муз и, сопя, грыз бублик. Я села на пол и обняла дрожащие колени. Да, как и любая творческая личность, я была не совсем нормальной. И, работая над книгой, слегка ехала крышей, как того требовала включённость в творческий процесс. А она требовала замещения реальности — для вящей достоверности. И в это время мне всегда снились безумные сны, мерещились тени и слышались голоса. И выдуманное так заслоняло привычный мир, что я в сорокаградусный мороз не ощущала холода, могла весь день не вспоминать о еде и спать по три-четыре часа, высыпаясь.

Но то — временное замещение! А сейчас… Сейчас выдуманное вторгалось в реальность, нагло и безответственно. И как понять, что творчество переходит в безумие, где она, эта грань, между вдохновением и помешательством? И ведь в процесс-то толком не включилась — в понедельник вечером страниц десять написала…

— Уверена? — просипел, чавкая Муз.

Я удивлённо уставилась на синюшное чудо. Однако мне оказали величайшую честь — со мной заговорили! Коньячный дар пошел на пользу хоть кому-то?

— Конечно, уверена, — огрызнулась устало и помассировала виски. — Когда мне писать, если одна работа круглосуточно?..

Муз хмыкнул и вынул из-за пояса новый бублик. Меня затерзали смутные сомненья. Ладно, забудем пока о птеродактиле… Я встала и устремилась на кухню, где меня ждало два сюрприза. Первый — вычитанные полосы ровной стопкой лежали на краю стола. А я точно — вот точно! — помню, что вычитала штуки три до того, как… И тем более я не… Запустив ноутбук, я на пару минут выпала из реальности, пролистывая документ. Я не могла написать за ночь пятьдесят страниц! Мой потолок — десять-пятнадцать, да и то, если с мыслями соберусь, а утром не нужно на работу! Мой потолок… И крыша. Куда ж ты полетела, дорогая, мне без тебя плохо…

Откинувшись на спинку стула, я бездумно уставилась в окно. Не может быть. Это всё не со мной. И вообще, наверно, я сплю. Да. Муз, присев на крышку ноута, паскудно хихикнул. Хорошая месть за вчерашнее, ничего не скажешь… Дай пять, морда запойная. Баюн уныло и многозначительно зашуршал пустой миской, возя её носом по полу. И старинные часы не менее многозначительно пробили десять. Я вздрогнула. Пора бежать на работу…

Есть не хотелось, и собралась я быстро. И, заплетая перед зеркалом французскую косу, мучилась двумя вопросами. Да-да, сразу. Во-первых, кто писал книгу? Кто? Потому что я — удивительное рядом! — выспалась. Кабы всю ночь писала — то никаким будильником меня не поднять, я ничего не слышу в принципе. А я чувствовала себя так, будто проспала девять часов — с двенадцати ночи до девяти утра. Так кто?.. И что делать с птеродактилем? Уверенности, что он — глюк, нет, а Баюна с ящером наедине оставлять боязно, вдруг сожрёт… Соседу кота отдать временно? Наврать только правдоподобно, легенду сочинить душещипательную…

Впрочем, легенда не пригодилась. Баюн наотрез отказался покидать квартиру. Взобрался на стеллаж, спрятался за цветочным горшком и шипел на все мои попытки спасти его чёрную шкурку. А хозяин — барин… Тревожно оглядев хату, я обулась, надела шубу и с тяжёлым сердцем потопала на работу. Благо, есть куда идти… Не готова я пока решать птеродактильные проблемы… А решать придётся.

Пересекая заснеженный парк и озираясь в поисках вероятных странностей, я всё больше убеждалась в одном. Я не спятила. Я нормальна. Всё вокруг — на своих местах, вплоть до аллейки из тридцати пяти плакучих берёз, вплоть до стайки неугомонных снегирей, вплоть до десяти скамеек и запорошенных снегом мусорок подле них. Всё в порядке. И я в порядке. А значит… Значит, что-то происходит. Что-то случилось. Но что и почему?..

У дверей офиса я помедлила, посмотрела на электронные часы, отмечая запас в пятнадцать минут плюс десять дежурных на опоздание, оптимистичные двадцать три градуса мороза и решила сбегать за угол, в кофейню. День — длинный, а в обед опять лень будет переобуваться и выползать на холод.

Купив кофе и булочек с корицей, я вышла из кофейни и нос к носу столкнулась благообразным старичком. Да, и утро сегодня странное, и на потепление повылазила нечисть всякая… Старичок щербато улыбнулся, переминаясь с валенка на валенок, и застенчиво сдвинул на затылок засаленную ушанку. Сейчас или дорогу спросит, или десять рублей на «лечение»…

— Девушка, у вас минутка найдется? — прогнусавил он радостно в заиндевелую бородку.

— Денег нет, — честно предупредила я, пряча за спину пакет с обедом.

— А не в деньгах дело, а в душе! — важно ответствовал он и уточнил: — Когда вы последний раз беседовали с Богом?

— Привычки разговаривать с самой собой не имею, — буркнула я, натягивая шарф на подбородок.

Вот же встал — не обойти, а крыльцо узкое и скользкое, да и не мне одной в кофейню надо… На крыльцо бодро взобрался мужик без шапки и в расстегнутой дубленке, вынудив нас прижаться к перилам. И нет бы ему уйти, любопытному, а он застрял у дверей, изучая меню…

— С собой? — отмер старичок и недоуменно заморгал.

— Недавно калифорнийские ученые сделали потрясающие открытие — имя Бога звучит как «я», — и неодобрительно посмотрела на тормозного мужика. — А беседы с самим собой, знаете ли, это диагноз.

— Вы хотите об этом поговорить? — оживился мужик в дубленке, приглаживая буйные седые кудри.

Аж про меню забыл, зараза. А впрочем…

— А сколько вы берете?

— Всё зависит от глубины проблемы, — молодцевато подмигнул «мозгоправ».

— Тогда я разорюсь…

— Так что о Боге? — требовательно напомнил о себе старичок.

— Вы проходите или нет? — не менее требовательно вопросили со ступенек.

Мужик, извинившись, скрылся в кофейне, шустро сунув мне визитку, а я просочилась мимо деда с извиняющим: «Простите, на работу опаздываю». И позорно сбежала, поскальзываясь. Нет, ну что за утро…

На работу я пришла вовремя. Пробурчала приветственное, разделась, переобулась в балетки и включила компьютер, ощущая небывалое рабочее рвение. Вернее, безумное желание выгнать прочь глупые мысли, пока они не обросли «обоснуями», пока я в них не поверила…

— Вась, ты здорова? — Валик прищурился.

Видать, на моем лбу висел баннер на манер вчерашнего, но не стебный, а с сакраментальным. «Спасите, я начала новую книгу!» — так сестра «расшифровывала» выражение моего лица в моменты творческих наплывов.

— Не особо, — я открыла рабочую папку.

— Что случилось?

— Мне только что предложили сначала побеседовать с Богом, а потом — подлечить мозги, — объяснила уныло. — Вот и думаю — что насущнее?

Валик предсказуемо хмыкнул и весело заметил:

— И то и другое тебе — только на пользу!

— Спасибо за поддержку, друг, — я запустила проигрыватель, включила испанскую гитару, надела наушники и с головой ушла в работу.

И полдня просидела, не вставая с кресла и тщательно вычитывая все шедевры журналистского творчества. Пока спина не затекла. Зато о птеродактиле забыла. Почти. Сняв наушники и откинувшись на спинку кресла, я потянулась, разминая затекшие шейные мышцы. Откуда же ты взялась, сволочь глючная, на мою и без того больную голову?..

— Вась, ты точно в порядке?

Я вздрогнула и сварливо буркнула в ответ:

— Нет, у меня авитаминоз, ПМС и зимняя депрессия.

ПМС в мужском обществе считался темой священной и не стоящей дальнейших обсуждений, однако же…

— Это от отсутствия личной жизни, — снисходительно заметил Игорь. — Замуж тебе пора, и давно!

— Уговорил. Я согласна, — повернулась к фотографу и благодушно улыбнулась: — Пошли!

— Куда? — не понял он.

— В загс, конечно. У меня и паспорт с собой.

— Так я же женатый… — растерялся Игорь.

— Заодно и разведешься.

— Так я доволен…

— Как тебе мало от жизни надо… — я разочарованно обозрела окрестных мужчин. Мужчины в виде водителя и Игорька живо сползли под столы, а Валик только ухмыльнулся в ответ.

— Вот так всегда, — я придвинулась к столу, — сбагрить все хотят, а брать никто не хочет.

— Карма? — предположил Валик, откинувшись на спинку кресла.

— Мужская трусость, — я сурово нахмурилась, пролистывая рекламный текст. — А ещё удивляетесь — почему я живу одна, а секс — только на работе и с работой…

— Эротику читать будешь? — оживился он. — Давай вслух!

— В новом свинокомплексе, который два месяца назад открывал лично губернатор области, нынче пополнение — там родилось тридцать поросят, — прочитала я с выражением. — И благодаря новому оборудованию уже через месяц ожидают следующий солидный приплод. Интересно?

— Да ты извращенка!

— За это мне и платят, — я надела наушники.

Так, спокойно, я сдаю номер. Всё лесом, включая птеродактилей. Работу закончу — и хоть трава не расти… За вычиткой я сгрызла булочки и допила остывший кофе. Муза, сидевшего на мониторе, успешно игнорировала, хотя руки чесались. Но я всплеск вдохновения использовала примитивно — сосредоточилась на редактуре. И удачно перенаправила поток творческой энергии с одного текста на другой, с создания на «причесывание». Благо, повод забить на крылатого паршивца был серьезный.

При одном взгляде на Муза вспоминалось сумасшедшее утро, а мысли о собственном безумии отрезвляли лучше ледяного душа. Я всегда боялась спятить. Наверно, поэтому так мало писала, закрываясь от творчества, «засушивая» перспективные идеи на стадии обдумывания, запирая их в блокнотах. Свои прежние книги я дописывала без Муза, ведь его присутствие решало немногое. Он подталкивал, мотивировал и дразнил, он был необходим на первоначальном этапе придумывания — без него образы приходили нечеткими и непонятными. А вот работать над книгой я могла и без него. Но выбрала не писательство, а офисные посиделки. Потому что боялась спятить, заблудившись в выдумках, подменив реальность фантазией. Всегда боялась.

Тексты кончились неожиданно и быстро. Закрыв последний файл, я оглядела кабинет. Санька с Игорем уже успели уехать на съемку, а за спиной Валика мельтешил Гриша и, тыча пальцем в экран монитора, командовал, куда какой текст заливать и откуда брать нужные фотки. Я сползла по спинке кресла, прячась за свой монитор, и уткнулась носом в шарф. Муз дрябнул коньяка и подмигнул. Я внутренне застонала. Как не вовремя…

Впрочем, он вместе с вдохновением всегда приходил не вовремя. И его появление напоминало погружение в сон. Моргнул — и провалился в темноту, сделал шаг — и вокруг взметнулись образы. Открыл глаза — и увиденное, прежде сокрытое, слилось с реальностью. И в часах с кукушкой живет не сломанная механическая птица, а юркий домовенок. А в водопроводных трубах обитают мелкие водяные феи. И, помнится, в детстве я нарочно смывала в раковину остатки пищи, чтобы их подкормить. А в ванной… Я невесело улыбнулась. А в ванной на потолке спит красный птеродактиль. И почему-то в существование незримого, тех же водяных фей, верилось легче…

— Вась?

— У меня обед! — огрызнулась я. — Гриш, не трогай меня пять минут, а?

— Ладно, только на принтер не забудь сходить.

Я вновь замкнулась в себе.

Вдохновение помогало видеть неожиданное и волшебное в обычных вещах. И оно всегда приходило внезапно и ненадолго. Но успевало напрочь снести крышу. Разве можно нормально работать, когда кажется, что из сумки журналистки выглядывает мордочка леприкона (и — нет! — дело не в зелёном цвете кожаных рюшей, напоминающих поля шляпы)?.. И ни контролировать поток образов, ни тормозить его никогда не получалось. И я старалась переждать. Пересидеть, забившись в угол. Дождаться, когда образы осядут в блокноте зарисовками. А потом выкапывалась из горы черновиков и с трудом возвращалась в реальность. И ещё недели две «радовалась» остаточным явлениям в виде ярких кошмаров и неожиданных ассоциаций.

Пересидеть… Я задумчиво нахмурилась. До Нового года — чуть больше недели… Не доживу. Однозначно. Сейчас вдохновение сильнее, чем когда-либо. А прежде приступы образного мышления вызывали полнейший отказ чувства самосохранения. И я ходила по инерции, не замечая ни скользких ступенек, ни сосулек над головой, ни «красного человечка» на светофоре, ни возмущенных сигналов водителей. Да, бог хранит детей, пьяниц и ненормальных, ибо до сих пор мне везло. Но рисковать не хотелось. И совмещать работу и творчество, когда одно мешает другому, — тоже.

— Пять минут прошло!

Тьфу на вас…

— Василиса, на принтер за полосами бегом!..

Тьфу на вас еще раз…

— Вась, я принесу, — Валик встал и бодро вышел из кабинета.

Я потёрла затекшую поясницу и вооружилась красной ручкой. Предпоследний шаг — труднее последнего… Дочитать полосы, сверить — и домой. Ой, я ж забыла отдать Валику вычитанные дома полосы… Впрочем, ему все равно некогда было правку вносить. Я достала из сумки сложенные листы и мельком их проглядела. И я читала, и не я… Корректорские знаки — по фэншую, ошибки — по делу, а вот почерк… Почерк не мой. Я пишу как курица лапой, мои кракозябры только Валик и ухитряется разбирать. И на половине полос пометки кривые и косые, а на остальных — четкие, понятные. Мистика.

Вручив подошедшему другу правленые полосы, я разложила на столе новые и решительно сосредоточилась на работе.

— Вась, а кто это писал? — он задумчиво рассматривал правку, очевидно находя десять отличий.

— Я, кто ж ещё.

— Непохоже.

— Подумаешь…

Валик не угомонился. Вернулся на свое рабочее место и сердито написал в аську: «Что случилось? И не заливай про ПМС, тебе ещё дней десять до них».

Вот зараза. И не живём вместе, и не спим, а всё про меня знает. Почти всё.

Я настрочила в ответ умоляющее: «Давай потом, а? Номер сдадим и поговорим! Только Гришиных истерик мне не хватает для полного счастья!»

Он хмуро кивнул и углубился в свою работу, а я взялась за вычитку. Так, свинокомплекс, дотации, инфляция, обещания мэра — о том, что все будет хорошо, рост наркомании, реклама нанопротезов, патологическая школьная безграмотность, рост цен на гречку, заявления губернатора — о том, что всё будет еще лучше, чем говорит мэр… Тёмная сутулая фигура стоит в тесном коридоре и пишет на пыльных стенах…

Я моргнула. Тьфу… И причем тут бройлеры, с чего вдруг такая ассоциация?.. Ага, инновации, будь они неладны, снова мэр, когда ж он кончится, ликвидация ОПГ… Буквы ложатся на стену сияющей вязью, и коридор сужается, тонет в тусклом тумане. И наливаются светом слова, когда писец ставит точку в предложении и отступает от стены на шаг, поводя плечами.

Я внутренне застонала. Невозможно работать… Муз отсалютовал мне рюмкой и вредно хихикнул. Гадёныш. У меня же текст дома, на компе, я специально его на флешку сбрасывать не стала, чтобы соблазна не было!..

— Вась, держи ещё полосы.

Угу. Бройлеры, куда ж без вас… Парень из выдумки упрямо мельтешил перед внутренним взором, но я стоически читала городские новости, на автомате расставляя запятые и отлавливая опечатки. Да, опыт — это вещь. Музу стало скучно пить в одиночестве, и он обиженно перебрался на монитор верстальщика. Валик застучал по клавиатуре ещё усерднее, вдохновенно внося правки. Да, музы — они такие, стимулирующие… Ничего, дома поговорим. И о том, как мешать рабочему процессу, и о том, как дезертировать.

— Гриш, сверяемся? — Валик положил на мой стол пухлую стопку полос.

Ненавижу сверку. Тупое занятие. Но необходимое. Мало ли, Валик что-то не внес, Гриша с подписями накосячил… Сидишь с двумя экземплярами будущей газеты и ищешь, что не так.

— Сверяйтесь, — отозвался редактор.

Я мельком глянула на часы. Почти десять. Успеть бы домой к двенадцати. Если именно после полуночи меня настигают провалы в памяти… Не хочу потом слушать небылицы о себе от Валика и шефа. Если я ничего не помню… то чем же занимаюсь-то ночью?.. Я прикинула оставшийся объем работы. Тридцать полос формата А3 вычитано, сверить и подобрать за Валиком невнесенные ошибки, перечитать заголовки и подписи под фотками — и домой. Еще час работы, не больше. Прежде мы и до двух-трех ночи задерживались со сдачей, а потом в типографии психанули и обозначили дедлайн — до двенадцати, и точка. Опоздаем хоть на пять минут — газета не выйдет в печать.

— Василиса, шустрей, — скомандовал Гриша, пробегая мимо. — Валентин, пятую полосу открой, мы рекламный макет не заменили.

Я взялась за проверку заголовков. «Цены на гречку выросли вдове», «Облуживание по-королевски», «Сосем не тот случай» и «Совращение заводских работников» немного подняли настроение. Впрочем, в моем хит-параде на первом месте уже года два неизменно оставалось шедевральное «Святая вода благотворно воздействует на человеческий оргазм». Журналист, разумеется, писал об «организме», а вот о чём он думал по ходу работы над статьей…

— Гриш, да у тебя все ошибки по Фрейду.

— А ты свою работу работай! — буркнул он, шурша полосами. — А ты, напоминаю, корректор, а не психолог! Так, Валентин, на восьмой, где дырка, фотку поставь…

«Не психолог»… Я вообще-то и не корректор, а филолог и писатель. А здесь… так, на покушать зарабатываю.

— Игорь опять завтра в позу встанет, что не его фотки берём, а информагентства, — заметил Валик.

— Как встанет, так и сядет, он же не памятник, — отмахнулся Гриша. — Будет знать, как чудить по утрам и ломать имущество организации. На пятнадцатой полосе фотку высветли и рекламу пива замажь.

— Может, денег с них стрясем? — пробормотал друг. — Спецвыпуск накрывается, а премию к Новому году охота…

Я подняла голову и переспросила:

— Спецвыпуск накрывается? А почему я об этом не знаю?

— А потому что в облаках витать меньше надо, — беззлобно отозвался редактор, вдумчиво изучая что-то на экране монитора. — Рекламы не набрали наши трудоголики. Кризис, видите ли.

— А ты у них чайник реквизируй, — посоветовал Валик, — и печенюшки. И оклад обрежь, чтобы только на процентах сидели. И кризис сразу кончится, и реклама появится.

— Отставить диверсии! — нахмурился Гриша, потёр живот и вздохнул: — Но про чайник с печеньем ты верно сказал…

— Грабим? — ухмыльнулся друг.

— Иди, — благословил редактор.

Я, сверяя последнюю полосу, фыркнула:

— На кого теперь валить будете?

— На тебя, — хором заявили «диверсанты».

— А совесть-то в курсе? — усмехнулась я.

— Совесть в деле! — весело отозвался из коридора Валик. — И в доле!

— А-а-пчхи! — согласно чихнул Гриша.

За день мы подъедали все свои припасы, а поздним вечером, когда кроме нас троих в редакции уже никого не было, — чужие. Обычно «рекламные», но иногда вспоминали о совести и воровали у журналистов. Но у рекламщиков — чаще. За журналистами приходилось подъедать засохшее и завалявшееся. А рекламщики по долгу службы постоянно разъезжали по фабрикам и магазинам, таща оттуда и колбасу, и сыр, и печенье с сушками и пряниками, и всё свежее и вкусное.

Валик ушел «на дело», а редактор сел на его место. Муз, кстати, сразу же от Гриши шарахнулся и вновь уселся на мой монитор, свесив кривые ножки. Я аккуратно сложила сверенные полосы в стопку, убрала старые в «макулатурный» ящик стола и предупредила:

— Я — домой.

Время — почти одиннадцать.

— Иди, — Гриша рассеянно таращился на Муза, но, понятно, ничего не видел.

Крылатый прохвост этим пользовался и, обернувшись, корчил редактору страшные рожи. Впрочем, он такой страшный сам по себе, Муз, в смысле, что и корчить-то ничего не нужно.

Я быстро переобулась, выключила комп и натянула шапку:

— И завтра не приду.

— И не надо, — редактор устало откинулся в кресле и сложил руки на выпирающем животе. — Я тоже не приду.

Я надела шубу, застегнулась и перекинула через плечо сумку, хмыкнув:

— Ты-то? Тебе по должности полагается быть здесь всегда. Но мечтать, говорят, не вредно…

— Кышь, — насупился шеф, — сгинь, нечистая сила.

— До пятницы, — я махнула рукой и устремилась к лифту.

Успеть бы… Некрасиво, конечно, но с Валиком объясняться не хочется. И поднимать неприятную тему — тоже. Она почти улеглась, как и беспокойство. После сдачи номера от переизбытка информации так голова болит, что не до птеродактилей совсем. Хочется прийти домой, забраться под одеяло и сдохнуть до утра. Чтобы воскреснуть часам к двум дня и вопросить: «Доколе?.». И, не получив ответа, вновь пойти по исхоженному порочному кругу. Сама выбрала. Сама виновата.

— Васька! А ну, стой!..

Я прошмыгнула в лифт, нажала на кнопку и нервно улыбнулась:

— Знаешь… давай потом. Пока! И не валите на меня свои пряники!

— Вася!..

Грозный окрик должного результата не возымел. Я махнула рукой, и двери лифа закрылись. Я сказала, завтра — значит, завтра! И неважно, что завтра я на работу не приду. И — бегом домой. К голодному коту, глюку-птеродактилю, компу и одиночеству.

И кому я такая ненормальная нужна-то?.. Даже Валик, во избежание неприятностей, сразу решил, что мы «дружим», и точка. И, как метко сказал мой бывший на прощание, осчастливь мужчин, не начинай ни с кем отношений. Уже в который раз думаю, что он прав. Но — это всё лирика. А проза висит в ванной на потолке. Кстати, как там Баюн, ужился ли с глюком, будь он неладен?.. А может, померещилось спросонья?..

Я вышла из бизнес-центра и вздрогнула. У здания напротив, через дорогу, стоял сутулый парень в ярких кедах и расписывал стену граффити. Ядовито-зелёная люминесцентная краска обрисовывала странный символ, а мне опять померещился другой парень, из пыльного коридора. Но… нет, этот вроде знакомый — и кеды, одетые в мороз, и рыжая псина рядом с палкой скачет… Точно, или в отпуск пора, или на больничный, пока вдохновение не схлынет, а Муз не денется куда-нибудь.

Ледяной ветер и сибирский мороз стали еще одним «за» к двухнедельному отгулу после каникул. А что? Я два года работаю без отпуска. Имею право. Пусть Гриша ищет мне замену, где хочет. До февраля уйду в астрал и там переведу дух. Всё для себя решив, я быстро дошла до дома, от мороза и волнения забыв о пустом холодильнике. Мысли о котике, которые я тщательно отгоняла работой, вышли на первый план. Надеюсь, дома всё в порядке…

Четыре этажа я преодолела бегом, на ходу расстегивая шубу, но в пролёте между четвертым и пятым остановилась. Темно, хоть глаз выколи… И с площадки доносится явный лязгающий скрежет. Очень, кстати, знакомый. Так моя соседка по площадке, Серафима Ильинична, дверь открывает. Я пользовалась подсветкой от сотового, дядя Боря — зажигалкой, а Серафима Ильинична полагалась на свой третий глаз и пыталась в полной темноте попасть ключом в замочную скважину.

Я замерла. И без того день дурной, так не хватало еще этой бабке на глаза попасться…

Всего на площадке находилось три квартиры: ближе к лестнице моя, посередине — дяди Бори, а дальняя — престарелой пары, Владлена Матвеевича и, собственно, его жены. И если соседа я никогда не видела (по слухам, он был сидячим инвалидом весьма преклонных лет), то Серафима Ильинична постоянно шныряла по округе. И знаменита бабулька была своим третьим глазом (вернее, его отсутствием). Мало того, что она фанатела от «Битвы экстрасенсов» и врубала телевизор на всю округу, так и сама пыталась предсказывать будущее по поводу и без. Мне от неё тоже перепадало, но никогда не сбывалось. А опасалась я не столько предсказаний, сколько параненормального вида сумасшедшей бабки. Ибо выглядела она жутко. И, предсказывая, прилипало намертво.

Лязганье ключа затихло, и скрипнула дверь. Я посчитала до двадцати, дождалась повторного скрипа и характерного щёлканья замка и осторожно поднялась на площадку. Вроде, никого… Сняла холодные перчатки и достала из кармана шубы ключи и сотовый. Опять свет зачем-то вырубили… Надо завтра в ЖЭК позвонить и пожаловаться, второй раз на неделе без света остаемся… Я открыла дверь, улыбнулась урчанию Баюна, но в квартиру зайти не успела. Цепкая рука схватила меня за локоть.

Выронив ключи и заорав, я дернулась, освобождаясь, и резко обернулась. Голубоватое сияние экрана сотового озарило потустороннее лицо Серафимы Ильиничны. Мертвенно-бледная сухая кожа, обтянувшая острые скулы, остановившийся взгляд, направленный в «куда-то там», поджатые сухие губы, короткие и всколоченные седые волосы.

— Беда за тобой… — прошептала она замогильно. — Беда, девонька…

— Се-сераф-фим-ма И-ильинична… — прозаикалась я испуганно. Сердце колотилось как сумасшедшее. Вот же подловила и подкралась, а… Так и ноги протянуть недолго…

— Слушай! — крикнула бабка строго и, дико вытаращив бесцветные глаза, сипло повторила: — слушай да запоминай! Беда за тобой. Шаг за шагом — и всё ближе, — фразы прорывались сухо, отрывисто: — Другая ты. Сила у тебя есть, самой неведомая. Раскрываться начала. И беда с ней идёт за руку. Оттуда идёт. Через тебя. К тебе. За тобой. Душа нужна, — и, запнувшись, крикнула резко: — Душа, поняла? Сила в ней! Берегись того, чем занимаешься! — и снова сипло, глухо: — Уж не свернуть с пути… Дверь открылась, путь указан. И идёт за тобой. Идёт… — и отступила, выдохнув: — Дома будь, защита есть… Рядом с тобой те, кто беда… Идут они… Идут… Идут…

Я в ужасе попятилась, громко хлопнув дверью. Баюн громко и успокаивающе заурчал. Я, дрожа, сползла по стенке и сгребла кота в охапку, крепко прижав его к груди. Мать твою, да что ж это за день-то за такой, а?.. И ночь ещё… И невольно вздрогнула.

Кухонные часы тихо пробили полночь. Во мраке коридора неловко, но явно заворочались безликие тени…

…Тень подкрадывалась медленно, осторожно, бесшумно. Наблюдая за ней краем глаза, я затаил дыхание. Тень, нерешительно замерев в двух шагах от меня, сгустилась и притворилась моим отражением-спутником. Я вздохнул. Когда же они обретут наконец мозги и начнут думать?.. Тень обрадованно протянула руки к моим плечам. Дождавшись, когда костлявые пальцы коснутся обнаженной кожи, я резко обернулся и схватил тень за горло. Та, трепыхнувшись, пискнула и приняла облик своего хозяина.

— Ну, доброй ночи, — я приподнял бровь.

Тень съежилась и обмякла. Я же рассматривал её с насмешливым любопытством. Немногое люди из моего окружения имеют коротко стриженые волосы и столь высокий рост при худощавом телосложении. Я склонил голову набок, всматриваясь в «лицо» тени, на котором проявились грубоватые резкие «черты» и загорелись синевой раскосые глаза.

— Доброй ночи, Астор, — я доброжелательно улыбнулся. — Поговорим?

Пустой взор стал осмысленным. Я улыбнулся ещё доброжелательнее. Тень сникла окончательно. И молчала. Метала на меня из-под густых бровей затравленные взоры и упрямо молчала.

— Хорошо, будь по-твоему, — я пожал плечами. — Тебе тень не нужна, а вот мне пригодится её сила. Выпью одним глотком.

— Ос-с-ставь её, — прошипел безгубый рот тени. — Чего ты хочеш-ш-шь?

Я уселся на стул, заставив тень сжаться в комок, и принялся перечислять:

— Во-первых, спать. А ты опять отвлекаешь меня от столь важного дела. Ещё я бы предпочел общаться с тобой лицом к лицу. Если у тебя хватит смелости. Также мне не помешала бы сила, которую я вынужден тратить на защитные заклятья, и деньги, которые я почему-то должен тратить на то же самое. И, самое главное…

— Короче, мальчишка, — поморщившись, просипела тень.

Я усмехнулся:

— Опять перебиваешь? Нельзя быть таким нетерпеливым, Астор, ты же говорил, что это первый признак неуверенности в себе. Так вот, самое главное — это собственная тень.

— У тебя никогда её не было, — глухо обозначил очевидное незваный гость.

— Ничего, будет, — самонадеянно заявил я. — И чем скорее ты и тебе подобные оставят меня в покое — тем быстрее она появится.

— Не видать тебе тени. Мелковат. Глуповат. Трусоват. Слабоват. Даром что высшим рожден, когда самое твое место — среди низших существ.

— Наставник, — я качнул головой и ухмыльнулся, — ты непоследователен. Недавно я был достоин почтить своим присутствием ряды серединных существ. Как, ты опять ошибся? — я картинно поднял брови: — Не может быть!

— Мальчишка, — тень страдальчески закатила глаза. — Глупое создание, я же пытаюсь спасти тебя!

— От чего? — с интересом спросил я.

— От самого себя, разумеется, — он нахмурился. — От всего остального ты защитишь себя сам, даром что высший да с моими знаниями. Только от самого себя.

— Не стоит утруждаться, — я посмотрел в расплывчатое «лицо» холодно и жестко. — Не стоит. Я давно все решил.

— Ты не вернёшься, — предсказал Астор. — В путь отправится бесчисленное поколение безтеневых высших, но до цели дойдут лишь десять человек. Понимаешь? Всего десять человек из десяти тысяч! А остальные погибнут. Хранители сторожат свои тайны. И никому не позволят уйти из своего логова живым. Только тем, кто получит тень и принесет клятву молчания. А ты… Ты даже вступительное испытание не пройдешь!..

— Понимаю, — ответил спокойно. — Я, может, и глуповат, но я всё понимаю. И все решил. Я пойду, — и на мгновение отвел глаза: — и ты должен понять… Я… не могу не пойти.

— Можешь. Тень — не единственный источник твой силы. Ты же знаешь… Ты — не такой, как остальные высшие. Ты… другой.

— Это не сила, — я упрямо мотнул головой. — И я не могу не пойти. Испугаться и забиться в угол, чтобы потом остаться и без тени, и без силы? Лучше смерть. Я не смогу стать обычным человеком.

— Рожденный ползать… — начал мой собеседник.

— …везде пролезет, — беззаботно улыбнулся я.

Тень длинно выругалась. Я состроил удивленную гримасу:

— Наставник!..

Он замолчал. Долго-долго смотрел в мои непроницаемые глаза. Тяжело вздохнул. И сдался:

— Отпусти тень.

— И никаких нравоучений? — уточнил я.

Астор кивнул:

— Полночь в помощь. Более не приду.

— Всего доброго, — и я разжал руки.

Тень выпрямилась, потянулась и метнулась к окну. Я напряженно наблюдал за каждым ее движением. Оглянувшись, тень кинула на меня взгляд, полный сожаления, и растворилась в полуночном мраке. Я откинулся на спинку стула, вперив в окно невидящий взор. Наставник, наставник… Зачем же ты воспитывал во мне уверенность, знание собственной сущности и силы, стремление достигать невозможного… если полагал, что я способен лишь молча сидеть на обочине, беспомощно наблюдая за закатом Полуночи? Если никогда не верил, что я способен получить тень — так или иначе?

Странно. Горько. Неприятно. Беспокойно. Почти… больно. Я подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Зачем приходил?.. Я привык отвечать за свои слова и взвешивать собственные поступки. И привык добиваться своего. И рисковать — не напрасно, но для достижения результата. И все продумал, и все решил, и… Наставник, наставник… Зачем же ты снова будишь от спячки растерянного, испуганного, неуверенного мальчишку, который однажды пришёл к тебе и за знаниями, и за обретением себя?..

А за окном бушевала осенняя метель. Влажный ветер срывал с деревьев сухие листья, и среди голых ветвей мельтешили первые крупные снежные крупицы. Деревья, дрожа, обступали дом и скреблись в окна, стучались в закрытую дверь. Я молчал, вслушиваясь в вой вьюги и испытывая безотчётное желание выйти вон, хлопнуть дверью и раствориться в непогоде, растаять без следа в ледяной тьме. Но куда идти, когда за спиной постоянно маячат чужие тени, сбивая с выбранного пути?..

Окно запотело от тяжелого горячего дыхания, и, помедлив, я нарисовал на стекле ступени силы. Я слишком поздно родился, чтобы успеть обзавестись тенью… На туманной поверхности появилась расплывчатая линия с десятью крупными точками.

Мы рождаемся, и Полночь выводит нас на первую точку силы — Жизнь, а следом и на вторую — Тело. Мы учимся смотреть по сторонам, ощущать себя и выходим на третью точку силы — Время. Проходят ночи, и, вставая на ноги, изучая дом и выходя за его пределы, мы достигаем сначала точки Пространства, а после — Силы и Знаний, вместе с которыми выходим на Память. Я перечеркнул седьмую точку Памяти. Сейчас это мой порог, недавнее достижение, и до Мудрости ещё идти и идти… Чтобы, пользуясь Памятью и Мудростью, избавиться от ненужных масок, обрести себя и добраться до точек Души и Смерти. И обзавестись тенью — силовым слепком себя, сущностью, свитой из собственной мощи.

Я вздохнул и стёр линию. Время вечной Полуночи проходит, и на следующее тысячелетие тьма сменится непрерывным светом, отнимающим у высших способность к магии. Зато низшие и серединные существа останутся при своём.

При своём… Низшие не могут подняться выше точки Силы, а серединные — Памяти, но им хватит клочьев остаточной магии ночи, чтобы остаться собой. А нам — нет. Лишь те сохранят способность к магии, кто уже сотворил тень, и то благодаря её природе низшего. Но большинство из нас станет обычными людьми. С тенью, кстати. С ненужной, глупой и бесполезной тенью, порожденной солнечным светом.

Да, по легенде, мрак на эпоху впадет в спячку, а ночь сменится днем и ярким светом, выжигающим остатки столь необходимой магии Полуночи…

За моей спиной снова мелькнула тень, и я привычно насторожился. Наверняка кто-то из моего неугомонного семейства… Я — самый младший, и у всех давно есть тени. У дедушек, бабушек, родителей, братьев, сестры… Я стиснул зубы. И у меня будет. Обязательно. Костьми лягу. Я прикрыл глаза и сосредоточился. Ночь послушно шевельнула крыльями, и перед моим мысленным взором замельтешили многочисленные точки, складываясь в крошечные рисунки. Неровные стены тесной комнатки, низкий потолок, полуразобранная кладка очага с тлеющими углями, узкая кровать, низкий стол и шаткий стул. И — летучая мышь.

Улыбнувшись, я обернулся и протянул руку. Зверек, помедлив, сел на мою ладонь. С тихим шорохом свернулись серые крылышки. Доверчиво сверкнули красноватые огоньки глаз. Как же ты сюда попал? Через дымоход?

— Поговори со мной, — тихо попросил я. — Не улетай. Поговори со мной…

Мышь склонила голову набок, внимательно изучая моё уставшее лицо. А я… Да, я устал. И больше ожидания предстоящего испытания выматывало общение с толпой сочувствующих и попытки спрятаться от их навязчивого внимания. Я сел на кровать и осторожно пересадил зверька на спинку стула. Тот, повозившись, запахнулся в крылья и вопросительно пискнул.

— Перекусить? — переспросил я. — Да, наверно, надо…

Нежданная собеседница снова склонила голову набок.

— Ну, — я растерянно улыбнулся, — кажется, утром ел… Не помню. Не до того теперь… Конечно, неправильно. Но и жизнь — вещь с серьезными изъянами. Даром что заставляет нас жить по тем правилам, которых сама не соблюдает… Угощайся.

Я раскрошил на столе хлебный ломоть и под пристальным взором мыши попробовал поесть сам. Грея руки о чашку травяного чая, я без аппетита жевал хлеб, уделяя мыши больше внимания, чем еде. А та, перекусив, рассказывала последние вести. Здесь, в затерянной среди Мглистых болот хибарке, я прячусь уже давно, и пока лишь наставник смог меня отыскать. На меня работало моё Время — я мог уподобляться ему, становиться невидимкой, заметая следы, пребывая одновременно и нигде, и везде. Ощущение меня можно встретить где угодно, но ни одно из них не укажет на истинное местонахождение. Остается только гадать, как меня отыскал наставник… и надеяться, что он никому ничего не расскажет. Другое убежище быстро не найти, а мне не до поисков. Успеть бы подготовиться.

— Сколько, говоришь, осталось до заката Полуночи? — переспросил я. — Так мало?.. А про испытание ничего не знаешь? Да, попросился… Неожиданно? Это плохо. Что ты, какой сон… Позже высплюсь, когда все закончится.

Мышь фыркнула. Я усмехнулся:

— Так или иначе высплюсь. Или в жизни, или в смерти. Что? Шаги слышишь?

Я насторожился. Снаружи выл ветер, скреблись в окна ветви чахлых деревьев и… растворялись в реве стихии осторожные шаги. Я устало вздохнул. Атталь. Сестра. Похоже, наставник не смолчал. Я поспешно шагнул к стене, сливаясь с грубой гладкой каменной стены, а мышь вспорхнула к полотку, затаившись в углу. Замерев, я заставил тьму съежиться, поглощая мои следы, и потух никогда не разжигаемый очаг, исчезли со стола и пола крошки хлеба, утонули во мраке мои вещи, тихо звякнул на двери крепкий замок, запирая убежище снаружи. Я едва заметно улыбнулся. Поиграем в прятки, сестра? Прежде тебе всегда не везло.

Ждать пришлось долго. До домика добраться непросто: я заблаговременно подкупил и запугал всех болотников и огоньков, и те исправно гоняли путников по кромке трясины, заводя непрошеных гостей в топи и непролазные места. Собственно, подкупил я их, чтобы заводили, а запугал — чтобы не смели топить. Лишь поводить за нос, утомить и вынудить бросить поиски. И одни бросали, но Атталь… Сестра упряма, как сотня подкупленных болотников.

Скрипнул отпираемый замок, и в душное пространство ворвался сырой затхлый ветер болот. Я перестал дышать, остановив биение сердца. Время упорных занятий позволяло держаться достаточно долго. Надеюсь, Атталь уйдет прежде, чем я спугну чары или окончательно превращусь в камень.

— Брат? — она остановилась посреди комнаты, озираясь. — Ты здесь?

Я не подавал признаков жизни. Из-за спины Атталь выступила тень, пробежалась вдоль стен, но никого не нашла. И сестра сама обошла комнатку, тщательно прощупывая каждый ее камешек. Я едва заметно поморщился, когда обжигающие плети магии больно прошлись по плечам и груди, и пожалел о своей привычке ходить полураздетым. Заговоренные рубаха с курткой — слабая, но защита от заклятий Полуночи. Я закрыл глаза, держась из последних сил. Атталь же, проверив и перепроверив, вздохнула и отступила к стене, признавая поражение.

— Сдаюсь, — горькая усмешка на бледных губах и усталость на осунувшемся лице. — Ты опять победил. Мне тебя не найти. Но… я не учить тебя пришла. Я пришла попрощаться. И пожелать тебе удачи, брат. Вот, — и она положила на стул сумку, — собрала кое-что тебе в дорогу, в пути пригодится.

Я едва сдержал желание обнять её. На прощание. Но нельзя. Не стоит.

— И запомни, — тихо добавила Атталь. — С чем бы ты ни вернулся — с тенью или без, — мы всегда будем тебя ждать. И любить. Неважно, маг ты или человек. Ты — семья. Удачи. Полночь в помощь.

Резко развернувшись, она вышла из дома, лишь взметнулась за хрупкой спиной длинная черная коса с десятью узлами. Я недоверчиво посмотрел ей вслед и понял: она остро чувствует и моё присутствие, и наблюдение. Но Атталь ни разу не обернулась. Не подала виду, удаляясь прочь и растворяясь в осенней метели. Но, помня о её редкой способности творить мороки и обводить вокруг пальца любого, я решил выждать. Мышь, помедлив, спустилась на спинку стула и пискнула. Ушла…

Я вывалился на пол и судорожно перевел дух. Мысленно прикинул проведенное в камне время и хмыкнул. Расту. На сей раз продержался дольше обычного, да и запас сил остался. Сев, я задумчиво изучил красноватые полосы ожогов на плечах и груди. Те начали медленно бледнеть, заживая. Атталь имела особенность — ранить даже самым безобидным заклятьем. Она встречалась крайне редко, и как же непросто сестре владеть таким даром… Да, стоит оказаться в непростой истории, на пороге отчаяния — и чётче видны те вещи, которых раньше не замечал, не понимал, не принимал.

Рассеянно нахмурившись, я заглянул в принесенную сестрой сумку. Зелья, зелья, зелья, амулет какой-то, по виду искорку напоминает, снова зелья, еда… Так, а это что? Я с интересом развернул потрепанный свиток. И сел на пол от удивления. Ну, Атталь… Где же ты это взяла?.. По сизому клочку свитка скользили, исчезая после беглого прочтения, косые строчки букв. Одно предложение смеялось новым, и я не заметил, как с головой ушел в прочтение. «Бегающая» летопись — реликвия великих магов прошлого, недоступная простым смертным… Благодарю, сестра, буду должен…

Ледяной сквозняк гонял по полу старую пыль, осенний холод неприятно обнимал за плечи, настойчиво заявлял о себе голод, но я сидел, с головой погрузившись в чтение, ничего не замечая и видя лишь скользкие каракули незнакомого писца. Настоящее отступило на второй план перед тайнами прошлого, сухо и скучно повествующими о закате Полуночи. И об испытании. Правда, туманные намеки больше путали и сбивали с толку, чем объясняли… Но объяснения сейчас не главное. Главное, запомнить то, что есть. После разберусь на практике. И я жадно впитывал знания, не отвлекаясь, пока меня не побеспокоил робкий луч света.

Я устало поднял голову и протёр глаза. Вот и первый призрак заката… Я подошел к окну и с замиранием сердца посмотрел на необычную картину. Тонкая, едва различимая во мраке полоска раскаленного золота скользила меж темных туч, осторожно кралась по земле, выхватывая то корягу, то скрюченное деревце, то изумленную физиономию болотника. Последние испуганно ныряли в чахлые заросли травы и зажмуривали белесые глаза, страшась света. И замолчали напряжённо птицы, замерли болотные огоньки. Казалось, даже ветер испуганно спрятал голову под крыло, затаившись в голых древесных ветвях.

Помедлив, я сунул в карман штанов недочитанный свиток, накинул на плечи рубаху и выскользнул из дома. И остановился на крыльце, не отрывая зачарованного взгляда от луча. А тот не менее зачарованно рассматривал мир, разрисовывая незнакомыми красками Полночь, разгоняя сумрачные тени. Когда-то она казалась бесконечной, незыблемой, вечной… Но у всего есть конец, только он — для чего-то начало, и закат Полуночи — это рассвет новой эпохи… Время первого луча истекло поразительно быстро, и он скрылся за чёрными тучами. Я разочарованно вздохнул, зябко поведя плечами. Жаль. Да, постепенно Полдень начнет удлиняться, забирая у мира магию ночи, но успею ли насмотреться на него я? Ведь детям Полуночи свет принесет слепоту.

Зашуршали сухие заросли травы. Сбитые с толку обитатели Мглистого болота разбредались кто куда, ныряя в трясину, прыгая с кочки на кочку. Я покосился на стайку голубоватых огоньков, обсуждающих необычное явление. Поймав мой взгляд, они вздрогнули и кинулись врассыпную. И, пробудившись, снова взвыл влажный ветер. Постояв на низком крыльце, я вернулся в дом, плотно затворив дверь. Сидевшая на спинке стула мышь многозначительно пискнула.

— Знаю, — я присел перед потухшим очагом, и с моих пальцев посыпались горячие искры, — проверил. Мои ловушки стёрты светом. Как и, надеюсь, следы остальных заклятий. Особенно следы перемещения.

Мёртвые угли, согревшись, замерцали красным. Я придвинулся ближе, протянув к огню руки. По стене закружились в неспешном танце сумрачные тени. Как обычно, их пришло трое. Тень прошлого — чёрная, четко очерченная, лицом ко мне, сияющая голубизной ясных глаз, с длинными распущенными волосами. Тень настоящего — расплывчатая, с косой в семи узлах, сизо-серая, искоса посматривающая на меня одним синим глазом. Тень будущего — блеклая, серая, невнятная, отвернувшаяся, изредка мерцающая сиренью. Я долго наблюдал за ними, набираясь смелости. Тревожить тени часто нельзя, но как не поговорить с ними теперь, на пороге новой жизни?..

— Скажите, — я решительно протянул руки к спутницам Времени, — чего мне ждать, чего бояться, на что надеяться?

Тени продолжали круг танца, словно не слыша моего вопроса. Я вздохнул, собрался, сосредоточился.

— Отзовитесь, Полуночью прошу и Временем, своей стихией, заклинаю…

Помедлив, тень прошлого свилась в тугую спираль, упав на мои протянутые ладони узловатой нитью, тень настоящего растеклась по пальцам тягуче-черной паутиной, а тень будущего сверкнула фиолетовой звездой. Я озадаченно нахмурился и переглянулся с мышью. Она принюхалась и пискнула.

— Распознавание знаков мне никогда не давалось, — я собрал в ладонь символы. — У мамы бы спросить, она — мастер… Знаю только, что тень прошлого говорит о том, чего бояться, тень настоящего — на что надеяться, а тень будущего — чего в конце ждать.

И озадаченно рассмотрел нить. Напоминает косу высшего с характерными узлами точек силы. Или дорогу. Или… что-нибудь ещё. Про паутину промолчу. Надеяться на паутину? Но такова неясная и размытая суть настоящего. Фиолетовая звезда тоже мало о чем говорит. Хотя, в отличие от остальных, поддается опознанию. Фиолетовый — цвет будущего, звезда — символ недостижимого. Закономерный итог исканий. Только зря тени потревожил… Впрочем, глупо жалеть о сделанном.

Я убрал символы в карман принесенной сестрой сумки. И туда же уложил свои немногочисленные пожитки, распихав между одеждой стопки заметок о… О разном. Я с детства видел странные сны — о прошлом собственного мира, о реальности других миров. И все записывал. Наставник Астор из-за этого считал меня другим, говорил о некой иной силе. А я не обращал внимания. Развлечение. Ничего особенного. Но оставить дома заметки почему-то не смог.

Вооружившись летописью, я сел на подоконник дочитывать. Мышь, недовольно фыркнув, выудила из-под клапана сумки краюху хлеба и прицельно сбросила добытое на мою макушку.

— Эй, — я перехватил хлеб, — шалишь?

Мышь разразилась буйной писклявой речью, вернее — бранью, отчитывая меня за непутёвость и безалаберность. Я зажал уши, едва не выронив хлеб. Мышь повысила голос. Я соскочил с подоконника, ринувшись греть чай. И прибить её — не прибьешь, существа Полуночи священны, и не послушаешься — оглохнешь… Чай в глиняной кружке быстро нагрелся от заклятья, и я вернулся обратно. Так, за летописью и перекусом я добрался до сути вступительного обряда и описания испытания, когда…

За моей спиной взвились вихри теней. Я быстро спрятал свиток в карман, а мышь метнулась к потолку и затаилась в углу. Что ж, если это опять мое семейство… Я стремительно обернулся и замер, сжав в кулаке недоработанное заклятье. Напротив меня темнела таинственная фигура, закутанная в плащ. Ни рук не разглядеть, ни лица… И я очень сомневаюсь, что у нежданного гостя оно было. И не тень, и не человек. Неужели?..

Сердце, пропустив удар, заколотилось с удвоенной силой, кровь бешено застучала в висках. Десять теней великих магов прошлого — тех, кто сумел обуздать и подчинить силу ночи, тех, кто открыл суть точек силы, — ныне стражи знаний и хранители силы Полуночи. Связанные с магией Полуночи, они выгорят при свете дня, и для существования им необходим человек. Высший маг. И всего десятерым повезёт. Десять теней — десять человек. И прошедший испытание получит свою тень, а вместе с ней — и доступ к знаниям прошлого. К новой силе. И сейчас явилась тень моего Времени. И моей будущей силы. А я обязательно докажу свою значимость. Костьми лягу.

Цепкий взор из-под капюшона пробирал до мозга костей. По моей спине пробежала холодная дрожь. Я с отстранённым удивлением посмотрел на свои трясущиеся руки, комкающие и распыляющее заклятье. Интересно, а он знает о «бегающей» лето… Тихо. Я едва успел прогнать ненужные мысли. Из-под капюшона сверкнули острые угли глаз, и в голове взорвалась горячая боль. Зажмурившись, я сжал виски и, пошатнувшись, упал на колени.

— Кто ты? — глухой, безучастный голос.

— Я… — и не узнал свой голос, прозвучавший неестественно хрипло. — Я…

Имя смог произнести лишь мысленно.

— Неверно.

Вихрь теней свивался тугим коконом, сбивая дыхание, заставляя тянуться за вожделенным воздухом. И через три удара сердца в моей гордой душе осталось лишь одно желание — дышать, жить, дыша… Кто я без жизни?.. Никто.

— Верно.

Кокон сжался сильнее. А внутренний голос довольно хмыкнул и шепнул — испытание. То самое. Неожиданное. Которое так необходимо пройти. Которое предваряет новый путь всей моей жизни.

Которое…

Я лежала на кровати, глазела в потолок и уныло подводила итоги собственной ненормальной жизни. Итоги весьма неутешительные.

Во-первых, птеродактиль никуда не делся. Проснувшись, я первым делом сбегала в ванную и проверила. Висел, гад, на потолке и спал. Я уныло потаращилась на него с минуту и вернулась в постель. А что делать? Палеонтологов вызовешь… так они перед приездом в психушку позвонят.

Во-вторых, сны в руку снились, а книга сама собой писалась. Это я тоже проверила, едва вернувшись в постель. Плюс ещё тридцать страниц к пятидесяти «прошлоночным» и десяти честно выстраданных мною до того, как. И все по фэншую — что я видела во сне, то и появлялось в файле. Я пробежалась взглядом по тексту и погрустнела. Очень стало себя жалко. Стилистика — моя, манера речи и построение предложений — мои, слова-паразиты, все десять штук, — тоже мои. Ничего чужого. Кроме сюжета. Мне бы мозгов не хватило так его закрутить. И плюсы вроде бы есть, но минус — жирный и страшный — перечеркивает их напрочь.

Да, а в-третьих, я опять ничего не помнила. Последнее воспоминание — это слова Серафимы Ильиничны, и я, сидящая на полу, дрожащая от страха и обнимающая Баюна. И всё. Проснулась я опять в пижаме и в постели. И то ли мистика, то ли шиза… И то ли наслаждаться моментом, то ли срочно бежать к мозгоправу — тот ещё вопрос. Лично для меня — нерешаемый.

Повозившись в постели и поворочавшись с боку на бок еще с полчаса, я неохотно выползла из-под одеяла. Организм — штука своенравная: мир рушится, ум за разум заходит, а он всё равно требует завтрака. А завтракать-то нечем. Я включила чайник и вдумчиво изучила пустой холодильник. Ни сдохшей мышки, ни даже скелетика… Баюн привычно возил по полу чашку, требуя завтрака. Кстати, и корм кончается. Да, повод. Себя я могу морить голодом и отвратительным питанием сколько угодно, но зверь — это святое.

Я высыпала в кошачью чашку остатки корма, напилась чая, уныло посмотрела на морозные узоры, скрывающие термометр, и собралась в магазин. Пробежать — три дома, заодно и согреюсь… Нашла на полу оброненные вечером ключи, открыла дверь и с опаской выглянула на площадку. Не верю я «предсказаниям» соседки ни разу, но напугала она меня знатно. Вспоминаю ее лицо в серо-голубой подсветке, вытаращенные глаза — и внутри все мелко вздрагивает и съеживается. Тьфу… Но раз вчера был такой ужасный день, то сегодня по-любому должно повезти. Надо только верить.

Закрыв дверь и сбежав по лестнице вниз, я перевела дух и устремилась в магазин. Тридцати нет, но лучше бы было больше… Сухие минус сорок переносятся легче, чем сырые и ветряные минус двадцать. Я натянула шарф на лицо и спрятала руки в карманах. Ветер пробирал до костей и сгонял над городом низкие снежные тучи.

Хочу лета… Год хочу, второй хочу, а синоптики все обещают, а лета уже третий год нету, а обещанного как раз три года ждут… Сибирь — вообще уникальный край. Зимой плюс восемь — жара, летом плюс восемь — колотун, но зимой мы ходим в пуховиках, а летом раздеваемся до шортов и сарафанов. И при одинаковых показателях термометра зимой мы ориентируемся на него, а летом — на календарь. Условия для жизнедеятельности странные, зато всегда есть, о чем поговорить, да.

Дойдя по тропинке до дороги, я внимательно посмотрела по сторонам и ускорилась. Местные гонщики обожали пугать пешеходов — резким разгоном перед «зеброй» и стремительным тормозом в сантиметре от дрожащих коленей. А я по утрам любила наблюдать, как автохамы проходят увлекательнейший квест «Не опоздай на работу».

Первый этап квеста — найди с помощью «сигналки» в сплошном сугробе свою машину. Усложнение — рядом ещё парочка конкурентов, сигнализации орут одинаково, и припаркованы машины по соседству. Второй этап — откопай машину. Этот ладно, согреться помогает. А третий этап — заведись. Прилагается звонок другу или в автосервис, а также ледяной городской транспорт. При выборе второго варианта не забудь сбегать домой и утеплиться, не то на работу приедет сосулька. И — да! — не опоздай на работу. Лично мне эта народная сибирская забава всегда нравилась. Да, я злобное и завистливое существо.

В магазине я быстро набрала полную корзину продуктов. Пельмени, блины, сыр и молоко — штатный набор занятого человека. И пару зажигалок со свечками — на всякий случай. Смущают меня эти постоянные отключения электричества… И в задумчивости остановилась у полок с алкоголем. Что-то Муза не видать с утра, а я бы поработала над книгой… А на запах алкоголя он точно прилетит.

Я насупилась. Да, поработала бы, если бы не одно «бы». Ко мне только герой пришёл. Ни его историю, ни сюжетные ходы я, заработавшись, придумать не успела. И герой меня ждать не стал. Напялил плащ, перекинул косу через плечо и ринулся вершить свои геройские дела. Это не моя история. Не моя. Я её не чувствую. Она чужая, и я понятия не имею, с какого бока теперь к ней подходить. Может, ну его, Муза вместе с героем?..

Решительно отвернувшись от коньяка, я расплатилась на кассе с продавщицей, распихала продукты по пакетам и мельком глянула на время. Двенадцать. Звезда в шоке… Я вышла из магазина, загруженная не только продуктами. Получается, я проспала часов десять. А для меня на успокоительных проспать часов шесть-семь — немыслимое везение. Не говоря уж о том, что без будильника раньше часа дня я не проснусь, я «сова». И всё равно чувствовала себя разбитой. Словно это я, а не герой, гонялась всю ночь по испытательной башне, отбиваясь от чудищ. Будь оно всё неладно… Но с книгой надо что-то делать. В конце концов, герой-то мой.

Кроме книги беспокоил второй вопрос. Я топала меж сугробов по тропинке, дрожа под порывами колючего ветра. Очень хотелось помыться. Но при глюке — стрёмно. Мало ли, а вдруг не глюк, вдруг проснется от шума воды?.. И даже если глюк… всё равно стрёмно. Хотя, если рассуждать логически, то птеродактиль — это плод больного воображения, и я могу им управлять. И могу переместить его силой разума, скажем, на кухню. На полчаса хотя бы, мне хватит. Правда, и с силой, и с качеством разума имелись определённые проблемы… но я блондинка и творческая личность, мне простительно. Значит… в гости?

Домофон, как обычно «отмёрз», и дверь подъезда я открыла без ключей. Взобралась на свой этаж почти бегом, согреваясь, и нос к носу столкнулась с дядей Борей.

— Добрый день, Василиса, — улыбнулся он. — А ты чего не на работе?

— Да ну их, надоели, — я улыбнулась в ответ и поставила пакеты на пол. Внимание, Вася, наглость — наше всё! — Дядь Борь, а можно сегодня у вас помыться?

Сосед никогда ничему не удивлялся, особенно касаемо меня.

— Что, опять слив забился?

— Не, лампочка в ванной перегорела и смеситель барахлит, — наврала я честно. — А папа только на выходных приедет посмотреть. Можно?..

— Держи, — он протянул ключи. — Заодно и за квартирой приглядишь. Меня дня три не будет, купайся на здоровье.

Лицо у него хмурое, небритое, уставшее…

— С мамой что-то?..

Дядя Боря опустил глаза на секунду, надвинул на лоб шапку и снова бодро улыбнулся:

— Не бери в голову. Всё нормально. Цветы польёшь, если дольше задержусь?

Я кивнула.

— Ну, бывай, Василиса. Ключи Николаю — этой мой сосед снизу — потом оставишь. Я к нему зайду, как вернусь.

Закуривая на ходу, он сбежал по ступенькам вниз, а я нахмурилась. Сосед как-то обмолвился, что у него мать очень больна, и раз-два в месяц он ездил к ней в стационар. Ладно, все под Богом ходим, но хорошо бы, чтобы сейчас у него всё было хорошо…

Дома я разложила покупки по полкам холодильника, поела и заглянула в ванную. Глюк никуда не делся, чтоб его за хвост, только место дислокации сменил. Сполз с потолка и обосновался на стене, у полотенцесушителя. И странно так обосновался… Я поморгала на кожистое крыло, проходящее сквозь трубу батареи и полотенце, быстро сгребла с полок мыльно-рыльное и молча вышла. Кажется, зверюга — призрак. Чудно. Значит, не так опасен. Мама, что я несу… И шикнула на себя. Полотенце я несу. Полотенце, халат и прочие шампуни. Поводов сходить с ума нет. Точка, Вася. Доработать два дня и свалить в отпуск, от хаты подальше. Мозг перезагрузится — полегчает.

Быстро поев и насыпав коту ещё корма, я прихватила купальные принадлежности и отправилась мыться. Дурацкая ситуация, конечно… Зайдя в соседову квартиру, я огляделась и хмыкнула. Дядя Боря был моим собратом по несчастью, то есть филологом и редактором. И вроде что-то писал, но показывать стеснялся. Но если я, зная о мамином пристрастии неожиданно наведываться в гости, поддерживала относительный порядок, то здесь… Творческий бардак во всём его великолепии. Горы книг и кучи бумаг. Надо, кстати, почитать что-нибудь взять — отвлечься от нервной обстановки.

Помыв ванну и оставив включенной воду, я зашла в гостиную. На полу — стопок десять книг под потолок. Или стремянку искать, или нижнюю вытаскивать… Я одёрнула себя. Самой же потом убирать всё… А стенные шкафы, кстати, пустые. Все книги — в комнате, словно сосед что-то в них искал. Странно. Но да ладно. Не моё дело.

Выкопав из стопки на столе небольшой сборник фантастических рассказов, я пролистала несколько страниц. «Новое имя в фантастике!» — гласил стикер на обложке, некто Виктор Сергеев. Ну-ну, «новое»… Рассказы новичков нынче не печатают — в тренде романы. Наверняка за скромным псевдонимом таится маститый мэтр, которому ранние рассказы под реальным именем печатать стыдно, а денег надо. А раз маститый, то и под псевдонимом напечатают и продвинут. Но пишет вроде неплохо. Для получаса в ванной сойдёт.

В сибирских условиях есть только одно место, где можно отогреться, — это ванна с горячей водой. Нырнув в воду по кончик носа, я несколько минут блаженствовала, расслабившись. И только здесь понимаешь, как дико успел промерзнуть, хотя вся зима ещё впереди… И есть только одно занятие, за которым можно надолго забыть о житейских неурядицах, — это чтение хорошей книги. Да, на правах рекламы.

Рассказы оказались неплохими и злободневными. В каждом главный герой — сумасшедший писатель придумывал фантастическую историю, возможности её действующих лиц, а потом с помощью волшебных листа и пера открывал портал и перетаскивал всех персонажей в свой мир. Для опытов, ибо по первой специальности был биологом. Инновационная лаборатория в спальне, тщательно замаскированная под тумбочку и торшер, прилагалась. Сумасшедший, что с него взять… И, как и все ненормальные, плохо кончил. Натаскал зверья столько, что оно вышло из-под контроля, и писателю пришлось открывать новый портал, чтобы спровадить пришельцев в первый попавшийся мир. Портал открылся в виде окна, писатель взобрался на подоконник, чтобы увидеть новый мир, и благополучно выпал с десятого этажа. А то ли окна перепутал, то ли спятил — автор скромно умолчал.

Несмотря на бредовость идеи, сборник понравился. Пока я его дочитывала, вода успела остыть. Отложив книжку, я помылась, обмотала голову полотенцем, завернулась в халат и отправилась на поиски второй книги. Кажется, в книжной стопке был ещё один подобный сборник… В чужие романы нырять не время — со своим бы разобраться. А если у меня под рукой оказываются хорошие книги, собственные ненадолго уходят на второй план. Читать чужое гораздо приятнее, чем, пыхтя и сопя, вымучивать своё.

Прихватив пару книг, я вернулась в ванную, собрала вещи и намазала лицо чёрной косметической глиной. Глядишь, повезет Серафиме Ильиничне отомстить… Но соседки, к сожалению, на площадке не наблюдалось. И, едва я закрыла входную дверь на ключ, в подъезде, мигнув, опять погас свет. Вот паразиты, Новый год, что ли, уже отмечают?.. Гневно сопя, я провозилась в темноте минут десять, пока случайно не попала ключом в замочную скважину. Всё, завтра позвоню в ЖЭК и устрою скандал. Надоело.

Бабушкин канделябр по-прежнему стоял на кухонном столе. Оставив книжки и шампуни на комоде в коридоре, я запалила две оставшиеся свечки, доставила в чаши новые и подожгла по очереди шесть фитилей. По стенам кухни поползли жутковатые тени. Баюн, запрыгнув на стул, тихо заурчал.

— Да, очень не вовремя… — пожаловалась коту. — Чаю хочется…

Баюн склонил голову набок, повёл ушами и фыркнул. Потом запрыгнул на стол и улегся, обвив хвостом подставку канделябра.

— А ну, брысь! Стол — для еды!

Кот, ощетинившись, зашипел.

— Чего? — удивилась я.

Никогда прежде он так не шипел. Не шипел, не царапался и никогда не кусался. Мы жили очень мирно, пока… Белое пламя свечей вдруг стало ярко-красным, Баюн снова зашипел и, вскочив, резко прыгнул на меня. Я невольно отступила, едва успев поймать кота, и замерла. Восемь тонких огненных струй взметнулись к потолку, сплетаясь в клубок. Я крепко прижала Баюна к груди. Мама, там же шторы… И то ли в «пожарку» звонить, то ли куда…

Огненный клубок заискрил, вытягиваясь и свиваясь лентой. И, вопреки законам физики, логики и жанра, метнулся к полу. Кот ловко вывернулся из моих ослабевших рук, спрыгнул на пол и вновь грозно на меня зашипел. Я снова попятилась. В мерцании вьющейся ленты огня он показался… больше, а жёлтые глаза сверкнули алым. Я судорожно сглотнула. Делать что-то надо, но что?.. И вовремя птеродактиль вспомнился. И стало легче. Я же с ума схожу, так что всё пучком… Это просто очередной глюк. Игры разума, и не более того. Спокойно, Вася, без паники… Без паники, я сказала!

Немного успокоившись, я присмотрелась к порождению своей больной фантазии. Подумаешь, Баюн видит мои глюки… Муза же ему удаётся гонять, и весьма успешно. Кот встал на задние лапы, вытянувшись, поймал огненную ленту и притянул её к полу. Я хмыкнула. Надо же, и без накурки… Может, грибы в магазинных блинах были… странными?.. Лента свилась в человеческую фигуру. В воздухе взорвался рыжий фейерверк, и свечи разом потухли.

Баюн приветственно заурчал и ткнулся носом в бок сидящей на полу фигуры. Та шевельнулась, потёрла ладонями лицо и притушила сияние. И встала, потягиваясь и стряхивая на пол искры. А я села. Чёрт. Хороший глюк. Душевный. Красивый. Светится изнутри бледно-жёлтым, искры при каждом движении рассыпает. Но главное — для хаты безвредный. М-мать…

— Добрый вечер! — поздоровался он неожиданно.

Я истерично хмыкнула и подняла взгляд. Голос — мужской, всё остальное… тоже. Хоть бы оделся. Или на моей шизе так отсутствие личной жизни сказывается?.. Глюк уставился на меня и захохотал. Баюн переводил взгляд с незваного гостя на меня и урчал, довольно щурясь.

— Это… что у тебя на лице?.. — выдавил глюк сквозь смех.

Я глупо хихикнула и пояснила:

— Глина, — и добавила очевидное: — чёрная.

Он снова рассмеялся. А я невольно посмотрела на себя со стороны и содрогнулась. Сижу враскоряку, на физиономии — высохшая глина, полотенце съехало набок… Несолидно. Я завозилась, распутывая полы длинного халата.

— Давай помогу, — глюк протянул руку. В чёрных, как угли, глазах дрожал смех.

— Не надо, — отказалась вежливо и бодро добавила: — Да и чем поможешь-то? Тебя же нет!

— Как нет? — опешил он. — Почему это?

— Потому что ты мне кажешься, — пояснила я, вставая и одергивая халат. — Ты — моя галлюцинация. На самом деле тебя не существует, — и добавила глубокомысленно: — Не буду больше в магазинах блины с грибами покупать, странные они…

И на автомате щелкнула выключателем. Свет загорелся. Чудно. Пойду умоюсь и проведаю свой первый глюк. Второй за мной не пошёл. Присел на пол рядом с Баюном и, задумчиво нахмурившись, почесал кота за ухом. Тот предсказуемо заурчал. Я умилилась. Какая прелесть… Недавняя истерика всколыхнулась, забила крыльями. Склонившись над раковиной, я кое-как смыла с лица глину. В затылке пульсировала глухая боль, и нервно тряслись руки. Дожила… или дописалась?..

Ледяная вода не помогла. Я сняла полотенце, кое-как заплела влажные волосы в косу и посмотрела на себя в зеркало. И сухо прошептала:

— Я не рехнулась… Не рехнулась! И вернусь на кухню, а там никого нет… Никого, я сказала!..

— Конечно, там никого нет. Я же здесь, — объявил глюк жизнерадостно. Тощая мерцающая фигура замаячила в зеркале.

Тьфу… Я обернулась и недружелюбно насупилась:

— Ты вообще кто такой, а?

— Саламандр, — приосанился глюк.

Я растерянно моргнула:

— Да? Так они же все ящерицы и женского пола…

— А я мужского, — глюк, кажется, обиделся.

— Это я вижу…

— И долго любоваться будешь? Что, в вашем отсталом мире все ящерицы — женского пола?

— Нет, есть ящеры… Динозавры которые. Вот, на стенке один такой висит… А ещё ящур есть, но это зараза… — я сообразила, что несу чушь, и заткнулась.

Боже, помоги… Я таки права, я спятила…

Птеродактиль, кстати, и крылом не повел. Спал, словно нас и не было, обнимаясь с полотенцесушителем. И меня осенило. Может, этот пришелец не глюк, а призрак? После «Битвы экстрасенсов» в призраков верить спокойнее, чем в уехавшую крышу…

— Удивительно… — саламандр задумчиво прищурился. — Неужели в выдуманное верить легче, чем в реальное? Ты пишешь волшебные истории и не веришь в существование других миров? В существование других рас из параллельных измерений?

— Нет, конечно! — истерика вновь забила крыльями, и меня затрясло. — Я фантаст, а не псих! И никакой ты не… не параллельный! Ты просто мой глюк!

— Скажи-ка, а глюки бывают болезненными?

— Н-нет…

— Дай руку, — он требовательно протянул свою ладонь. — Руку, Васюта!

— Откуда ты?..

— Оттуда! Руку!

Я несмело прикоснулась к его ладони. И, зашипев, отдёрнула руку. Пальцы горели огнём. Жжётся, сволочь…

— У тебя два пути, — незваный гость смотрел на меня и насмешливо, и серьёзно. — Первый: отрицать очевидное и спятить. Второй: принять новую реальность как данность и научиться с ней работать. И жить в ней. Всё просто, Васюта.

— Иди нафиг!.. — не сдержалась я.

— У тебя валерьянка есть? — сочувственно отозвался глюк. — Или что покрепче?

Услышав заветное слово, рядом материализовался Муз. Посмотрел на дрожащую меня, на саламандра, на Баюна и осклабился:

— А за знакомство?

И на этом животрепещущем моменте моё сознание самопроизвольно отключилось. А я даже не поняла, что падаю. И не поняла, куда лечу. Но приземлилась на свою постель. Со стоном перевернулась на живот и приподнялась на локтях. Темнота на мгновение стала глубже и начала рассеиваться, пропуская свет торшера и приобретая очертания…

— Исчезни, а?..

Глюк сидел у подушки и держал в руках стакан. По комнате плыл густой запах валерьянки, смущая Баюна. Мой умный котик (а котик ли?..), урча, катался по ковру, дёргая хвостом. Муз, болтая ножками, сидел на спинке кровати и из горла пил коньяк. Я тихо хлюпнула носом — опять стало себя жалко. Вот за что мне всё это, а?..

— Выпей, Васют, — лицемерно засюсюкал саламандр, — нервишки успокоишь, полегче станет…

— Отвали! — огрызнулась я, но села и стакан взяла.

— Зачем же грубить? — укоризненно качнул головой глюк.

— Да что ты говоришь? — фыркнула я, принюхиваясь. — А сам как себя ведёшь? Вломился в мою квартиру без спроса и без приглашения, шляешься голышом, морали читаешь… Хоть бы оделся! И даже не представился!

— Сайел, — улыбнулся пришелец и потёк искрами. Последние свились в мерцающие красные шаровары.

Я посмотрела на него скептично и залпом выпила валерьянку. Зажмурилась, помедитировала, в красках представляя, как незваный гость вспыхивает костром и осыпается пеплом, навсегда исчезая из моей жизни, и открыла глаза. Глюк по-прежнему сидел на краю кровати и заинтересованно изучал распахнувшийся вырез моего халата. Я вернула ему стакан и нервно стянула ворот.

Саламандр разочарованно вздохнул и посмотрел на Муза:

— Ты прав, надо было ей коньяка налить.

Муз пожал плечами:

— Ещё не вечер.

— А с валерьянкой можно? — усомнился пришелец.

— Ей всё можно, — загадочно ответил Муз и трепыхнул крылышками, — и всё на пользу.

Угу, расширение сознания и обострение связи с космосом… Я встала с постели, взяла пижаму и гордо уползла в туалет. Ударная доза валерьянки сделала своё дело — подступающая истерика сменялась вялым пофигизмом. Всё лесом, полем и в сад… Утро вечера мудренее.

— Ты уйдёшь или нет? — вернувшись, угрюмо спросила у саламандра.

Тот отвлекся от разговора с Музом и кивнул:

— Уйду. В спячку. Только зажги огонь.

— А почему не насовсем? — я снова занервничала. Он ведь не думает у меня окопаться?..

— Как получится, — пожал мерцающими плечами глюк. — Я перемещаюсь через пламя, зажжённые свечи — это мои тропы и порталы. А в вашем мире слишком редко загорается пламя.

— Стоп, — я посмотрел на него в упор. Меня затерзали смутные сомненья. — Так отключение электричества в моём доме — это твоих рук дело?

— Ты о чём? — округлил честные глаза пришелец.

— Конечно, его, — скрипуче поддакнул Муз. Что-то он подозрительно разговорчивым стал в последнее время… — Он давно сюда рвался, но силы пламени не хватало, свеч мало жгла. Что? — и хмыкнул, встретив укоризненный взгляд саламандра. — Я всегда на её стороне буду. И в твоих интересах рассказать, зачем пришёл. Не то я расскажу, — и залпом допил коньяк, тихо икнув.

Я почувствовала себя невероятно уставшей. И расспросить бы, но… не к месту эта встреча. Не к месту и не ко времени. Муз — Музом, он родной, а вот саламандры мне здесь не нужны. Птеродактилей выше крыши хватает. И книги. И вообще… Я посмотрела на часы и удивилась. Шесть вечера? А по ощущениям — все двенадцать… Значит, до полуночи ещё есть время, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Ибо глюк прав: либо я принимаю новую реальность, либо обзавожусь известным диагнозом. И, пожалуй, прежде чем расспрашивать, надобно свыкнуться. Как с птеродактилем. Привыкла — и перестала бояться. Почти. И к ночному гостю привыкну. И расспрошу. Но лучше бы он убрался…

На кухне я нашла зажигалку и запалила все восемь свечей. Саламандр довольно сощурился на пламя, принюхался, улыбнулся и с порога рванул к канделябру. Вновь превратился в искрящуюся ленту пламени и свернулся клубком над огнём. Шесть боковых свечей резко погасли, а над двумя «серединными» распустился огненный цветок. И последнее, что я услышала:

— Не гаси пламя. Я безвреден.

Ну-ну… Я невольно посмотрела на обожжённую ладонь и вздрогнула. Ни волдырей, ни красноты… И снова посмотрела на пламя. И заставила себя отнестись к увиденному философски. Если я не могу на происходящее влиять — это не повод сходить с ума. Шторы не загорелись, и меня он не обжёг. Значит, и дом не спалит. Логика блондинки, да, но мне в это верится. Так что улыбаемся, Вася, и машем. И пашем. Отдых для моего мозга вреден — слишком многое замечаю и слишком много об увиденном думаю. Пора работать.

Поколебавшись, я разогрела магазинные блины. Грибы, конечно, — это всегда подозрительно, но явно не в них дело. Заварив душицу с мятой и приняв вторую дозу валерьянки, я поужинала, распустила и расчесала влажные волосы, пошарахалась по квартире, недовольно сопя на Муза, но сдалась. Но, прежде чем сесть за книгу, мужественно преодолела первый страх. Зашла в ванную, нерешительно посмотрела на птеродактиля, собралась с духом и протянула к нему руку.

Удивительно, но он — бесплотный для предметов, для меня осязаем… Тёплое крыло дрогнуло от моего прикосновения. Птеродактиль приоткрыл алый глаз, сонно потянулся, фыркнул и вновь вырубился. Я осторожно погладила кожистое крыло. Зачем же ты здесь, чудо красное, откуда взялся?.. Он, естественно, не ответил, только курлыкнул по-птичьи и засопел громче. Я вздохнула и отправилась сходить с ума в книжку. Надо проверить, что родило моё воспалённое воображение, пока я «спала».

На кухне по-прежнему горел огненный цветок, да так ярко, что хоть свет не включай. И неожиданно вспомнились слова Серафимы Ильиничны.

«Сила в тебе есть», — заметила она.

Сила… Поставив на стол кружку с отваром и включив ноут, я фыркнула. Как бы проверить-то, сила это или шизофрения?.. Единственный вариант — рассказать. Сестре, Валику… А больше некому. Что ж. Валик завтра наверняка потребует объяснений. Значит, надо сформулировать проблему. И заманить домой, чтобы сам посмотрел. Правда, он, как и все, не переносит мою квартиру… Но я ж фантаст, придумаю что-нибудь.

Собравшись с духом, я открыла файл с текстом и села читать. После десятой страницы, там, где кончался «мой» текст, взялась за блокнот и ручку. Так, что у нас тут… Батюшки, вот настрочила… Я пробежалась взглядом по тексту, отмечая в блокноте стержневые моменты сюжета: так, вот мой безымянный герой ушел с болота на поиски испытательной башни, вот он пробился сквозь заслон стражей, вот готовится к первому шагу инициации — к получению нового имени вместо старого, а всего шагов почему-то десять…

Я задумчиво погрызла ручку и нашла в старых набросках схему. Впрочем, не «почему-то». Десять точек силы до сущности высшего и, соответственно, десять шагов по точкам: жизнь, тело, время, пространство, сила, знания, память, мудрость, душа, смерть. На каждый шаг — испытание, выдержишь — наградой буква имени, татушка знака и, собственно, сила пройденной точки. Соберёшь все десять — получишь тень. Обычно у высших на её создание уходило полжизни, но можно пройти испытание и получить всё разом и за десять дней. Правда, это риск, и каждое испытание могло стать последним… Зато появлялась тень — сущность-телохранитель, с магией и бездной силы. Эх, мне б такую… Одно «но» — сбрасывать в тень нечего, магической силы нема. А тень создается из того, чем владеешь.

Муз, учуяв мой настрой, возник на мониторе. Сел, свесив ножки, чпокнул пробкой и протянул мне бутылку. Завоняло дешёвым пивом.

— Отстань, — огрызнулась недружелюбно, — не буду я с тобой пить! И так… одни глюки кругом!

Он хихикнул и глотнул пива. Повёл крылышками, и у меня привычно зачесались руки. Я нервно огляделась. Где мой пушистый спаситель?.. Баюн, утомлённый хотением валерьянки, спал в кресле, свесив подрагивающий хвост.

— Не отвлекай! — и сдвинула Муза на уголок. — Мне сначала разобраться надо, что тут без меня понаписали…

— А смысл? — снисходительно просипел Муз и икнул. — Это не твоя история. Сама же поняла.

Я потёрла ладонями виски. Голова таки разболелась. Может, ну его, разбор этот?.. Я пролистала текст. Ну-с, ждем полуночи, пока оно само напишется, или поучаствуем?.. Муз насмешливо фыркнул. Я нахмурилась. Нет, никакого больше лунатизма! Я сама хочу писать книгу! И… Точно. Я встрепенулась. Неужто я лунатик? Говорят, они шарахаются ночью по квартире, а на утро ничего не помнят. Надо погуглить в Яндексе. Но если я — лунатик, то это многое объясняет. Правда, они с луной связаны как-то, а я… А я — полуночник. Полуночница. Но — уточню, и одним глюком будет меньше…

Одно логическое объяснение происходящему нашлось, и я немного успокоилась. Лунатизм — это, конечно, не айс, но люди с ним живут, и я научусь жить. А чтобы сегодня его предотвратить — чтобы нашлось время подумать над текстом и поучаствовать в написании сознательно… Где-то у меня валялось убойное снотворное. Отключает мозг от питания, то бишь от информационного потока, только так. У меня всегда были проблемы с засыпанием: когда появлялся крылатый паршивец, разум бесконечным потоком наполняли слова и образы. А против лома нет приёма, кроме другого лома.

— Не советую, — предостерег Муз.

— А я твоего совета и не спрашиваю, — я встала и пошла на кухню.

Снотворное нашлось быстро. Прочитав инструкцию, я посмотрела на часы. Завтра на работу к двенадцати, а проспать надо часов десять, иначе по будильнику-то встанешь, а вот проснёшься, где получится. Сейчас десять вечера. Вагон времени.

Я уныло посмотрела на огненный цветок. Свечи под ним не оплавились ни на миллиметр. И ни одного воскового подтека, никакого парафинового запаха. Только вытянувшиеся струнками фитили и ровное жёлто-белое пламя. Пожалуй, рискну не тушить…

Выпив чаю и приняв снотворное, я переоделась в пижаму, расчесалась, скинула файл с текстом на флешку и отправилась в постель. Завернувшись в одеяло, уткнулась носом в подушку и закрыла глаза. Всё, спать! И пусть Муз кружит у подушки хоть до скончания времён. Книга — это всего лишь книга. Фантазия и выдумка, не имеющая никакого отношения к реальности. В которой, как ни странно, хочется и есть, и пить, и жить… А значит, сначала работа, а фантазии — потом, ежели время найдётся.

В общем… Посмотрим, кто кого.

Утро началось предсказуемо — с будильника. Я, морщась, поворочалась с боку на бок, чувствуя себя ужасно разбитой. Эта зараза, мой герой которая, всю ночь не давала спать. Он снова решил мне присниться, причем в красках и деталях. Сначала он от кого-то прятался в стенах, потом дрался, потом опять прятался, потом снова морды бил. А я стояла за его спиной, наблюдала и переживала. Испытание непростое, риск для жизни велик, и он — один, а супостатов страшных — много. Я даже на манер хоккейного фаната поорала «Вперёд!», «Давай-давай!» и, бог знает, зачем, «Шайбу!»

Не знаю, помогло это или нет, но он пробился через преграды к инициирочному… тьфу, инициирош… в общем, в тот угол, где инициируют. И получил от безликой фигуры в плаще первую букву своего нового имени, силу жизни и серебристо-чёрные завитушки на левую щёку. Я зааплодировала. А он повернулся, увидел меня и так улыбнулся, что я испугалась и проснулась. И теперь не могла найти в себе силы встать. А надо. Работа — не волк… Я с трудом сползла с постели. Работа — это наглая собака на сене, и ни себе, ни людям…

На кухне над канделябром по-прежнему горел огненный цветок. Вьющиеся кольца длинных лепестков свернулись бутоном, из которого доносился тихий храп. Я мрачно покосилась на чудо неведомой магии. Не приснилось. И, кажется… мне не кажется. И саламандр, и чудачества Баюна и Муза — это реальность. И… ладно, крыша, уговорила. Лети — и до нескорого. Иногда нужно позволить себе расслабиться и «поплыть». Чтобы почувствовать воду, окунуться в происходящее с головой. И лучше сейчас. Пока… пока я не верю. Пока надеюсь, что вот-вот проснусь. Пока недоверие помогает перебарывать панику.

В ванной я первым делом поздоровалась с птеродактилем. Последний опять переполз на потолок. И, изображая нетопыря, висел вниз головой, запахнувшись в крылья и цепляясь шипастым хвостом за бельевую веревку. Но на моё приветствие он среагировал — приоткрыл алый глаз, зевнул и засопел. Я хмыкнула, включив воду. Прогресс однако. Или клинический, или… Но прежнего страха уже не было. Зато свербел новый. Кто ещё свалится на мою несчастную голову, сколько мой мозг способен выдержать, прежде чем?..

Вяло почистив зубы и умывшись ледяной водой, я села на край ванны и оглянулась на «нетопыря». Наверно, стоит сказать спасибо Музу. Только благодаря ему я и держусь за ускользающие нити реальности. Он всегда вертелся неподалеку, и я привыкла к тому, что в моей жизни есть место необычному, чудесному, нереальному. И пусть это хамоватое и непросыхающее «нереальное» не видел никто, кроме меня и сестры. Я верила — и знала, что он существует. И, наверно, в глубине души всегда ждала появления других необычных существ. Жаль, они опоздали…

Я грустно улыбнулась, заплетая косу. Ещё лет в двадцать я бы визжала от восторга и верила бы в саламандров без разговора. Но — возраст к тридцати, и разум с инстинктом самосохранения перекрывали кислород фантазии. Плюс работа в циничной среде СМИ — и я давно поставила крест на вере в сказки. И если они существуют, то где-то далеко, в другом мире и в другой реальности. Да. В такое верить проще. Потому что эту веру никто не разрушит. Потому что никто никогда не докажет тебе, что их там нет. И не причинит этим боль. В отличие от реалий окружающего мира, которые каждый день разбивали веру в чудеса. Разбивали, ломая и перестраивая сознание, пока не остался только Муз — хрупкая ниточка связи с миром необыкновенного. В который, впрочем, с годами тоже уходила вера.

Да, они опоздали… Я расчесала чёлку и достала из стенного шкафчика «утюги». И уж лучше бы не приходили, ей-богу: от «лучше поздно, чем никогда» — одни проблемы… Включив щипцы, я повернулась к зеркалу и замерла. Твою ж… дивизию! На левой щеке проявлялся росчерк серебристо-чёрной татуировки. Точь-в-точь как у этого, из моего романа… «Утюги» с грохотом упали на пол. Не может быть… Я перегнулась через раковину к зеркалу и повернула голову. На левом виске темнела точка, из которой расходились серебристо-чёрные молнии. Одна — к брови, вторая — к уголку глаза, третья — к скуле, четвёртая — к уху, пятая — исчезала в волосах.

Я вновь села на край ванной. Глубоко вдохнула и протяжно выдохнула. Сердце билось часто и глухо, в ушах шумело. Так, где валерьянка?.. Очень надо успокоиться… Очень. На работу же. Чёрт, и как я туда такая разрисованная пойду?.. Я истерично хихикнула и невольно ощупала знак. Выпуклый. То ли шрамы, то ли вздувшиеся вены… Нафиг валерьянку. Тональный крем и тонну пудры. А если кто заметит — скажу, что имидж решила сменить. В новый год — в новом образе, ага. Всё. Штукатурюсь — и в реал. Очень нужна прежняя связь с действительностью, очень… А работа — это отличный «якорь», и мои обязанности, и приколы коллег, и болтовня ни о чём всегда отрывали меня от собственной реальности и привязывали к существующей.

Я провозилась полчаса, но результатом осталась недовольна. Всё равно просвечивает, и физиономия — как у клоуна… Уходя из ванной, выключила свет, обернулась на пороге и вздрогнула. Он не только просвечивал. Проклятый знак серебряно светился в темноте. И чернел при свете дня. Я вновь включила свет и смыла всю «штукатурку». И будь что будет. Я — творческая личность, и мне всё можно. И на работе прекрасно знают, что я слегка… того. Не буду их разочаровывать. Плечи ровно, голову — прямо, я собой горжусь и всем довольна… Глянула в зеркало и скривилась. Омерзительно жалкий и пришибленный вид… Ладно. По дороге порепетирую. Я собой горжусь и всем довольна, я собой горжусь и всем довольна, и у меня всё лучше всех…

Быстро надев джинсы и свитер, я глотнула чаю, утеплилась и вышла из дому. Едва не врезалась в крутившегося у подъезда заиндевевшего парня, рассеянно извинилась и устремилась на работу. И по дороге так усердно медитировала, повторяя свою мантру, что не заметила мороза. И забыла зайти за обедом. Зато заглянула в аптеку и купила успокоительного. Мало ли. Жизнь нынче неспокойная.

Мантра не помогла. Едва я, сняв шапку, зашла в кабинет, как встретила понимающий взгляд Валика.

— Ты как? — спросил он сочувственно.

Я пожала плечами. А знак вроде не заметил…

— Бессонница или кошмары? — уточнил въедливо.

Знает же, что, когда я пишу, одно другому не мешает. И бессонница отлично дополняется кошмарами, а они сменяются затяжной бессонницей.

— Как обычно, полный набор, — убрав шубу в шкаф, я переобулась в балетки и включила компьютер.

В кабинете кроме Валика никого не было, и в «клоаке» тоже царила тишина. Пятница, да. И газеты в этом году уже не будет. Зачем я вообще на работу пришла?..

— Василиса, привет, — Гриша выглянул из кабинета и поправил очки. — Рекламку глянь. Пару полос в этом году сделаем, а то вы опять все больные приползете после каникул.

— Угу, — я привычно полезла в папку.

Надо сразу чем-то себя занять… Поиграть, что ли?

— Вась, ты вообще где?

— Там, — отозвалась я глубокомысленно, быстро разделавшись с рекламой.

Иногда я не понимала, зачем прихожу на работу. Работа в СМИ вообще специфическая. Если журналисты сачкуют и бездельничают, бездельничает и вся выпускающая бригада. Втайне от шефа я поставила на комп игру «Герои магии и меча» и в свободное время увлеченно в неё рубилась, чтобы не скучать без дела и не завидовать Валику.

— А в среду что за выкидон был?

— Так… — я просматривала проигрыватель, выбирая музыку пожестче, — кратковременный приступ зимней депрессии. С девушками под тридцать такое случается.

Валик понимающе кивнул, надел наушники и вперился в экран монитора. Нет, сейчас с расспросами не пристанет — и Гриша неприкаянным призраком по редакции бродит, и мало ли кто залетит на огонёк… А вот вечером, чую, возьмёт за жабры. Если опять удрать не успею. Ну да ладно…

Муз так и не явился — наверно, болел с похмелья. А вновь перечитывать «мной» написанное пока не хотелось. Настроение не то. И я с головой ушла в стратегию. Взяла пятнадцатый уровень, захватила все окрестные земли, нарастила армию и, собравшись с духом, пошла бить главного «синего» врага. А Валик сидел злой. Он рубился онлайн в «Морской бой» и постоянно проигрывал. Я глянула на часы. Всего два часа дня, как медленно в безделье ползёт время… «Синий» был с позором повержен. Валик напряженно сопел, рисуя кораблики, и я пошла по примеру Гриши пошарахаться по офису. И у дверей лифта столкнулась с крайне неприятной особой.

Цыпа — она же Люська Цыплакова, журналистка — грезила пробиться в штат, однако шеф справедливо считал, что его команда уже полностью укомплектована. И нет смысла брать в штат человека, который пишет крошечные новости на сайт и последнюю полосу, да изредка, когда наши журналисты загружены рекламой, сочиняет отсебятину о том, чем айфон отличается от смартфона. Хотя, по-моему, ей больше бы подошло писать о том, почему крашеным блондинкам идёт розовый цвет. Нет, это я не из зависти к норковой шубе, дорогущим сапогам на шпильках и цветочному парфюму. Это констатация факта.

Выйдя из лифта, Люська огляделась по-хозяйски, скользнула по мне надменным взором и, хлопая наклеенными (или наращенными?) ресницами, гордо поцокала к редакторскому кабинету. Конечно, даже не поздоровалась. Завидует. Я-то здесь на штатной должности работаю. И, в отличие от неё, натуральная блондинка. Чем горжусь.

— Вась, иди сюда! Цыпа шефа охмуряет!

Дверь кабинета осталась приоткрытой, и мы с Валиком, подкравшись, осторожно заглянули щель.

— Плутовка медленно, на цыпочках, подходит, вертит хвостом, с вороны глаз не сводит… — прокомментировала я шёпотом.

Вертела Цыпа не только «хвостом», но и внушительным бюстом.

— …и говорит так сладко, чуть дыша…

— Григорий Викторович, вы ещё неделю назад обещали рассмотреть возможность взять меня в штат, — тихо, с придыханием, прощебетала Цыпа.

— …голубушка, как хороша…

— У вас удивительный коллектив и изумительная рабочая обстановка!.. И как бы мне хотелось…

— …ну что за шейка, что за глазки…

— …стать частью вашей жизни, Григорий Викторович!..

Шеф, прижатый бюстом Цыпы к стене, краснел и растерянно внимал. А она пустила в ход тяжелую артиллерию: легким движением плеч сбросила на пол шубку, а там… Наверно, всё-таки юбка, хотя больше похоже на широкий кожаный пояс. И чулки. Чёрные, сеточкой. Шеф уронил челюсть. Валик — тоже. И я следом. Но по другой причине. На улице-то минус сорок… Ещё одна девочка-«отморозок»…

— Григорий Викторович, я готова выполнять все самые серьёзные поручения!..

— …от радости в зобу дыханье сперло… — я ухмыльнулась.

Шеф, гордый и властный, мялся и краснел, как пацан. Остановись, мгновенье, ты прекрасно!.. Жаль, Валик всё испортил. Он тихо кашлял и сопел, но после моего комментария не выдержал и заржал на весь кабинет.

Редактор отдёрнул руку от бедра Цыпы, глянул на нас, побагровел да как заорёт:

— А ну пошли вон отсюда, бездельники! Премии лишу!

Валик хохотал, согнувшись пополам.

— Ай, всё испортил… — я неодобрительно цокнула языком и, ухватив друга за покрасневшее ухо, потянула за собой.

— Васьк, пусти… — задыхался он от смеха, даже не пытаясь вырваться.

— Уволю к чёртовой матери, тунеядцы!.. — неслось нам вслед.

— Ах, моська, знать, она сильна, коль лает на слона, — глубокомысленно изрекла я, и Валик согнулся в новом приступе смеха.

— Это откуда?..

— Здрассьте! — я неодобрительно посмотрела на него. — Крылов. Басни. На все случаи жизни. На правах рекламы.

Кстати, об увольнении, то бишь — об отпуске. Я же хотела после каникул книжкой заняться… Мы остановились у лифта. Валик никак не мог успокоиться и посмеивался, прислонившись к стене. Только надо ли лезть в эту странную полуночную историю?.. Я прошлась взад-вперед по коридору и решила, что надо. Лучше сейчас. Может, закончу — и глюки подеваются куда-нибудь. Жить с ними бок о бок всю оставшуюся жизнь я точно не хочу. Решено.

Громко хлопнула дверь. Мелко застучали каблучки.

— Как думаешь, получилось?.. — Валик выразительно поднял брови.

— Вряд ли, — я с любопытством прислушалась к нервному, семенящему цоканью. — Гришу же жена прибьет, она же полковник полиции.

Цыпа появилась надутая, с видом, что круче неё только яйца. Посмотрела на нас, как на пару вредных микробов, и в ярости нажала на кнопку лифта. Мы проводили внештатницу дружными усмешками. Кажется, она здесь больше не появится.

— Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна… — заметила я.

Следом явил себя встрёпанный шеф. Посмотрел на нас угрюмо и велел идти работать. А сам застегнул дублёнку, нахлобучил шапку и срулил.

— …да только всё не впрок. И в сердце льстец всегда отыщет уголок, — я резюмировала, вздохнув.

Мы вернулись в кабинет.

— Ладно, я обедать. Тебе как всегда? — уточнил Валик, доставая из шкафа куртку и сигареты. — Что угодно, лишь бы съедобное?

— Угу, — я кивнула, садясь за стол.

Он ушёл, и в коридоре опять грохнули, открываясь и закрываясь, двери лифта. Я полезла в сумку за флешкой. Всё, хватит сходить с ума от безделья. Займусь полезным делом — и, глядишь, не зря рехнусь…

— Кстати…

Я отвлеклась от сумки и растерянно моргнула:

— Ты же на обед уходил!

— Когда? — друг сидел напротив меня… как обычно. Выглядывая из-за монитора. Но смотрел… странно: — Смысл идти на обед, если через час домой сваливать? Вась, да что с тобой?

Я невольно сглотнула. Начина… нет, продолжается… Похоже, глюки мутируют… и переходят на личности. Но ведь ушёл же!.. Я быстро покосилась на шкаф и вздрогнула. Створка открыта, куртки нет, а Валик… на месте. Что за нафиг?..

Нахмурившись, я с трудом сформулировала осторожный вопрос, но задать его не успела. Народ прорвало. Сначала прилетела, щебеча что-то в трубку сотового, Анюта, следом, стуча зубами, — Игорёк, а за ним — Санька.

Он же, посмотрев на меня хитро, объявил:

— Вась, пляши, идет твой поклонник!

— Кто? — не поняла я.

— Витёк, — весело пояснил Игорь. — Мы едва вперёд него в лифт успели, чтобы тебя предупредить.

— Меня нет!.. — я спряталась под стол, разом забыв про свои глюки.

«Витьком» с легкой руки шефа величали Виктора Владимировича, одного из внештатников. Сей субъект, седина в бороду — бес в ребро, так проникся моей славянской внешностью и пушистой косой ниже талии, что однажды прилюдно предложил, цитирую, «дружить по четвергам, пока благоверная в ночь дежурит». За что, несмотря на почтенный возраст, был с позором послан в пешее эротическое путешествие и оскандален на всю редакцию. И когда он по пятницам являлся за гонораром, мне приходилось либо держать оборону, либо… Да, мудро прятаться, если настроение не то.

Хлопнули двери лифта. Игорь с Санькой захихикали. Я затаила дыхание.

— Приветствую, коллеги! — по кабинету поплыли тягучий бас и убойная доза острого парфюма. Я зажала нос, чтобы не чихнуть. Не выношу такие запахи… — А где Василиса?

— Отошла, — сурово отозвался Валик.

— В мир иной?.. — не то расстроился, не то обрадовался «поклонник».

Размечтался!.. Я буду жить и долго, и счастливо, и без ваших молитв!

— По делам.

— Жаль, — огорчился дядька. — А скоро будет?

— Не знаю, — друг пожал плечами и сдал меня с потрохами: — У неё с утра отвратительное настроение, авитаминоз и зимняя депрессия, — и глубокомысленно добавил: — С девушками к тридцати, знаете ли, такое бывает.

Меня перекосило. Я те это припомню…

— Депрессия? — хохотнул «Витёк». — Надо же, слово модное нашли и прикрываетесь им… Чушь! Мужика ей надо, да выпендривается слишком!

Я чуть не застонала в голос. Опять!.. Да что ж им всем неймётся-то!.. Мешает им моя личная жизнь, что ли?..

— Вообще-то Вася занята, — заметил Валик.

— Да-а-а? — протяжно хмыкнул поклонник.

— А кем? — высунулась из «клоаки» Анюта.

Я удивлённо насторожилась. Без меня меня женили, что ли?

— Или чем? — уточнил вредный «Витёк». — Работой и только работой?

— Нет, мной, — сообщил друг солидно.

Я умилилась. Да моё ты солнце!

— Э-э-э, нет, ты не в счет, — разочарованно буркнула Аня. — Ты же у неё пожизненный и…

— Виктор Владимирович, а вам в бухгалтерию не надо? — вкрадчиво вставил Валик. — У Софьи Николаевны сегодня укороченный рабочий день, и она в любой момент может уйти домой.

— Точно, — очнулся поклонник. — Ну, молодёжь, с наступающим!

Коллеги загомонили в ответ, а Валик встал, чтобы лично проводить «Витька» к бухгалтеру и после — выпроводить. Я вылезла из-под стола красная, как рак и злая, как собака. Ненавижу… Народ захихикал. И Муз появился. Сел на монитор и свесил ножки. И, в кои-то веки, вовремя. Куда ещё девать эмоции? Либо тихо работать, либо сейчас всем громко прилетит…

Я села за комп, надела наушники и врубила «Рамштайн». Позитивная группа, да. Когда хочется кого-нибудь убить — самое то. Кстати, а не убить ли мне героя?.. Появление друга я проигнорировала, а он не стал ко мне цепляться. Кажется, инстинкт самосохранения у Валика есть, хотя мне всегда казалось, что нет его, не было и не надо. Я прочитала последний абзац, засучила рукава и с энтузиазмом взялась за дело. Герой, конечно, ни в чём не виноват… Но ведь он — только выдумка, причём моя. Что хочу — то и делаю.

Герой однако умирать отказался. Я его недооценила. Живучий, гад. И каждый раз у него то козырь в рукаве находился, то кролик в шляпе. Я настрочила за час десять листов очередного испытания, которое герой слишком быстро и легко прошёл, перечитала и недовольно засопела. М-да, факир был пьян, и фокус не удался… Точно, пора в отпуск.

Оставив героя на стадии прохождения второй инициации, я сохранила файл на флешку, сняла наушники и огляделась. Игорь с Саней уже уехали, Анюта одевалась, ухитряясь болтать по телефону, а Валик, развалившись в кресле, вяло щелкал мышкой и очевидно хотел домой. Я посмотрела на часы. Почти пять. Можно сворачиваться. Пришли — потусили — поржали — и по домам. Муз согласно икнул и исчез. И туда ему и дорога.

— Вальк, а шеф у себя? — спросила тихо.

— Угу, — отозвался он рассеянно.

Так. Животрепещущий вопрос: я болею или иду в отпуск? Заплатят одинаково мало… но с больничными мороки много. Значит, в отпуск. С понедельника или после двенадцатого января?.. Я посмотрела на календарь. Лучше после праздников. Работать осталось — всего ничего, да и номер не сдаём — так, заготовки на следующий год ваяем. Да, лучше после.

Сказано — сделано. Достав чистый лист бумаги, я шустро нацарапала заявление и отправилась на поклон к шефу.

— Занят? — я заглянула в кабинет.

— Не особо, — устало отозвался он и кивнул на свободный стул: — Проходи, садись.

Шеф всегда выглядел так, словно он один несёет на своих широких плечах все невзгоды мироздания, но меня его усталый вид в заблуждение никогда не вводил. Проскользнув в кабинет, я торжественно положила перед ним заявление.

— Что это за кракозябры? — Гриша с подозрением взглянул на меня из-за толстых стекол очков. — Увольняешься, что ли?

— А если и так? — я подняла брови.

Взор шефа стал очень печальным, и немудрено. До меня с ним никто не мог сработаться — из-за дурной привычки в разгар сдачи номера от волнения крыть матом всех подряд. Но в случае со мной он не на ту напал: я тоже любила родной русский язык во всех его проявлениях и отвечать не стеснялась. На том и сработались. Иначе Грише влетело бы от директора по первое число за неспособность блюсти дух коллективизма.

Собственно, поэтому я прекрасно понимала грусть редактора. И его искренней печалью прониклась до глубины души.

— Ладно, не уволюсь, если зарплату поднимешь.

— На сколько? — уныло спросил он.

— Ну, на пару тысяч, — не стала жадничать.

— Поговорю с директором, — кивнул шеф.

Я снова подняла брови. Гриша поморщился:

— Хорошо, с января повысим.

— Тогда прочитай заявление, что ли.

— Шантажистка… — редактор склонился над столом.

— Да ладно, мне до Цыпы далеко, — усмехнулась я.

Шеф покраснел и уставился на заявление.

— В отпуск? — переспросил удивлённо. — После каникул? Вась, ты чем думаешь? Где я тебе замену найду на каникулах?

— До тридцать первого — еще неделя, — я пожала плечами.

— Нахалка… — редактор подписал заявление. — Все, топай.

— Спасибо, Гриш, — благодарно улыбнулась я.

— Кыш отсюда.

— Домой?

Он красноречиво пожал плечами: мол, как хочешь.

Отдав заявление секретарю, я вернулась на рабочее место, довольно потянулась и посмотрела на календарь. Итак, у меня есть целый месяц на книгу, и никаких бройлеров и мэров! Ура!

— Жизнь удалась? — Валик выглянул из-за монитора.

— А то! — я улыбнулась, собирая сумку.

Так, сотовый, флешка, листочки с зарисовками… Никак не приучу себя хотя бы к блокноту. Вечно всё записываю на отрывных листочках, а потом теряю уйму времени, рассортировывая и приводя в порядок информацию… Сапоги, шуба… куртка Валика на месте. И что это было? И было ли?..

— Вася!

— А? — я вздрогнула.

— Не смей удирать, — сказал друг ровно и веско, — поняла? Жди меня.

Я покорно села в кресло. Чёрт. Надо как-то с мыслями собраться… И то ли придумать, что наврать, то ли решить, о чем умолчать… Валик доделал макет, отпросился и скомандовал подъём и на выход. Я надела шубу и шапку и поплелась в коридор.

— Вась, не трясись, — заметил он, вызывая лифт.

И верно, колотит, как перед кабинетом зубного врача… И внутри все скручивает, а внутренний голос вопит: молчать, никому ничего не говорить, нельзя!.. Внутренний голос — штука полезная. Особенно когда он советы даёт, а не хихикает в уголке, со стороны наблюдая за моими чудачествами. И добивая после сакраментальным: вот, как я и думал!.. Мой обычно вёл себя именно так. Но уж если предупреждал, то всегда оказывался прав.

— Вась, сознавайся, что открутила от Игорева кресла болты.

— А ты сознайся, что постоянно их подтягивал, — проворчала в ответ.

Посмотрела в весёлые глаза и расслабилась. Что я, в самом деле… И более личные вопросы с ним обсуждаю, но… Оказывается, тема душевного здоровья сакральнее прокладок, гинекологов, секса и ПМС. Это как себе признаться в собственном сумасшествии. А это стрёмно… и страшно.

— Ну? — поторопил Валик, когда мы сели в машину, и закурил. — Я готов.

А я — нет… Я поёрзала.

— В семье несчастье?

— А? Нет… слава богу, — и мама с утра сообщение прислала, тьфу-тьфу…

— Вась, я же вижу, что что-то случилось. Я тебя не первый год знаю.

— И не жди от меня сочувствия, — буркнула раздражённо.

Вздохнула и сбивчиво рассказала. Про птеродактиля в ванной и полуночные «обмороки», про книгу, которая пишется сам по себе, и… Про знак на щеке и саламандра решила промолчать. Хватит с него… пока.

— Красный? — повторил Валик задумчиво и закурил вторую сигарету. — Птеродактиль?

— Угу, — вроде, выговорилась, а легче не стало. Тревога засвербела с новой силой. Зря сказала, ой, зря…

— Вась, а ты в курсе, каких они размеров были?

— Значит, у меня детёныш поселился… или карликовая особь. Вальк, ну на кого он похож — так я его и обозвала, не цепляйся к мелочам!

— А книги сколько написала?

Я прикинула:

— Страниц сто где-то.

— С понедельника? — уточнил друг. — За пять дней и со сдачей номера?

— Ну… да, — бредово, но факт.

— Однако твоя муза жжёт, — хмыкнул он.

— Не муза, а Муз, — призналась я. — Понятия не имею, что это за существо, но… Когда оно появляется рядом, я ни о чём другом думать не могу — только о писанине. Я его с детства вижу.

— Видишь и молчишь? — странная фраза и странный взгляд. Очень странный взгляд.

Мне стало не по себе.

— А смысл выбалтывать подробности шизофрении? — огрызнулась в ответ и чихнула: — Вот, правду говорю, — и снова заёрзала: — Может, заедешь и посмотришь?.. Чудится или нет?..

— Я не переношу твою хату, — Валик облокотился о руль и нахмурился.

— И не переноси — переезжать не собираюсь, — пошутила неловко. — На пять минут заглянешь, и всё.

— Если приглашаешь…

— А с каких пор тебе приглашение требуется?

— Когда приглашают — это всегда приятно, — Валик завёл машину.

— Тогда заходи в любое время дня и ночи, — меня снова начало потряхивать. Момент истины, да. Увидит он птеродактиля или нет?..

Окна запотели, а от табачного дыма свербело в носу. Я приоткрыла окно. На улице уже стемнело, и замельтешил снег. Завтра — всего лишь выходные, а у меня уже ощущение, что я в отпуске. Вернее, на больничном. Со всеми вытекающими обстоятельствами.

До дома доехали быстро и молча. Я переживала. Валик упорно молчал и размышлял о своём. По лестницам поднимались тоже молча. Единственное, что скрип двери почудился от квартиры Серафимы Ильиничны, но пронесло. И Баюн не урчал, что странно. Я открыла дверь и включила свет. Валик потоптался на пороге, но зашёл.

— Ничего страшного здесь нет, — подбодрила я, разуваясь и оглядываясь. И где же мой вечно голодный зверь?

— Угу, кроме красных ящеров, — друг тоже разулся и, не раздеваясь, устремился к ванной. — Туда?

— Ага.

— Гадко здесь… — он зябко повёл плечами и включил свет в ванной.

Реакции — ноль. Я встала на цыпочки и через его плечо заглянула в ванную. Птеродактиль опять обнимался с полотнецесушителем и со стороны напоминал собственно полотенце. Да, и именно так я придумывала все детали для фэнтези. Замечала, что обычная вещь в необычном ракурсе что-то напоминает, задумывалась — что именно, и вслед за ассоциацией появлялись образы и идеи. Но — так было раньше…

Валик прилежно вертел головой, но ничего подозрительного очевидно не замечал.

— И где оно? — уточнил с любопытством.

— Не видишь? — я расстроилась. Конечно, в глубине души готовилась к такому, но…

— Нет, я же не писатель, — он повернулся. — Пусто, Вась.

Я уныло кивнула. Тогда и о саламандре, и о знаке на щеке рассказывать бессмысленно.

— Вальк, мне страшно… — призналась шёпотом.

— Мне тоже не по себе, — отозвался друг, повернулся и взял меня за плечи, спиной выталкивая в коридор. — И я, пожалуй, поехал…

— Может, к доктору пора?.. — заикнулась робко. — Поговорить?.. — и визитка до сих пор в кармане шубы лежит.

— Брось, с ним ещё больше сбрендишь. Не торопись. Я что-нибудь придумаю.

Обожаю, когда он так говорит! Но есть одно «но» — ничего он не придумает и ничем не поможет.

— Нос не вешай, — проинструктировал друг, обуваясь. — И не кисни. Сестре рассказала?

— Альке? Нет пока…

— И не говори. Если твоё семейство пронюхает…

Я скривилась. Хлопот не оберёшься. А двоих сумасшедших в семье хватает с избытком. Первый — по слухам, бабушка, но она умерла, не к ночи будь помянута, а второй — её брат, мой двоюродный дедушка, Иннокентий Матвеевич. И он обитал как раз в доме для… в общем, в психушке. Я третьим быть точно не хочу… И кивнула другу, соглашаясь.

— Тогда — пока. На выходных писать будешь?

— Не знаю, — пожала плечами.

— Звони, если что.

И Валик быстро сбежал. А я закрыла за ним дверь и вернулась в ванную. Посмотрела на красного «домочадца», на «героический» символ и отвернулась, выключив свет. И едва не наступила на пушистый хвост.

— Баюн! — я присела и почесала кота за ухом. — Ты где прятался?

Он, разумеется, ничего не сказал, только ткнулся влажным носом в мою коленку и тихо заурчал. Я взяла его на руки и побрела на кухню, где по-прежнему пылало магическое пламя неизвестного цветка. Время, конечно, детское — семь часов вечера, но… Пойду-ка я спать. И нашарила в аптечке снотворное.

Будильник — работа — ужин — снотворное — постель — бессонница — кошмар — будильник — каша в голове и ужас в зеркале. Увлекательнейшая жизнь писателя. Всегда мечтала.

Разбудило меня приятное известие — пришло сообщение о зарплате.

Устало потянувшись, я села. Да, герою опять не сиделось на месте, а одному по башенным коридорам шататься, видимо, скучно. И я опять поучаствовала в процессе. Кажется, он хотел отомстить мне за попытку «убийства»: сразу после инициации пошел на третий шаг испытания в новый коридор, а там такие твари жуткие водились… Я несколько раз просыпалась в холодном поту, ворочалась, проваливалась в дрёму, снова оказывалась в башне, опять просыпалась… И наверняка обзавелась второй завитушкой на щеке. Вторая ступень — тело, цвета — кремовая кожа плюс голубые вены. Тьфу… Не хочу о грустном даже думать, когда хоть что-то хорошее случилось!

Так, надо собираться — и в реал. Заодно проверю одно подозрение: связаны глюки с квартирой или нет? Если не будут преследовать в магазинах, то… Вероятно, они привязаны к хате. И вопрос «видения» решить очень просто — переездом. А вот если, допустим, птеродактиль пойдёт за мной по пятам… Тогда сначала — Алька, а после — всё же доктор. Совести у меня мало, но угрызениям она поддаётся. Слишком много я в собственной газете читала о преступлениях маньяков и прочих ненормальных. Наедине с собой я вольна сходить с ума как угодно, а вот рисковать благополучием окружающих права не имею. Тем более весна не за горами.

Термометр жизнерадостно показывал минус сорок три, а за окном витала дымка смога. Я зябко повела плечами и отправилась к шкафу — перебарывать свою мерзлявость. Да, сибиряк — это не тот, кто не мерзнёт, а тот, кто тепло одевается! Достала лыжный комбинезон, пару носков, термобельё и длинный свитер тройной вязки. И чихать я хотела на мороз. Зато сейчас на улице очень красиво: мелкий снег золотится в лучах солнца, деревья в густой вязи ажурного инея. И если повезет, то зимнюю радугу увижу.

Сложив вещи на кресло и заправив постель, я отправилась здороваться со своими глюками. Свечи по-прежнему горели, не тая, а саламандр дрых. Птеродактиль — тоже. Заодно включила чайник и умылась. Накормила Баюна, сварила кофе и пустила кота на колени. Он свернулся тугим клубком и уткнулся мордочкой в полу халата. Да, дома, прямо скажем, нежарко… Я включила комп и открыла файл с текстом. И хмыкнула. Однако любопытно. Когда я с наступлением полуночи проваливаюсь в глубокий сон, книга пишется. А когда объедаюсь снотворным и «участвую» в сновидении — нет.

Я глотнула кофе и глянула на часы. Во что превращается моя жизнь?.. Я уже не помню, когда сама, в свой выходной, просыпалась в девять утра! Да, вчера легла рано и отрубилась шустро, но ночь-то была нервная, я после такой сплю до двенадцати дня… Так, ладно, Вася, спокойно, всё не так страшно… Всё ужасно и отвратительно. И непонятно до жути. Но да, как говорила моя преподавательница по лингвистике, тому, кто выучил и сдал на отлично историческую грамматику, бояться нечего. Я и не поняла этот предмет, и не выучила, и сдала кое-как на «удовлетвр». с пятого раза. М-да.

Вздохнув, я полезла в холодильник. Последние пельмени, зато зарплату дали… Интересно, Валик ещё спит, или ему ночью тоже было, о чём подумать? Шестое чувство указывало на второе. Но, скорее всего, он хотя бы проснулся. Он вообще пташка ранняя. В общем, надо по магазинам. Очень. Я посмотрела на подсвечник и поняла, что ненавижу собственную хату. Глубоко и злобно. Из моей крепости она превращается в аналог платы номер шесть. Только вместо Наполеонов тут ящеры. Надо в реал…

И я решительно взяла сотовый:

— Вальк, привет! Проснулся? Да-да, это я. Что значит «ещё не ложилась или уже встала»? Конечно, встала. Доброе утро, кстати. А я не виновата, что оно у тебя недоброе. Ах, я? А нечего было с расспросами приставать. Меньше знаешь — крепче спишь. Так, ты меня с мысли не сбивай. Ты проснулся? Не занят? Слушай, а ко мне не заедешь? По магазинам надо. Что значит — «опять за тряпками»? Мне столько не платят, чтоб «опять». У меня и для «за тряпками»-то мало… Куда-куда… Не знаю, куда девается моя зарплата… Вальк, не учи жить, лучше помоги материально. Да, очень надо. За продуктами. И Новый год на носу, а у меня ни ёлки, ни подарков нет. Что значит — для подарков рано? И рано тоже хочу! И семейству заодно всё куплю, ага. Но за продуктами — важнее. Куда-куда… Про запас. Зима длинная, морозы страшные… Чего? Вальк, не будь занудой, а? Приедешь или нет? Да, руку ты не предлагаешь, сердца у тебя нет, так дай хоть на шею сяду… Не, ну, если предложишь, то точно сяду и уже никогда не слезу. Короче, ладно, без тебя справлюсь. Когда? Часа через два? А почему так долго? Ах, у тебя третий этап сибирского квеста? Не-не, я не злорадствую, тебе показалось… Хорошо, отогревайся. Жду.

Не люблю навязываться и перекладывать свои проблемы на чужие плечи… Но мёрзнуть и голодать я не люблю ещё больше. Быстро умяв пельмени, я подогрела в микроволновке остывший кофе и села за книгу. Пока Валика нет, набросаю-ка я начерно сон… И про зверские рожи монстров тоже лучше сейчас написать, а то ночью страшно будет.

Муз не появлялся, но с черновиком сцены я и без него справилась почти успешно. Почти. Потому как, перечитав, усомнилась в реалистичности. Слишком много «ой, как страшно», «этот жуткий», «мама, боюсь-боюсь»… Неправдоподобно. Просмотрела предыдущие сцены и задумчиво почесала затылок. Эти лучше. Намного. Здесь чувствуется, что главный герой — парень, которому море по колено и океан по пояс, и всю жизнь — на алтарь цели. А у меня сопли какие-то… Тонкости изложения событий от первого лица, чтоб их… Надо переделать. Внимательно перечитать полуночные «самонаписавшиеся» страницы и переделать. А ещё к тестированию текста бы кого-нибудь привлечь, причём мужского пола. Я задумалась. Но Валик шиш читать будет, даже под дулом пистолета не согласится, хотя… намекнуть для начала можно.

От размышлений отвлёк звонок в дверь. Я удивлённо оглянулась. Кого это принесло? Валик — вряд ли, позвонил бы и велел спускаться. Дядя Боря, вероятно, за ключами, я ж их так не отнесла соседу… Но он бы тоже позвонил предварительно.

Сохранив файл, я переложила Баюна на стул и пошла открывать дверь.

— Кто там?

— Дед Мороз!

Я быстро справилась с замками и запищала от радости. И-и-и!.. Какая ёлка!.. Высоченная, лапы огромные и пушистые!.. И с шишками! Обожаю ёлки! И какой же Новый год без живого деревца?

— В гости-то пригласишь? — Валик, посмеиваясь, покрутил ёлку. — Или домой унесу?

— Я те как унесу!.. Проходи шустрей!

— Хотела «рано» подарок? Держи. С наступающим!

Он поставил ёлку в коридоре, прислонив к стене, и позволил на себе повиснуть. Я радостно чмокнула его в щеку и крепко обняла. Я бы на такую красавицу не разорилась, да и до дому бы не дотащила, не говоря уж о подъёме на пятый этаж!..

— Ты почему ещё в пижаме? А магазины?

— А как я её ставить буду? — я отлипла от Валика и оглянулась на ёлку. Она в высоту — две меня. Или все три. Метр семьдесят плюс метр семьдесят… Тьфу, никогда считать не умела… Но потолки в квартире — за три метра, а еловая макушка — как раз по. Не справлюсь.

— Как-как… — друг нервно огляделся, поёжился и решил: — Дела сделаем, приедем, и поставлю. Подставка-то есть?

— Конечно.

— А ножовка?

— Чего?

— А топор?

— Зачем?

— А отвёртка? — он прищурился.

— Ну… — я смешалась. — Отвёртка, кажется, есть…

— Которая водка с апельсиновым соком?

— Не, которая сок с водкой, — я ухмыльнулась в ответ.

— Нальёшь после, — разрешил Валик и поторопил: — Я пошёл машину греть, а ты давай, собирайся! У меня ещё куча дел!

— Каких? Проверить свечи, поменять масло, заправиться, и как бы я с этим справился без машины? Всё-всё, не хмурься, уже переодеваюсь! Я мигом!

Отношения на грани фола и в шаге от обиды у нас были всегда. И иногда хотелось плюнуть и разбежаться, а потом понималось, что никуда я от него не денусь. Он единственный по-настоящему близкий мне человек, а с семьёй далеко не все моменты жизни можно обсудить, не получив в ответ известным «А я же говорил(а)!» За то и держалась. И за привычку — всю жизнь ведь вместе, лет с пяти не разлей вода. А почему Валик за меня цеплялся, начиная и завершая очередные несерьезные отношения с очередной несерьезной зазнобой, я не знала. Вероятно, тоже по привычке, которую я называла сентиментальным мазохизмом. Двусторонним и местами взаимовыгодным.

Я оделась и насыпала Баюну полную чашку корма. Магазины — они такие, заходишь за молоком и пропадаешь на сутки. Вниз я спустилась в приподнятом настроении, но в машине вспомнился вчерашний разговор, глюки и…

— Вальк, как думаешь… я сумасшедшая? — нерешительно спросила, пристегиваясь.

— Уверен в этом, — усмехнулся он, сосредоточенно глядя на дорогу и выруливая из подворотни.

— Я серьёзно!

— А ты себя такой чувствуешь?

— Нет… — я помолчала, подумала и пожала плечами: — Я никогда не была нормальной. И не знаю, каково это — быть другой.

— Вот и не заморачивайся, — посоветовал он. — Ты же писатель. Мир видишь иначе, ведёшь себя иначе, хочешь не того, что хочет большинство простых смертных. И видишь то, на что другие не обращают внимание. Голову не грей. Всё с тобой нормально — в пределах твоей нормальности.

Я приободрилась. Да, а истина — где-то рядом.

— Лучше скажи: чего так рано подскочила? Кошмары?

— Угу…

— Кто на сей раз?

— ПрЫнц. С косой, — я вспомнила образ своего героя с традиционной косичкой мага в семи узлах и криво улыбнулась.

— А почему с косой? — друг посмотрел на меня с любопытством.

— Видать, смерти моей хочет, сволочь…

— Ну, он не одинок в своих стремлениях, — многозначительно протянул Валик, небрежно вертя «баранку».

— Но это статья УК, и поэтому я буду жить! — я с удовольствием вытянула ноги.

Засим тема была закрыта, и мы взялись обсуждать предстоящие праздники. Валик предложил встретить Новый год в какой-то его компании, но я отказалась. Старею, наверно. Хотелось не криков-визгов-музыки, а спокойствия и разговоров по душам. Криков и визгов мне дома хватило, и, чувствую, они не последние… И я сказала, что поеду к Альке. С сестрой мы не виделись давно, и если она не передумает насчёт Таиланда… Валик даже уговаривать не стал. Я принципиальная: если нет, значит, нет. Только посмотрел с сожалением. Да-да, точно, старею.

Подземная парковка оказалась битком забита. В магазине, кажется, будет ещё хуже… Валик припарковался на морозе и предупредил, что после покупок третий этап квеста пройдём вместе. Я, естественно, согласилась.

— Куда сначала?

— За продуктами, — я устремилась в супермаркет.

Вооружилась тележкой и смело отправилась пробивать себе путь в толпе покупателей. Угадала: яблоку негде упасть, и все мечутся, выпучив глаза, с корзинками наперевес.

— Вальк, займи очередь.

— Ты же ещё ничего не взяла, — опешил он.

— Пока наберу, глядишь, и ты хотя бы до середины очереди дойдёшь, — заметила я. — Видел, какие «хвосты»? Я полдня без дела стоять не хочу. Вон, у пятой кассы народу не так много. Жди там.

Так, пельмени, блины, молоко, соусы, сыр и кошачий корм — штатный набор. Полки зияли рваными пустотами: народ сметал всё подчистую. У консервов я призадумалась — делать приличия ради салат или нет?.. Ладно, консервы лишним не бывают. Кофе, чай, мыльно-рыльное… У полок с алкоголем я вновь остановилась. Водки у меня, естественно, нет, трофейного коньяка — тоже, Муз выпил… А Валик вообще-то за рулём. А Муз — сам где-то находит. Мясо, котлеты, макароны… Да, и десять шоколадок. Крупы, овощи…

— Вась, очередь подходит, — позвонив, поторопил друг.

— Иду!

Толкая перегруженную тележку, я устремилась к пятой кассе.

Валик, увидев меня, вытаращил глаза:

— Куда тебе столько?!

— Зимовать.

— А ведь художник должен быть голодным…

— Вот пусть художники и голодают, — отозвалась невозмутимо. — А я — работник прессы. Я же злая, когда голодная. Знаешь, что такое злой корректор? Вот и не знай дальше. Нервы надо беречь.

Кассирша уставилась на меня недоверчиво. Я легкомысленно улыбнулась в ответ и принялась выгружать на ленту продукты. Сразу видно, она не замужем, живёт в доме с лифтом и сидит на диете. И кроме пары йогуртов и яблока ничего домой не тащит. А я привыкла питаться нормально, тем более не на югах живем, где одной мандаринки хватает. А моё «нормально» — это на пятый этаж пешком с десятью кило в десяти пакетах. А на машине да при мужчине почему бы не закупиться впрок?

— Я это не утащу… — сипло сообщил Валик.

— Конечно, утащишь, — я быстро раскладывала продукты по пакетам и складывала последние в тележку. — В три захода.

— Вась, а Вась… — его голос стал угрожающим.

— Хорошо, — согласилась я, сдувая с глаз чёлку и поправляя шапку, — в четыре.

Кассирша посмотрела на него с сочувствием.

— Ладно, соседа позову и сама напрягусь, только не ной, — смилостивилась я.

Этого мужская гордость не стерпела. Валик отобрал у меня тележку и устремился на выход — перегружать покупки в машину. Я расплатилась и побрела следом, поглядывая по сторонам. Продукты куплены, дело за…

— Домой? — друг появился рядом.

— Ты уже?.. — удивилась я. Так быстро?.. — Не, домой рано. Ещё подарки.

Родителям, Альке и ее семейству… А больше и некому. Я взяла Валика под руку и пристала с ножом к горлу: что подарить? Он долго мялся и набивал себе цену, а потом заявил, что хочет новое литьё и планшет с каким-то навороченным андроидом. Я молча показала ему дулю. Друг грустно вздохнул и согласился на новую обложку к старому планшету плюс триста рублей к карме — на игровое приложение.

В магазине было тепло, и уходить не хотелось. Витрины сверкали огоньками и мишурой, повсюду висели ёлочные венки и гирлянды, а на первом этаже ряженый Дед Мороз зазывал ребятню на конкурсы. Точно. Новый год. Корпоратив же. Значит, тряпки.

— Куда?..

— Платье надо, на корпоратив. Я в прошлогоднем не пойду.

— Угу, сначала платье, потом — туфли, потом — серёжки, — забрюзжал он сварливо, — а потом — ни чулок нет, ни помады, а все трусы — не того цвета.

— Не нуди, и тебе костюм купим, — утешила я.

— Зачем?

— Затем. Ходишь, как бомж, в одних и тех же джинсах. А у нас, между прочим, ресторан будет. Хоть на корпоратив раз в году приди в костюме, как приличный человек. Удиви общественность.

Валик озадаченно притих, и я затащила его на эскалатор. И, пока мы поднимались на третий этаж, рассматривала потолок. Прозрачный купол, снаружи запорошенный снегом, изнутри украшали новогодние гирлянды и почему-то китайские фонарики — крупные, яркие, блестящие. И на мгновение почудилось, что один из них шевельнул… крылом. Я моргнула. Нет, брежу, никто там не шевелится… Сошла с эскалатора и вновь уставилась на потолок. Нет, точно никого. Просто… игры разума. Так, а мысли о птеродактилях я вообще хотела оставить дома, и мне это почти удалось. Короче… платье!

Друг за тряпками идти отказался, гордо удалившись в магазин техники. Я зашла в проверенный бутик и взялась за дело. Признаться, ненавижу магазины. Поэтому знаю все злачные места и нахожу необходимое очень быстро. Шарахаться целый день по двадцати бутикам, перемеряя всё подряд, — не мой стиль. Времени жалко. Я лучше полглавы напишу.

Я перебрала все варианты и неожиданно выбрала красное платье. Кажется, без птеродактилей — никуда… Не люблю красный цвет, но в этом что-то есть… Платье село идеально. Я повертелась перед зеркалом. Силуэтная модель, юбка чуть выше колена, рукав три четверти… Беру. И, кстати, прав зануда — туфли тоже надо. А если честно… домой совсем не хочется. Там, конечно, Баюн и ёлка, но сильнее домашней привязанности — чувство нереальности и ненормальности. А здесь… Здесь ощущение реальности так сильно, что я почти забыла… Почти.

Расплатившись, я отправилась в обувной салон. В кино ещё, что ли, сходить? Там как раз премьера очередных «Ёлок» стартовала. А мне первые два фильма очень понравились, особенно лыжник со сноубордистом. Креативные ребята. Помнится, Валик после просмотра тоже предложил «обновить» лестничные пролёты и заодно свой сноуборд, но остался непонятым. Уж что-что, а чувство самосохранения у меня гипертрофировано до паранойи, и на сомнительные авантюры я никогда не соглашалась.

Кстати, а вот и он. Выполз из магазина техники, и по мечтательной физиономии видно — новый планшет таки купил. Испортить ему настроение костюмом или пожалеть?

— А пойдём в кино? — предложила сходу.

— На каникулах сходим, у меня ещё дел по горло, — обломал Валик, забирая у меня пакеты. — Платье купила? Тогда сворачиваемся.

— Но…

— Вась, у тебя совесть есть?

— Глупый вопрос, — я остановилась у витрины и надела шапку. — Теоретически есть, но зимой она мигрирует туда, где теплее, светлее и вкусно кормят.

Жить бы здесь осталась… Реальность бьёт ключом, повсюду — позитив и праздничное настроение, и никаких глюков… Но друг прав. Наглость, конечно, второе счастье, но совесть — тоже полезна и нуждается в периодических тренировках.

Из торгового центра я вышла с тяжёлым сердцем и нехорошим предчувствием. И по дороге домой последнее лишь усилилось. Чёрте что… Надеюсь, сегодня всё обойдётся без голых гостей.

Пока Валик мужественно таскал наверх мои покупки, я поставила вариться пельмени, вскипятила чай и достала подставку. Пихта как раз успела оттаять, и по квартире расползался густой еловый аромат. Я принюхивалась и балдела. Обожаю! И дома сразу уютнее становится. Украшу ёлку и хату, приберусь… Легче не станет, но небольшая смена обстановки наверняка пойдёт на пользу.

Из последнего «рейса» друг вернулся крайне недовольным, хотя даже не запыхался и не вспотел. Про лыжников не скажу, но сноубордисты точно непобедимы. Подумаешь, трижды сбегал туда-сюда… Он на склон с «бордом» под мышкой дольше лезет, сам же хвастался.

— Ёлку где ставить?

— Может, поедим сначала?

— Потом. Где?..

Свободный угол был только в кабинете, у окна. Ёлку доводили до ума и устанавливали с торжественными матами. Вернее, я мудро молчала и стояла в сторонке. Меня папа с детства приучил: хочешь помочь мужчине — не мешай. Не лезь под руку, молчи и трепетно сочувствуй каждой ссадинке. И отвёртку быстро подавай. И ножовку. Желательно по наклону спины угадывая, какой именно инструмент нужен. И фиг с ними, с пельменями, пусть хоть сгорят. Будь рядом, слушай, сочувствуй и угадывай.

— Так нормально?

— Нормально.

— По-моему, кривится…

— Нормально, Вальк. Иди мой руки, и на кухню. Пельмени сварились.

Ещё бы их от дна кастрюли отскрести…

— А «отвёртка»?

— А ты за рулём.

— А мой коньяк?

— Не твой, а мой! Нету его.

— Вас-с-ся…

— Не шипи. Муз выпил, — я смутилась.

Валик недоумённо поднял брови:

— В смысле?

— Ты же знаешь, я не пью. Мне понюхать хватает, куда мне одной бутылку… Муз, говорю, выпил. Я про него рассказывала, помнишь, страшный такой и… с крылышками…

Друг красноречиво закатил глаза. Я смутилась ещё больше. Вот, врёшь — и все верят, говоришь правду — и считают сумасшедшим. Валик посмотрел на меня иронично и явно хотел сопоставить вслух моё творчество, особенности Муза и собственно мою личность. Но воздержался.

— Ладно, я поехал.

— А пельмени?

— Сама отскребай.

Я невольно улыбнулась. Заглянула на кухню выключить печку и убрать с плиты кастрюлю и удивленно остановилась. Баюн к корму даже не притронулся. И опять не вышел меня встречать. Уж не заболел ли?..

— Баюн, кис-кис! — я устремилась в спальню. Он часто спал на постели, но… — Баюн, ты где?

— Кого зовешь? — Валик прислонился плечом к стеллажу.

— Кота, — я улеглась на пол и заглянула под кровать.

Оттуда зашипели, и зеркально сверкнули луны расширенных зрачков.

— Баюн, а ну, вылезай! Не то сама достану! — я распласталась по полу и протянула руки.

Кот громко зашипел, царапнулся и попытался удрать, да не успел. Я ухватила его за задние лапы и выудила из убежища. И попыталась взять на руки, но Баюн опять повел себя ненормально. Уставился на Валика, взъерошился, прижал уши и… зарычал — утробно, нервно.

— Ты чего, кис?.. — я обняла его, ощущая пробегающую по тельцу крупную дрожь. — Баюш!.. Ну, перестань… — и почесала кота за ушком.

Баюн дёрнулся и снова зашипел.

— Ну вот, опять… — Валик поморщился, холодно глядя на извивающего в моих руках кота. — Начинается…

— Да он нормально к чужим людям относится, — растерянно отозвалась я, отпуская кота. Он шустро скрылся под кроватью. — К родителям, к Альке… Никогда не прятался и не шипел, наоборот, знакомиться выходил и на колени забирался подружить… В чём дело?

— Не только у людей аллергия на животных. Бывает и наоборот, — пожал плечами друг. И пожаловался: — Я уйду отсюда или нет?.. У тебя не хата, а болото, как зайдёшь — так и завязнешь.

— Если останешься, диван выделю, — пообещала щедро.

— Спасибо, что не коврик в коридоре.

— Исключительно из-за отсутствия оного, — заверила я, вставая с пола.

Валик улыбнулся. Обулся, застегнул куртку и открыл дверь, предупредив:

— Завтра меня нет.

— А мне и сегодня хватило, — я чмокнула его в щёку. — Спасибо, Вальк. И с наступающим.

— Ладно, пока. Не сходи с ума.

Я закрыла дверь и отправилась на кухню разбирать покупки. И, пока рылась в пакетах, наконец обратила внимание на одну странность. Валик, здоровый до чёрной зависти, уходил бледно-зелёным и осунувшимся. А ведь даже похмельем не болел никогда… Я сунула в морозилку куриное филе, сполоснула руки и побежала за сотовым. Позвонила, но он не взял трубку. Значит, уже в дороге. Он ненавидел говорить по телефону и рулить. Значит, перезвонит. Если не испугается, что я опять к нему с костюмом пристану.

Закончив с покупками, я переоделась в домашнее, постирала платье, включила музыку и взялась за уборку. Давно нужно было прибраться, да всё руки не доходили. А после ёлки — сам бог велел.

Я расставила по подоконникам пышные еловые букеты. Тщательно пропылесосила ковры и пол, вытерла пыль и полила цветы. Глотнула чаю и на разогреве взялась украшать ёлку и квартиру. Завтра лень будет, да и хочется уже выключить свет, зажечь гирлянду и ощутить новогоднее настроение… Прицепила к гардинам мишуру и дождь, украсила букеты. Да, у меня праздник.

На шуршание коробок и пакетов из-под кровати выполз Баюн. Обнюхал мишуру и отправился исследовать квартиру. Изучил зачем-то каждый угол и подозрительно покрутился в коридоре.

— Баюн! — я спустилась со стремянки и села на пол, похлопав по коленкам: — Не сердись! Иди сюда! Кис-кис-кис!

Кот призыв проигнорировал. Удалился на кухню, похрустел кормом, взобрался на стол и привычно запрыгнул на стеллаж, затаившись между цветочными горшками. Это называется, «меня нет». Ну, хоть поел. Значит, не болен. Значит, у Валика аура нехорошая, хотя с чего бы? Добрейшей ведь души парень…

Закончив с ёлкой, я убрала оставшиеся игрушки и пустые коробки на верхнюю полку кабинетного стеллажа. Так, теперь в душ. Птеродактиль дрыхнет на батарее, и приятных ему снов. Отгорожусь шторкой. Сколько ж можно трястись и сходить с ума? Потом — пельмени. Переварились, конечно, но съедобны. И на завтра ещё останется, раз Валик побрезговал. Кстати, а ведь так и не перезвонил…

Разогрев пельмени и заправив их сметаной, я налила чай, но толком поесть не успела. Неожиданно решил очнуться второй мой «постоялец». Цветок над канделябром вспыхнул, заискрил, и я едва не подавилась пельменем. Пока кашляла, из искр свился саламандр. В штанах, кстати.

— Добрый вечер и приятного аппетита! Всё хорошо? — осведомился глюк жизнерадостно и сел на табуретку.

— Нет! — буркнула я, с силой втыкая вилку в пельмень. — Всё плохо!

— А что случилось? — фальшиво удивился саламандр.

— Ты!

— Я — ещё не худшее явление в твоей унылой жизни, — он заулыбался и, оглядев украшенную кухню, оценил: — Красиво!

Я сморщилась и отодвинула тарелку. Кусок в горло не идёт… Так, где валерьянка?..

— Чем это пахнет? — принюхался гость и с подозрением огляделся.

— Пельменями, — я пожала плечами. — Ёлкой. Средствами для уборки.

— Не только…

И глюк след в след повторил путь Баюна. Прошёлся по квартире, осмотрел внимательно все углы, потоптался в коридоре и хмурым вернулся на кухню. Разве что на стеллаж не полез прятаться.

— У тебя кто-то был?

— Друг, — я снова пожала плечами и капнула в чай валерьянки. Я спокойна, я абсолютно спокойна…

— Ты ему доверяешь? — он снова сел на табуретку.

— А тебе какое дело? — спросила резко.

Саламандр промолчал и с интересом посмотрел на пельмени. Внимание, Вася, воспитание! Гостей, даже таких странных и незваных, надобно кормить.

— Есть хочешь?

— В этом, — и он кивнул на тарелку с пельменями, — не нуждаюсь. Зажги ещё свечей.

— Зачем?

— Силы наберусь, — тёмные глаза смотрели загадочно. — Мало ли…

— Кстати, — я вспомнила слова Муза, — а рассказать ничего не хочешь?

— Хочу, — ответил он спокойно, — но потом, — и быстро огляделся в поисках Муза. Оного не обнаружилось, и саламандр расслабился.

— Когда потом? — не сдавалась я.

— Когда ты поверишь в то, что происходит, — глюк улыбнулся. — Ты в меня-то пока не веришь, и поверишь ли моим словам? Подождём.

Опять прав, зараза.

— Запали ещё свечей, — повторил мягко. — И не бойся ничего, я контролирую огонь.

Ладно… Я достала из шкафа всю заначку — десять больших свечек, расставила их на кухонном столе и по очереди все зажгла. Саламандра аж перекосило от удовольствия. Он посмотрел на меня пьяным и шальным взглядом и предупредил:

— Будь осторожна. И никому не верь, — и убёг спать.

Я моргнула. Цветок «разросся» — «стебель» пламени взметнулся к потолку, мелкие вьющиеся лепестки расползись по кухне. Надо его в следующий раз, как проснется, в гостиную переселить… Убрав пельмени в холодильник и помыв посуду, я налила чаю и вооружилась шоколадкой. Так, надо чем-то руки занять — и голове легче будет…

До полуночи я возилась с подарками. Упаковала каждый в обёрточную бумагу и украсила лентами. Сложила блестящие свёртки под ёлкой, выключила свет и зажгла гирлянду. И несколько минут молча сидела на полу, обняв колени и наблюдая за бегающими разноцветными огоньками.

«Будь осторожна»… А чего мне бояться? В мире смерть — на каждом шагу, а волков бояться — в лес не ходить. Или глюк имел в виду иные опасности… с этим миром не связанные? Вернее, связанные не с этим миром? Ведь Серафима Ильинична тоже что-то говорила про опасности и душу… Но верить словам глюка и помешанной — себя не уважать. И вообще, время.

Встать с пола я не успела. Часы в гостиной пробили полночь, и мне словно мешок на голову набросили. Я моргнула и привычно провалилась в темноту.

Я угрюмо смотрела на своё отражение в зеркале. Чингачгук вышел на тропу войны… Вслед за двумя символами на левой стороне лица появился следующий — извилистые черно-серые линии спускались по подбородку к шее и расползались по ключице. Крыша намеревалась удрать, но побег не удался: угрозами и уговорами, с жёстокой внутренней борьбой, я таки удержала её на месте. Изучила ночное «приобретение» и поплелась в спальню. А то ли ещё будет?.. И как же тяжко держать это в себе, и с каждым днем всё сложнее находить аргументы в пользу собственной нормальности…

Сев на постель, я рассеянно почесала за ушком Баюна. Ночью кот замёрз и сменил гнев на милость, а стеллаж — на одеяло. Альке, что ли, позвонить?.. Она меня родителям не сдаст, что бы ни говорил Валик. Зато… Нет, она мне ничем не поможет, но жить становится чуть легче, если груз тайны с тобой делит кто-то ещё. Но стоит ли напрягать её сейчас, когда они на чемоданах и всем семейством собираются в Таиланд на новогодние каникулы?.. Пожалуй, нет. Пусть хоть у кого-то всё будет хорошо.

Приняв непростое решение, я встала и поплелась на кухню. Переживу… И остановилась. Знакомо запел сотовый. Да, есть между близнецами пресловутая мистическая связь…

— Васька, привет! — в голосе сестры сквозила тревога. — Ты в порядке? Да? А мне кажется, что нет. Что стряслось?

— Аль, это не телефонный разговор, — вздохнула в ответ.

— Хорошо. Приезжай.

— А твои сборы? А…

— Мои у свекрови, — хмуро пояснила Алька. — Она решила нам заранее подарки вручить. Приезжай, а?.. Заодно и собраться поможешь!

Я заколебалась. С одной стороны, хотелось, а с другой…

— Вась, я сейчас приеду и всё из тебя вытрясу! — угрожающе добила она.

— Ладно-ладно, собираюсь…

— Жду.

Так, за бортом — минус тридцать три… Удобнее на такси, но… Воскресенье и мороз. Такси наверняка либо перемёрзли, либо в разъездах, и на них дикая очередь. Дома-то сидеть надоедает, и по выходным ожидание такси до пяти часов доходит. Лучше городским транспортом — полчаса в пути максимум. Заодно мозги проветрю и с мыслями соберусь. А мороз за тридцать переносится легче, чем ветряные двадцать. Главное — многослойность одежды.

Утеплившись, я быстро перекусила, выпила кофе, собрала в пакет подарки и подсыпала коту корм. Закрыла дверь и быстро сбежала вниз по лестнице. Кстати, дядя Боря пропал куда-то — третий день отсутствует. Впрочем, это не моё дело. Ой, я же ключи его соседу так и не отнесла…

У подъезда я опять столкнулась с парнем. Опять тот самый, придурошный, в ярких кедах и лёгкой курточке. И рыжая псина крутилась рядом. Что-то они мне постоянно попадаются на пути, следят, что ли?.. Я вздохнула про себя. Мания преследования, Вася, — это признак сама знаешь чего… Забудь.

— Привет, — вдруг сказал парень, заступая мне дорогу. — Как дела?

Я посмотрела на него недоумённо, буркнула «супер» и сбежала. Почти с позором. Некогда мне личную жизнь устраивать. С головой бы разобраться…

До остановки я домчалась за десять минут, прижимая ко рту шарф и с трудом вдыхая морозный воздух. Очертания домов терялись в белесой дымке. Спящие тополя укутывала густая вязь инея. Вдоль тротуаров высились кривые двухэтажные сугробы. Светофоры «замёрзли» и нерешительно подмигивали однообразным жёлтым. По обледенелой дороге тащилось штук пять машин. На остановке не было ни души. Воскресенье, и народ сидел по норкам. И правильно делал.

Я походила взад-вперед, попрыгала, снова прошлась, снова попрыгала. Тяжелее всего в такую погоду дышать и ждать. Но до Альки ехать — остановок десять на любом транспорте, и в другое время я бы пешком пошла… И, чувствую, скоро пойду. Чем мёрзнуть стоя, лучше пробежаться с пользой.

— Красавица! Поехали — прокачу! — у остановки притормозил «Патриот», и из открытого окна мне подмигнул бравый джигит в летах.

— Нет, спасибо, — улыбнулась я и замахала руками водителю подползающего троллейбуса.

Джигит разочарованно кивнул и посмотрел, как я забираюсь по обледенелым ступенькам в не менее ледяной салон. Очевидно размышляя, чем троллейбус лучшего его чёрного «танка». А я скажу, чем. Тишиной. Тут можно собраться с мыслями, а не перемалывать вновь и вновь косточки погоде.

Я нашла сиденье с подогревом, расплатилась за проезд, села и зябко съежилась. Джигит меж тем пригласил прокатиться заиндевевшую женщину, и та радостно согласилась. В Сибири замерзающий приравнивается к утопающему. И водители зимой всегда либо подвезут, либо в салон машины пригласят — погреться в ожидании транспорта. Если, конечно, у человека не мобильный телефон с включенной камерой вместо сердца. Но, к сожалению, людей с душой-планшетом нынче всё больше, а «лайки» в соцсетях за снимок «с места событий» порой дороже и важнее человеческой жизни.

С мыслями собраться не получалось. Категорически. Я соскоблила со стекла наледь и рассеянно уставилась в окно. Троллейбус полз медленно и печально. От нечего делать я взялась читать вывески. «Пиво», «Аптека», «Деньги и быстро!», «Цветы», «Аптека», «Бельё для дам», «Пиво», «Аптека», «Цветы», «Суши», «Деньги в долг», «Секс-шоп», «Вино на розлив»… Я невольно хихикнула. Аналогии напрашивались сами собой. Взял пива и зашёл в аптеку, потом занял денег, купил цветы и бельё для дамы, а с утра — опять в аптеку, за пивом, за суши, за деньгами — и опять в аптеку, в секс-шоп и за вином для разнообразия… Смех смехом, а вывески — это отражение общественных потребностей и спроса. И как же скучно и уныло мы живём…

Лишённый эмоций голос наконец объявил мою остановку. Я натянула на лицо шарф, поправила шапку и храбро отправилась в следующий забег — до Алькиного дома топать переулками минут десять. Если неспешно. Сунув руки в карманы шубы, я торопливо засеменила по обледенелой тропинке. А ещё надо шоколадку добыть. У племянниц аллергия на шоколад, а Алька постоянно пыталась худеть, и поэтому к чаю у неё всегда только собственно чай.

Не дойдя до пункта назначения, я завернула за угол. Помнится, здесь был киоск… И есть. И, зараза, конкурентом занят… Мужик в серой куртке, согнувшись, пытался заглянуть в узкое окошко и громко спорил с продавщицей. Я подошла ближе.

— А можно мне вместо импотенции… ну, хоть туберкулез?

— Нет, осталась только импотенция! — сердилась продавщица. — Могу ещё рак яичников или простатит поискать! Брать будете?

Я неприлично выпучила глаза. Чего?..

— Нет, вы поищите-поищите! — на повышенных тонах требовал мужик. — Не может быть, чтобы все разобрали! Не возьму импотенцию!

Продавщица что-то злобно прогнусавила в ответ. Мужик выпрямился, обвел отчаянным взглядом проулок, заприметил меня и обрадовался, как родной:

— Девушка, а вы курите?

— Нет, а что?

— Может, у вас бесплодие или рак молочной железы найдётся… Ну, или там старение… Я бы на импотенцию махнулся… Не дадим друг другу, так сказать…

Сообразив, о чём речь, я иронично хмыкнула:

— А курить бросить не проще?

Мужик, обиженный в лучших чувствах, выругался, махнул рукой и поплёлся прочь. Я подошла к киоску.

— Вам чего? — сварливо буркнула продавщица.

Я заулыбалась:

— Антидепрессант для повышения настроения и поправки фигуры.

— Пиво, что ль? Придумала, на холоде пить! Водку бери!

Я вздохнула. Да, мы очень уныло живём…

— Нет, спасибо. Мне шоколадки. Две. Любые, только без изюма.

А Муз — обойдётся. Он сам себе где-то антидепрессант добывает.

Спрятав шоколадки в карман шубы, я устремилась в гости. Второй подъезд, восьмой этаж и — лифт, лучшее изобретение человечества.

Дверь Алька открыла сразу, едва я вышла из лифта, и замахала руками:

— Ну, наконец-то! Заходи быстрее! Замерзла поди? Уй, холодная!.. Руки мой, и на кухню, борщ как раз согрелся!

И быстро обняла меня, едва я сняла шубу. Улыбнулась и упорхнула на кухню. Я завозилась с обувью, краем уха прислушиваясь к её щебетанию. Послезавтра самолет, а купальник до сих пор не куплен, Гена встал в позу и заявил, что больше пяти сумок не потащит, а она только детских шесть штук собрала, мелкая захандрила — как бы не к температуре…

Алька была старше меня на двадцать минут, но отличий в нас больше, чем сходства. Сестра ниже ростом и плотнее, с серо-голубыми глазами и русыми волосами (сейчас коротко подстриженными и ядерно-рыжими). Общее — разве что творческое начало: я книжки пишу, а Алька — профессиональный художник.

Обув тапки, я заглянула в гостиную и удивленно улыбнулась. Ёлка? Несмотря на отъезд и нелюбовь главы семейства к «сопливым праздникам»?

— Это все Варюша, — пояснила из кухни Алька. — Мы позавчера ходили на день рождения к её подружке, а той родители поставили шикарную ёлку. И дома ребенок скандал устроил: хочу, и точка. А ты знаешь, как она скандалит. Проще сразу согласиться, пока соседи милицию и соцработников не вызвали, — и добавила радостно: — Знаешь, ей же учительница по музыке великое оперное будущее прочит! Варька уже похлеще Витаса верещит!

Я весело фыркнула, складывая подарки под ёлку. Это да, по сравнению с разгневанным ультразвуком племяшки Витас — так, мимо проходил… Жаль, не повидаемся… Варюшке, старшей, уже исполнилось шесть лет, младшим девчонкам-двойняшкам — три года. Гена в этом бабьем царстве мечтал о сыне, и сестра, едва младшим годик исполнился, морально засобиралась опять в декрет, но… Дёрнул же меня чёрт ляпнуть, что раз первой — одна девочка, а второй — две, то логично ждать следом трёх девчонок. Алька задумалась и сначала решила с сыном погодить, а потом сказала, что детей с неё хватит. А Гена перестал скрывать свою ко мне неприязнь. Впрочем, он и раньше не таился…

— Вась, борщ остывает!

— Сейчас, руки помою!

Я проверила, все ли подарки подписаны, и поспешила в ванную. Боже, как тут хорошо, и никаких птеродактилей… Я показала язык своему отражению, выключила воду и…

— Вась, это… что?

Алька стояла позади и с ужасом смотрела на моё отражение.

— На щеке… — добавила она сипло и ткнула пальцем в зеркало. — На щеке… Это что?..

И я не выдержала. Тихо хлюпнула носом. Так всегда: держишься, крепишься, но стоит кому-то пожалеть, посочувствовать и проникнуться… Я повернулась, обняла её и расплакалась. Алька погладила меня по спине и залепетала сакраментальное «всё будет хорошо». И поверить бы, да не верилось. Потому что она видела, а значит, мне не кажется. Всё происходит на самом деле. И, послушно вытирая лицо подсунутым полотенцем, я поймала себя на странной и страшной мысли: уж лучше бы спятила… Лучше спятить, чем принимать такую реальность. И честно озвучила выводы.

— Ерунду не говори! — резко перебила сестра. — Ничего это не лучше! Ты у деда нашего двоюродного в больнице была? Нет? Так побывай! Сразу сходить с ума передумаешь! И вообще… борщ стынет.

Говорят, Иннокентия Матвеевича увезли в состоянии острого психоза сразу после смерти бабушки, и Алька с мамой к деду ездили почти каждый месяц. А я так и не собралась ни разу. Вернее, однажды собралась, приехала — познакомиться для начала, потопталась на крыльце и решила, что мне туда рано. Вероятно, мой внутренний голос был прав.

Я умылась и поплелась за сестрой на кухню. Села за стол и придвинула тарелку с борщом. Пахло изумительно, но…

— Валерьянки?

— Тошнит от неё уже…

— Коньяка?

— Аль, я ж не пью!

— А я, пожалуй, выпью…

Уныло размешивая в борще сметану, я поведала сестре о своих злоключениях. Алька выпила рюмку за Муза, вторую — за самопишущуюся книгу, третью — за птеродактиля, а на рассказе о саламандре в сомнении посмотрела на бутылку и отодвинула её в сторону.

— Почему ты молчала?

— Так… у вас же отпуск, Таиланд… — оправдывалась я. — А у меня… так…

— Балда интеллигентная! «Зачем я буду вас грузить своими мелочами, да я лучше свихнусь по-тихому!», — передразнила мои заикания сестра. — Я тебе кто, чужой человек?

Я не нашлась, что сказать. Опустила глаза, вздохнула и снова хлюпнула носом.

— А ну, ешь! — с угрозой добавила Алька. — Из-за стола не выпущу!..

Я послушно взялась за остывший суп. Сестра встала, походила по кухне и остановилась у окна. Задумчиво повозила пальцем по стеклу, обводя морозные узоры, похмурилась и вздохнула:

— Не вовремя мы уезжаем… Чувствовала, да не послушалась… — и повернулась ко мне, добавив: — Родителям — ни слова. Вообще у них не появляйся — мама тебя сразу же раскусит. Мне пиши каждый день. Две недели пролетят быстро… Вернусь, и мы что-нибудь придумаем. Слышишь, Вась? Обязательно придумаем!

Я нервно хмыкнула. Да-да, и Валика для компании позовём… Они думать будут, а я… А что я? Я вообще-то из нас троих — фантаст, это мне полагается «что-нибудь» придумывать.

— Аль, не грей голову, — я встала и пошла к раковине — мыть тарелку. — Уезжай и отдыхай, вы сто лет нигде не были. Да и не до меня будет, когда девчонки море увидят. А я справлюсь.

— Каждый раз, когда ты так говоришь, случается очередная ерунда.

Я легкомысленно пожала плечами:

— Да, я блондинка, а у тебя какие оправдания?

— Посуду в гостях не моют — денег не будет, — улыбнулась в ответ сестра. — Тарелку поставь. И пойдём, покажу свою новую работу. Да и старые заодно. Ты когда у нас в гостях в последний раз была?

Летом. Позапрошлым. Да, мне стыдно. Но я же не виновата, что её муж — занудный придурок, который с первой встречи люто меня ненавидит? Ревнует. Или просто сволочь по характеру. Или всё вместе плюс что-нибудь ещё. Он постоянно цеплялся ко мне по мелочам и доводил до белого каления. Я долго молчала и терпела ради сестры, а Гена это понимал и пользовался. Пока у меня не лопнуло терпение.

Я прошла за Алькой по коридору, поджав губы. Неприятно вспоминать, но… В тот день я как раз пришла отпраздновать наш общий с сестрой день рождения и, пока сервировала стол, узнала о себе много интересного и унизительного. Сначала промолчала, а потом отловила Гену на балконе. Сказала, что он козёл, скотина и много чего матерного. И добавила, что если он, сволочь, ещё раз откроет рот, я забуду об образовании, воспитании и чувстве самосохранения. И прокляну. У меня же бабушка — ненормальная ведьма, а я от неё всё унаследовала, от хаты до съехавшей крыши. Гена сбледнул и заткнулся. А я с тех пор в гости не приходила. Встречалась с Алькой и племяшками в кафе, магазинах, парках… Не хочу, чтобы ей пришлось выбирать между мной и мужем. Врагу такого не пожелаешь.

Алька, конечно, обо всём прознала. Извинялась долго и оправдывала Гену «таким чувством юмора». Я смолчала в ответ, а про себя подумала, что долго он с «таким чувством юмора» не проживёт. И найдут его однажды в пригородном леске. В десяти пакетах. И я буду совершенно ни при чём.

— Вот! — отвлек от воспоминаний голос сестры. — Смотри! Хорош?

Я моргнула и прошла за ней на лоджию. Летом Алька рисовала красками, а по зиме — только карандашом. Одно с Геной хорошо — сестру мою любил до одури, любой каприз выполнял. И с девчонками возился по вечерам, пока она работала. И лоджию отремонтировал и утеплил так, что и в минус сорок здесь тепло и уютно. И света хватает.

— Он мне приснился неделю назад, и снится до сих пор. И я не выдержала — зарисовала, — гордо вещала Алька. — Гена сказал, что это лучшая моя работа, что парень — как живой!

Мне поплохело. Среди картин, развешанных по стенам, на этюднике — единственный карандашный набросок. Мой, чтоб его за ногу, герой. Нос прямой, глаза гордые и раскосые с проницательным прищуром, брови вразлёт. Коса в семи узлах через плечо, старый плащ и — тень по правой стороне лица. И чьи-то костлявые лапы над плечами.

— Нравится? — подпрыгивала рядом Алька.

— А глаза потом фиалковыми сделаешь?.. — ответила невпопад. — Светящимися в темноте, да?

— Ну… да, — она посмотрела на меня внимательно. — А ты откуда знаешь?

Я невесело улыбнулась:

— Это мой герой, Аль.

И почему это не удивляет?..

— В смысле? — не поняла сестра. — Герой твоего романа? — и тоже заулыбалась: — Так понравился?

— Да, Аль, романа! — нервно задрожали руки, и я спрятала вспотевшие ладони в карманы лыжного комбинезона. — Только не того, о котором ты говоришь! Он — из моей книги, один в один! И я тоже после сна начала о нём писать! Неделю назад, Аль! Ровно в прошлое воскресенье приснился! А в понедельник я села писать! И понеслось!

Сестра прикрыла глаза, посопела и бранно высказалась. Посмотрела на меня искоса, извинилась и добавила, матерным и общеизвестным. Я молча кивнула, соглашаясь. Слов не было. Даже нецензурных. Всё этим портретом сказано. Один сон на двоих — яркий, живой и такой заразительный, что мы обе не удержались.

— Неслучайно все это… — констатировала Алька. Посмотрела на меня исподлобья, покусала нижнюю губу, вздохнула и выпалила: — Вась, а дай я символы с твоей щеки перерисую, а? Для завершения картины!

Я фыркнула, кивнула и пошла в коридор к большому зеркалу. Творческая личность — это… творческая личность. Она всегда будет мыслить иначе, чем простые смертные.

— Так, если у тебя слева, то у него — справа… — сестра, глядя на моё отражение, быстро чертила в блокноте.

А, ну да, тонкости зеркального отражения… Я призадумалась. К нам он явился с тенью за спиной и на лице — справа. Значит ли это, что я пишу… прошлое? На портрете-то и во сне тень уже была — и как раз закрывала собой узоры инициации. Значит, он достиг своего и добыл вожделенную тень. А я-то в каждом сне переживаю за него, как за себя… И хватит его «убивать», всё равно он мне не по зубам.

Я хмыкнула. Белый-белый, совсем горячий… Однако вопрос. Если он всего достиг, то что хочет рассказать? Зачем доводит меня до полуночных «обмороков»? Если следовать сюжету, то получается конкретный экшен с единственным вопросом — быть или не быть? Но зачем?.. Зачем он переливает из пустого в порожнее, зачем повторяет страшный пройденный путь, зачем рассказывает о нём и показывает?.. И поймала себя на странной мысли: я думаю о нём… как о живом человеке. Который реально существует «где-то там» и зачем-то очень хочет достучаться до нас здесь…

От размышлений отвлёк звонок. Алька отложила блокнот и достала из кармана халата сотовый:

— Алё? Как, уже едете? — удивилась откровенно. — Зная твою маму, я думала, вы ночевать останетесь… Ах, она болеет? — сестра злобно сощурилась. — Ах, с температурой? Ну, с-с-с… с-с-спасибо ей, если девочки заразятся! Очень вовремя! Лазарета нам на пляже не хватает! Вернётесь — пойдёшь за противовирусными! Затем! Чтобы не заболели! Через полчаса? Нет, ещё не собралась! Что значит, «опять с Васькой пью»? Не с Васькой, а без неё! Так, ладно. Дома поговорим, — резюмировала зловеще.

Я тихо кашлянула:

— Аль, я поеду…

— Ва-а-ась!.. — предсказуемо заныла она. — Оставайся! Девочки расстроятся! Варюшка по тебе соскучилась, неделю уже нудит — «где Вася, когда Вася придет?.».

— Не дави на мою совесть, — предупредила я, обуваясь. — У неё свой собственный, отличный от мнения окружающих, график общения с коллективом. Аль, не будем усугублять. Лучше так…

…чем вообще никак. На людях-то Алька дирижировала семейством, но я давно поняла, кто пишет музыку.

— Вернётесь — соберемся у родителей и Старый новый год проводим, — улыбнулась ей ободряюще. — А Варюше я позвоню, скажу, что Снегурочка ей под ёлку подарок положила. Аль, вот только лицо такое делать не надо!

— Кстати, подарки! — вспомнила она. — Погоди, я сейчас!

Пока я одевалась, сестра пошуршала в гостиной и вернулась с пакетом.

— Положишь под ёлку и откроешь первого января, — предупредила, вручая пакет. Поцеловала меня в щёку и крепко обняла: — С наступающим, Вась! И… всё будет хорошо.

— Конечно, — я улыбнулась в ответ. — Как говорит шеф, мы — хорошие люди, и поэтому с нами не может произойти ничего плохого. Особенно если мы никому не вредим.

— Это пресса-то не вредит? — хмыкнула Алька, открывая дверь.

— А вы не читайте по утрам советских газет, — подмигнула я и обняла её на прощание. — Всё, привет семейству!

Уходить было тяжело, но я вновь напомнила себе, что я девушка интеллигентная. То есть не только воспитанная и образованная, но и ненавязчивая. И так же ненавязчиво, в смысле без чужого участия, нужно решать свои проблемы. Кому они интересны, когда у близких дел по горло, и какое я имею право перекладывать на чьи-то плечи собственные недоразумения? Короче. Надо брать себя в руки. И не палиться больше так глупо. И не грузить никого. Подумаешь, знак на щеке, птеродактиль в ванной и саламандр на кухне… Улыбаемся и па(и)шем, да.

На улице уже стемнело. Собравшись с духом, я съежилась и пошла до дома пешком. Троллейбус ждать — к остановке примерзну. А тёмных подворотен зимой я не боялась. На улице — ни души, народ украшает ёлки и греется, чем придётся. И не так уж темно: снежные сугробы серебрятся в свете фонарей, разгоняя зимний мрак. Всем Сибирь хороша, но затяжные морозы… Постоянно мерзнёшь и постоянно хочется есть — и чем сильнее морозы, тем больше требует организм. И прогулка — только на пользу.

По дороге я привычно распланировала вечер. Помыться, высушиться и собраться на работу. И суп сварю. И бигус сделаю. Надоело полуфабрикатами питаться. Стирку бы ещё затеять… Но её, видимо, придётся отложить до каникул. Завтра на работу, послезавтра на работу… А потом — корпоратив и отпуск. Интересно, Гриша успеет подыскать мне замену до каникул, или после выходить придётся?

Рядом с моим домом знакомая рыжая псина опять выгуливала заиндевевшего хозяина. Того самого, утреннего, с «приветом». Я так быстро бежала, что и не замёрзла, и вспотела. И остановилась понаблюдать, как несчастный парень, переминаясь у подъезда с кеда на кед, сипло ругался на пса, а тот резвился, носясь по двору с дрыном в зубах.

Пёс заметил меня, подбежал, положил к моим ногам ветку и, тявкнув, дружелюбно завилял хвостом. Я наклонилась за веткой и замерла. В тёмных глазах пса мерцали зелёные искры. Я сглотнула и попятилась.

— Взять, — тихая команда от подъезда.

Я споткнулась и села в сугроб. Пес вильнул каралькой хвоста и… загорелся. Вокруг него расплылось зеленоватое мерцание, он засветился изнутри, как саламандр, шерсть заискрила. Я уставилась на пса с испуганным изумлением. Однако верно говорят, что человеческий мозг — самый лучший кинотеатр, раз такие вещи показывает…

— Писец, — протянул парень в кедах, подходя и садясь на корточки рядом с псом. — Ты же писец, правда?

Я вздрогнула. Парень… тоже горел. Серебристо-зелёное сияние обволакивало фигуру, скрывая одежду и черты лица, расползалось по снегу прожекторным пятном. М-мать… Кажется, мне не… кажется. Попа мёрзнет, руки — тоже. А глюк говорил, что… В общем…

— Писец, — снова повторил… этот.

— Вам чего? — буркнула я нервно и попыталась отползти, но…

Пёс красноречиво обнюхал мои валенки и повозил мордой по правой штанине. По моей ноге поползли серебристо-зеленые искры, стекая на землю и… плавя снег. Сугроб, в котором я сидела, задымился. Химия, что ли?..

— Писец, — включил попугая «парень». И голос такой довольный, что валенок прямо просится нос пощупать.

Я начала злиться.

— Слушайте, свалите, а? — да, я дипломированный филолог. Но злой и напуганный. — Забирайте своего пса и идите своей дорогой! Я вам не мешаю, и вы мне не мешайте! Никакой я не писец! — да и писатель тоже никакой…

Подумаешь, светятся… В наш век высоких технологий и не такие фокусы можно выкинуть. Прикалывается, придурок, химик доморощенный… Завтра у Игоря спрошу, что за фокус, он кандидат наук вроде, а у нас так, из любви к фотоискусству тусуется.

Объяснение нашлось, и страх почти прошёл. И проснулось ощущение зверского холода. Я неуклюже встала и подобрала пакет с подарками. Парень тоже встал и тихо повторил:

— Взять.

Пес зарычал, припав на передние лапы. Знакомо зашуршали крылья, и из ниоткуда вынырнул Муз. Посмотрел на парня, на меня, и как заорет:

— Беги! Быстро домой! — и вспыхнул синей звездой.

Парень дёрнулся, выдохнул: «Ключ!.. Точно писец!.»., но сделать ничего не успел: Муз аккуратно приголубил его бутылкой, и «попугай», погаснув, рухнул в сугроб. А вот пёс…

— Домой, дура!

А мне-то показалось, что мы поладили…

Я не стала ждать расправы. Стартанула так, как в жизни не бегала. Выскочила на дорогу и, поскальзываясь, промчалась вдоль дома. Ещё один дом, поворот — и мой подъезд… Я невольно оглянулась, испуганно икнула и ускорилась. Пес «перерос» соседский чёрный джип и полыхал степным пожаром. И гореть бы мне, но… Пёс молча рвался вперёд, буксуя на одном месте, а за его спиной сияла синяя звезда. Муз вцепился в собачий хвост и отчаянно матерился. Нетопыриные крылышки молотили по воздуху с невероятной скоростью, поднимая маленькую снежную бурю. Запойный мой, кто же ты на самом деле?..

Промчавшись вдоль дома, я взлетела по ступенькам и на автомате рванула дверь подъезда. Опять «отмёрзла», слава богу… До своей квартиры я добралась почти без препятствий. Почти. Столкнулась с кем-то темноте, испугалась и рванула наверх на всех парах. И затормозила о свою дверь. Ушибла плечо, выудила из кармана ключи и нащупала замочную скважину. На лестнице раздались торопливые шаги. Какой тут нафиг сотовый с подсветкой, и зачем я на десять замков запираюсь…

Удивительно, но все замки я открыла в полнейшей темноте и с первого раза. Мышечная память — штука полезная, да. Ввалившись в квартиру, я быстро закрылась и включила свет. Баюн сидел в коридоре и смотрел на меня не мигая. Я сползла по стенке, уронив пакет с подарками. Дыхание сбивалось, сердце колотилось как сумасшедшее, руки-ноги тряслись и немилосердно кололо в левом боку. Но я — дома. Добралась…

Звонок напугал до икоты. Я испуганно посмотрела на дверь. Трезвон повторился. Чёрт, а страшно…

— К-кто?.. — пролепетала я.

— Василиса! — встревоженный голос дяди Бори. — Дочка, ты в порядке?

У меня отлегло от сердца. Я с трудом встала, сбросила на пол шубу и дрожащими руками открыла дверь. Сосед уставился на меня как на привидение.

— Вася, — он озабоченно нахмурился, — что случилось?

— Ах, так это я вас на лестнице… — промямлила я. — И вы за ключами…

— Василиса!..

— Э-это с-собака вс-сё… — путано объяснила я, судорожно ища в сумочке ключи. — Я их б-боюсь, а она н-напала… В-вот. С-спасибо… — и запнулась.

Дядя Боря взял свои ключи, посмотрел внимательно и покачал головой:

— Вася-Вася… А на ночь глядя-то зачем одна ходишь?

— Б-больше н-не б-буду… — пообещала честно.

— Ладно, к утру всё забудется, — сосед ободряюще улыбнулся. — Если что, приходи в любое время, договорились?

Я снова кивнула и попыталась улыбнуться. Судя по сочувственному взгляду, вышло неважно. Дядя Боря пожелал спокойной ночи и ушёл. Я быстро закрыла дверь и опять села на пол. Ноги не держали. И страх всколыхнулся с невиданной силой.

«Писец», — сказал мне «парень». Что бы это значило, зачем я кому-то понадобилась?.. Кто они — нападавшие, и зачем, собственно?.. А может, он сказал не «пИсец», а «писЕц», в том смысле, что… Но тоже не клеится. У меня и друзей-то нет кроме Валика, про врагов вообще молчу…

— Дура! — позвучало рядом сиплое и усталое. — Мало того, что бездарь, так еще и бестолочь!

Муз сел на пол. Обвисшие крылышки, бледно-голубая кожа, потухший взгляд, дрожащие ручки с неизменной бутылкой. Он сердито глотнул пива, зыркнул на меня злобно и… упал в обморок. Бутылка со стуком покатилась по полу, и Баюн, подняв лапку, остановил её движение. Подошел к Музу, обнюхал его, кивнул и повернулся ко мне. Обнюхал мои штаны и утробно зарычал. Я вытянула ноги и вздрогнула. Светлые штанины по колено, там, где псина мордой тёрлась, — в мелких тёмных пятнах, будто искрами прожженные.

Кот зашипел на штаны, сверкнул глазами. А кухонные часы тихо пробили полночь. Я изумлённо выругалась. Не может быть, я же от Альки часов в пять-шесть вечера вышла!..

Не может быть…

Как известно, восемьдесят процентов наших дней начинается одинаково — звенит будильник. Моя жизнь — не исключение: будильник на прикроватной тумбочке верещал, как сирена при пожаре. Я специально такой сигнал поставила: психологи утверждают, чем противнее звук будильника, тем быстрее проснешься. И я проснулась. Но как вылезти из тёплой постели, когда у подушки урчит кот, а по комнате гуляют ледяные сквозняки? Ничего-ничего, скоро отпуск… И почему год до отпуска — терпится, а три дня — уже нет?

Я сползла с постели вместе с одеялом и поплелась на кухню. Включила чайник и села на табуретку. Проклятые кошмары… Я вздрогнула, вспоминая пса и этого… непонятного. Ведь как наяву почудились… Чайник щёлкнул, выключаясь. Так, ладно, Вася. Собираемся. Я с сожалением рассталась с одеялом, заварила кофе и поставила греться блины. Два дня безделья, пьянка и — свобода. Относительная и недолгая, но тем не менее.

Сходив в ванную, умывшись и взбодрившись, я снова пошла на кухню, но в коридоре остановилась. Присела на корточки и расправила лежащие на полу лыжные штаны. И невольно поёжилась. Нет, ну ведь почти убедила себя в том, что всё приснилось… Почти. Штанины, прожжённые по колено, и на валенках — такие же дырявые пятна. Только выбрасывать, хотя жалко… Штаны — ладно, а валенки — дорогие, с ручной вышивкой… Муз, обняв бутыль, спал в коридоре на комоде, свив себе гнездо из шарфа. И выглядел неважно — слишком светлая кожа, тельце мелко дрожит. Кто же ты такой, а?.. И что вчера было?..

Я заботливо укрыла Муза вторым шарфом, посмотрела на него уныло и отправилась собираться. Что за жизнь: и дома страшно, и из дома выходить — страшно… Но волков бояться — в лес не ходить. К тому же день — не ночь, плюс понедельник, народу на улице много — кто на работу идет, кто за подарками. Палиться шутникам будет не с руки.

Сон с героем я не запомнила, поэтому за завтраком с интересом прочитала новые двадцать страниц. Чувак одолел четвёртую ступень и в последнем абзаце задремал в углу. И тут бы его и порешить бы… Но некогда. Скинув файл на флешку, я оделась, подкрасилась, заплела косу и отправилась на работу. Хорошо бы сегодня-завтра Гриша замену подогнал… Хоть будет, чем заняться. Пока объясню все тонкости работы с вёрсткой — глядишь, и день пройдёт быстро и с пользой.

Улица напугал неожиданно и сильно. На каждом шагу мерещился не то собаковод, не то пёс, не то чья-то тень. Только панической атаки для полного счастья не хватает… А ещё ноги болят. Вроде пробежала-то всего ничего… Заставить бы себя как-нибудь спортом заняться, но… «Сынок, это фантастика!» Стоит пойти в спортзал, как появляется Муз, и ага. Бедненький, как он вчера выложился, пса за хвост таская… Я истерично хмыкнула. Крыша, стоять!

На работу после всех переживаний я прибежала нервно-возбужденная и жаждущая общения. И позитива. Насмотришься гадости — и сразу в люди тянет. В людях, конечно, гадости тоже много, но ей хоть отпор можно дать. В отличие от светящейся зелёной псины и прочих параненормальных вещей. Нападавшие же такими спецэффектными были — Голливуд отдыхает. И вряд ли наши доморощенные гении смогли бы такое сотворить… Короче, прав глюк. Приду вечером домой, разбужу его и заставлю объясняться. Пора верить. Как бы бредово всё ни выглядело со стороны.

Общение мне предоставили сразу. Едва я переобулась и включила комп, как из своей берлоги выглянул Гриша и сообщил, что ко мне очередь. На замену. Я обрадовалась и быстро, даже над кофе не помедитировав, сваяла проверочный тест. Обычная статья с двадцатью необычными и весьма распространенными в нашей газете ошибками. Я вообще всех журналистов давно по ошибкам вычисляла, без подписи угадывая, чей «шедевр» правлю. Анютку — по «-тся/-ться», Леру — по пропущенным словам, Костю — по обилию запятых, а Гришу — по Фрейду.

Первой пробовалась студентка с копной рыжих волос и в коротком клетчатом платье. Валик бросил играть и мечтательно вперился в девицу. Студенка застенчиво обозначила три найденные ошибки, поправила пять верно написанных слов, и я быстро показала другу фигу. Он вздохнул и уставился на следующую блондинистую претендентку. Тоже страдающую профнепригодностью. Я вежливо утешила девочку тем, что «мы ей позвоним», и задвинула подальше совесть. Некрасиво, конечно, но…

Санька и Игорь, наблюдавшие за проверкой, дружно и недоверчиво фыркнули, а претендентка номер два ушла, сияя и виляя попой. Я снова показала Валику фигу. Он скривился и недружелюбно воззрился на женщину лет сорока. Бывшая учительница русского языка, в строгом костюме и с пучком тёмных волос на затылке, за пять минут нашла все нарочные ошибки плюс три случайные. Я уважительно кивнула и коварно улыбнулась Валику, одобряя её кандидатуру. Друг сморщился, сплюнул и демонстративно ушёл курить. Конечно, с красивой девочкой в короткой юбке работать интереснее. Но я же не подружку ему ищу, а адекватную замену себе. И ревности здесь нет, ни разу!

За тестированиями и собеседованиями пролетело полдня. Я написала Грише в аську «Беру третью!» и повела Антонину Витальевну на экскурсию. Показала отделы, познакомила с редколлегией, объяснила, какие документы принести для трудоустройства и рассказала о тонкостях работы с вёрсткой. Сменщица всё схватывала налету, а спрашивала мало и по делу. Я проводила её и с облегчением вернулась за комп. После Нового года газета будет в надёжных руках, а я с чувством выполненного долга займусь своими глюками и крышами.

— Вась, а что мне с ней делать? — огорошил Валик, едва я полезла в Интернет. — Это же синий чулок, каких поискать!

— Поговоришь с ней о вечном, — отозвалась я рассеянно, проверяя почту.

— О погоде?

— О литературе. Я тебя не смогла к чтению приучить, так, может, у неё получится. Один том фанфика про «Метро», прочитанный раз в год, на развитие мозга влияет сугубо отрицательно.

— А нафига козе баян? — хмыкнул Игорёк.

— Да-да, нафига? — поддержал друг.

Я посмотрела на него неодобрительно:

— Валик, ты пошлый, недалёкий и ограниченный человек.

— Скажи спасибо, что хоть такой есть. И, можно подумать, непошлый, далёкий и неограниченный человек будет таскать за тебя покупки и ёлки, пока ты книжки читаешь, — он глянул на меня с иронией и уточнил: — А ты бы какого хотела? Чтобы всё таскал, пока ты читаешь, или таскай сама под его интеллигентное чтение и разговоры о классическом, а?

Я не нашлась, что сказать. Ибо хочется всегда одного, но жизнь указывает на надобность другого. А подсовывает вообще что-то третье. Причём именно третье, а не среднее и «золотое». И так подсовывает, что не отвертишься. Да и хотение с надобностью пересекаются крайне редко.

Валик ухмыльнулся и решил развить тему, но я его опередила, поставив в бесперспективном споре точку:

— Сработаетесь. Никуда не денетесь. Две недели — это не вся жизнь.

И, с головой уйдя в Сеть в поисках позитива, откопала интересный тест: «Кто вы из героев «Мастера и Маргариты?» Разослала ссылку коллегам и предложила провериться. Гриша убеждённо заявил, что я однозначно Бегемот, но сама я полагала себя Мастером или, на худой конец, Иваном Бездомным. Но стала, ко всеобщему удивлению, Маргаритой. После за тест села вся редакция. В итоге выяснилось, что у нас работают пять Лиходеевых, восемь Воландов и шесть Коровьевых под предводительством Понтия Пилата.

Кроме меня и Гриши отличился Валик. Друг неожиданно оказался вампиршей Геллой, и мы час над ним ржали. Игорёк ходил кругами и ныл — мол, поцелуй меня, красавица, хочу жить вечно, а Санька подкрадывался со спины и кричал петухом, за что едва не получил в глаз. Не удивлюсь, если завтра Валику подсунут фартук в кружавчиках и банку крови. Рекламщики как раз с утра на ферму собрались ехать. Мне, кстати, метлу обещали подогнать, но я сразу отказалась под неё раздеваться — погода-то нелётная. И короны подходящей нет. И шабаша. А корпоратив не в счёт. Это не шабаш, это трагедия, которая начинается фарсом, а оканчивается драмой с приставкой «психо-». И Мастера нету, да.

Друг устал от всеобщего стёба, надел наушники и решил, что он в танке. «В танке» — это онлайн-игра, где все настоящие мужчины спасают мир.

— Сань, — я красноречиво посмотрела на водителя, который опять затаился за спиной Валика, — завязывай. Получишь же. Он добрый и терпеливый, но если из себя выйдет, потом костей не соберёшь.

Санька недовольно наморщил веснушчатый нос, но отстал, а я добавила:

— Я тебе в аську другой тест скинула — «Кто ты из героев «Властелина колец».

— И кто ты? — Валик снял наушники.

— А угадаешь?

— Око Саурона, — сказал он убеждённо. — Сидишь на своём насесте, смотришь на всех свысока и строишь козни. И решаешь, как поработить угодных и уничтожить неугодных.

Игорёк с Санькой дружно хрюкнули. Я ухмыльнулась:

— Ты мне льстишь. Я — Фарамир. Честный и благородный воин с бездной совести и шизанутым папашей.

— Тест врёт.

— Сам пройди!

Валик презрительно фыркнул, но за тест сел. Очередная ссылка снова разошлась по всей редакции, и последующий соцопрос выявил, что в рекламе работают сплошь эльфы во главе с Галадриэль, в бухгалтерии заседают гномы, в пресс-службе — хоббиты, в журналистской «клоаке» — орки, меченые дланью Сарумана, а сам Саруман в лице Гриши командовал парадом. Игорёк оказался моим коллегой, в смысле тоже Фарамиром, замдиректора — Гэндальфом, а директор по слухам — Голумом. Только Санька долго ржал и отказывался признаваться. Пока фотограф не выдвинул его из-за стола вместе с креслом и не озвучил сказочный диагноз. Наш весёлый рыжий «петушок» оказался Оком.

Пока мы развлекались, Валик молча таращился на экран монитора, а потом заявил:

— Не может быть!

Я подошла и через его плечо посмотрела на результаты. И хмыкнула:

— Назгул? А ты хорошо под добряка маскируешься, король мёртвых! А я думала, что ты Сэм!

Он недовольно засопел. Я погладила его по плечу, чмокнула в макушку и прошептала на ухо:

— Вальк, а поцелуй меня? Хочу жить вечно!

И едва увернулась. У друга сдали нервы, и он рванул бить неугодных. Я с визгом выскочила из кабинета под гиканье Саньки и разочарованный вопль Игорька: «А я?! Я в первый в очереди!» Но далеко не удрала — Валик поймал меня в ближайшем же углу. Я прижалась стратегически важным местом к стене, вертелась угрём и хохотала, вереща: «Ы-ы-ы!.. Щекотно!» Пока из своей гномьей пещеры не выползла бухгалтерша и не устроила скандал. Друг извинился, взвалил меня на плечо и пошёл в наш кабинет. Я уткнулась носом в его спину и тихо всхлипывала от смеха. Щекотки боюсь… везде.

— И что ты с ней сделаешь? — с интересом спросил Игорёк.

Валик посадил меня на стол, опёрся о крышку, прищурился недобро и решил:

— Утащу в свой вампирский замок в городе мёртвых, запру в подвале, прикую к стене цепями и жестоко надругаюсь.

— Ик… у тебя фантазии! — смеяться сил не было, но на хихиканье хватило: — Надругаешься? И изнасилуешь? Я согласна! Что ж ты раньше-то молчал? Столько времени потеряли!..

Друг закатил глаза, и в кабинете снова грянул дружный ржач. Теперь нервы не выдержали уже у Гриши. Высунув нос из кабинета, «Сарумян» покрыл нас трехэтажным матом, привычно обозвав напоследок «бездельниками», и громко хлопнул дверью, опять запершись в своей «башне». Мы переглянулись и снова собрались засмеяться, но нас обломали. В кабинете, нервно поправляя галстук, объявился «Голум». Оценил обстановку с сидящей на столе мной и разразился бурной нотацией. Ага, мы же «взрослые и серьёзные люди!», «штатные сотрудники уважаемой городской газеты!», а устраиваем «разврат на рабочем месте в неположенное время!», а «вдруг мэр?», «вдруг важные клиенты?» И пошел в кабинет редактора.

«Взрослые и серьёзные люди» смутились, покраснели и поспешно рассредоточились по рабочим местам, чтобы продолжать хихикать и переписываться в аське. Мы с Игорьком на правах «Фарамиров» строили козни «Оку», а Валик будучи нашим «противником» в обсуждении не участвовал, отключив аську от греха подальше. И, видимо, осуществлял давнюю мечту — заимев крутой танк, спасал мир, со зверским выражением лица истребляя супостатов. И внутренний голос подсказывал, что физиономии последних весьма узнаваемы, особенно одна конкретная.

Закончив с тестами, я глянула на часы. Всего-то четыре… И работы нет. И до семи ещё сидеть поди, мы же «штатные». Книжкой, что ли, заняться? И надо что-то решить с полуночными «обмороками». Я хочу участвовать в процессе. И хорошо бы оттестировать то, что написано, на «кошках». То бишь на порабощенных. Мужской взгляд, коли герой — парень, нужен очень. Я задумчиво посмотрела на Валика. Тот усердно делал вид, что здесь его нет — он в танке. Я улыбнулась и полезла в сумку за сотовым. Думает, аську отключил — и всё, его не достанут? Наивный.

«Вальк, аську включи!», — настрочила быстро сообщение.

— Зачем? — он снял наушники и посмотрел на меня с подозрением.

Будущие надругательства, блин, обсудить! Не при всех же!

— Надо!

Он, правда, ещё не знает, кого над кем…

— Ну-у-у… — но аську включил.

Я улыбнулась и быстро написала: «Вальк, бетой будешь?»

Он недоумённо поднял брови: «Чем-чем?»

«Не чем, а кем. Бетой. Бета-тестером)) Новую историю надо оттестировать», — и уставилась на него выжидательно.

Валик хмыкнул и решил отомстить: «Думаешь, чтение раз в год твоей книжки повлияет на развитие моего мозга сугубо положительно?»

Я пожала плечами и честно призналась: «Не уверена… Но кто знает?»

Валик побарабанил пальцами по столу и решил: «Ладно, кидай в почту. Посмотрю». И через минуту: «А что взамен?»

Я насупилась: «А по старой дружбе?»

Он посмотрел на меня иронично: «А что такое дружба, Вась? Взаимовыгодный бартер по обоюдному согласию. Короче. Я читаю, а ты со мной на каникулах в горы едешь. Кататься».

— Нет! — заявила вслух. И настрочила сердитое: «У тебя своя компания есть!»

«Есть, — согласился он. — Но извращенец — я один. В минус тридцать все по домам сидят, а я не хочу. А ты на изврат согласилась».

«Но не на такой!.». — возмутилась я.

Уж лучше подвал! Там писать можно. И придумывать. И интернета нет, и никаких отвлечений от книги. Красота!

Валик усмехнулся и демонстративно потянулся за наушниками.

«На сноуборд не встану!»

«Встанешь. И поедешь. И никуда не денешься».

Я решила зайти с другого бока: «Твоя мама против таких поездок! Лучше ей удели время, чем снова колени ломать! Ты когда ей звонил последний раз? Год назад? Когда в больницу с переломом угодил, и кроме меня некому было апельсины таскать?»

Он насупился: «Уделю. Успею. А ты собирайся».

Чёрт… Вот нарвалась. Если ему что-то в голову втемяшится — не успокоится, пока не добьётся. А если клещом вопьётся — всё, до конца жизни не отстанет… Нет, ну если кому-то нравится гонять по склонам и ломать руки-ноги — при чем тут я? Это его проблемы!

И я придумала: «У меня денег нет!»

Но не прокатило: «Не ври, тебе отпускные дадут».

Я сердито сплюнула, соглашаясь: «Шантажист хренов!»

«Почему же хренов, если своего добиваюсь?» — и, не дожидаясь: «Второго рано утром выезжаем».

Чёрт, я же без штанов осталась… Улыбнулась и решила подпортить настроение: «Магазины! И тряпки! Завтра! Комбез нужен».

Он флегматично пожал плечами. Я сердито поджала губы. Ладно-ладно… И тихо шмыгнула носом: очень стало себя жалко. А попу — быть ей отбитой — ещё жальче… Вот, хотелось с утра спорта? Бойтесь своих желаний, называется… Я снова жалобно шмыгнула носом. Валик посмотрел на меня и засмеялся. Я сделала большие глаза и показала ему кулак. Понятно, что со мной не покатаешься, но для поржать в компанию взять можно. Собственно, потому и… А я, может, в вампирский замок хочу!.. Но бету я тоже хочу, уж слишком заметна разница в подаче информации между мной и «героем»… Надо сообразить ответную гадость…

Но придумать ничего не успела — случилось чудо. Из кабинета редактора после совещания вышел директор, а следом себя явил Гриша. Посмотрел на нас недовольно и порадовал. Меня — в прямом смысле, остальных — в переносном.

— Василиса, домой. Текстов нет и не будет. Валентин, сидеть! Ждём, когда заказчики правки по новогодним макетам пришлют. И готовься здесь ночевать. Игорь, где фоторепортаж? Работать! Александр, сидеть! Мало ли, понадобишься кому. Реклама ещё здесь, а они графики завтрашних поездок не утвердили.

Я обрадованно переобулась и собрала сумку. Так, отсидеть завтра плюс корпоратив послезавтра, и всё…

— Вот почему ты уходишь с работы раньше меня, а? — Валик завистливо наблюдал за моими сборами.

— А почему тебе платят в два раза больше, чем мне? — надев шубу, я натянула шарф до носа.

— Риторический вопрос…

— Ладно, я всем пока! — я перекинула через плечо сумку и улыбнулась. Хороший был день. Ещё бы ночь такую же.

— Я люблю свою работу… — уныло затянул Игорёк.

— …я приду сюда в субботу… — подхватил Санька.

— …и, конечно, в воскресенье… — вставил Валик.

— …только отпуск — вот спасенье! — не удержалась я.

Фотограф зарычал, водитель зашипел, а друг нахмурился:

— Вася, горы!..

Я показала ему язык и сбежала. Спустилась на лифте на первый этаж, попрощалась с охранником, вышла на улицу и замялась. Снова вспомнилось вчерашнее нападение, и я трусливо оглянулась на безопасную дверь бизнес-центра. Ведь можно вернуться, сославшись на мороз, дождаться Валика и доехать с ним… И надолго стать объектом насмешек. И потерять уйму времени. И вообще, я сегодня без обеда, а дома… Дома — ничего, но я же бигус хотела сделать…

Собравшись с духом, я спустилась по ступенькам и поплелась домой. Вернее, плелась я только первые две минуты, подозрительно косясь случайных прохожих. Потом в подворотне залаяла собака, и я резко ускорилась, натянув шарф до уровня глаз. С одной стороны — страх нужно преодолевать, а подобное лечится подобным. Бояться я никогда не любила, и поэтому мало чего боялась. По-настоящему — только спятить. А с другой… Ведь глупо же рисковать, когда есть безопасный вариант? Глупо. Выводы напрашиваются очевидные.

Я нахохлилась, огляделась и решительно отключила мозг, уходя в астрал. Очень полезное упражнение, кстати. Концентрируешься на одной-единственной задумке, изучаешь её во всех подробностях, и мир уходит на второй план. Помогает и о холоде забыть, и о страхе, и о прочих недоразумениях. Ненадолго, правда, зато в нужный момент. А мышечная память сама до дома доведёт. Так, где мой герой, чтоб ему икалось?..

Точно откликаясь на мысленный призыв, во тьме коридора вспыхнул злобно красный глаз, и раздался дикий визг.

…Резко взвизгнули тормоза, и я вздрогнула. Середина дороги и «красный» — опять красный! — «человечек». Вот…

— Слышь, ты!.. — из открытого окна машины высунулась небритая рожа.

— Сам такой, — возразила я с достоинством, и мне дружелюбно замигал «зеленый человечек». — Кстати, на пешеходном переходе и на красный свет вы обязаны тормозить!

Мужик опешил от такой наглости, а я на негнущихся ногах перешла через дорогу. Спокойно, Вася, бог хранит детей, пьяниц и ненормальных… А древняя китайская мудрость гласит: «НИ СЫ!», что означает: «Будь безмятежен, словно цветок лотоса у подножия храма истины». Я глубоко вздохнула и шумно выдохнула. В самом деле, в первый раз, что ли… Каждый раз, с каждой книгой — опять по краю… Нет, а герой-то с тварью как примерещился! Как наяву.

До хаты я добралась без приключений. А машина так напугала, что про горящих собак я напрочь забыла. И всю дорогу, даже поднимаясь по лестнице, зорко смотрела по сторонам. И с облегчением перевела дух, доставая ключи. Зашла домой, закрыла дверь, разделась-разулась и… удивилась.

Глюк сидел на кухне, включив комп, и явно рылся в интернете, а Баюн лежал на его коленях и довольно урчал. Почему в интернете? Вдумчивый и бегающий взгляд — точно в поиске, недовольно поджатые губы — искомое очевидно не находилось, упрямо нахмуренные брови — а всё равно найду. И опять без штанов, зараза.

— Ты не на порносайтах сидишь? — спросила я с подозрением. — Вирусов нацепляешь… погашу!

Саламандр буркнул что-то себе под нос и ожесточенно защёлкал мышкой. Кот прищурился и заурчал громче, здороваясь.

— Оденься! — попросила я и скрылась в ванной.

Всё в порядке, Вася, всё хорошо, всё на месте… И ничего нового, заметь! И это радует. Очень. Ни лишнего зверья, ни новых голых гостей. А старые, надеюсь, однажды сами собой рассосутся. Если они откуда-то пришли, значит, им есть куда уйти. Дверь открывается с двух сторон, как впуская, так и выпуская. И глюки как пришли, так и уйдут. А я… А я вообще-то в горы еду. В отпуск. Подышу свежим воздухом, отдохну и вернусь, цветущей и пахнущей. Дурно, если вспомнить угрозы Валика. Мазями и лекарствами. М-да.

Умывшись, я переоделась в домашний костюм и пришла на кухню. Саламандр, удивительно, и оделся, и чайник вскипятил. А Баюн лежал на коленях гостя с такой довольной мордой, что сразу понятно — кормить его нужды нет. И теплоисточник он нашел отменный. Я разогрела блины, налила чаю и села на табуретку напротив глюка. Так, его же как-то зовут, он говорил…

— Слушай, С-с-сень…

— Сайел, — он не отрывался от поиска.

— И откуда такое нерусское имя? — спросила с намеком.

— Оттуда, — саламандр рассеянно пощёлкал мышкой.

— Мне Муза позвать? — уточнила многозначительно.

Он поднял голову и прищурился, но не на ту напал. Я стойко выдержала немигающий змеиный взгляд, попутно уминая блины. Саламандр улыбнулся, и все горящие на столе свечи, включая канделябровые, разом потухли. А незваный гость заискрил, как замкнутая проводка. Напугал, да. Сейчас я, по закону жанра, запищу и попячусь. И обязательно свалюсь на пол и ударюсь головой. И, наверно, это будет смешно. Вернее, было бы, если бы.

— Красиво, — оценила я и капнула в чай валерьянки. — Но со свечами романтичнее. И виднее. Верни, а? Зажигалку искать лень.

Он раздосадовано крякнул. Ну, извини, меня полчаса назад чуть машина не сбила. Сил больше нет бояться. И желания — тоже. Баюн, учуяв валерьянку, заурчал на всю кухню. К тому же кот не против. А он к кому попало на руки не идёт. Я глотнула чая и невольно вспомнила случай с Валиком. Что учуял нехорошего?.. Вредный шантажист — да, но ведь и я не лучше. Мы — два сапога пара.

Саламандр, посопев, попытался вернуть свет. Уставился на свечку и что-то зашептал. Я с интересом наблюдала за процессом. Баюн, пользуясь случаем, запрыгнул на стол и рискнул спереть пузырь валерьянки, но получил по хвосту и обиженно зашипел. Я сгребла его в охапку, наблюдая за Сайелом. А он пыхтел. А свечи всё не загорались.

— Колдуй, бабка, колдуй, дед… — подсказала шёпотом.

Незваный гость напрягся и глянул на меня укоризненно и обиженно. Засопел и надулся, как мышь на крупу. Совесть неожиданно начала подавать признаки жизни. Я примирительно улыбнулась:

— Ладно-ладно, сейчас найду зажигалку и…

Крайняя свеча на канделябре робко вспыхнула и сразу погасла. Конфуз однако. «Колдун» устало выругался и прикрыл глаза. Баюн фыркнул. Я тоже.

— Странно, нити не нащупываются… — пробормотал саламандр удивлённо. — Мне что-то мешает…

— Как плохому танцору? — ляпнула я.

Сайел мудро промолчал, но за него ответил Муз.

— Балда ты, Василиса, и не понимаешь, над чем шутишь, — он прилетел из коридора и тяжело плюхнулся на стол. — Чем чушь пороть, лучше выпить дай!

Всё, мой шизариум — в полном составе. Я ласково улыбнулась Музу:

— Чаю? Кофе? Молока? А больше ничего нет. Но, если хочешь, компот могу сварить.

Муз с горя глотнул валерьянки и сморщился. А я встала, с трудом удерживая извивающегося Баюна, и расстроилась. Крыша слиняла. И сознание «поплыло», раздваиваясь. Сосредотачиваюсь — и реально оцениваю ситуацию, которая кажется такой… обыденной, обычной. Расслабляюсь — и с головой накрывает ощущение нереальности, словно я во сне, словно мультик в 3D смотрю, чтоб его… Или просто переутомилась, и мне пора в постель.

— Ага!

Я обернулась у порога. Сайел довольно улыбался одинокому пламени свечи. А вслед за ним вспыхнули и остальные, озаряя кухню тёплым золотистым светом. Я передумала. Всё равно спать не хочется. И время — девятый час.

— Кто отрезал? — Муз, сложив на пузе ручки, смотрел на саламандра.

— Не знаю, — отозвался тот серьёзно. — Кто-то на улице огонь собирал. Узнаю — удавлю, — и пододвинул к себе подзабытый комп.

Невольно вспомнился «парень с собакой», и я, крепче обняв кота, подошла к окну. Двор — тёмный и пустой, лишь серебрятся сугробы в свете фонарей. Я поёжилась. Ладно, проехали. Дома безопасно. Точно безопасно. Кожей чувствую. И хватит параноить.

Я отпустила Баюна и молча убрала со стола грязную посуду. Включила плитку, достала мёд и взялась варить сбитень. Надо собраться с мыслями, очень надо… Язычки свечей колебались под холодными сквозняками, и по стенам расползались тени. Муз с интересом принюхивался к моему вареву, а Баюн — к упавшему на пол пустому бутыльку. Сайел деловито щёлкал мышкой. Тихий, уютный и домашний семейный вечер… Тихо, Вася, только без истерик!.. Очень хотелось глупо захихикать, но я держалась и молчала из последних сил.

Муз на сбитень согласился. Залпом выпил предложенную кружку и припал к кастрюльке. Бледный он ещё шибко, и крылышки мелко дрожат. И… я не хочу писать. Это понимание сбило с толку. Как так? Прежде, едва он появлялся, я думала только о писанине, а сейчас вертится рядом, но вдохновения — ноль. Муз перегнулся через край кастрюли и жадно поглощал сбитень. Я помялась, но свои замечания озвучила.

— А в сомнительные заварушки ввязываться не надо, — икнув, буркнул он и вновь нырнул в кастрюлю.

— О чём речь? — отвлёкся Сайел.

— Вчера на меня пара придурков наехала, — я пожала плечами, грея ладони о горячую кружку. — Парень и псина. Парень писцом обозвал, — и проницательно посмотрела на своего собеседника: — А светились оба как ты.

Саламандр отвернулся, но поздно. В тёмных глазах мелькнуло понимание. Он всё знает.

— Расскажешь? — спросила спокойно.

— Ты мне не веришь, — привычно заюлил он.

— А ты расскажи так, чтобы я поверила.

— Не вертись, ящур, — хмыкнул Муз из кастрюли. — Бежать-то тебе некуда. Колись. Не то я расколю, — и тихо икнул, взлетая и едва ворочая крыльями. — Что? Я хоть и дохлый, но я летаю! И за хвост тебя оттаскать сил хватит, — и неуклюже опустился на моё плечо. Выглядел он крупным и пузатым, а сел — невесомее перышка.

Сайел посмотрел на него скептично, но, похоже, решил не рисковать. Отодвинул ноут, поёрзал на табуретке, покосился на меня.

— Ну-ну? — подбодрила я. — Я не кусаюсь. И даже шутить и издеваться не буду, честно-честно, — хотя язык чесался опять ляпнуть по поводу. — И очень постараюсь тебя услышать. Начинай, — и полезла под стол — отбирать у кота бутылек, который Баюн с громким урчанием катал по полу.

— Ладно… — он вздохнул. — Я, как ты понимаешь, из другого мира. И сейчас я… — и запнулся.

— Саламандр? — предположила я из-под стола. Бутылек был с боем отобран, а кот — выдворен из кухни.

— Сущность, — уточнил Муз, держась за мою косу. — Дух саламандра.

— Я не дух! — обиделся Сайел. — У меня есть подобие физического тела!

— Временного, недолговечного и зависимого от количества собранной силы, — вставил Муз. — Как и у меня.

Я вылезла из-под стола, сдула со лба челку и включила чайник:

— И откуда ты?

— Моего мира уже нет, — ответил Сайел тихо и посмотрел на запотевшее окно. — Миры гибнут, как и всё живое. Но благодаря таким, как ты, у нас есть возможность уцелеть и существовать в другом мире.

— Таким, как я? — переспросила иронично. — Но я же обычный писатель! Причём, — и покосилась на сопящего Муза, — весьма бездарный.

— Нет, ты не писатель, — саламандр смотрел на меня в упор. — Ты — писец. Твоё дело — не красивости писать. А открывать двери в другие миры. Слышать зов тех, кто нуждается в помощи. Протягивать им руку и пробивать дорогу сюда. Те образы, которые ты видишь, Васюта, — это не выдумки. И не игры твоего разума. Это реальность других миров. Существующих.

Я села на табуретку и тоже посмотрела на него в упор:

— А можешь доказать, что они существуют? — ага, противоречу самой себе. Но я — личность творческая. И противоречивая. И вся такая внезапная, да.

— А кто докажет, что нет? — улыбнулся он.

— Но я уже написала три книги, и ни одно существо из них не вылезло, — у меня таки нашелся аргумент.

— А то, что лезет теперь, не в счёт? — уточнил Сайел, и Муз одобрительно крякнул.

— Лезет?.. — мне стало нехорошо. Я сглотнула, вспоминая собственное отражение в зеркале. — То есть… он сюда лезет?..

— Через тебя. К тебе. За тобой, — саламандр дословно повторил сумбурное предсказание Серафимы Ильиничны.

Я нервно заёрзала:

— А… зачем?

И поняла сама. За тенью. Ему же, гаду, тень нужна. А тень, по полуночному фэншую, — это сущность, чужеродный дух. Я, конечно, не дух, но… Чёрт. Могу им стать. Только нафига, если он свою давно добыл? Я же вижу его прошлое. Или одной тени мало? Или он всё-таки от света спасается?.. А этот, с собакой, почему на меня напал? Если мы такие полезные, как говорит саламандр… А такие ли писцы полезные?

— Что-то я путаюсь… — призналась смущённо.

— Про Эрению легенду расскажи, — засуфлировал Муз. — А то ей сейчас станет плохо, а нам потом — ещё хуже.

Сайел кивнул, соглашаясь, но сказать ничего не успел. В моей сумке громко и знакомо заверещал сотовый. Валик? На работе скучно стало, что ли? Я невольно посмотрела на часы. Пол-одиннадцатого. Или уже удрал из редакции? Странно, ведь Гриша обещал ему весёлую рабочую ночь…

Я извинилась, отцепила Муза от косы, ссадив его с плеча на стол, и пошла в коридор.

— Привет, Вальк. Не спится на работе? Уже закончил? А что Гриша и новогодние поздравлялки?.. Не, я согласна, что им там самое место… А дома чего не спится? Не дома? А где? Здесь? — удивилась я. — А зачем? Ах, прочитал… И что, так не терпится отругать? Но ведь завтра же можно, на работе… Куда? Не хочу на улицу, там холодно! На чай поднимайся и не выпендривайся! Нет? Тогда давай искать консенсус. Ты не любишь мою хату, я — мороз, где середина? В подъезде? — я хмыкнула. — С пивом? Вспомним молодость? Не, ты моих соседей не знаешь… А я знаю и связываться с ними не хочу. А машина? Ты — и без машины? — не поверила. — Ты? Пешком шёл? Аж двадцать минут? Когда это тебя третий этап квеста останавливал? Ты же полдня её греть будешь, чтобы десять минут до магазина проехать! Не-не, я не стебусь… — я помолчала, посмотрела на прожжённые лыжные штаны, завёрнутые в пакет на выброс, и решилась: — Ладно. Но ненадолго. Как замёрзну — сразу домой. Не хочу закаляться, я себе такой нравлюсь. Термос? Возьму. Ну… минут десять. Угу.

Вот приспичило… А мне любопытно. Прежде он читать не соглашался. Идеи новых историй выслушивал — на работе в аське особенно, а после замечал, что я фигнёй страдаю. И, чем дома за компом чахнуть, лучше бы на лыжи встала. И зерно истины в его словах имелось. Но попробуй, оторви меня от процесса, когда новая идея посетила, а на улице — мороз. Но — новая ли?..

— Васюта, не ходи, — подал голос саламандр.

— А ты не командуй, — я переоделась, натянув прожжённые «лыжники». Всё равно никто не увидит. А я не замерзну.

— Здесь ты в безопасности, — напомнил он про «пса».

— Там — тоже. Не одна же буду. Да и чего мне бояться?

— Останься и дослушай, — встрял Муз серьёзно.

— Вернусь, и договорите.

Что так неодолимо тянуло на улицу? Пожалуй… крыша. Она и сейчас там — в реальности, привязанная к Валику с его «бордами» и «отвёртками», к работе и сибирским холодам. К настоящему. К нормальному и привычному настоящему. Глядишь, поболтаю немного с другом, перезагружу мозг — быстрее вникну в объяснения своих… сущностей. Наверное.

Под неодобрительными взглядами я разогрела в микроволновке остатки сбитня, слила их в термос, обулась, надела лыжную куртку и поспешила на улицу. Ладно, ради их и своего спокойствия не буду уходить далеко от подъезда… Я открыла «отмёрзшую» дверь и поежилась. Хоть ветра нет…

— И снова здравствуйте, — я встала на цыпочки и чмокнула Валика в щёку. — Чему хмуришься? Замёрз? Сбитень будешь?

— Позже, — отмахнулся он.

Вот где в этом мире справедливость? Почему он никогда не мёрзнет? Даже в минус сорок бегает без шапки и перчаток, пижон. И всегда горячий. И хоть бы раз поимел совесть и простыл, зараза…

— Идём? Обдумаю кое-что.

— В смысле «обдумаешь»? — переспросила я озадаченно и привычно взяла друга под руку, сунув ладонь в карман его куртки. — А по пути не думалось? И ты пришёл пешком на ночь глядя и вытащил меня из хаты, чтобы подумать?

Да, за сноуборд и грядущие синяки я буду мстить. Обстоятельно, долго и с удовольствием. Ибо в «лягушатнике» он мне пересидеть не даст. Час проинструктирует и на такой склон затащит, на котором шею сломать проще, чем уцелеть.

Валик добродушно усмехнулся в ответ:

— Вась, а ты ядом не захлебываешься, потому что на меня его сливаешь?

— Исключительно в лечебных целях, — заверила я, подстраиваясь под широкий шаг. — Для закалки иммунитета.

— Да-да, массаж болевых точек, и все пользы для…

— Вальк, не тяни время. В отличие от тебя, я без подогрева и замерзаю очень быстро.

— То есть просто прогуляться не канает?

— Ты же «жаворонок». И в десять вечера уже спишь — или на работе, или дома, или где придётся. А сейчас уже двенадцатый час поди, — чёрт, домой пора бежать, пока полуночным «обмороком» не накрыло… — У тебя пятнадцать минут. Остальное завтра в аське обсудим, всё равно работы не будет.

— У кого как, — пробормотал друг.

— Вальк!.. Сейчас домой пойду! Я уже мёрзну, а ты…

— Ладно-ладно, — он тоже сунул руку в карман и сжал мою ладонь. — Значит, главное. Пишешь не ты.

— Нет, я.

— Нет, не ты, — возразил Валик. — Сюжет вообще не твой. Ты о жизни любишь подумать и философию помусолить. И вдруг — глухой экшен? Не верю. Не ты пишешь.

— А кто, по-твоему? — да, не я пишу. Вернее, не совсем я. Но всё равно… за державу обидно.

— Не знаю. Но не ты. Говоришь, сама пишется? — он посмотрел на меня хмуро и задумчиво. — А почему, предположения есть?

Я замялась. Сказать — не сказать… Опять же посмотрит, как на ненормальную… А впрочем, я давно спалилась.

— Мне сказали, что я писец. Это тот, кто… реальные истории видит. То, что происходит в других мирах. И пишет об этом. Чтобы дверь открыть тем… Тем, кто там, — я объяснила, как сама поняла, помолчала и добавила горько: — Но, знаешь, Вальк… Я до сих пор не уверена в реальности этого. И боюсь, что проснусь завтра в палате номер шесть, между Мальвиной и Екатериной Второй, и окажется, что эти музы и саламандры — на самом деле санитары. И…

— Саламандры? — перебил он и напряжённо переспросил: — Ты видела саламандра?

— Ну да… — растерялась я. — И не только видела. Один на моей кухне окопался. Уже дня три тусуется. А что?

— Чёрный? Саламандр чёрный?

— Н-нет… — вопрос застал врасплох. — Белый, скорее. Знаешь, как пламя. Бледно-жёлтый. А что?

— Белый? — повторил Валик и глухо выругался: — Проклятье, и чёрный где-то рядом… — и заозирался.

Я перестала понимать, что происходит. Остановилась и подняла на него взгляд. В ночном сумраке лицо Валика расплывалось, черты лица смазывались и терялись… в мерцающей зеленоватой тени. И очнулся внутренний голос, привычно заорав: «А надо было молчать!.». Я осторожно попятилась.

— Вальк, ты… — может, мерещится?..

— Я? — безучастный голос, и его глаза вспыхивают потусторонним светом.

— Это не смешно!

— А я что, шучу или смеюсь? — фигура «плывёт» мерцающим зеленоватым туманом, как у… призрака. Н-назгул, мать его…

И я запаниковала. Вот уж точно, разозлишь — потом костей не соберёшь… И испугалась. Сколько ещё таких… «сюрпризов» меня ждёт?.. А сердце кольнуло болью. Боже, почему именно он?.. И кто, черт побери, он вообще такой?.. Всю жизнь ведь рядом был, я себе так не верила, как ему…

Страх побежал по коже холодными мурашками, сдавил горло, и вместо вразумительного воззвания получилось лишь жалкое и сиплое:

— В-вальк…

— Ты всё ещё хочешь жить вечно, писец? — по его рукам потекли зелёные искры, на «лице» проявилась усмешка.

Мама!..

Драпануть я не успела — он оказался быстрее. Причём быстрее даже моих мыслей. Я ведь только… Поцелуй резко выбил почву из-под ног и воздух из лёгких. Я судорожно втянула носом воздух и закашлялась. В затылке взорвалась боль, перед глазами потемнело. И новая попытка вздохнуть обломалась. Я хрипела и судорожно гоняла по лёгким единственный глоток воздуха, а в груди разгорался пожар. И тяжелело, немея, тело. Боже, помоги… Хватит!..

— Повторим? — в лицо дохнуло ледяной вьюгой. Кожу щек царапнули иглы снега.

Я жадно вдохнула и мёртвой хваткой вцепилась в его предплечье. Ноги не держали. Зато включился инстинкт самосохранения, комкая эмоции и притупляя боль. Я резко выдохнула. Только холодный рассудок, Вася, иначе — труба, а мне туда рано… Дышим, дышим и думаем. Быстро! Пока не наигрался.

— Обойдёшься… — выдохнула ему в лицо. Ничего общего с моим лучшим другом это… существо теперь не имело.

Перед глазами плыло, и призрачно-зелёная рожа уже не так пугала. Сущность ты или нет — не знаю, но тело у тебя физическое, шеей сквозь шарф и ворот куртки чувствую. А я с тобой, сволочь подколодная, не зря всю жизнь дружила. И как облупленного знаю. И для начала… уравняем разницу в росте. Я дёрнулась, попыталась лягнуться, и горячие пальцы сжали моё горло, приподнимая над землей. Ни черта не вижу, но знаю… И на хриплом выдохе из последних сил врезала по дважды сломанному левому колену.

Он, глухо выругавшись, разжал руку и согнулся пополам, попятившись, а я мешком свалилась на дорогу, тряхнула головой и поползла. Нет, я очень хотела побежать. Так, что нашла силы на движение. Но онемевшие руки и ноги нервно тряслись и подгибались, и если встану — сразу упаду, а…

— Куда?

Щелчок кнута, и лодыжки даже сквозь валенки обожгло болью. Я с визгом проехалась на животе назад, судорожно цепляясь за обледенелую дорожку. Выступ бы, затормозить и вывернуться…

— Рано.

Чего ждет-то, не понимаю?.. И неожиданное:

— Жаль, что именно ты писцом оказалась, Васька.

И ещё более неожиданное:

— Я вам не помешаю, нет?

Я подняла голову, нервно поправляя съехавшую на глаза шапку. Сайел стоял напротив, сунув руки в карманы шаровар.

— А-а-а, пепельная ящерица… — протянул «Валик». — Тебя-то я и ждал. Нет, не помешаешь. Если поможешь.

— Конечно, помогу, — кивнул саламандр, и вокруг него ореолом взметнулись огненные искры.

А я… Нет, страха не было. Только жгучая обида. И сердце обречённо пропустило удар, а горлу подкатил острый комок слёз. Меня этот «назгул»-то прихлопнет одной левой и не напрягаясь, а против двоих как быть?.. Сайел посмотрел на меня и одними губами прошептал: «Лицо». И уточнил:

— Ей помогу.

Я быстро распласталась по дорожке, закрыв голову руками. От горячего ветра бросило в жар, «кнут» натянулся и звонко лопнул.

— Васюта, домой! Живо!

Куда там… Меня хватило только на то, что отползти в сторону и съёжится на тротуаре. Я очень хотела удрать — я приказывала себе встать и задать стрекача! — но тело не повиновалось. Оно судорожно сжималось в комок и дрожало крупной дрожью. Я шипела на себя, кусала губы, а по щекам катились злые слёзы. Кроме неожиданного предательства нет ничего обиднее собственного бессилия. Когда в единый миг всё, что ты знаешь и умеешь, вдруг оказывается бесполезным.

А эти… били друг другу морды. Над дорогой плыли волны северного сияния, а в воздухе раздавались взрывы, щелчки и маты. И я бы поставила на «Валика». Нет, не по старой дружбе, отнюдь. Он был шустрее и проворнее. Сайел только отбивался, и довольно неуклюже: окружил себя снопом искр и вертелся юлой. А «назгул» перемещался постоянно и нереально быстро. И будто и не получил по колену… Только что бил в лицо, и уже лупит жгутами из зелёного тумана сбоку. Кажется, физическое тело имеет на духом преимущество.

— Сзади!.. — не удержалась, предупреждая.

— Домой ушла!.. — снова рявкнул саламандр.

Я инстинктивно вскочила на ноги и… устояла. Не без труда, но всё же. Лодыжки прострелило болью, но на два шага меня хватило. А потом и на третий. И на тяжёлый четвёртый. Чудно, Вася… Вспоминаем вечер и машину. Отключаем мозг — и вперёд. А то сидишь, глазеешь, и только поп-корна не хватает для полноты картины… И, расшевелившись, я поняла, почему тело не слушалось. Это не только шок, страх и боль. Я замёрзла. Жутко, безумно замерзла, и заиндевевшие мышцы ног казались деревянными. И завтра всё отмерзшее болеть будет зверски, не говоря уж об ушибленном… если выживу.

Я почти доковыляла до своего подъезда, когда мимо с воплем просвистел саламандр. Рухнул на спину, матюгнулся и замер, раскинув руки и… потухнув.

— Сай!.. — я рванулась к нему и забуксовала. Одна крепкая рука ухватила за шиворот, а вторая сжала мою ладонь.

— Да жив он, — спокойно прокомментировал «Валик». — Придуривается. Высшую сущность одним ударом не развоплотить. Через минуту оклемается, разозлится и спалит всю округу. И сам выгорит дотла. Яркая сущность, заметная, известная. В нашем мире о силе саламандров легенды ходят.

Я замерла. Инстинкты верещали, приказывая удирать, но… В нашем мире?..

— Знаешь, ты всегда мне нравилась. Больше всех. И совсем не как друг.

М-мать, и почему маньяков под конец на разговоры тянет?.. Молчал всю жизнь, и молчал бы дальше! Зацепил ведь, сволочь… В глазах вскипели слёзы. И обернуться бы, чтобы убедиться — это чья-то отвратительная, злая и глупая шутка, но…

— Жаль, что ничего не изменить.

…но у моих ног клубилось зеленоватое мерцание. И этот мёртвый голос, такой чужой и незнакомый, и горячая костлявая ладонь, слишком большая для человека и тоже незнакомая…

— Выбор есть всегда, — выдохнула в ответ.

— Но не у всех, — отозвался он угрюмо. — Прощай, Вась.

Я трусливо зажмурилась. И очень вовремя. Огонь опалил щёки, ветром пронёсся мимо, шепнув мне «кышь!», и хватка призрачных рук ослабла. А я не стала медлить. Вывернулась и рванула к подъезду. И, лишь вскарабкавшись по ступенькам, открыв дверь и повиснув на ней, рискнула обернуться.

Сайел полыхал белым костром. Я прищурилась, прикрыв глаза ладонью. Круг пламени стремительно разрастался, плавя лёд под его ногами и сугробы на тротуарах. Улицу затягивало вонючим туманом, в котором рассыпалась зелёными искрами сущность «Валика». Рыча, она металась вдоль огненной стены, но выхода, запертая в круге, не находила. А саламандр всё наращивал мощь. Пламя взметнулось до третьего этажа, серебристые искры поползли по припаркованным машинам. Что ж он раньше-то фигнёй страдал? Неужели… меня боялся задеть?..

Сущность злобно взвыла и обернулась к саламандру. Сайел хищно улыбнулся и вскинул руки. Ей-ей, инквизитор… Я инстинктивно подняла голову и вздрогнула. Тёмное окно моей кухни приоткрылось, и на улицу выплыли огоньки свечей. И, оставляя во тьме сияющие «хвосты», рухнули вниз. Сайел поймал их, сжал в кулаках и… взорвался. Белая «звезда», рванув изнутри, полыхнула сверхновой.

Жар вспышки обжег щёки, хотя я находилась метрах в двадцати и за железной дверью. А если кто увидит?.. Но окна домов сонно темнели, не обращая внимания на схватку. А я вытерла слезящиеся глаза и снова посмотрела на экзекуцию. От земли густыми клубами валил пар, воздух дрожал и шёл рябью. А зелёная сущность горела. Яростное колдовское зарево проступало даже сквозь туман. И тускнело с каждой секундой. И я видела, как белое пламя пожирало свою добычу. Видела искаженное болью «лицо». Видела изъеденную огнём кожу. Видела, как тает и съёживается тело — до комка мышц, до скелета, до…

Отвернувшись, я склонилась над ближайшим сугробом и без сожаления рассталась с недавним ужином. И долго обнимала живот, ожидая, когда уймутся болезненные спазмы, и… понимая. Я больше никогда не увижу своего лучшего друга. И отказываясь в это верить. Безумная огненная фантасмагория… конечно, не бред. Слишком больно, чтобы не верить. Но в то, что Валик ушёл из моей жизни, я верить отказывалась. Не может такого быть… Не может! И пусть он полчаса назад чуть меня не придушил. Призрачным маньяком он был от силы час, а другом — больше двадцати лет. И этот коротенький час никак не перевешивал всё совместно прожитое и пережитое. Никак. И злости не было. Только тупая боль в сердце.

Отдышавшись, я выпрямилась и обернулась. Всё… Всё закончилось. Белое пламя погасло, от сущности не осталось и следа, а Сайел неподвижно сидел в луже воды. Грудь ходила ходуном, плечи устало ссутулены, руки сведены судорогами, мокрые светло-рыжие волосы облепили шею и лицо. Я кашлянула. И помочь бы, да сама за дверь едва держусь…

— А-а-а, ты ещё здесь, — безэмоционально заметил он и тяжёло встал.

А я смотрела на него и не понимала. Откуда в таком тщедушном теле столько мощи?.. Откуда столько силы?.. И, судя по яркому мерцанию, его бы ещё на пару сущностей хватило, тьфу-тьфу-тьфу, конечно… А сердце снова свело болью. Как же так?..

— Домой, — он подошел и взял меня за шиворот.

Я послушно открыла дверь подъезда, обернувшись напоследок. Одноэтажные сугробы расплавились полностью, по дороге текли ручьи, бамперы машин едва заметно дымились. И шёл снег. Я моргнула, пригляделась и поджала дрожащие губы. Нет, не снег. Пепел.

— Хватит, я сказал! — саламандр грубо впихнул меня в подъезд. — Мне нужен огонь, а тебе… — и посмотрел сочувственно: — Тебе бы выпить.

Я молча достала из бокового кармана «лыжников» чудом уцелевший термос и одним глотком выпила сбитень. Понятно, что не то. Но другого нет, не будет, и я не буду. Последнее дело — напиваться, когда… когда всё только начинается. Тем более… Я тяжёло поднималась по лестнице, вцепившись в неожиданную мысль. А что если это не Валик? Что если он мирно спит дома, а некто, принявший его облик, попытался до меня добраться, но… спалился?

— Живые! — Муз встретил нас воплем, полным облегчения.

Баюн сидел в коридоре и смотрел с молчаливым укором. Извини, не покормила. И еще минут десять не покормлю.

— Чего задумала? — саламандр стёк по стенке коридора и устало вытянул ноги. — Иди помойся и согрейся. И мне свечи зажги. И…

— Я ему позвоню! — перебила я взволнованно, скидывая куртку и шапку.

— Кому? — опешил он.

— Валику! — едва разувшись, я метнулась на кухню и в темноте нашла на столе сотовый.

— Он мёртв, — мрачно напомнил саламандр.

— Нет! Наверняка это кто-то другой, кто им прикинулся! — я быстро набирала знакомый номер.

— Дура! — привычно припечатал Муз.

А из телефонной трубки безжизненный голос сообщил, что «набранный вами номер не существует». А я не поверила. И звонила снова, снова и снова. Пока Сайел силой не отобрал у меня сотовый.

— Всё, Васют, — сказал мягко. — Всё.

— Нет, не всё! — надежду обломали, и истерика начала набирать обороты. — Я не верю!.. Не может быть! — и на минуту прикрыла глаза. Меня нервно колотило, но мозг работал ясно и лихорадочно быстро. Ведь одно объяснение нашлось, и можно найти ещё! — Я… его маме позвоню! — и, выхватив сотовый, ринулась в кабинет — искать записную книжку.

— Вася! — крикнул мне вслед Сайел.

— Оставь, — буркнул Муз. — Если она начинает сходить с ума, это надолго. Пусть сойдёт. И лучше здесь и сейчас. Целее будет.

А я судорожно искала книжку. Гремела ящиками стола, вываливая их содержимое на пол, и рылась в бумагах. С Маргаритой Сергеевной у меня всегда были хорошие отношения — мои родители жили с ней по соседству, дверь в дверь. И так мы с Валиком и подружились. Он рос без отца, одним из тех, кого называют «оторви и выброси». И все без исключения считали, что он кончит плохо и рано. Слишком любил риск и всегда ходил по краю. И сколько раз я его от этого края оттаскивала — либо уговорами, либо вовремя вызванной помощью, сколько раз из неприятностей за уши вытаскивала… И только однажды не уследила.

Записная книжка наконец нашлась, и я быстро набрала номер домашнего телефона. Да, поздновато. Но до утра я не дотерплю.

— Алло? — приятный женский голос.

— Маргарита Сергеевна, здравствуйте, это Вася! — протараторила я. — Извините, что так поздно, но Валик не у вас?

Тяжёлая минутная пауза, и тихое:

— Вася? А кто это?

— То есть как кто? — изумилась я. — Мы с вашим сыном работаем вместе и…

— Мой сын Валентин умер тринадцать лет назад, — еле слышный и очень спокойный голос. — Утонул в реке. А вас, девушка, я не знаю. Доброй ночи.

Короткие гудки в ночной тишине оглушали. Я тупо смотрела на сотовый, а в груди бешено заходилось сердце. Умер тринадцать лет назад, утонув в реке… Это как раз тот самый случай, когда… В июне, едва нам исполнилось пятнадцать лет, мы с Валиком отпросились в пионерский лагерь. Алька уехала с группой на пленэр, и мне стало завидно. Я же уговорила родителей достать нам путёвки, о чем после долго жалела, но…

В тот вечер Валик поспорил с пацанами, что пойдёт купаться ночью на реку. А я витала в облаках с новой идеей и споре узнала только утром. Когда он не вернулся. Два дня лагерь стоял на ушах. А на третий день поисково-спасательная группа нашла Валика на берегу реки, в пяти километрах от лагеря. С черепно-мозговой травмой, одним лопнувшим лёгким и вторым, полным воды. По мнению спасателей, мы искали труп. А он выжил. И даже врачи не смогли объяснить, каким чудом.

Валика вертолётом отправили в больницу и положили в реанимацию, а я два дня жила на вахте и устраивала родителям скандалы, требуя забрать меня в город, не то сбегу. Сотовых тогда еще было, а в больнице про Валика ничего не говорили — мол, не родственница. И на четвёртый день я наконец доехала до больницы. И нашла друга в парке, под кустом сирени — с парой ссадин и синяков на физиономии, немыслимо здорового и втайне от медиков курящего.

Я нахмурилась. Тринадцать лет назад… Может, тогда… он и подцепил эту… сущность? Он ведь так и не рассказал, что случилось той ночью на реке. Только отшучивался и таинственно улыбался. И за ум взялся, изменившись, став спокойным и уравновешенным. Нет, рисковать не бросил. Но лезть в бутылку перестал, закончил и школу, в чем все сомневались, и вуз. В армию тоже хотел пойти, но Маргарита Сергеевна побоялась, что там он опять слетит с катушек, и отговорила. И с кем надо договорилась.

Встав, я подошла к окну. Пепел устилал замёрзшую дорогу рваным серым покрывалом. И если бы я знала, если бы представляла, если бы догадывалась о существовании потустороннего… Теперь, оглядываясь назад, я ясно видела те детали, которые могли бы насторожить. Повышенная живучесть и безотказное здоровье. Отсутствие фобий, особенно страха воды. И… интереса ко мне. Ведь сказал же, что… Может, и «дружил», потому что предполагал, что я окажусь писцом? Чтобы подкараулить момент и… А я сама себя сдала с потрохами, доверяя. Рассказав про Муза и книгу. И он понял. И вот…

— Васют?

Я вздрогнула, очнувшись от воспоминаний. Лицо заливали слёзы, горло сжимало сухими спазмами, в груди, надрывно клокоча, бушевало пламя.

— Успокойся! — Сайел обхватил мое лицо ладонями. — Посмотри на меня! На меня, говорю!..

Между нами протянулись длинные золотистые нити, и я отстраненно смотрела, как по ним, капля за каплей, утекают от меня к нему яркие бусины. И эмоции уходили, оставляя пустоту. Тяжёлую, душную, горькую и болезненную до дрожи. И понимание. Острое понимание того, что…

— Завтра тебе снова станет плохо, — хрипло сказал саламандр, — и очень больно. Но сегодня ты должна всё осознать. И принять то, что случилось. Прочь эмоции. Включай голову. Сегодня — сейчас! — ты должна поверить. В то, что было. И понять, чего ждать. Это не конец, Васюта. Это только начало.

— Я не помню… — отозвалась невпопад и отвернулась, устало обняв плечи. — Я не помню ни лица, ни голоса, ни цвета глаз… Ничего. Почему?

А ещё у меня нет ни одной его фотки. Ни одной. Он терпеть не мог фотографироваться. Я в общем-то тоже, и эту его странность понимала… А теперь жалела. Потому как, оглядываясь назад, видела только высокий силуэт и размытое зелёной тенью лицо. И… не верила. Всё равно не верила. Не отпускало ощущение, что он находится где-то рядом. Упрямо не отпускало. До совместной работы мы порой не виделись по полгода, но я твердо знала, что он… существует. И этого хватало. Ведь дорог человек, а не его присутствие. И теперь… всё по-прежнему. Несмотря на происки сотовых операторов и слова Маргариты Сергеевны, он… где-то рядом. Он… существует.

— Таким, как мы, нет места в этом мире. Мы чужаки, — негромко пояснил Сайел, — и оставляем мало следов в памяти смертных. Сейчас ты меня видишь, но уйду — и лица не вспомнишь. Только некоторые слова и поступки. И ощущение. И всё.

Значит, тринадцать лет назад Валик действительно умер, только никто из нас этого не заметил…

— Ты такой же? — я обернулась, перекинув через плечо взъерошенную косу. — Но у тебя нет тела, а у него было. Почему?

— Он слабее, — Сайел пожал плечами. — Серединная сущность. Занимает чужое тело, вытесняя «родную» душу, заимствует её память, привычки, модель поведения. Но пока серединный не использует силу, его не распознать. Еще есть низшие — это птичка в твоей ванной. Они могут жить только паразитами, соседствуя с чужим духом. А я высший. Я… В общем, местные тела мне… не подходят, — признался уныло. — Очень слабые.

Я вспомнила белый костёр и мощь пламени. И поняла — сгорают.

— Значит, ты всё-таки дух?

— Да, дух, — буркнул сварливо. И покосился на Муза, который сидел на краю стола и неодобрительно изучал учиненный мною бардак. — А он — как я. Тоже высший.

— Он знал о тебе, — я повернулась и в упор посмотрела на саламандра. — Назвал тебя пепельной ящерицей и… И пожалел, что именно я оказалась писцом. А еще этот «парень с собакой» и нападение… И тоже — потому что я писец… Ты все знаешь, Сай. Объясни.

— Может, тебе…

— Объясняй, не то без свечей останешься! Хотя бы в общих чертах! — и понизила тон, заметив, как напряжённо он сощурился: — Пожалуйста, Сай. Я не успокоюсь и не усну, пока… Пока не пойму.

Баюн вспрыгнул на подоконник, заурчал и потёрся носом о мой локоть. Я молча взяла кота на руки и взобралась на подоконник.

Сайел, помешкав, сел рядом, поболтал ногами и начал:

— Дар писца наследный. Если писец живёт долго, счастливо и умирает своей смертью, то может дар завещать. Как квартиру. Если же умирает внезапно, дар наследует тот… кто наследует. Случайно. Писцом была твоя бабушка, Евдокия Матвеевна, бывшая хозяйка этой квартиры. Да-да, не смотри так удивлённо. Тебя её характеристики от родственников не настораживали? Ничего общего не замечала?

Я мудро промолчала. И терпеливо ждала продолжения рассказа, почёсывая кота за ухом. Баюн щурил жёлтые глаза и урчал. Муз по-прежнему сидел на краю стола и отрешенно шевелил крылышками.

И саламандр добавил:

— Евдокия Матвеевна была тем… В общем, это она меня сюда вытащила. И я точно знаю, что дар она завещать не успела. А вас, наследников, много. Завещанный дар ставит метку инициации на писце, но на тебе её пока нет. Значит, дар нашел тебя сам. Но раз квартиру она завещать успела… Она угадала с тобой, непостижимо, как, но… — Сайел вздохнул и замолчал.

Детали пазла начали складываться. «Жаль, что именно ты…» Да, нас много. У бабушки было пятеро детей и три младших брата. И я являюсь счастливой обладательницей безумной толпы кузенов-кузин и прочих племянников, большинство которых даже не знаю в лицо и по именам. И попробуй, угадай, кто из них с Музом. А я сама спалилась, рассказав. Вероятно, «Валик» следил, выжидал, наблюдал — как за одним из претендентов. А если был в курсе, то сложил два плюс два. Только почему сейчас, ведь в горы же собирался увезти на каникулах… Кто бы мне там помог?..

— Почему меня хотят убить?.. Чем писцы мешают? — от неожиданной мысли стало больно. — А если из-за меня — и семью?.. Неужели нет тех, кто…

— Есть, — с готовностью подтвердил саламандр. — И за тобой всегда присматривали. И за твоим ближним кругом. Кроме вас сущностей видеть не может никто. Только вам и работать с нами. И только нам вас беречь. Для… будущего. Ведь не все пришельцы… адекватны. И не все считают, что писец — польза. Есть такие, которые…

— Подробнее! — мне надоели его скользкие увертки.

— Вы открываете не только двери, чтобы впускать, — сказал со вздохом. — Но и окна — чтобы выпускать. И не только спасаете, но и ищете нам подходящие миры. Такие, где будет родной сила. И физическое тело. Но не всегда и не для всех можно найти нужный мир. И не все сущности… принимают это как данность. Возможно, то, что вселилось в твоего друга, — из таких. Повернутый на мести писцам.

Долго же он ждал, выслеживая писца, пока я не спалилась, блондинка доверчивая… И ведь даже моя семья не знает о Музе… кроме Альки. А сказала ли она кому-нибудь? И почему об этой маленькой семейной — «писцовой» — тайне никто ничего не рассказывал?.. Не всем положено знать, и ждали до верного — если что-то объяснять, так тому, кто точно писец?..

— Дар по крови? Или бабушка могла завещать его хоть соседу?

— По крови, — кивнул Сайел. — Если никого не остается, дар затухает. Но если остается хоть один кровный, хоть двоюродный дядя троюродной сестры десятиюродной бабушки, дар его найдёт. И посторонним он не виден. Только его ключ, — кивок на Муза, — твоим кровным. Или высшим сущностям.

Понятного мало, но хоть что-то. Остался ещё один момент.

— А ты, «пепельная ящерица»? Что ты натворил? Где пропадал и почему появился именно сейчас? И чем прославился в их мире?

Саламандр смутился, опустил глаза и покраснел. Ясно, рыльце в пушку.

— Васют, ты… — он замялся и покраснел ещё ярче, замерцал красными искрами. — Ты только верь мне, ладно?.. — попросил тихо. — Я твоей бабушке по гроб жизни обязан. Здесь, конечно, не как дома, в теле… Но хоть так. Это не жизнь, но… Но я при деле и… Когда твоя бабушка умерла, я искал, того, кто… Мне обещали… Впрочем, неважно. А важно, что их обещания ни черта не стоят. И я вернулся, чтобы сберечь тебя. Евдокия Матвеевна просила позаботиться о писце. И вот я… Но, согласись, что вовремя!

Я посмотрела на него скептично. Скрытный, скользкий и ушлый прохвост. Чувствую, так и буду вытягивать из него информацию в час по чайной ложке, угрозами и уговорами… И вряд ли получится вытянуть всё необходимое. Уж больно вёрток.

— И… я не знаю, Васюта. Правда, не знаю, в чём дело, — добавил саламандр. — Я могу только предполагать. Евдокия Матвеевна была знакома со многими писцами, а спятивших сущностей всегда хватало и…

— Не верю, — перебила сухо. — Мало ли, вдруг ты присматриваешь, чтобы в доверие втереться… и придушить во сне.

— Э-э-э, нет! — оживился Сайел. — Меня квартира приняла! Евдокия Матвеевна полжизни потратила, но вложила в эти стены мощную защитную магию. Без согласия хозяина сюда не сможет проникнуть тот, кто желает зла. А если просочится — лишится сил и свалит, не причинив тебе вреда. И, как видишь, я безопасен.

Я зажмурилась. Глаза снова защипали слезы. «Когда приглашают — это всегда приятно», — заметил Валик, прежде чем рискнул переступить порог квартиры. И как же потом драпал… И бледно-зелёным уходил после установки ёлки. И Баюн… явно опознал в нём нечто. И Сайел — по следам. Я грустно посмотрела на наряженную пихту. Какой же теперь Новый год…

— А как ты просочился, если я тебя не приглашала? — спросила, пытаясь переключиться.

— Он — тоже жилец, — саламандр кивнул на Баюна. — Он и впустил.

— А он кто такой? — я посмотрела на кота. Тот урчал, щурился и делал вид, что ему на всё глубоко пофиг. Лишь бы хозяйка была дома и за ушком чесала. — Тоже сущность, что ли… низшая?

— Я чужих тайн не раскрываю, — заулыбался Сайел. — И давай-ка закругляться на сегодня. И я устал, и ты — едва живая. Завтра договорим. Иди спать, Васют. Поздно уже. Тебе же завтра на работу.

Поздно? Я очнулась:

— А сколько времени?

— Три часа ночи, — буркнул Муз и демонстративно зевнул.

— А «обморок» полуночный? — опешила я.

— Ты была… слишком занята другим, — на подвижной физиономии саламандра читалось, что напоминать он не хотел, а думал закончить разговор на мажорной ноте, но… — И не приняла сигнал.

Я сползла с подоконника и опустила Баюна на пол. Так, всё. В душ, в пижаму и в постель. И плохо мне будет не только завтра. И больно — тоже. Это надолго, если не… пожизненно. Да, сейчас, когда чуть прояснилась ситуация, когда Сайел вытянул большую часть эмоций… Боже, да разве можно к этому привыкнуть?.. Разве что отодвинуть в сторону на время…

И, свернувшись клубком под одеялом и крепко обняв урчащего кота, я снова вспомнила перекресток. И, забываясь, крепко зажмурилась и увидела. Испытательную башню, «героя» в тёмных коридорах и… Полночь.

…Полночь пахла древней пылью, клубилась у ног, оседала тенями на стенах. Над головой мягко лучился обережный символ. Мрак за кругом света тревожно ворочался, предупреждая. Я сидел в закутке, закрыв глаза, и медленно считал до десяти.

Один. Одна вожделенная тень — для одного из десяти.

Два. Две недобитые твари поджидают в коридоре.

Три. Три сухаря в сумке. Пора беречь провизию.

Четыре. Четыре инициации пройдены.

Пять. Всего пять быстрых заклятий под рукой. Потом придётся восстанавливаться. Во сне. Силы на исходе.

Шесть. Ещё шесть ступеней. Шесть шагов. И шесть схваток.

Семь. Седьмая точка силы — моё Время. Которого нет. Мало выиграть десять схваток. Важно сделать это быстрее всех. Чтобы не проиграть, став победителем. Опоздавшим — смерть.

Восемь. Восемь тёмных лет назад я увидел первый вещий сон о светлых днях. Восемь тёмных лет назад я понял, что не успеваю.

Девять. Я девятый ребёнок в семье. Самый младший. Справятся без меня.

Десять. Ещё два удара — и пробьёт полночь. Пора просыпаться. Десять шагов — десять дней — десять испытаний. Нужно идти дальше.

Я встал, привычно сжав в левой руке заклятье. Недобитая тварь стояла напротив, не решаясь переступить обережный круг света, и плотоядно облизывалась. Квадратная безухая морда, паутина глубоких чёрных морщин на бесцветной коже, красные искры в провалах пустых глазниц. Так, а где вторая?.. Тратить на одну бесценные силы — много чести.

Точно откликаясь на мысленный призыв, во тьме коридора вспыхнул злобно красный глаз. И раздался дикий писк. Я невольно поднял голову. Летучая мышь, вереща, билась в потолок. Я изумлённо выругался. И опустил руку с заклятьем. Как она сюда попала, забери её мрак?.. Испытательная башня — приют теней, место вне пространства и времени. И без приглашения хозяина путь сюда заказан. Всем живым. Если только… это не то, о чем рассказывал наставник Астор, когда говорил, что я другой…

— Ты — ключ?.. — спросил сипло и протянул к потолку руку. Только сущность и сможет сюда пробиться вслед за… хозяином.

Мышь тяжело села на предложенный насест, вцепилась в моё запястье когтистыми лапками и слепо моргнула. Свет, конечно же… Четвёртый символ — знак пространства — сиял бледно-золотым лучом солнечного света. А мы, дети Полуночи, не видели ничего ярче лун или жаркого пламени в очаге. Но я пообвык. А вот мышь…

— Ты ключ? — повторил настойчиво.

Она взъерошилась и недовольно пискнула. Тьма… Я так надеялся, что проклятый дар обойдет меня стороной… Твари призывно зарычали, и я не глядя швырнул в них временным клубком, вложив в удар всю злость. Стражи коридора вспыхнули сизым пламенем. Я в бессильной ярости смотрел, как тает под силой Времени плоть. Сморщивается от старости кожа, съеживаются, ссыхаясь, мышцы, подгибаются, ломаясь, ноги.

Проклятый дар… Ветер Полуночи гонял по коридору пыль. Рычащий вой, полный боли, резал слух. Я с ненавистью посмотрел на мышь. Удачный облик, ничего не скажешь… Приветил и не разгадал, хотя мог бы… Я шумно выдохнул. Проклятый дар…

Мышь, чувствуя моё настроение, испуганно запахнулась в серые крылья. Я вышел из круга света. Мрак успокаивал, и я дышал им, отгоняя ярость и злость. Не время. Холодный рассудок, холодная душа и холодное сердце — вне глупых мыслей, ненужных чувств и ощущений. Вот и всё, что необходимо для победы. Которой, похоже, не бывать. Любое препятствие преодолимо, кроме завещания крови. Кроме проклятого наследства силы. Впрочем… это ещё надо проверить.

Полночь ложилась под ноги пыльными плитами, обволакивала стены, скрывая следы давних битв. Я шёл вперед наугад, за следующим испытанием, но мыслями был далеко. Да, возможно, у меня есть выбор, о котором умолчали легенды. Возможно. Говорят, что рядом с магом есть лишь одно свободное место — и только для одной сущности. Больше не «прокормить». И есть те, кто выбирает, кем занять место. А есть те, у кого нет выбора — место занято с рождения. Я невольно коснулся щеки, на ощупь изучая символ. Мне позволили принять участие, мне дают имя… Значит, всё возможно. Значит, пока место не занято. Окончательно не занято.

Стражи коридора не подавали признаков жизни, и я думал. Шёл, привычно посматривая по сторонам, и думал. Ключ к дару распознать непросто — он часто выглядит безобидно и знакомо. Обычная мышь, ничего особенного. Кроме того, что в последний раз дар появлялся в нашей семье больше десяти поколений назад. Так давно, что даже память о нём и его ключе была почти утеряна. Почти. Мама рассказывала сказки на ночь. Легенды между делом. И сочиняла песни. Я нахмурился. Больше десяти поколений назад… Как раз тогда, когда… Когда с нашей стороны уходил Полдень, сменяясь Полуночью. Теперь же — всё наоборот. И опять…

Во тьме вспыхнул одинокий жёлтый глаз. Мышь испуганно пискнула и… замерцала. Я невольно покосился на плечо. Воинственно нахохлившись, она горела сиреневой звездой. Боялась, дрожала, но сияла все ярче. Да, ключ — это не только проклятье. Это защитник, наделенный собственной магией, верный и надёжный спутник. Тьма… Одна беда — ключ по силе равен мне, высшему, он самостоятелен и самодостаточен. И не способен, подобно тени, копить и хранить силу хозяина. Не способен быть его слепком. Только самим собой.

К одному враждебному глазу прибавилась ещё пара. Я остановился и задержал дыхание. Пожалуй, от этих не спрячешься. Ключ — сущность, и если они учуют ее, то учуют и меня… Мышь фыркнула и заискрила. Я вновь глянул на неё и удивленно поднял брови. Она напоминала… сиреневую звезду. Ту, что предрекла тень, ту, чей символ лежал в кармане сумки, — ту, что станет итогом моего пути… Я хмуро отвернулся. Посмотрим. И сосредоточился на настоящем. Которое приближалось и увеличивалось. А у меня из заклятий осталось…

Сила разлилась по рукам горячей кровью, стекая по запястьям и застывая на кончиках пальцев. Из заклятий осталось только моё Время. Пока. Пока Полночь в силе. Без Полуночи и тени я никто, смертный без магии. Только, тьма забери проклятый дар, писец. Изгой. Ибо высший без магии и тени — недоразумение. Даже с побочным умением. Я подозревал, что оно у меня есть: слишком многое из случайных снов оказывалось правдой прошлого. О которой я, записывая видения, ничего не знал. Наставник Астор первым заметил, что я, вероятно, летописец. Но ключа не было, и я не верил. Пока…

Мышь предупреждающе пискнула.

— Вижу, — ответил сухо.

Пять существ. Одинокий светляк глаза на выпирающем лбу. Белесая морщинистая кожа. Кривые лапы и несуразно длинное тело. Безобразные головы — на уровне плеча. Вместо пастей — рваные дыры, сочащиеся тьмой. Наступают дугой. Я направил к иглам новый поток силы. Моё Время, которого очень мало… И твари, которые с каждым неспешным шагом — все ближе. Пятеро и…

Моя спутница забила крыльями, взвизгнула и возбужденно заголосила на весь коридор, оглушая. И сбивая с толку. Я быстро сжал кулаки. Иглы впились в ладони, и боль вернула прежний настрой и сосредоточенность.

— Да знаю я всё!.. — процедил злобно. — Вижу, что не все! Заткнись!

Тьма, а ведь поладили тогда, на болоте… Знал бы, кого прикармливал…

— Сгинь и не мешай! Я сам справлюсь! Ты?.. — и рассмеялся невольно: — Чем ты помочь-то можешь, недоразумение визгливое?

Мышь с обиженным писком вспорхнула к потолку. Невозможно глупое создание… Яркий сиреневый светляк заметался от стены к стене, порождая безликие тени. Безликие?.. Я замер, не веря своим глазам. Сиреневые тени выходили со стен, вырастали передо мной из каменного пола, капелью стекали с потолка. Я невольно отступил на шаг. Твари — тоже. Тени встали стеной, сливаясь и переплетаясь. Я смотрел во все глаза, забыв об опасности, а мышь… Гордо паря под потолком, она творила из толпы призрачных теней единую сущность — огромную, яркую, плотную… живую.

Сгорбленная спина выпрямилась, костлявые лапы с узловатыми пальцами упёрлись в стены, за спиной хлопнули крылья, по тощему телу сползли лохмотья плаща, укрыв пол. И по моим глазам ударил яркий сиреневый свет. Я отвернулся, быстро попятившись. Из уголков глаз по щекам потекла кровь. Нет, это не для меня, полуночного… Твари поддержали меня дружным воем, полным боли.

Я уткнулся в стену, накинул на голову плащ. Заклятье прятать не спешил, но, кажется, оно не понадобится… Глаза горели и чесались. Вот это ключ, вот это мышка… Вой прервался быстро и… дружно. Только что рёв семи глоток разрывал тишину, отражаясь от стен и потолка, проносился по коридору, но… Будто дверь захлопнулась, отсекая голоса, и лишь далекое эхо тревожило звенящую тишину. И я безошибочно опознал одно из заклятий Времени. Вот это ключ… Похоже, мышь владеет той же силой, что я, но… Но по умениям и уровню мощи мне до неё далеко. Очень далеко.

Моя спутница, точно мои мысли читая, торжествующе пискнула, и свет погас. Я рискнул повернуться. Мрак… ослеплял. Перед внутренним взором прыгали сиреневые светляки. И удушливо воняло горячей пылью и жжёной плотью. Я оправил плащ и слепо протянул руку. Мышь вновь уселась на предложенный насест. Перебирая когтистыми лапками, пробежалась по руке до плеча и радостно заголосила в ухо. Я болезненно сморщился, но стерпел. Удивительно, но это помогло. Светляки пропали, и мрак привычно расступился, являя… пустой коридор. Совершенно пустой. Если не считать тощей сгорбленной фигуры с обвисшими крыльями, скромно мерцающей у стены напротив.

— Что это?.. — спросил сипло и кашлянул. Пересохшее горло неприятно саднило, от вони подташнивало. Зато сберегу сухари. — Что это такое?..

Фигура не шевелилась. Голова опущена, костлявые руки висят плетьми, теряясь в лохмотьях плаща, рваные крылья подметают пол.

— Что это было?.. — повторил настойчиво.

Мышь разразилась горделивой трелью.

— Сила ключа? — переспросил недоверчиво. — Ты можешь… порождать тень? — и запнулся, выслушав новую трель: — Ты — сущность… подобная хранителям?..

Невероятно…

Я покосился на свою спутницу. Морда довольная, глаза блестят, уши торчком. Тьма… Я сел. Об этом мама ничего не рассказывала… О том, что ключ способен породить мощную сущность, равную по силе тени высшего мага, которая приволокла меня сюда и следила за испытанием, я знать ничего не знал. Я вообще, оказывается, мало что знаю о возможностях писчего. Да, мы слышим зов других миров. Да, мы способны смотреть глазами зовущего и изучать неизведанное. Да, мы можем открывать двери в иные миры, описывая их, и наши рассказы становятся дорогами и порталами туда, для тех, кто зовёт, впуская их в наш мир. Но… Но — тень от ключа и столько силы!..

Мышь слетела на пол, расправила крылья и выпятила грудь. Мол, что, я по-прежнему лишь визгливое недоразумение?

— Ладно… — буркнул неохотно и, придушив гордость, признал: — Я был неправ. Прости.

Мышь склонила голову набок.

— Нет, не откажусь. Не откажусь! Я… — запнулся, подбирая слова, и покачал головой: — Поздно. Слишком поздно. Испытание начато. Либо тень, либо смерть. А я не за смертью сюда шёл. И хочу дойти до конца. И дойду до конца.

Мышь посмотрела на меня, как на слабоумного. Я поднял брови:

— Другой выход? Третий? Куда?.. Куда-куда? Спятила?

Она насупилась. Я задумался:

— Третий путь и новый мир, говоришь?.. Пересидеть или?.. — и оживился: — А ведь там могут быть сущности! У нас их нет — Полночь выпивает душу, но на Полуденной стороне, говорят, много! Умерших и не нашедших приют, застрявших в межмирье! Дед рассказывал, полуденные из таких себе тени вьют для хранения силы! Не из собственной силы, как мы, а…

Мышь презрительно фыркнула. Я нахмурился:

— Почему глупости? Это выход! Как привяжу? Придумаю. Или… — я встал и прошелся вдоль стены. — Или добуду знание. Где? Там, куда иду. «Бегающие» летописи таят много загадок. И много ответов. Нужно только найти. И дойти. И ничего не глупец! Язык попридержи!

Да, возможно, это выход. В вечном мраке нет места теням, духам и сущностям. И мы создавали их самостоятельно. А хранители — сущности. И сейчас предлагали свою силу в обмен на собственное выживание рядом с нами. Значит, им известен ритуал. Значит, я смогу о нём узнать. И если не выйдет с хранителями…

По пыльной стене расплывалась тень, порожденная сиянием обережного символа, и я рассеянно обвел пальцем её контуры. Эрения, мой двуликий мир — изначальный, все остальные — только его повторения, измененные, слабые, но наверняка населенные сущностями. И за его пределами — мириады живых миров, полных наших повторений. И одно из них вполне сойдёт за тень. Если хранители откажут, если обрекут на смерть… Надо поднять старые заметки. Среди них наверняка есть упоминания о других мирах. Я никогда не вникал в тот бессвязный бред, что записывал от нечего делать. Теперь его время пришло. И мне пора учиться.

Мышь длинно и пискляво выругалась.

— Не голоси, — попросил ровно. — Тебе повезло родиться с крыльями, а нам приходится их добывать. И беречь. Не ори, говорю. Я всё решил. Что? — переспросил, повернув голову к своей спутнице. — Какая паутина? Символ от предсказательницы? Символ настоящего? — и скептично улыбнулся: — Думаешь, я запутался? В паутине сил и возможностей? Не зная, что выбрать? Напротив. Я знаю.

Она тяжко вздохнула и со свистом выдохнула. И вновь попыталась визгливо достучаться до «тупоголового» меня, объясняя. Попал в паутину требований общества? Да, не без этого… А без этого в будущем Полуденном мире не выжить. Подменяю важное несущественным? Вероятно. Вероятно, дар писчего важнее — ибо изначальный и врожденный. И живи я две-три эпохи назад — в те времена, когда пишущим поклонялись, — выбрал бы дар без раздумий. Но я живу в суровое время, где нас считают неполноценными. И недостойными хорошей работы. А порой и жизни.

— Хватит! — не выдержал. — Да, тупоголовый, да, запутался! Согласен, только замолчи! И не мешай. Я действую по обстоятельствам. А они… красноречивы. Не тебе жить в Полуденном мире изгоем. И не тебе… — и посмотрел на нахохлившуюся мышь с интересом: — А магия-то в тебе останется? Или Полдень выжжет её, так же, как и мою? И не будет ни этой сущности, ни её возможностей?

Мышь заткнулась и опустила сиреневые глаза. Я хмыкнул. Ясно. Выжжет. И мышка под солнцем Полудня станет обычной летучей мышью. Слепой и беспомощной. Равно как и я. То есть тень нужна. И сущность, полная сил, станет отличным источником. Моя спутница встрепенулась и разразилась новой писклявой трелью-объяснением. Не выжжет, если я буду писать. Если я постоянно буду писать. Сила моей работы — это её мощь. У меня два потока — сила ночи и писчего, и у неё два. Сейчас. Потом останется только один, если я приму дар. Или — ни одного.

— Всё, довольно, — я устало поморщился: от её вредного писка разболелась голова. — Мне пора. А ты… Ты — или со мной, или не мешай.

Она тонко пискнула и просительно сверкнула глазами. Я задумчиво посмотрел на пыльную стену и открыл сумку:

— Ладно. Ищи. Если найдешь что-нибудь приличное… Хорошо. Я начну.

Много ли надо пишущему для работы? Было бы, чем да на чём. Есть стена с толстым слоем пыли. Есть руки и пальцы. И есть память о маминых сказках. Мышь права. Пути отхода лучше готовить заранее, особенно если хранители решат, что место рядом со мной давно занято. Прежде я писал на стенах башни, успокаиваясь. Выплескивая эмоции после боя, описывая собственное прошлое, чтобы освободиться от лишних мыслей. И меня услышали. И на той стороне работа уже началась — я чувствовал и наблюдение, и незримое присутствие. Пора закреплять связь.

— Я работаю, а ты прикрываешь мне спину, так? — и придирчиво изучил стену.

Мышь согласно пискнула, копошась в сумке и шурша заметками. Вот и ещё одна причина отказаться от дара. Я, мужчина, потомственный высший маг — и спрячусь под крылом летучей мыши? Унизительный бред. Но отход нужен. И ничего не попишешь. Кроме необходимой истории одного из моих повторений. Чтобы позвать. Чтобы услышала. Чтобы откликнулась и открыла дверь. Я улыбнулся, поймав брошенный мышью огрызок записей. И чтобы пошла навстречу. Связь между пишущими — всегда двусторонняя. По легенде. Проверим.

Я развернул лист и вчитался в косые строчки. Набросок идеи — ни начала, ни конца. Но это и неважно. Важна личность. Я закрыл глаза, представляя, и быстро проговорил про себя зарисовку. И ещё раз. И снова. И снова. Десять, пятнадцать, двадцать раз — да хоть сто. Проговаривать, звать и убеждать. В том, что мне нужна помощь. А она, побери меня Полночь, нужна. Жизненно. Мало ли… И мне ответили. Тихий шёпот эхом пронесся по узкому коридору, ероша пыль. И в спину уткнулся чужой взгляд.

Мышь довольно пискнула. Я обернулся. В кругу обережного света мялась босоногая и простоволосая девица. Встрепанная светлая коса, растерянные голубые глазищи и заплаканное лицо. Точно моё искаженное кривым зеркалом отражение — и внешне похожа, и такая… другая. И её коротенькая жизнь чередой ярких картин пронеслась перед моим внутренним взором. Так мало прожить и ещё меньше сделать… Слабое повторение. Но сильнее остальных, раз откликнулась.

Я разочарованно фыркнул. Мир Эрении жесток, и мы привыкли ценить каждую прожитую ночь, цепляться за каждое мгновение и двигаться вперёд. Постоянно и непрерывно. Даже если путь сокрыт, даже если от усталости подкашиваются ноги. Остановка — всегда падение, а падение — всегда смерть. Я внимательно присмотрелся к своему повторению. Да, столь никчёмную жизнь и забрать не жаль. Сущностью в моём мире она сослужит большую пользу, чем простым смертным — в родном.

Девица поморгала, невольно коснулась своего символа на щеке и поджала губы. Конечно, ничего не понимает. И не поймёт, потому что мы говорим на языках разных миров. Пока.

— Твоя жизнь меняется, — произнёс я тихо, и девица уставилась на меня, недоуменно моргая. — Отныне твоя жизнь не будет прежней. Работать придётся вместе и много. Привыкай.

Она нахмурилась и испуганно огляделась. Я вздохнул и повернулся к стене. Ладно. Не понимает на словах — поймёт на примерах. Из жизни. И начнём… с простейшего. С прошлого. С того мгновения, когда она впервые позвала. Приснилась и обнаружила себя. И показала мне свой мир. И попросила помочь. Начнем с прошлого…

Под пристальными взглядами своих попутчиц я повернулся к стене и быстро пошёл вдоль неё, на ходу пересказывая самому себе короткую историю чужой жизни, выбирая удачные сцены и оставляя на пыльном камне косые записи. Буквы ложились древней вязью, вспыхивали и слабо мерцали в темноте, а я неторопливо вплетал в строчки истории заклятье.

Да, начнем с простейшего…

Удивительно, но утром я проснулась не от будильника. Я просто… проснулась. Сама. С ощущением, будто вырвалась из тяжёлого кошмарного сна, в котором случилось… слишком много плохого и страшного. И, едва я потянулась и села, как зазвонил телефон. Судя по мелодии звонка…

— Мам, привет, — я, не сдержавшись, зевнула.

— Доброе утро, доча. Спишь ещё? — улыбчиво озвучила очевидное мама и быстро добавила: — Ты Але звонила на дорожку? Они в аэропорту уже. Мы с отцом специально в райцентр выехали, чтобы позвонить нормально и с наступающим их поздравить, а ты до сих пор спишь?

Ой… Впрочем, мой склероз оправдан.

— Сейчас позвоню!

— У тебя всё в порядке? — озаботилась мама. — Голос кажется больным… Ты не простыла? Перезвони, как с Алей поговоришь.

— Угу, — пообещала торопливо. И набрала номер сестры: — Привет, путешественница! Думала, не позвоню? Ага, люблю удивлять. Нормально собрались? Уже в самолёте? Тьфу-тьфу, удачного взлёта! А? Себя привези и девчонок — здоровыми, отдохнувшими и загоревшими! А Гену? — я смешалась. — И его за компанию, ладно… Варюшка рядом? Зайка, привет! А прости свою бессовестную тётку, а? Ну, пожа-а-алуйста! Конечно, увидимся. Как только вернётесь, честно-честно. Нет, подарки не открывала. Под ёлку положила. Ах, открыла? Понравилось? — я улыбнулась. — Я рада! Варюш, себя привези! Здоровой, отдохнувшей и загоревшей! Не боишься лететь? И не бойся, всё будет хорошо! И тебя с наступающим, солнышко! Девочкам привет! Что, Аль? Да-да, я помню, что обещала писать. Вечером напишу. Всё, мягкой посадки!

Положив трубку, я снова улыбнулась. Варюшка — тёплое солнышко, лучик света… Мы с ней похожи во всём. Алька ворчала в шутку: мол, носишь девять месяцев, рожаешь в муках, ночами не спишь, а она, видите ли, на тётку похожа… Но что есть, того не отнять. Варюшка — высокая, тоненькая, с длинной светлой косой и наивными голубыми глазищами на пол-лица. И с тщательно замаскированным омутом, в котором парочка чертенят уже точно завелась.

Отвлекая от приятных мыслей, надрывно заорал будильник. Я отключила его и перезвонила маме. Бодро доложила о скором отпуске, о бездне новых идей, о кайфовой ёлке и платье к корпоративу, о том, что у меня всё чудесно, выслушала новости и пообещала заехать в гости, как только они вернуться из деревни. И с облегчением положила трубку. Ненавижу врать… Как же я ненавижу врать родителям… Но раз правдой не порадуешь, пусть хоть не волнуются…

Я быстро умылась, покормила кота и поставила греться блины. Опять. Никак у нас с бигусом не складывается… Сайел спал в огненном цветке, а вот Муз исчез. В известном направлении. И хорошо, если явится здоровым и синим-синим… во всех смыслах этого слова. После прошлого вечера его помощь будет ой как кстати…

Мысли о вчерашнем я гоняла долго и упорно, мужественно впихивая в себя безвкусные блины и лихорадочно думая о чем угодно, только не о… Но после завтрака, собирая в мусорные пакеты прожжённые валенки, штаны и куртку, захлюпала носом и «сломалась». И, поддавшись безумному порыву, опять попыталась дозвониться до Валика, но набранного номера не существовало. А ведь почти поверила в то, что всё приснилось… Меня вчера душили, валяли, катали, обжигали, обморозили наконец, но… Никаких признаков нападения. Вообще. И этому я объяснений не нашла. И, снова умывшись, собралась на работу. Есть такое волшебное слово — надо.

На улице оказалось так холодно и страшно, что до бизнес-центра я домчалась минут за десять. Перевела дух, поздравила себя с очередным преодолением и постояла на крыльце, вспоминая племянницу. Пока у меня есть, ради кого жить, язвить и улыбаться, я буду жить, язвить и улыбаться. Всегда. И неважно, что фальшиво. И рано или поздно научусь жить без Валика. Обязательно. А «обезболивающего» у меня навалом. И творчество, и… гора проблем, важнейшая из которых — я сама, вернее, дар писца. Главное, занять голову, и как следует. Страдать и распускать сопли я никогда не умела и не хотела этому учиться. Даже несмотря на веский повод. Даже…

И только поднимаясь в офис на лифте, я сообразила. А на работе-то как? Что там, вернее — кто?.. И думала застать редакцию в шоке, а Гришу — в истерике, ибо верстальщик — фигура незаменимая: если его нет, лежит всё. Но… На месте Валика обнаружился незнакомый хмырь. Мелкий, бледный, тощий, обросший, слащавый и в очках. При этом улыбающийся так, будто я его хорошо знаю. У меня случилось то, что модно называть когнитивным диссонансом. Вот был человек — и не стало, а все ведут себя, словно его никогда… не существовало. Хотя, вероятно, это мои домыслы…

Язык чесался спросить, где Валик, но я воздержалась. Понаблюдаю, присмотрюсь — глядишь, пойму. Но точно не привыкну. И спасибо тебе, внутренний голос, за мысль об отпуске. Как бы я работала после каникул… с этим левым и не пойми, откуда взявшимся?.. Он — и не мой друг, и таращится так, что хочется завести его за угол и кастрировать от греха подальше. Моего, естественно. «Не убий» который. Пришибу же ненароком, если слюни не подберёт…

Я повесила в шкаф шубу, переобулась в балетки и включила комп. Так, музыка, музыка, музыка…

— Валентин, на пятой полосе макет поправь, — высунул нос из своего кабинета Гриша. — Вась, а ты чего так рано? Но раз пришла — глянь рекламку.

Валентин? Приступ когнитивного диссонанса повторился, причём в усиленной форме. Вот какого чёрта его так зовут?.. Мало того, что чужую должность занимает, так ещё и имя спер! Так, крыша стоять! Вернее… лежать! Короче… место! И только бы не сорваться… Ах да, реклама же есть…

Мне удалось занять себя почти на час, спасибо нудным текстам и оголтелой солистке «Найтвиш». А потом неприятно замелькала аська с ещё более неприятным сообщением.

«Вась, а что ты делаешь сегодня вечером?» — на меня хмырь не смотрел, но экрану улыбался широко и слащаво.

Естественное желание надеть монитор ему на голову я задушила в зародыше. Ещё чего. Не по Сеньке шапка. Пока.

«Занята», — ответила хмуро.

«Чем?» — не отставал хмырь.

«Не чем, а кем. Дома и дети нестиранные, и муж неприбранный, и свекровь неглаженная».

«Обманываешь», — интеллигент, блин… — «Нет у тебя никого, кроме кота и дохлой мыши в холодильнике. Пойдём в кино?»

Неправда! Ещё у меня есть Муз, птеродактиль и саламандр! И… и мой «герой», да.

«Я же сказала, что занята!», — нет, он допросится… И так нервы ни к чёрту…

«Книжки свои дурацкие пишешь? Такая большая, а всё в сказки веришь? Тебе же с них ни денег, ни удовольствия — так зачем время зря терять?»

Много ты понимаешь!.. Я сдержанно зарычала. Судя по довольной ухмылке поклонничка, на весь кабинет.

«У нас же всё начало получаться, так зачем тормозить на полпути?»

Я в ужасе уставилась на хмыря. Я — и он?.. Я — и вот это?.. Да, незнание законов не освобождает от ответственности. И если я ничего не помню, это не значит, что ничего не было, но… Но — нет. Наверняка ничего не было. Я могу забыться, но себя знаю хорошо. И скорее книжки буду всю жизнь писать, чем подпущу к себе… вот это! И никогда у меня на такое не встанет! Я люблю высоких и спортивных… шантажистов. Чёрт. Гриша за монитор прибьёт, но…

«Вась, чего рычишь?» — влез в наш междусобойчик Игорь.

«Хмырь достал», — наябедничала скупо. И губу закусила, чтобы не зареветь. Сейчас со всей мочи завою с тоски… Точно, надо «Чайф» послушать, он позитивный и жизнеутверждающий. Местами.

«Забей. Как ты пришла сюда работать — так он и дышит к тебе неровно. Пошли его, как обычно», — посоветовал фотограф.

Та-а-ак… Однако нестыковка. Я нахмурилась. А что я здесь делаю? Если Валика не существует, значит, и меня здесь быть не должно. Ибо на работу меня уговорил пойти он и сюда приволок — тоже он. Валика… нет. А я?.. А я должна сидеть дома и фрилансить. Или не дома, но… Нет, без его уговоров я бы не пошла работать корректором. Да и в СМИ людей с улицы не берут принципиально, только по знакомству. Даже с десятью красными дипломами по объявлению меня бы в редакцию не взяли. Короче. Без него меня тут быть не должно. Точка. Так какого же, спрашивается, фига?..

«Так что с кино?», — встрял хмырь.

«Отвали!» — отстучала ему нервно и быстро переключила вкладку аськи с хмыря на фотографа. Попробую-ка выяснить…

«Но терпение-то не резиновое — столько лет эту рожу наблюдать!» — возмущённо пожаловалась наугад.

«Всего-то пару лет вместе работаете, и какие твои годы… Ты пришла по объяве — он пришел по объяве, и чем не пара?», — не подвел Игорёк.

Я облокотилась о стол и спрятала лицо в ладонях. Я не ошиблась. Валика нет. Вот уже тринадцать лет как. И со стороны посмотришь — всё просто, а когда пропускаешь через себя… Это даже не диссонанс. И не разрыв шаблона. Это… взрыв мозга. Термоядерный. После которого остается только «грибок» над бренной пустошью. Ибо. Остро вспомнился фильм «Игры разума» и герой-шизофреник с парочкой глюков. И очень захотелось поверить в эту — новую — реальность. И в то, что я Валика просто… выдумала. Не смогла смириться со смертью друга детства и придумала себе глюк. Который мерещился повсюду. Да, кажется, проще поверить в то, что ты — латентный шизофреник, чем в сущности и искривленную реальность, но…

Но. Я больна, но не настолько. Я потёрла виски. Так, в фильме… Девочка-глюк не взрослела. А Валик… Ещё как взрослел и менялся. Мы всегда были одного роста, а потом он приехал от бабушки из деревни, умудрившись за три месяца перерасти меня на голову. Помню, папа мне по этому поводу лекцию читал, по физиологии. Мама, стесняясь, ушла, а папе не привыкать отвечать на глупые вопросы — он учёный и преподаватель. По физике, правда, но тем не менее.

И ещё… У меня бы мозгов не хватило выдумать всё, что Валик вытворял. Я для книжки сюжетные события еле наскребаю, куда уж целую жизнь сочинить… Нет, не глюк. Он существовал. Точка. И, кстати… ёлка. Ёлку бы никто кроме него не поставил. Папа от этого открещивался, а больше некому. И… сувениры. Валик много ездил и отовсюду тащил приятную мелочь. На холодильнике, как сейчас помню, куча магнитов. Приду — проверю, конечно…

Короче. Абстрагируемся, Вася. Как всегда, когда что-то не нравится… А «что-то» мне не нравилось постоянно, и я привыкла наблюдать за этим со стороны. Уходить в себя, отключать мозги и пережидать. Мудрые утверждают, что всё проходит… попробуем поверить им на слово. И перетерпеть. И дождаться. Чего-нибудь. Для начала — чего-нибудь…

Я зажмурилась и взялась за дыхательную гимнастику. Отчаяние, недоумение и безысходность накатывали волнами, накрывали с головой, обрывая связи с реальностью. И вновь так захотелось поверить в собственную шизофреничность… Но я справлюсь. Это просто механизм психологической защиты, который требует прогнуться под действительность, чтобы не спятить… И задышала ещё глубже. Я обязательно справлюсь… Уроки Муза, птеродактиля и саламандра не должны пройти даром. И верить в то, что все эти тринадцать лет Валика не было рядом, я отказываюсь. Решительно. И с ума сходить — тоже. И так уже некуда и не с чего…

Продышавшись, я села. Хмырь смотрел на меня странно. Не удивлюсь, если им с фотографом посчастливилось прослушать серию медитационных ахов и стонов. Зато меня отпустило. И в ушах шуметь перестало, и глаза видеть начали. И крыша в пришибленном состоянии обнаружилась на месте — видать, «грибком» придавило. Да, всё не то, но… Что есть, то есть. Так, Вася, решаем насущные проблемы, то бишь валим с работы, а потом… Потом я что-нибудь придумаю, да. Если, конечно, в другой сфере моей жизни ничего не поменялось. А впрочем… Алька с семейством улетела по расписанию, у мамы всё как всегда… Вероятно, изменилось лишь то, что напрямую касалось Валика.

«Вась, а что это было?.». — осторожно уточнил Игорь.

«Я злюсь! — и добавила демонический смайлик. — Хмырь не посылается! Как думаешь, Гриша сильно рассердится, если я его монитором?.».

«Кого? Гришу или хмыря? — фотограф хмыкнул и посерьёзнел: — Вась, пожалей нас. Монитор-то Грише не жалко, а вот хорошего верстака найти трудно. Тебе-то в отпуск, а нам?.. Давай я с ним поговорю?»

«Ну ладно», — и посмотрела на него с любопытством.

Игорёк встал во весь свой двухметровый рост, расправил могучие плечи, закатал рукава свитера и вразвалочку подошёл к верстальщику. Наклонился над ним, опершись о стол, и душевно улыбнулся. Хмырь побледнел и сократился на два размера.

— Слюшай, дарагой, — у фотографа оказался неплохой для славянина кавказский акцент, — если дэвушка гаварит «нэт» — значит, она гаварит «нэт», и её слово — закон. От Василисы отвалил и пошёл искать подругу жизни в другом месте, понял?

Хмырь сократился ещё на размер и испуганно икнул.

— Не слышу? — Игорь склонил голову набок и выразительно поднял брови.

— П-понял… — промямлил верстак, и я радостно показала своему защитнику большой палец.

— Вот и молодец, — он дружески хлопнул хмыря по плечу, и тот исчез под столом.

Я не стала добивать несчастного. И написала фотографу в аську «СПАСИБО!!!», добавив смайлик с поцелуйчиком.

«Спасибом не отделаешься», — отозвался он, когда вернулся за комп.

Я насторожилась: «Игорёк, не борзей!»

«А ты о чем? — и смайлик с ангелочком. — А я про бутылку!»

«Будет, — пообещала с улыбкой. — После отпуска, обязательно!»

«Забудь, я пошутил, — отстучал фотограф бодро и следом: — А всё-таки, Вась, что у тебя стряслось? Ты сама на себя не похожа…»

И я «сломалась». Опять. Вскочила, уронив кресло, убежала в туалет и ревела там, сидя на крышке унитаза. До тех пор, пока за дверями не загомонила общественность, жаждущая попасть в заветное заведение. «Как в приёмную к президенту!.». — донеслось возмущённое. Я собралась с духом, умылась и вышла, заплаканная, но гордая. Общественность в лице Анюты, бухгалтерши и двух рекламщиц проводила меня озадаченно-заинтересованными взглядами. А вот не скажу…

Игорь уже собирался на съёмку. Посмотрел на меня сочувственно, но с расспросами приставать не стал. Хлопнул, походя, по плечу и пожелал «наступающего». Я улыбнулась через силу и пожелала ему того же. Потому что на завтрашний корпоратив я точно не приду. Да, жаль новое платье не выгулять, но… Нет, не жаль. Я не пью, и ресторанные шабаши не понимаю. И не понимаю, зачем им вообще ресторан. Что здесь напьются, то там — всё едино. А то и перед рестораном так душевно примут в офисе, что после — только повыступать выползти. Ненадолго.

Угрюмо посмотрев на часы, я открыла первую попавшуюся онлайн-игру и с головой ушла в квесты. Пару часов пересижу и сбегу. Коллеги дефилировали мимо моего стола и бурно общались. И здравый смысл подсказывал, что нет им до меня никакого дела, а комплексы и мания величия — что меня, заразы, обсуждают… Хмырь сидел, нахохлившись, и не подавал признаков жизни. Как же это всё мне преодолеть, м-да…

Квесты помогли отключиться от эмоций, но мозг заработал совсем не в игровом направлении. Я покосилась на хмыря и задумалась: меня, по сути, пасли в ожидании дара, и что если за членами моей семьи тоже… присматривали? И, кажется, я не удивлюсь, если в том же Гене проявится сущность. Вопрос в другом: что дальше, кому теперь доверять? А если и на работе есть глаза?.. Но так и спятить недолго из-за мании преследования — в каждом встречном-поперечном гадость будет чудиться. Надо спросить у Сайела, как распознать сущность. И не давала покоя ситуация. Тупо подменили одного человека другим?.. Чушь собачья.

С этими тяжелыми мыслями я ушла с работы на каникулы и в отпуск, когда Гриша решил, что в моих услугах больше не нуждается. Я искренне пожелала коллегами всего наилучшего и сбежала. Всё, можно снять маску и расслабиться… И обмозговать насущное. Которое, будь оно проклято, напоминало… неумелый черновик. Написали начало, подумали, решили изменить ход сюжета, вычеркнув одного персонажа, а старое оставили, как есть. С моей памятью и с моими же проблемами.

Я споткнулась, тормозя на перекрестке при виде «красного человечка». А ведь это мысль… Ведь если я — писец, и могу писать реальные истории о ком-то там, то почему кто-то там не может писать реальную историю обо мне здесь?.. И перекраивать её, пока масть прёт, чтобы после переделать начало под концовку?.. А что, я так и пишу. История, оживая, сильно мутирует, и порой я забываю, о чём вообще начала писать. А потом переделываю начало, иногда переписывая его полностью. И если все происходящее — это та самая мутация истории… Что-то я очкую… Кто знает, может, завтра утром я вообще не вспомню о том, что случилось сегодня или вчера… Но, вероятно, я брежу.

Домой я пришла нервная, возбуждённая и жаждущая ответов. Но Муз по-прежнему отсутствовал, а Сайел — спал. А время — шесть вечера. Надо что-то делать… Я вынесла мусор, прибралась, приготовила наконец бигус и сварила грибной суп. Поела нормально и почувствовала себя человеком. И ушла в ванную. Постирать, помыться и пореветь. Ибо ёлка и магнитики, как и прочая подарочная мелочь, оказались на своих местах. Да, мудрые утверждают, что всё однажды проходит… Пока им виднее, чем мне.

Саламандр не проснулся и к полуночи. А я за это время успела на пятьдесят раз обдумать идею жизни-черновика, перечитать историю своего героя и прийти к неожиданному выводу. Он всё время что-то пишет на стенах. Постоянно. И называет себя пишущим. А если я — героиня его романа?.. Звучит нелепо, но уже больше недели, после приснопамятного сна, моя жизнь напоминает бред. В который я начинаю верить. И чем чёрт не шутит?..

Я сидела на краю ванны и хлюпала носом, когда, синхронно зевая, на пороге появились Сайел и Баюн.

— Всё ревешь? — неодобрительно скривился саламандр и сел рядом. — Какие новости?

Я хлопнула по коленям, и кот привычно взобрался на руки. И, обняв его, пересказала события сегодняшнего безумного дня.

— Зря он так сильно засветился, — резюмировал мой собеседник хмуро. — Нам нельзя участвовать в процессах. Большинство из нас тихо бомжует по подворотням или селится на хуторе в тайге. Мимо пройти — это не работать бок о бок.

— И много вас таких?.. — я замялась. — Вселившихся?

— Думаю, не очень. Мир не подходит, тела быстро приходят в негодность, — и пояснил: — изнашиваются, не выдерживая чужеродной силы. Поэтому и участвовать… нельзя. И недоразумений потом много, и раскрыться рискуем. Сначала держишь лицо, а потом расслабляешься, теряешь контроль, и маска сползает. Представляешь, что будет, если люди узнают о таких, как я?

— Хаос?

— Понецензурнее, — усмехнулся он и нахмурился: — Реветь кончай! Дел — выше крыши, а она нюни распустила!

— А это моя ванная! — огрызнулась в ответ. — И моя квартира! А в своём доме что хочу — то и делаю! Хочу реветь — и буду реветь, и ты мне не указ!

— Очень глупо.

Да, грешна…

— Тебя не спросила!

— Балда сопливая, — фыркнул Сайел презрительно. — Ты же писец, у тебя мозгов должно быть больше, чем эмоций, а не наоборот!

А вот это незаслуженно… Я вскочила на ноги:

— Так, встал и вышел!

— В смысле? — саламандр повернулся ко мне и поднял брови.

Я крепче обняла кота и повторила, тихо, с расстановкой и очень зло:

— Встал и вышел из моей квартиры! Ты находишься у меня дома, на моей территории! В гостях, мать твою! И не имеешь никакого права меня оскорблять! Встал и вышел!

— А рассказывать тебе кто будет?.. — неприятно улыбнулся он.

— А я… — и смешалась на секунду. Чтобы прийти к неожиданному: — Мне бабушка все расскажет!

— Она мертва!

— Но она была писцом! — эта ссора определённо полезна… — А у любого писателя остается самое главное — черновики и записи! А черновики и наброски… это память. Да, ты расскажешь быстрее. Но она расскажет наверняка. Поэтому… — но продолжить не успела.

— Я тебе жизнь спас! — возмущённо перебил саламандр. — Это что, не считается?!

— А я тебя об этом не просила! И ты моего друга убил!

Сайел вытаращился на меня, как на ненормальную. Баюн укоризненно склонил голову на бок и замолчал. А я… Я вижу две стороны медали, и обе — через призму переживаний, криво и косо. И логик из меня никудышный. Пройдёт время — эмоции улягутся — боль притупится. А пока…

— Ну, знаешь!.. — покраснел от злости саламандр.

— Знаю! — окрысилась в ответ. — И если не выгнала тебя до сих пор… — я сглотнула, отвернулась и, выдержав короткий и жестокий раунд внутренней борьбы, сипло добавила: — потому что благодарна. Спасибо, Сай. За то, что помог и… не бросил. Но ещё одно нелестное слово в мой адрес!..

— Понял, — он опустил глаза, помолчал, разводя гордость с рассудительностью по разным углам «ринга», и выдавил: — Извини.

Я снова села на край ванны, и Баюн опять запел.

— Ну?

— Что «ну»? — буркнул саламандр обиженно.

Надо же, какой чувствительный… А ещё на меня бочку катит… ящур. Я почесала кота за ухом, расслабляясь. Так, я хотела уточнить…

— Почему изменилась реальность? Ведь он же должен был… исчезнуть, — и снова хлюпнула носом, украдкой промокнув рукавом глаза. — А на его месте обнаружился некто, тоже Валентин, тоже верстальщик, и я, оказывается, два года с ним работаю. И вообще по объявлению устроилась. Как такое возможно?

Сайел посопел, повздыхал и честно признался:

— Не знаю, Васюта. Не знаю. Мы никогда не вмешивались в деятельность живых. И, умирая, сущность оставляла размытое пятно в памяти. Всё. О подмене реальности я никогда ничего не слышал, — и, помедлив, добавил неохотно: — Извини.

Кивнув, я погладила кота по спине. Странное ощущение, словно реальность и нереальность поменялись местами… Ещё пару дней назад на работе я чувствовала себя в своей тарелке — в своей реальности, а всё, что происходило дома, казалось сном. А теперь — наоборот. И Сайел, и птеродактиль стали якорями, удерживающими меня в истинной реальности, а рабочий день казался сном — дурным, мутным и далёким. И не только этот рабочий день, но и предыдущие — и плакаты Игорька, и Цыпа с шефом, и тесты, и… Это события двухлетней давности из чужой жизни в корявом пересказе… И какими же они теперь видятся неправдоподобными, незначительными и несущественными… Кажется, механизм психологической защиты включился на полную катушку. Знать бы только предел его прочности…

Часы на кухне пробили полночь, и я привычно вздрогнула. Мир поплыл, «проваливаясь», теряя очертания, становясь кисельно-вязким. Я действовала интуитивно. Опустила Баюна на пол, схватилась за саламандра и сипло попросила:

— Обожги!..

— Чего?

— Обожги! Я не хочу писать!.. Не сейчас!

Вчера шок помог обойти зов полуночи, и сегодня должен помочь.

— Обжигай, говорю!..

Ладони вспыхнули болью, словно на них кипятком плеснули. Я зажмурилась и закусила губу, чтобы не заорать. В голове помутилось, но точно не от «обморока». Если я права, и он меняет мою реальность, то нужно этому помешать. Иначе крыша улетит далеко и навсегда. Если, конечно, я права…

— Ещё? — ехидно уточнил Сайел.

Я нервно съежилась и кивнула. Мало ли… Он крякнул, присел на корточки и сжал мои предплечья. И меня тряхнуло. Не пальцы в розетку и двести двадцать, но похоже… И мой крик показался очень далеким, гуляющим под потолком эхом.

— Продолжим? — глухое и невнятное, как сквозь вату.

Я быстро замотала головой. Вдох-выдох, и сознание проясняется, и пусть трясёт… С макушки по плечам поползло искристое тепло, унимая дрожь и снимая боль. И вспомнилось неожиданно «здоровое» утро. Так саламандр умеет не только убивать, но и лечить?.. А что ещё он умеет?

— Много чего разного…

Кажется, я спросила вслух.

— …но без нормального тела мои способности малы.

Я бессмысленно посмотрела в тёмные глаза, и Сайел пояснил:

— Физическое тело — это ограничитель. Когда становится больно, когда сила сжигает изнутри — значит, её возможности на пределе, а перешагнуть через него — смерть. И тела, и духа — он развоплощается, сгорая. А это маломатериальное тело нечувствительно, и приходится… — он помялся, но добавил: — сдерживать возможности, чтобы не выгореть случайно. И полностью.

Я снова кивнула. Стало легче. Моргнула, присмотрелась и сглотнула. Я сидела на полу, прислонившись к стене. Перед носом болтался шипастый птеродактилев хвост, а на коже, щекочась, плясали белые искры. Стало хуже. Я зажмурилась, а саламандр захихикал. И пусть себе, смех продлевает жизнь…

— Спасибо… — выдохнула тихо.

— Спасиба мало, хочу свечки, — весело отозвался Сайел.

— Не проблема, — я приняла протянутую руку и встала. Ноги будто ватные.

На кухне я включила свет и обнаружила Муза. Пьяный в дупель, он спал на подоконнике, обняв бутылку и завернувшись в тюль. Настенные часы показывали полпервого ночи, но спать не хотелось. И «обмороки» отступили.

— Почему ты не хочешь продолжать книгу?

Я помолчала, заваривая душицу с мятой. Внутренний голос против рассказа ничего не имел, и я изложила свои бредовые предположения.

— Думаешь, твой герой — тоже писец? — переспросил Сайел серьёзно. И ни тени насмешки, только беспокойство. — А как он выглядит?

— Ну… на меня похож. Только коса короче, и… он парень.

Саламандр матюгнулся. Походил по кухне от стеллажа к плитке и снова выругался. Остановился, посмотрел на меня, но ругнуться не успел.

— Да в чём дело-то? — я достала из тумбочки банку с медом.

Сайел сел на табуретку, ссутулился и вытянул ноги. Потаращился на Муза, на потухшие свечи и тихо сказал:

— Сядь. То, что расскажу… Это легенда, древняя и мало кому известная. Заканчивай с чаем и садись.

— Думаешь, не устою? — я, выполняя обещание, зажгла свечи. — Ты меня пугаешь.

— Мне ль тебя пугать? — хмыкнул он. — Я ж не зеркало.

Я выронила зажигалку:

— Видишь, что ли?..

— Нет. Знаю, — саламандр смотрел исподлобья, внимательно и хмуро. — Всё, что случается с ним, отражается на тебе, так? И ты видишь это в зеркале.

Я плюхнула в отвар два ложки меда и села на табуретку. Сайел довольно прищурился на пламя, помедитировал и загробным голосом начал вещать:

— С детства нам рассказывали легенду об изначальном мире — Эрении. Да-да, я только начал, когда позвонил этот… Васюта, не реви! И откуда у тебя столько слёз?.. Ты меня сбиваешь. Вот, на полотенце… Значит, Эрения. Изначальный мир. Созданный из тьмы и света. Вась, ну хватит!.. — посмотрел на меня раздражённо и быстро закончил, не успев толком начать: — Словом, все миры — это повторения Эрении. Как и все существа, в этих мирах живущие, — повторения жителей Эрении. Вот. Вопросы?

— Не понимаю… — и украдкой высморкалась в полотенце. Действительно, откуда столько слёз?..

— Тебе физику мироздания объяснить? — Сайел насмешливо поднял брови. — Рассказать о том, как мир при катаклизме сбрасывает силовую и информационную оболочки, обновляясь и порождая новые миры? О том, что и у твоего мира тоже есть повторения, в которых тоже живут похожие на вас существа?

— Не надо, — отказалась сходу. — Я гуманитарий махровый, и всё равно ни черта не пойму, — и нахмурилась: — То есть ты хочешь сказать, что этот парень — мой… клон?

— Боюсь, что нет, — саламандр тоже нахмурился. — Я сунул нос в твою книгу, прочитал немного… Похоже, ты пишешь об Эрении — об её тёмной, полуночной стороне. И это ты — его… клон. Повторение.

Я недоверчиво посмотрела на своего собеседника и иронично хмыкнула:

— Да ладно! Никакое я не повторение. Меня же не клонировали, а родили обычные живые люди!..

Он закатил глаза:

— Это формальный термин!

— А ты по-человечески объясни! А то «повторения», «изначальные»… Энцефалопатия, блин, неясной этиологии!

— Как-как? — заинтересовался Сайел.

— Чушь, не поддающаяся научному объяснению и обоснованию, — я глотнула чая и скривилась: — Фигня, в общем.

Саламандр зыркнул недовольно и засопел. Кажется, и рад бы по моим умственным способностям пройдись, а нельзя. И я мстительно добавила:

— На примере объясни, а не «формальными терминами».

— Ладно… — он помолчал, посмотрел на мою взъерошенную макушку и улыбнулся: — Ладно. Одуванчик.

— В смысле?

— Одуванчик, — с довольной улыбкой повторил Сайел и пояснил: — Когда он отцветает — подуй, и во все стороны разлетятся «параюштики»-семена. Будущие одуванчики. Эрения — это одуванчик. Во время сильных «ветров» — когда раз в эпоху меняются сторонами Полдень и Полночь — с неё «сдуваются» мириады «парашютов» — «семян» будущих миров. Которые «вырастают» её подобием. Повторением. С полуднем и полуночью, с похожими существами-обитателями. Эрения находится в центре потоков силы, остальные миры — на периферии. Поэтому полноценного сходства в развитии нет и не будет. И у тебя, в отличие от твоего «героя», нет магии ночи. Но внешность и дар писца — как у него. Ты — его «парашютик». Так понятно?

— Я православная… — промямлила в ответ, ибо… Вот ибо! Мне всю жизнь внушали другую концепцию мироздания: в семье — религиозную, в школе — астрофизическую, и сходу поверить в чьи-то древние легенды и миры-«одуванчики» я не могу.

— Можешь верить, во что хочешь, — устало кивнул Сайел. — И хорошо, если веришь хоть во что-то. Вера удерживает на плаву, когда ветер срывает крышу. Но. Эта вера не изменит происходящее. А происходит следующее. Когда миры погибают, его жители просят о помощи. Писец слышит и помогает. Пишет книгу — и протаптывает тропу, ставит последнюю точку и открывает им дверь. Так позвал я, и твоя бабушка открыла мне дверь. И этот парень с Эрении позвал. И ты услышала.

Я молча смотрела мимо саламандра на пламя свечей, судорожно сжимая в ладонях кружку с остывшим чаем. Термоядерный взрыв был на подходе, крыша дымилась, но пока держалась. И я боязливо уточнила:

— Но бабушки нет… Ты, что ли, бабушку?..

— Нет, не я! — обиделся он. — Я вообще не знаю, что случилось, как случилось… Мы первое время неопасны. Много спим и набираемся сил, встраиваемся в информационный поток и учим язык, узнаем мир и ищем источники питания… Вот чем твоя птичка на батарее опасна?

— Выносом неподготовленного мозга… — я хмуро наблюдала за тенями.

Порожденные пламенем свеч, они сновали по стене кухни, подгоняемые сквозняками. Если представить, что свечи и пламя — Эрения и её обитатели, а тени огоньков… Неужели я всё-таки повторение этого, с косой?.. И без магии, и не парень вообще-то… но слепок с сущности, выросший в мире без чудес. И теперь в «одуванчиковый» бред почти верится…

— Но ты это пережила?

— С трудом, — и с трудом же я вернулась в русло разговора.

— Но ты это пережила. А вот встречу со своим изначальным вряд ли переживёшь, — Сайел глянул сочувственно, и я согласно кивнула, вспоминая суть испытаний.

Ему же, сволочи, тень нужна. И ни разу его мир не погибает. Он сам в этом мире морально погибает, потому что не хочет, гад, без силы оставаться. А я?.. А я тут причём? Сижу, никого не трогаю, починяю примус… Чёрт, птичку жалко… себя, то есть. Всю жизнь стучался и прорвался же… Наверняка тогда, когда моё сознание, переживая за родителей, начало усердно искать параллельную вселенную, чтобы спрятаться там от проблем реальности. Да, допряталась…

Я угрюмо посмотрела на часы. Уже почти четыре утра. А день был страшным, бесконечно долгим и очень тяжёлым. Пойду-ка я спать…

— Васюта, потерпи, — прочитал мои мысли саламандр. — Хотя бы до пяти-шести утра. Чем ближе к полудню — тем слабее его власть над тобой. Уснёшь — увидишься с ним — и опять поутру свою жизнь не узнаешь. Если он так откровенно начал вмешиваться, грубо меняя твою реальность…

— Хочет, чтобы свихнулась? — я мрачно улыбнулась. — Он близок к цели.

— Нет, он хочет, чтобы ты думала, что свихнулась, — Сайел придвинулся ближе, и от него повеяло спокойным, согревающим теплом. — Если уедешь крышей — ничего путного и связного не напишешь, а вот если почувствуешь, что едешь… Где ты будешь спасаться безумия?

И я поняла. В книгах. В новых историях о необычных мирах, где моя ненормальность «кристаллизуется» и выплеснется, успокоив подсознание. Да, уйти на обочину, отодвинуть в сторону собственную жизнь и пожить чужой, чтобы забыть о своей. Я всегда так делала, если понимала, что не в силах справиться с проблемами. Уходила с головой в работу над новой историей, надеясь, что всё решится само собой. И всё решалось. Раньше. Но эта проблема не рассосется. Скорее, набухнет, чтобы рвануть. Термоядерно. И этот, изначальный, знает все мои слабости и толкает в пропасть. Я не выдержала и снова хлюпнула носом.

— Васюта!.. — закатил глаза Сайел.

— Отвали! — огрызнулась в ответ. — Меня со всех сторон убить хотят, и мне паршиво!

— И ты позволишь? — хмыкнул он, придвигаясь ещё ближе.

Недопитый чай в кружке задымил и забулькал. И одуряюще запахло мятой и медом.

— Обойдутся! — я сердито нахохлилась. — Не на ту напали! Я… я что-нибудь придумаю!

Обязательно придумаю. У меня есть, ради кого бороться. Не дай бог, сломаюсь, и дар мигрирует… например, к Варюшке. Не дай бог…

Я лежала на кровати, завернувшись в одеяло, смотрела в потолок и пыталась собрать из деталей пазла картинку. Пыталось плохо. Я уснула в шесть утра, немного подремала, а сейчас время шло к полудню. Я чувствовала себя разбитой, больной и несчастной. Жила, работала, никому, кроме Алькиного Гены, не мешала, и на тебе — получите, распишитесь…

Сосед снизу завёл дрель и принялся усердно сверлить. Я сморщилась. Он и разбудил, зараза… А теперь уже не уснуть. Мозг включился и судорожно искал ответы на вопросы. Вернее, на пару извечных русских вопросов — кто виноват и что делать. И если я разберусь с этими вопросами, то соображу, как жить дальше. Наверное.

Я перевернулась на живот и обняла подушку. Так, Вася. Абстрагируемся от ситуации и жутких мыслей. Забываем о своей жизни и думаем… о чужой. Этот приём всегда помогал писать. И теперь должен помочь. Точно, можно подумать о своей жизни как о чужой. И представить, что я пишу книгу — о себе. Посмотреть на себя со стороны. Я зажмурилась, разгоняя левые мысли по углам и оставляя на видном месте только детали и факты.

Итак, что мы имеем на сегодняшний день? Есть некий ненормальный писец, где-то там, в изначальном мире. Да, Сайел сказал, что это легенда. Но на пустом месте они не возникают. К тому же, исходя из собственной писательской логики, я не могу доказать, что Эрении не существует. Значит, она может существовать. Это первое.

Второе. Мы пересекаемся после полуночи. И история пишется либо в «обмороке» и ночью, либо днём — когда я пересказываю сны. А ассоциации и «провалы», вроде того, у светофора… Не знаю, откуда они. И, вероятно, парень пишет так же. Конечно, сложно представить, что он, сидя по уши в болоте, понял, что такое компьютер и электричество, но… Если я худо-бедно уловила суть его магии Времени, то почему бы ему не разбираться немного в «техномагии» моего мира? Опять, же доказательств обратного нет. Хлипкая концепция, но…

Третье. Он работал, прописывал мою жизнь и её участников, а потом, в одну бесконечную полночь, решил перекроить готовое. Вычеркнул прежних персонажей, заменив их другими — новыми и совершенно мне незнакомыми. Вот только память… Моей памяти эта «редактура» почему-то не коснулась. К сожалению или к счастью. Истина где-то между. Да, без страшных воспоминаний я была бы сильней и увереннее в себе. Но Валик мне очень дорог. И даже от болезненной памяти о нём отказываться не хотелось.

Я привычно хлюпнула носом. «Отредактировать» бы собственную жизнь… Переписать её, исправляя имена, даты, события… Чтобы не было в моей семье дара, чтобы я стала обычной писательницей. Без саламандров под боком и птеродактилей на батарее. Переписать бы и себя, но… Жизнь — не книга. Вернее… конечно, книга. И, как бы ни вмешивался в нее «герой», многое зависит только от меня. Да, он запутал события… Но пусть только попробует помешать распутать! Значит… продолжаем ловлю блох.

Четвёртое. Парень — высший маг. Как Сайел. Значит, и без физического тела у «героя» силы — вагон и маленькая тележка. И даже если он использует только «тележку», её хватит, чтобы от меня и мокрого места не осталось. «Подключаться», как выразился саламандр, к моему миру ему не надо — он через меня всё знает. Не досконально, но на уровне моей памяти. А вот я про его мир знаю мало… но лишь потому, что почти им не занималась. В общем, парень в курсе, с чем здесь столкнется. Вероятно, даже русский язык подучил. Вопрос.

— Сай!

— Чего? — отозвался он из кухни.

— Из души можно тень сделать?

— Наверно. Что есть душа? Сущность, сгусток силы. Вытряхнул из тела, посадил на поводок и привязал.

Тьфу, мерзость… Я села, завернувшись в одеяло, и хмуро посмотрела на стеллаж. На верхней полке, между хлорофитумом и плющом, сидел Баюн и заинтересованно шевелил ушами.

— А как он обратно вернётся?

— Как пришёл. Портал стабилен несколько часов после окончания книги.

А я «герою» не соперник. Явился, прихлопнул, душу сцапал и свалил, да. Второй вопрос.

— А как он выживет? Если вы приходите сюда, по тропе писца, духами, то и он придёт духом, так? А тело?.. Он ведь там, в своем мире, умрёт. Зачем ему тень, если некуда возвращаться?

Сайел пошуршал на кухне и образовался на «пороге» спальни. Сунул руки в карманы шаровар, прислонился плечом к стеллажу и ехидно спросил:

— Васют, ты вообще помнишь, о ком пишешь?

— А что? — насупилась я.

— А то, что его стихия — Время. Помнишь, как он от сестры прятался в стене? Как «замораживал» время и себя в нём? Что ему помешает и при переходе «заморозить» своё тело, остановить время умирания? И быстро здесь всё сделать. Душу твою сопрет — и назад.

Конфуз однако… Я смущённо поёжилась:

— Типун тебе на язык…

— Тьфу-тьфу-тьфу, — он язвительно улыбнулся, сплюнул и постучал по стенке стеллажа.

Ладно. Теперь пятое. Вернее, опять четвёртое. Тень. Как её может заменить чужая душа?

— Не знаю, — ответил на озвученный вопрос Сайел. — У нас таких «теней» не было, и я не в курсе этой магии. Но, видимо, как-то может. Что тебя беспокоит? — и сел на край постели.

— Он прошел испытание и получил тень, — я перекинула через плечо взъерошенную косу. — Но Эрения не погибает, она просто… меняется полюсами. В первом сне я увидела его с тенью, а потом всё началось с испытания, то есть до тени. Могу я… писать о его прошлом?

Саламандр посмотрел на меня с уважением. Неожиданно, да. И уточнил:

— На тебе отражаются только знаки? Ни царапин, ни синяков?

Я кивнула. Это он точно подметил, кстати. Столько по башне шарахаться, со столькими драться — и ни одного синяка? Ага, не верю. Пусть он хоть десять раз маг, тело-то уязвимо. И самолечением он не занимался, силы экономя.

— Значит, точно прошлое, — Сайел тоже уселся по-турецки. — К тому же художественно подправленное. Помнишь, ты спрашивала, почему из твоих первых книг никто не выходил?

Я снова кивнула.

— У писцов есть… специализации. Это летописец, живописец и провидец. Провидцы пишут о будущем — предвидят то, что случится с их… героями. И могут его корректировать. Живописец пишет настоящее — проживает жизнь вместе с героем. А летописец рассказывает о прошлом. И ты — летописец. Из твоих книг прежде никто не выскакивал только потому, что ты… опаздывала. Так долго писала, что герои… не дождались. Когда ты заканчивала писать о прошлом, их настоящее уже обрывалось. А может, они и не планировали дожидаться. Просто хотели оставить память о себе, пусть и в другом мире.

Я слушала его вполуха. Всё вставало на свои места. Похоже, что он, сволочь, тоже летописец. Причем со стажем и гораздо опытнее меня. И пишет быстрее, и «видит» чётче, и меняет моё прошлое так, что я не узнаю своё настоящее и будущее. А я только записываю под его «диктовку» пережитое, без самодеятельности. Чёрт. Это скверно. Он кругом сильнее меня. Кроме, разве что…

— Летописцам сложнее всего, — вещал меж тем саламандр. — Обычно они поздние — поздно раскрываются, поздно начинают писать. И медленнее, гораздо медленнее других работают. Им приходится собирать историю долго и по крупицам — там момент, здесь событие, тут мысль. Они видят лишь бессвязные осколки информации. А потом нужно искать «перемычки» между осколками, понимать, что с чем соотнести, угадать с выводом… Васюта!

— Да-да… — я рассеянно теребила косу. — Всё ясно. Он рассказывает о прошлом, о пережитом, и без лишних подробностей…

Всё, никаких больше «обмороков» и «встреч». Это единственное мое преимущество. Пока. Но зачем всё-таки он сюда прётся?.. Я снова вспомнила Алькин рисунок и свой первый сон. И призадумалась. Судя по написанному, он чувак с амбициями. И с большим комплексом неполноценности. Хочет быть не как все, а выше всех. И раз одна тень есть у всех высших — так он за второй пойдёт, чтобы выделиться. Одну тень — от хранителя, вторую… от писца, с даром. Чтобы свой усилить. Наверно.

— Кстати, летописцы в курсе настоящего и будущего своих героев?

— Не знаю, я не писец! — огрызнулся мой собеседник обиженно.

Подумаешь, невнимательно слушала…

— Не писец, но очень осведомленный, — я внимательно посмотрела на него. — Откуда знания?

— В моём мире вам поклонялись, — Сайел пожал плечами. — Каждый писец — живая легенда, а это интересно. Что успел узнать от своих, то и рассказываю.

Кстати, бабушка! И старые папки с записями, которые я в подвал отнесла! Хорошо, что она запретила всёе выбрасывать… Так, пора вставать и в поля. Работать и разбираться. Черновики писателя — это его память. И то, чего не знает саламандр, может — должна! — знать она.

— Бабушка была живописцем?

— Да. Она прописывала моё настоящее и поэтому успела спасти. У дара — три грани, и в каждом писце он раскрывается по-разному.

— Спасибо, Сай, — я улыбнулась. — Ты со мной в подвал?

— Конечно.

Я отправилась умываться и, пока чистила зубы, думала. Парень — писец, и я — писец. И связь у нас двусторонняя. Он закомплексовал и зацепился за меня, но тогда бы… Тогда бы я писала о нём, и все. И он бы в мою жизнь не лез. Значит, и я когда-то зацепилась за него. Когда? Да когда угодно. Я даже не помню, когда он в первый раз мне привиделся. Наверно, приснился по малолетству, понравился — а детям свойственно выдумывать себе… друзей. Внутренних собеседников, которым можно рассказать о том, что не доверишь никому, ибо засмеют, обзовут или… Вот и выдумала на свою голову. Правильно Муз сказал — дура. Но если бы я знала, кем являюсь…

— Ты там не утонула? Чай согрелся!

Я выключила воду и вытерла лицо полотенцем. А раз он летописец, то ждал, пока я подрасту — пока наберётся достаточно интересных событий прошлого, чтобы их хватило для работы. Установил в детстве связь и наблюдал, искал подходящий момент. И ведь сумел просочиться в мою жизнь именно сейчас, когда я закончила последний роман и решила отдохнуть, ничего не выдумывая и ни за что не держась… Я вышла из ванной, на ходу переплетая косу. Интересно, а если удалить написанное от греха подальше?.. Видимо, не зря наши великие классики рукописи жгли…

— О чём думаешь? — Сайел сидел на подоконнике и чесал за ухом довольного и, судя по сытой морде, накормленного кота.

Муз, тихо всхрапывая, по-прежнему спал, завернувшись в тюль.

— О том, что дописывать придется, — я достала из холодильника бигус. — Уничтожай — не уничтожай… «Обмороки» и сны никуда не денутся. Ведь так?

Саламандр кивнул:

— Так. История всё равно будет проситься, а зов — стучаться.

Я поставила кастрюлю на стол. Бабушка, как же ты мне нужна, как мне не хватает знаний…

— О, какой поворот!

Поставив тарелку с бигусом в микроволновку, я оглянулась. На краю стола, рядом с кастрюлей, лежала папка. Старая и потертая, советских времен, с темными засаленными завязками и суровой надписью «Дело № 45». А сколько их ещё внизу таких, папок, в смысле… Они были разбросаны по всем комнатам, я стопками их перетаскивала…

Любопытство жгло, руки чесались, но есть хотелось больше. Быстро съев бигус, помыв посуду и сварив кофе, я аккуратно стерла с папки пыль, развязала тесёмки и достала несколько мятых листов. Исписаны ручкой и карандашом, строчки кривые и косые, стрелочки с полей к словам. А почерк — ещё хуже, чем у меня. Но разобрать можно. Саламандр, судя по фальшиво-равнодушной физиономии, изнывал от любопытства, но стоически молчал. Баюн принюхивался к папке, но покидать тёплый насест не спешил.

— Ну, что там? — Сайелу наконец надоело рассматривать морозные узоры на стекле и ублажать наглого кота.

— Пока разбираюсь…

Я рассеянно перескакивала через несколько слов, ища разборчивые, но как только осилила один абзац… М-мать, не может быть…

— Вася! — требовательно напомнил о себе саламандр, и я молча сунула ему первый прочитанный лист.

И взялась за следующие. И чем больше читала, тем больше паниковала. Этого просто не может быть… Это… моя история. То, что я пишу сейчас.

— Вась… — Сайел неуверенно кашлянул. — Васют, ты только… не волнуйся.

Вот зря он это сказал. Я всегда начинаю нервничать, когда слышу волшебное «не волнуйся».

— Звезда в шоке… — я отложила мятые листы на стол и задала риторический вопрос: — Как думаешь, бабушка могла завещать мне своего «героя», а? Вместе хатой, набросками и… — я вспомнила свои сны. — Я наблюдала за ним, писала его прошлое, но, может быть, тогда, на моём месте, была бабушка, и именно с ней он разговаривал? И за ней, как за тенью, шёл?.. Сай?..

Он не успел ответить. В дверь позвонили. Я вздрогнула. Саламандр напрягся, прищурился и расслабленно кивнул:

— Открывай. Это твой сосед, Борис.

В дверь снова позвонили. Коротко и деликатно. А я — в пижаме.

— Одну минутку!..

Я быстро завернулась в халат и открыла дверь. Дядя Боря стоял на пороге и посматривал на наручные часы. При виде меня тихо кашлянул, а я удивленно улыбнулась. Сосед был гладко выбрит и аккуратно причёсан, одет в костюм с галстуком и расстёгнутую дубленку, пах парфюмом и явно собирался… в гости. И не узнать его без потертого пуховика и спортивных штанов-то.

— Василиса, с наступающим! — и, улыбнувшись торжественно, протянул мне пакет.

— Ой, проходите, не через порог же!.. — спохватилась я.

Дядя Боря скромно остановился на коврике и вручил подарок:

— Держи. Как филолог — филологу.

— И только филолог может подарить филологу хорошую книгу, — улыбнулась я, ощупывая пакет, и вспомнила: — Ой, я же у вас книги брала…

— Сейчас не возьму — уезжаю на все праздники, — весело пояснил сосед и положил на комод ключи от хаты: — Цветы польешь?

— Конечно.

Я же никуда не еду. И отпуска у меня точно не будет.

— А дома-то чего? Вечер тридцатого декабря — пора корпоративов, — и дядя Боря мечтательно улыбнулся: — Эх, молодость… Или позже поедешь?

— Да я… — промямлила смущённо. — Да я не…

Я вообще «не». И никуда «не». Куда уж в таком состоянии… Мама увидит — всё поймет, и я расколюсь при первом же ласковом «Доча, что случилось?». И даже если мама знала, кем была бабушка… Я не хочу, чтобы она узнала, кто унаследовал дар. Не сейчас. Сейчас — забиться в угол и понять, как выжить. Да и вдруг среди коллег — сущность?..

Видимо, на моей физиономии отразилось смятение, и дядя Боря, о чём-то своем догадавшись… покраснел.

— Вася, дочка, извини… — сконфузился он. — Давно один живу, а у вас, женщин… непредсказуемостей столько… с которыми никуда и ни-ни…

Я невольно улыбнулась:

— Ничего, дядь Борь. Трезвыми коллеги давно надоели, а на пьяных точно не хочу смотреть. А Новый год с семьёй встречу.

Почти с семьёй. Саламандр, Муз, Баюн, «герой» и — птеродактиль, куда же без него. Кстати, может, он всё-таки девочка? А то развелось вокруг мужских персонажей, хоть соли, хоть маринуй…

— Дело хозяйское, — согласился сосед и осторожно попятился: — Ну, бывай, дочка. Отдохни, как следует.

— Обязательно, — улыбнулась я. — Спасибо, дядь Борь! С наступающим!

Закрыв дверь, я быстро залезла в пакет с подарком. И хмыкнула. «Мастер и Маргарита» — в шикарном подарочном оформлении. Мне стало неудобно. Отпустила без ответного подарка, которого нет… Но ладно. В конце концов, если от души, то не обязана… Я положила книгу под ёлку, в общую гору подарков, и улыбнулась криво завернутому солнечно-жёлтому свертку от Варюшки. И открыть бы, и настроение поднимется… Но нет. Оставлю его на самое жуткое время, не дай бог, конечно… А пока…

Я пошла в спальню, открыла шкаф и присела, выкапывая с нижней полки старые вещи. А пока — подвал. И остальные папки. Раз бабушка — живописец, значит, я узнаю всю историю «героя». Всё, что не досмотрела во сне и не дописала. Если, конечно… она успела дописать. Я надела старые джинсы и тёплый синий свитер. Заплела косу и затянула её тугим узлом. И спиной ощутила присутствие Сайела: от него волнами шло тепло, и я невольно позавидовала наглости Баюна. Я бы тоже на такой насест взобралась отогреться…

— Сай, а с бабушкой ты был, когда… её не стало? Знаешь, что случилось? Что она писала последним?

Саламандр посмотрел мимо меня и нервно дёрнул плечом:

— Спал я тогда, «когда». Но, думаю, моя история была предпоследней. Я не знал вашего языка и плохо понимал, где нахожусь. Смерть, Васюта, — не самое приятное событие. Это шок, от которого непросто оправиться. Я спал, всё время спал. И тогда, когда все случилось. И когда проснулся… Квартира выглядела так, будто в ней давно никто не жил, — и в тёмных глазах загорелось угрожающее «никаких допвопросов!».

Я кивнула, мудро вняв предупреждению. Значит, эта нехорошая «геройская» история стала последней. И даже если она не закончена… Возможно, бабушка больше поняла, больше успела записать. А мне пригодится любая информация.

— Пошли?..

Сайел кивнул:

— Свечу и зажигалку с собой возьми.

— Зачем?

— А тебе охота двадцать раз взад-вперёд по лестницам с пыльными папками бегать? Здесь оставь одну свечу горящей, а в подвале зажги вторую, и я между ними проход сделаю.

— А…

— Дом не спалим, я присмотрю.

Я в сомнении посмотрела на своего собеседника, но согласилась. А свеча, кстати, пригодилась. В подвале было так темно, что я со свечкой-то и мерцающим спутником едва выключатель нашла. Тускло замигала лампочка, и по низкому потолку расползлись тени. Значит, записи…

Небольшое подвальное помещение загромождали старые шкафы и комоды, горы ящиков на кривых столах и пирамиды из стульев. Сломанных, старых и покрытых ажурной пылью. И почему она это не выбросила?.. Открыв книжный шкаф, я осмотрела полки. Так, а это что?.. На дверце шкафа с внутренней стороны — надпись. Выжженная. На старославянском, спасибо, образование. Непонятная совершенно, спасибо, лень. И пара папок на полках. Одна из которых завладела моим вниманием всецело. Неужели история об огненных ящерах?..

Поставив свечу на полку, я открыла папку. Знакомый почерк и кривые строчки. И рисунок на обложке папки, с внутренней стороны: жёлтый цветок пламени и чёрная ящерица среди вьющихся огненных лепестков. Чёрная. Я на мгновение закрыла глаза. Чёрная… Совсем из головы вылетело… Впрочем, и не мудрено, после такого-то потрясения… «Чёрный? — спросил Валик. — Саламандр чёрный?»

Чёрный…

— Сай?

— Что?

— А ты единственный саламандр, или с тобой ещё кто-то пришел? Из соплеменников?

— А ты с какой целью интересуешься? — он неуловимой тенью возник за моей спиной.

Я не стала отпираться. Повернулась и показала рисунок. И добавила про слова Валика. На подвижной физиономии Сайела отразилось жгучее желание спалить папку вместе с содержимым, причём немедленно. Я быстро прижала добычу к груди и покачала головой. Не дам.

— Нет, не единственный, — признался неохотно. — Нас пришло… около восьми. Точно знаю, что обжиться здесь смогли трое, не считая меня. Остальные… пропали.

— А чёрный кто? — напомнила я. — Он из тех, кто обжился? И почему кто-то чёрный, а кто-то белый?

— Цвет пламени — основная способность, — объяснил саламандр нехотя. — Нас учат владеть всеми возможностями, но душа лежит только к одной, и она определяет цвет внутренней силы и сущности. Красный, — и на его раскрытой ладони заплясали алые огоньки, — это раскаленные угли, новые искры, жизнь огня. Жёлтый, — и огоньки сменили цвет, — это тепло, согревающее, спасающее и исцеляющее, дух огня. Багровый — бушующее пламя, бешенство и бесконтрольность, неукротимость огня. Зелёный — питание, способность поглощать всё подряд, всепроникающая суть огня. Чёрный — сожжённое, искалеченное, но способное возродиться, это огненная кара, наказание. А ещё есть синий, пурпурный, оранжевый, коричневый…

— А белый? — я смотрела на него с любопытством. — Ты ведь белый?

На сухощавой ладони распустился вьющийся белый цветок. Чтобы, спустя секунду, сгореть дотла и осыпаться щепоткой пепла. Я поджала дрогнувшие губы, вспоминая. Горящая сущность в руках «инквизитора» и пепел, устилающий пустую темную улицу… «Пепельная ящерица»…

— Белый, — с неприятной усмешкой подтвердил Сайел. — С небольшой примесью жёлтого. А с чёрным сама познакомишься. Не знаю, как скоро, но наверняка. Так, какие папки наверх унести?

— Что?.. — я не сразу вникла в вопрос, но рефлекторно прижала к груди историю саламандров. — Папки? Вон, на столе стопка… И ещё сейчас соберу. А на эту даже не смотри!

— Зачем тебе другая история? — он небрежно подбросил указанные папки к потолку, и они… исчезли. Сгорели в зелёном пламени.

Я пожала плечами:

— Мало ли… Один голый ящер на меня уже свалился. Если появятся новые… я хочу всё о них знать.

— Голый ящер… — весело фыркнул Сайел. — Однако у тебя фантазии!

— Это у тебя фантазии. А у меня — кошмары, — и добавила: — И про тебя прочитаю. И пойму, зачем прицепился. Ведь не в обещании же, данном бабушке, дело, верно? Зачем ты рядом вертишься? Чего хочешь?

— Убежища, — ответил он… слишком быстро.

— Врёшь.

— Нет.

— Значит, недоговариваешь.

— Имею право, — Сайел резко открыл стенной шкаф. Противно скрипнула старая дверца, и в воздух взметнулись клубы пыли. — Фу-у-у… Уверена, что и это тебе нужно?

Я заглянула через мерцающее саламандрово плечо. Неужели все писцы — такие… странные? И как же тогда мои странности проявляются? Кроме того, что я до сих пор не замужем, обитаю в компании пёстрого шизариума, и в книжках сходить с ума мне интереснее, чем на кухне, среди вечных кастрюль и троих детей? В шкафу отсутствовали полки, а пыльные стены покрывали выжженные надписи. Старослав, древнегреческий, латынь… Какое счастье, что бабушка не выучила шумерский или наречие майя… Надписи на первых трёх языках я смогу перевести со словарями, а вот остальные…

— Сай, а можешь сгонять наверх и принести блокнот с ручкой? А лучше — фотоаппарат, он в тумбочке рабочего стола лежит.

— Думаешь, пригодится?

— Мало ли… И пару тряпок захвати. Протереть бы здесь…

— Без проблем, — отозвался саламандр и… дунул.

Раскалённая пыль ударила в лицо и забилась в нос. Я с визгом отскочила и зашипела, ушибив о край стола известное мягкое место. Пыль взметнулась дымовой завесой.

— Дура-а-апчхи!.. — я сердито чихнула и протерла глаза.

Сайел хохотнул, подпрыгнул к потолку и исчез в зелёной вспышке. Я отложила на край стола папку, потерла ушибленное и снова чихнула. Детский сад, штаны на лямках… Глаза слезились и чесались. И не прибьешь гада… Прочихавшись и протерев глаза, я огляделась. Саламандр уже вернулся и сидел на краешке стола, положив рядом блокнот, фотоаппарат и тряпки. А вот папка… исчезла.

— Нечестно! — я поджала губы.

— Не стоит лезть в тайны, которые тебя не касаются, — мягко ответил Сайел. — Если Евдокия Матвеевна решила похоронить мою историю в пыльном подвале, наверно, она имела на то причины. Не так ли?

Я промолчала. Вооружилась влажными тряпками и протёрла исписанные мебельные стены. Настроила фотоаппарат и обошла подвал, снимая каждую надпись. Саламандр не сводил с меня глаз. И эта слежка, и молчание становились невыносимыми, но я упорно занималась делом: фотографировала и проверяла пыльные ящики.

— Васюта, я прав, — он первым пошел на примирение.

— Нет, — возразила сухо.

— Да. Эта история…

— …принадлежит мне, — я щёлкала кнопкой. — Как и все завещанное. Если бы бабушка захотела скрыть твои похождения, она бы уничтожила записи. Все. А она их сохранила. И завещала. Мне. И ты не имеешь никакого права зариться на моё имущество. Ты… да ты и сам — мое имущество! Отдай папку!

Наглое «имущество» усмехнулось и отрицательно качнуло головой. Засранец. Всё равно же разберусь в твоих секретах. Не расскажешь — так проболтаешься, не проболтаешься — так выведаю и вытрясу. Да-да, я же «Око Саурона». И уж коли в мои руки попал «угодный»…

— Не дуйся.

— Не суй нос не в свое дело, — я обходила подвал и проверяла каждую деревянную поверхность. Мелкие надписи переносила в блокнот, большие — фоткала. Кстати. Дома на бабушкиной мебели тоже может быть подобное…

Я остановилась напротив шкафа и задумчиво потерла пыльную щёку. А что если это… эксперимент? Если на хату наложена защита, то она всяко письменная. Защита то есть. А всё, что здесь, — это первые экспериментальные заговоры? Проверю. Интересно.

— Васют!

— Не имеешь права, — отчеканила я. — Отдашь папку — поговорим.

Ясен пень, без общения ему скучно. А в знаниях я уже не так нуждаюсь — и разобралась кое в чём, и бабушкины записи имею. И привыкла жить одна, в тишине и молчании. И, в отличие от саламандра, мне есть чем заняться. А ему что делать? Только за мной по пятам ходить. Тенью.

Рядом почудилось движение. Я вздрогнула и выронила блокнот. Моя собственная тень, прежде узкая и вытянутая, расплылась по стене жирной кляксой, сверкнула жгучей зеленью ядовитых глаз. Мама… Я попятилась и наткнулась на мебель. Загрохотали, падая на пол, стулья, взметнулась пыль. Я испуганно съёжилась. К чёрту и гордость, и папку эту…

— Са-а-ай!..

Тень вытянулась и «похудела», приобретая смутно знакомые очертания, тускло замерцала зелёным.

— Не шевелись, — саламандр очутился рядом, и я испуганно вцепилась в его предплечье. — Замри, говорю!..

Я послушно замерла. От пыли свербело в носу, и отчаянно хотелось чихнуть. Я терпела-терпела, но не удержалась. Чихнула громко и на резком вдохе зажала нос. Сайел ругнулся. А тень… повторила мои движения и замерцала ещё ярче. Вслед за носом у меня зачесались ладони.

— Не может быть… — зло прошипел саламандр. — Когда успел?..

— Что?..

— Внимательнее смотри! Ничего не замечаешь?

— Так ты ж сказал не шевелиться…

— А ты готова во всём меня слушаться? — огрызнулся он.

И я решилась. Осмотрела себя и подняла к свету саднящие ладони. Тень запоздало повторила мои движения. И я увидела. От меня к ней тянулись прозрачные зеленоватые нити, как от куклы к кукловоду. Но кто из нас кто…

— На кого ругаешься-то? — спросила и сама поняла, на кого. На одну очень неожиданную и зелёную сущность. — Сай, что это?..

— Связь. Даже теперь. Вообще-то такая способность есть только у высших… Мы можем безболезненно расстаться с частью собственной сущности, подсадив её к живому для подпитки, на силовую связь, чтобы… В общем, возродиться. Сначала — в тени, а потом… Но для серединных расщепление — смерти подобно. Не понимаю, как ему это удалось…

Во мне сцепились два чувства. Отчаянный страх. А вдруг вернётся и опять?.. И радостная надежда. А вдруг вернётся?.. Страх пришёл первым, но надежда… Ох, уж эта глупая женская сентиментальность… И теперь понятно, почему Валик чудится живым, почему кажется, что он рядом…

— И что дальше? — я поднимала и опускала руки, с болезненным любопытством наблюдая за отстающими и неуверенными движениями тени.

— А ничего. Живи, как жила. Сил больше, чем ты отдашь, он для подпитки не возьмёт. Пока живёшь ты, живёт это… недоразумение. Вредить не будет. И не возродится, — ответил на мой молчаливый вопрос. — Не возродится, Васюта. Он серединный. А в огне брода нет. Когда только успел?..

Может быть, когда «целовал», а может быть, и раньше…

— А чем ты от серединного отличаешься? — спросила невпопад.

— Дома расскажу. Закругляйся.

Я подобрала оброненный блокнот и снова посмотрела на тень.

— Он так и останется?..

— Не только. И в гости придет. Я не шучу. Жди гостей с того света. Тень проявилась, ориентир есть. Долго он здесь находиться не сможет — минут на десять сил хватит… Но придёт наверняка. Если сможет быстро обойти защиту квартиры, то и на «привет-пока» времени хватит.

Звучит жутко… Я поёжилась. И, поднимаясь в квартиру, думала. Если заявится — что делать?.. Свихнусь же… Потом. Сначала помоюсь и спать лягу. Поставлю несколько будильников на одиннадцать вечера и Сайела попрошу понаблюдать. И разбудить, ежели чего. И опять — шоковая терапия и бессонная ночь. И никакой отдушины, никакого творчества… Бедная моя нервная система, вернее, то, что от неё осталось…

Завернувшись в плед, я сидела на подоконнике и клевала носом над второй чашкой крепкого кофе. Час дня, и надо просыпаться… Баюн тихо урчал и сонно тыкался носом в мои колени. Он тоже не спал всю ночь, бдительно изучая папки и норовя свить гнездо в бабушкиных бумагах. За что получал по ушам, но не уходил. Но если кот в любой момент мог плюнуть на свою ненормальную хозяйку и пойти спать, то ненормальной хозяйке пора брать себя в руки. И как можно скорее. Времени до вечера всё меньше, а я на сегодня запланировала крайне важное мероприятие.

Я глотнула кофе и посмотрела в окно. Видимо, в честь Нового года природа сжалилась над несчастными сибиряками и организовала потепление. Термометр жизнерадостно показывал минус двадцать один, и на улицы вползли все, кто не работал. Детвора играла в царя горы. Стайка молодых мамаш в окружении колясок курила под раскидистой берёзой. Ребятня в цветных комбинезонах под предводительством старшей по дому и пары папаш лепила снеговиков и украшала ёлку. Тридцать первое декабря — ожидание чудес, первое января — глубокое разочарование… Надо собираться.

Допив кофе, я сползла с подоконника, открыла шкаф и достала теплые вещи. Я до восьми утра разбирала бумаги и нашла черновики последней истории. И, как и предполагала, бабушка не успела её закончить. Последний эпизод — о начале десятого и финального испытания. И всё. Повествование обрывалось на сакраментальном «пора в путь — время не ждёт». А на полях карандашом бабушка подписала: «Обсудить последнее с И. (К.)». Точка.

О личности таинственного И. (К.) я думала недолго. Конечно, это Иннокентий Матвеевич, он же — Кеша, он же — спятивший после смерти бабушки мой двоюродный дед и её младший брат. И, поломав себя, я собралась в психбольницу. Ага, тридцать первого декабря. Ибо на завтра, как и на все каникулы, обещали минус сорок. А познакомиться и поговорить надо. Мало того, что дед, судя по заметкам, был бета-тестером, так он и о смерти бабушки, как и о её даре, мог многое знать. Другой вопрос, в каком состоянии его рассудок после психоза и двадцати пяти лет больницы… Но даже из его бреда можно извлечь полезную информацию, уверена.

— Идёшь? — на «пороге» образовался Сайел.

Утром мы час спорили с ним на эту тему и едва не разругались в пух и прах. Он, естественно, был против. Я, конечно, за. А ему деваться некуда.

— Иду, — я натянула свитер и выудила из-под воротника косу.

— Я с тобой.

— Тогда оденься как приличный человек. На улице холодно.

— Мне не холодно! — возразил упрямо.

— Тебе — нет, а окружающим — даже очень. Увидят парня в одних штанах — решат, что ненормальный. И хлопот потом не оберёшься. Видишь термометр? Если он показывает минус двадцать и ниже — значит, нужно тепло укутываться и делать вид, что тебе холодно.

— Какой вид?

— Такой, — я выпучила глаза и застучала зубами, изображая «ды-ды-ды!»

Сайел прилежно повторил. Получилось так уморительно, что я засмеялась.

— И все с таким идиотским видом ходят? — недовольно спросил он.

— Вот не был бы ты с подогревом, и вид не показался бы тебе таким идиотским… после получаса в одних штанах да на морозе. В окно выгляни, посмотри, как парни одеты, и изобрази на себе… что-нибудь теплее шаровар. Это Сибирь, а не Средняя Азия.

Пока саламандр «одевался», я расчесалась, переплела косу и снова позвонила в больницу. С утра дежурная, сонно зевая, заверила, что часы посещений сегодня как обычно, с часу до пяти. Но уточнить не помешает. В телефонной трубке недовольный женский голос на вопрос о часах посещения зачем-то осведомился, все ли у меня дома. Я бодро заверила, что да, все — и Муз, и птеродактиль, и саламандр, и кот Баюн. Тётка долго молчала, а потом быстро сказала, что посещение — как обычно, но врач принимает до трёх. И положила трубку. Мою шутку явно не оценили.

Сайел застрял с переодеванием. Я успела покормить кота, впихнуть в себя бутерброд с кофе и помыть посуду, а саламандр всё наряжался.

— Ты там скоро?

— Я думаю, что надеть!

Я хмыкнула. Ей-богу, хуже девочки… Кстати, сейчас можно проверить, мне ли одной он виден или всем подряд. Птеродактиля очевидно видела только я, а вот Сайел, как и Муз, — высший, но последнего никто, кроме Альки, не замечал.

— Первый раз в люди, что ли?

— Да, — отозвался он серьёзно.

— Давай шустрее. У нас три часа осталось, а ещё добираться. А если надеешься, что мы не успеем… То я без тебя пойду!

— Не пойдёшь. Боишься.

Да, боюсь. Что вечером, что поутру, помня о зелёной тени и «гостях с того света», я боялась засыпать, но всё обошлось. А теперь страшно идти на улицу. Мало ли, кто там бродит в людском обличье… С саламандром спокойнее. И объяснит, и прикроет, и пендюль выдаст, и в побег до дома благословит.

— А может, не я одна такая трусливая? — уточнила едко. — И кое-кто мерцающий тоже боится показаться на людях?

— Не понимаю, о ком ты, — и Сайел вышел в коридор.

У меня пропал дар речи. Это низкорослое и щуплое чудо в перьях вырядилось в широченные «бордические» штаны с мотнёй по колено и объёмную куртку с капюшоном по пояс. И все бы ничего, но шмотки, включая длинный шарф и шапку с «ушками», — ярко-розовые!

— Вижу, что нравится, — удовлетворённо хмыкнул саламандр.

— Ужас!..

И, похоже, месть с очередной попыткой настоять на своём. Умно. Я с таким чучелом никуда не пойду. Даже если представить, что его никто не видит, кроме меня… Всё равно не пойду. А впрочем… Даже у духов и саламандров должна быть мужская гордость из прошлой жизни.

— Ты похож на педика!

— На кого? — не понял он.

Я популярно объяснила. Сайел отчаянно покраснел и живо сменил цвет одежды с розового на чёрный. Глянул на меня угрюмо и буркнул:

— Будь у меня нормальное физическое тело…

— …жил бы в подъезде или в подвале. Мне дома озабоченные ящерицы не нужны. Штаны сделай поприличней.

— Это последний писк моды!

— И чтоб она им поперхнулась раз и навсегда… Ладно, пошли.

— А шубу надеть и обуться не хочешь?

Тьфу, совсем уже… И карту прихватить — распечатала с утра на всякий случай. Один раз добиралась до больницы, но с мамой и Алькой, и дорогу давно забыла.

До психбольницы, вернее, как именовалось данное учреждение, до «отделения психдиспансера для длительного содержания сложных больных», добираться около часа на транспорте с тремя пересадками или минут сорок дворами и пешком. Естественно, я пошла пешком. Погода чудесная — ветра нет, солнышко светит, и мелкие снежинки пляшут в его лучах. И рядом — сопящий саламандр, от которого волнами шло тепло. И — да — он видим. На него, вернее, на штаны с мотнёй, оглядывались — кто посмеиваясь, кто с интересом. И осязаем — следы на снегу оставлял как обычный человек.

— Осторожнее, — буркнул Сайел, подхватывая скользящую меня под руку.

— Спасибо… — я уцепилась за его локоть. Дуться смысла нет, люди взрослые и умные. — Сай, а почему ты восстанавливаешься быстро, а Муз — нет, если вы оба — высшие?

Уже пятый день, со времён «парня с собакой», Муз бледно-синей тенью спал почти без продыху. И составить с ним разговор о собственной «писцовости» никак не получалось.

— Я постоянно от огня питаюсь и умею копить силы про запас. А тот, кого ты называешь Музом, питается твоей творческой энергией. Сейчас ты почти не пишешь, и у него нет подпитки.

— Кроме алкоголя, — дополнила я ехидно.

— Чаще всего это энергетическая заначка, — пояснил мой спутник, с любопытством оглядываясь на тех, кто оглядывался на него. — Запасы того, что ты выплёскиваешь в процессе работы. Хотя потреблять материальное он иногда может. Мы — высшие по качествам силы, но по природе разные. Ты бы не забывала о нём, Васют. Эту историю отложила — так за другую возьмись. У тебя ящик идей в запасе.

— А рыться в чужих вещах — нехорошо, — осудила я.

— Зато полезно, — возразил Сайел улыбчиво. — Подумай, может, на рассказ соберёшься. Муз тебе нужен. Я могу прозевать опасность, а он — никогда. И всегда рядом, даже когда ты не видишь.

Я согласно кивнула. Нет, за другую книгу не возьмусь. Во-первых, с одной надобно разобраться. И не хватало мне ещё второго писца для полного счастья. Я тогда к деду не в гости пойду, а на ПМЖ перееду. Во-вторых… боязно, да. Но размять в себе творчество надо… и написать Альке письмо. Точно. Заодно… про Валика спрошу. Они знакомы, но на уровне «просто знакомы»: Алька всегда была крайне занятой — то художка, то худколлежд, то пленэры, то сабантуи с друзьями-художниками. И я от тоски подружилась с хулиганом. Но раз она видит Муза, раз увидела символ «героя» на моей щеке… Вероятно, и её памяти «редактура» не коснулась. Мне важно знать, что и она помнит Валика… взрослым и живым. Что я точно его не выдумала. Да, надо написать, раз обещала.

Сверившись с картой, я повела Сайела лабиринтом узких улочек, меж понастроенных где попало старых хрущёвок и новых «свечек». И, выйдя на широкий проспект, вернулась к прежним мыслям. И смотрела на украшенные елками, мишурой и шариками витрины бутиков, а видела подвал… и тень. Марионеточные нити и потусторонние глаза. И снова возвращалась мысленно в тот вечер. Рука, сжимающая горло. Удушье, оцепенение и темнота в глазах. И такой сладкий глоток воздуха после… Мог ли он тогда что-то сделать?.. Если бы я видела… А ведь…

— Ты видел, — проронила я тихо.

— Не всё, — ответил Сайел резко. — И если думаешь, что я в курсе всех ритуалов, то ошибаешься. Я понятия не имею, как из части сущности сотворить тень и сохранить в ней себя, — и после паузы добавил тихо: — Я бы попробовал, если бы понимал, как.

Я недоверчиво покосилась на саламандра, но уточнять не стала. Уцепилась крепче за его надёжный локоть и вспомнила вчерашнюю лекцию. На которой мне доходчиво объяснили разницу между низшими, высшими и теми, кто посередине.

У низших есть только силовая оболочка, и им, паразитам, для нормальной жизнедеятельности нужны чужой дух и чужое тело. По сути, это огрызок силы, без разума и инстинктов. Поэтому мой птеродактиль постоянно спит на батарее и больше ни на что не способен. Хотя если его «подселить», то он поделится с «сожителем» силой и будет рьяно стеречь «дом». И от вирусов, и от депрессий, и от травм, и от конкурентов. И даже какую-то магию вручит, вроде гипноза или чтения мыслей.

У серединных две оболочки — силовая и духовная. Им либо к экстрасенсам являться и призраками вещать, либо тело подавай. Убиваются, кстати, вместе с телом. Обычно. Оболочки вроде друг от друга неотделимые. Но зелёная сущность как-то «поделилась», и её дух, отлетев в мир иной, свою силовую оболочку прицепил ко мне. Сайел сказал, что связующие нити однажды перетрутся, силовая оболочка приобретет форму, и поселится в моей ванной на батарее второй птеродактиль — зелёный. А до тех пор возможны гости — дух будет тянуть к своей силе. И он начнет шастать туда-сюда. Но чужое тело без отчекрыженной силы вроде как занять не сможет.

И, кстати, в другом мире мы, люди, — это серединные сущности. Обычно. Но иногда, при сложном межмирном «переходе», дух и силовую оболочку отрывает друг от друга, и получаются низшие. И от высших, кстати, тоже: их крайне трудно подцепить, не у всякого писца хватит на это сил. Захватит, потащит… а уж что вытащит — то вытащит, или полноценного «ящура», или полудохлого птеродактиля. Как повезет.

А у высших одна духовная оболочка и две силовые. И вот они-то могут пожертвовать одной силовой, прицепив её к человеку маячком в случае непредвиденной «смерти». И став серединным. И занять тело. Или превратить вторую оболочку в маломатериальное тело. Круче только яйца, да.

И интуиция подсказывала: саламандр лукавил, говоря, что не в курсе ритуалов. Наверно, пугать не хотел. Ибо меня перманентно беспокоил животрепещущий вопрос. А вдруг на моё тело кто позарится? А с сущностями так близко общаться не хочется ни разу. Хотя двое, один огненный, а второй — зелёный, каждый по-своему прицепились. И я… Ладно, в глубине души я рада и первому, и второму, хотя не знаю, чем подобное «соседство» чревато. И понимаю, что Валик не вернётся, что это — чужеродная сущность, но… Но. Мне лишь бы что-нибудь придумывать…

К психушке мы подошли в молчании. Двухэтажное здание, спрятанное в небольшом парке, — серый кирпич и низкие окна с решетками. И никаких заборов. Алька говорила, больница частная, персонал — самый лучший, и кого попало сюда не берут, только тихих и безопасных психов. Мы гуськом прошли по узкой тропинке, и первым, кого я увидела на высоком крыльце, был… мозгоправ. Тот, который мне у кофейни деликатное предложение сделал и визитку вручил. Она, кстати, до сих пор в кармане шубы болтается.

— Привет! Вы ко мне? — мозгоправ взъерошил буйные седые кудри и лучезарно улыбнулся. — Увы, так не вовремя!

— Мы по делу, — сварливо возразил Сайел. И заметно напрягся.

— Жаль, — огорчился мужик. — Я вас ждал… Может, завтра? У меня есть «окно» вечером.

— Так ведь первое января… — удивилась я. — Какие же консультации?

— Заодно и похмельный синдром сниму, — не растерялся он. — Записать на приём? Простите, не расслышал, как вас зовут…

Во молодец, на каждом шагу бизнес продвигает! Я прищурилась на мужика. В прошлый раз не обратила внимания, а теперь смотрю на него, и кажется, что мы и до кафе встречались. Очень лицо знакомое.

— Так как вас записать? — переспросил он нетерпеливо.

— Я вам позвоню, — пообещала нейтрально. — Но точно не завтра.

— Хорошо, я на второе число время оставлю, — мозгоправ подмигнул. — Но если завтра соберетесь… С наступающим, молодые люди!

И, сунув руки в карманы расстёгнутой дубленки, он бодро сбежал вниз по ступенькам. Ещё один с подогревом… Неприятное предчувствие сжало сердце. Ещё один с подогревом?.. Я быстро оглянулась, внимательно присмотрелась к уходящему мозгоправу, и на секунду почудилось, что…

— Да, — тихо подтвердил саламандр. — В нём сущность. Низшая, паразит. Серединных невозможно распознать, пока они не используют силу. А низшие в чужом теле виды всем, кто умеет смотреть. Какого он цвета?

— З-зелёный… кажется, — ответила с запинкой. На прямой спине уходящего, между лопаток, обозначилось тусклое свечение.

— Серо-зелёный, — дополнил Сайел.

— А почему раньше не видела?.. — я потрясённо переводила взгляд с мозгоправа на своего спутника и обратно. И сущность на спине удаляющегося мужчины проступала всё четче.

— Потому что не смотрела, — усмехнулся саламандр. — Витала в облаках и не видела дальше своего носа. А теперь страшно. Ты боишься напороться на новый «сюрприз» и смотришь. И присматриваешься. И начинаешь ощущать. А затем и видеть.

Тропинка свернула влево, и мозгоправ скрылся за раскидистой ёлкой.

— Это хорошо, — Сайел ободряюще улыбнулся. — Это часть дара писца. Вы всегда умели общаться не только с теми, кого спасаете сами, но и с теми, кого спасают другие. Даже с «подселёнными» низшими. Страшно?

— Не особо, — я не покривила душой. — Скорее, неожиданно.

Саламандр взял меня под руку и вкрадчиво уточнил:

— Надеюсь, ты понимаешь, что встречаться с ним не стоит?

Я покладисто кивнула. А про себя подумала, что наверняка стоит, причём прямо завтра. Я даже похмельный синдром ради этого изобразить готова. И заплатить, сколько скажет. Правда, сначала одну догадку проверю. Вернее, сначала — к деду, а потом — догадка. И если догадка подтвердится…

Мы поднялись по ступенькам, и Сайел галантно открыл передо мной дверь. Я зашла в просторный вестибюль и насторожилась, но психов не приметила. Чистота. Шторки. Пальмы. Стол с искусственной ёлочкой и горой папок. Зевающая дежурная за столом. На тучном теле — синий медицинский халат, на шее — толстая голубая мишура, на голове — синий же колпак с белыми косичками и надписью «Хочу Деда Мороза!» Сонные глаза из-за стёкол очков смотрели грустно.

— Вы к кому? — тётка уныло открыла тетрадь.

— К Иннокентию Матвеевичу Седых, — ответила я и вежливо улыбнулась: — Я вам звонила недавно.

— А-а-а… — протянула тётка и посмотрела на меня с опаской. — А вы знаете, врач только что ушёл…

— Знаю, он меня на приём пригласил, — я улыбнулась ещё вежливее.

Дежурная посмотрела на часы, показывающее начало четвёртого, и вздохнула:

— У вас час. У вас, девушка. Только один посетитель, таков порядок. Давайте паспорт. Справка есть?

У меня всё есть. Справку на разрешение посещений мама для меня делала каждый год, каждый год вручала с наставлениями, и каждый же год «приглашение» протухало. Но Новый год — время менять традиции.

Тётка записала мои данные в тетрадь и показала на вешалку у стола:

— Раздевайтесь. Бахилы в автомате, пять рублей стоят, — и, набрав номер, прогнусавила в телефонную трубку: — Алё? Витя? К Седых пришли! К Седых, говорю! Вы что, уже отмечать начали?! Я сейчас Михалыванычу позвоню, он вас так отметит!.. Куда? В шестую? Там же холодно! А в седьмой что? — и хихикнула, прикрыв рот ладонью: — Ах, к маркизу графиня пришла… А в пятой? Всё занято? Ладно-ладно, в шестой — так в шестой.

Я сняла шубу и надела бахилы. Сайел шепнул: «Я — на улице. Осмотрюсь» и попятился. Тётка достала из тумбочки толстую шаль:

— Вот, девушка, оденьтесь. Шестая только свободная, а там холодно. Угловая она, промерзает. Идите по коридору налево и до конца. Деда вашего приведут сейчас. С наступающим.

— И вас, — я завернулась в шаль.

Завоняло псиной, но скривилась я про себя. Лучше запах, чем холод, к нему привыкнуть быстрее. И пошла по коридору налево, шурша бахилами. Так, пятая, двенадцатая, восьмая, и все — подряд… Наверно, атмосферу соблюдают. А вот и шестая. Я открыла дверь, но зайти не успела. Из-за соседней двери выпорхнул светловолосый юнец. Посмотрел на меня и улыбнулся лучезарно:

— Вы ангел? А я — посланник Бога!

— Неправда! — возопили надрывно из-за десятой двери. — Я никого не посылал! Это продажное чистилище, этот ничтожный и грязный мир не стоит того, чтоб о его землю пачкали ноги мои лучшие серафимы!

Я быстро перекрестилась и юркнула в палату с номером шесть. Не запирается изнутри, а жаль… А из коридора донеслось усталое:

— Юрик, ну сколько можно… Ты не посланник и не ангел, ты Гагарин! И не с неба ты прилетел, а из космоса! И не ты, а твой тёзка! Юрик, вернись!.. Семен Валерьевич, ловите его, улетит же!..

Крошечная комнатушка — три стула да стол, привинченные к полу, и никаких кактусов и шторок. Сев на стул, я сочувственно хмыкнула. Да-да, а я пришла сюда под руку с саламандром и впервые рассмотрела скрытую в человеке сущность… Всё рядом, все по краешку ходим… Дверь открылась, пропуская седовласого мужчину. Высокий, сухощавый, в полосатой пижаме. Длинные волосы забраны в хвост. На небритом узком лице неопрятные усы. Голубые глаза из-под кустистых бровей смотрели спокойно и рассеянно.

— Василиса? — дед узнал меня сразу. — Надо же, близяшки, а совсем разные… Ну, здравствуй, внучка.

Я встала и смущённо улыбнулась, но сказать ничего не успела. Иннокентий Матвеевич сгрёб меня в охапку, обнял крепко и зашептал в мою макушку:

— Вася, не смотри по сторонам и молчи!.. Везде глаза!.. Молчи и слушай!.. Дуся не сама умерла, кто-то пришёл за ней… Ей пришлось… самой. Иначе бы дар забрал. А дар нельзя отдавать, он — часть семьи, часть рода! Отец мой был, дед его был, деда бабка была — все писцы. И Дуся, наследная. Дар храни — он защита рода, забрать его — захилеем все. Умри, как Дуся, но не отдавай! Поняла?

Я кивнула, вернее, попыталась. Дед обнимал так крепко, что я дышала-то с трудом.

— Дуся знала, что он вернётся. Оставила бумаги, но последнее не отдам! Она велела хранить. Нельзя заканчивать, Вася. Нельзя. Закончишь если — не он придёт. Не он. Ты уйдёшь. Туда, к нему. Окно, Вася. Окно в Полночь. Твоей дверью он придёт, но и для тебя окно открыто. Заберёт дар.

Я оцепенела. М-мать, как же я сразу-то об этом не подумала! Связь двусторонняя! И не только «герой» идет сюда — я тоже туда иду! Он допишет мою историю — и я проснусь там!

— Окно, — повторил дед сипло. — Не заканчивай. Не заканчивай писать, как Дуся. Слушай. У писца только один дар — другого быть не может. Только одно — или тень, или дар. А у дара есть своя сущность. Это ключ. У всех писцов есть. Другой быть не может. А тень — это та же сущность. А место только одно. Для своего. И оно давно занято. С пробуждением дара занято. Он за Дусей шёл, но она успела раньше. Передала дар. А он не знал, что место только одно. Дуся так сказала.

Муз. И… мышь. У «героя» есть летучая мышка — вроде моего Муза. Ключ. То, что открывает дверь. И природный иммунитет против других сущностей. Значит, за себя я могу быть спокойна… Пока не разберусь, зачем он всё-таки прётся. Я вообще уже запуталась в его «героических» потребностях…

— Нападают, да? — тихо спросил Иннокентий Матвеевич. — Сущности нападают? Они всегда так делали. Телом завладеть хотят и даром. Кто-то — чтобы домой путь пробить, а кого-то… свои же подсылают. Напугать, чтобы за защитой побежала. Не согласишься сотрудничать — умрёшь. Умрёшь — дар другого выберет. Узнать завещание и воспитать нового писца под себя. Свои тоже, Вася. Свои тоже так делали.

— Свои? — я потрясенно смотрела на него. — Из… семьи, что ли? Зачем?

— Писец — инструмент, — пояснил он глухо и крепко сжал мои плечи. — Инструмент. Кто владеет — тот сильнее. Сущности несут силу. А это деньги, Вася. Место под солнцем. И долгая, очень долгая жизнь, без болезней и с силой. Писец — инструмент для посвящённых. И тебе надо выбрать сторону. Выбирай сама. Пока не заставили.

— Деньги? Как банально… — я разочарованно наморщила нос.

— Но на этом держится мир, — хмыкнул дед. — Что выберешь — деньги или помощь? Впускать тех, кто будет убивать, или выпускать тех, кто хочет вернуться домой? — и шепнул горячо: — Не все здесь те, кто лишился дома, понимаешь? Что выберешь?

Точно. Вон, мой «герой» живёт и здравствует. И за мой счёт хочет жить и здравствовать еще дольше.

— Зачем?.. — спросила скорее у себя, но мой собеседник понял:

— Дверь — это только дверь. Захотела — пошла, захотела — отвернулась и домой. Не пойдёшь добровольно. Здесь якоря крепки.

Да. Не пойду. Инстинкт самосохранения прибьёт скорее, чем в другой мир выпустит. Поэтому «герой» сам собрался. А чтобы быстрее работала, влез в моё прошлое. Окно в Полночь, значит…

— Что ты выберешь? — снова повторил дед.

Я подумала о Сайеле с его мечтами о физическом теле и…

— Второе, конечно. Не место здесь всяким ящерам…

…даже если они жизнь спасают. Да, пока я не понимаю, как можно кого-то отсюда выпустить, если пока никого не впустила. Но я пацифист. Спасать мне определенно нравится больше. И не дай бог будущих «гостей» используют для нападений…

— Чудно! — Иннокентий Матвеевич просиял и усадил меня на стул: — А теперь расскажи о семье. У нас есть немного времени, — и взгляд у него стал таким… как у саламандра, когда он о бабушке говорил: «Никаких допвопросов!».

Я послушно рассказала. Но пока язык вещал, думы думались. Тоже о семье. И о визитке в кармане шубы. И только такая слепая балда как я могла сразу не заметить семейное сходство и не опознать двоюродного деда. У нас в семье все похожи друг на друга. А «мозгоправа» и Иннокентия Матвеевича рядом поставь — похожи, как две капли воды. Интересно, а где третий брат?

— Время вышло, — к нам заглянула молоденькая медсестра.

— Одну минуту, Верочка, — улыбнулся дед, вставая. — Провожу гостью.

Под бдительным присмотром Верочки мы дошли до стола дежурной, и Иннокентий Матвеевич помог мне надеть шубу. И шепнул:

— Не заканчивай историю, как Дуся. Не пиши, как он говорит. И — сущности. Во всех они есть. Вся семья заражена. Вся. И все делят писца, всем он нужен. Но есть защитники. А есть вредители. Научись различать. И выбирай сторону, — и добавил громче: — Береги себя, Василиса. Придёшь ещё?

Я растерянно кивнула и присмотрелась. И тихо икнула, закрыв рот ладонью. В светлых глазах деда мелькнул и пропал красный огонек. Он улыбнулся добродушно, пожелал «наступающего» и, взяв под руку медсестричку, посеменил, шаркая тапками, в правый коридор. Я тщетно смотрела ему вслед. Нет, никаких признаков сущности… Но мне не показалось. В нём точно что-то есть.

Из больницы я вышла ошарашенной и сбитой с толку. Это что ж, и в маме, и в папе?.. И как они отреагируют, если позвоню и спрошу, кто в них сидит? Бред? Да. Но дед не сумасшедший ни разу. Вернее, он не безумнее меня. И что делает в психушке — то ли прячется, то ли… Я огляделась в поисках саламандра, но оного не заметила. И достала из кармана визитку. Игнат Матвеевич Седых. Приятно познакомиться, дедушка. А как третьего зовут, не знаю. У нас говорили только об Иннокентии Матвеевиче. Об остальных — только вскользь, как о мёртвых — или хорошо, или ничего. Вопрос, да. А откуда дед Кеша знал, что я писец, как понял?.. И знает ли дед Игнат? И… третий?

Сайел не появлялся. Смеркалось, и среди деревьев вспыхнули огоньки фонарей. Я побегала вдоль крыльца, попрыгала по ступенькам, но всё равно замерзла. Ящер пропал. Бесследно. Я повздыхала и решила не ждать. Сам приползёт. Одной страшно идти, но…

— А вот и я, — позвучало позади.

— Не прошло и года!

— Домой?

— Конечно, — я взяла его под руку, отогреваясь в волнах тепла. — А подогрева добавить можешь?..

Саламандр хмыкнул, и вокруг него зарябил тёплый воздух. Мы неспешно пошли по тропинке прочь.

— Тебе неинтересно узнать, что мне дед рассказал?

— А я там был и все слышал. Я же сущность, Васют.

Я помолчала, собираясь с мыслями, и осторожно спросила:

— Неужели все мои… заражены?

— Не исключено, — бодро отозвался Сайел. — Низшими — точно. Серединными — вряд ли. Говорят, дар писца бросает тень на всех кровных. Поэтому в семье есть видящие, как твоя сестра. Но тень — это ещё и защита. От крупных посягательств.

А я снова подумала о злобно настроенном Гене. Рядом со мной серединная сущность отиралась, имея нехорошие планы. И в некровных членах семьи, весьма возможно, есть… чужаки.

— Вообще-то за этим строго следят старшие рода, — ответил на мой испуганный вопрос саламандр. — В кругу твоих близких левых быть не должно. Те, кто отвечает за сохранность дара, не идиоты. И понимают, как ты уязвима.

— Но Валика прозевали! — возразила резко.

— Это не ко мне! — огрызнулся Сайел. — Все претензии — к изначальному, к «герою» твоему! Всё возможно предвидеть, кроме его вмешательства! — и понизил тон: — В твоём друге наверняка жил низший, защитник. А низшие, хоть и слабее, своё стерегут так, что даже мне не подобраться и не «выселить». Только с телом убить. И с этими подменами… к своему писцу. Он в твою жизнь через близких лезет, а не я.

Крыша, тихо… Замри и дай подумать… Реальность пошатнулась, но лишь на секунду. Ибо саламандр прав. Это происки «героя». Наверняка. И не последние. И от кого ждать следующего удара в спину, в чьё прошлое он влезет, чтобы испортить моё настоящее и будущее, чтобы подвести к краю Полуночи?.. А «парень с собакой» — не от «героя», а от своих, чтобы напугать?.. Чёрт. Достали все эти загадки… Но пока предварительная диспозиция такова: «парень с собакой» — от своих, потому что реальность не затронули, а «Валик» — от «героя», ибо. Надо проверять, расспрашивая «посвященных», и… Крыша!.. Место!

Мы вышли из парка на проспект. По тротуарам сновали ранние отмечающие в колпаках, мишуре и с шампанским. Деревья и витрины бутиков сияли разноцветными гирляндами. Машины, проносясь мимо, радостно сигналили. Да, часов через шесть наступит Новый год…

— Зачем ему окно? — меня крайне беспокоил этот вопрос. — Зачем ему выманивать меня отсюда? Это же глупо. Вряд ли ему нужен дух человека. А дар после смерти уходит. Туда я попаду без дара, ведь так?

Саламандр не ответил, а молчание — знак согласия. И я воодушевленно продолжила:

— Если так, значит, моя история ему нужна только для «редакторских» экспериментов. Менять реальность, пугать, заставлять шевелиться… Заставить дописать всё так, как нужно, чтобы он пришёл сюда. За душой писца с даром. Вопрос.

Сайел напрягся, и я улыбнулась про себя. Ушлый хитрый ящур…

— Вопрос, — повторила я с нажимом. — Что он задумал? Выманит меня туда — получит не то. Заявится сюда… — я посмотрела на саламандра: — окажется в меньшинстве. Духом к тому же. И потом… изначально он снился с тенью. Тень — либо от хранителя, либо от Муза-ключа. За второй идет, что ли? И прошёл он, мать его, испытание или нет?.. Сай, ты явно знаешь больше, чем говоришь. Даже если это не знания, а догадки… — я крепко сжала его локоть. — Сай?..

Он промолчал. Покраснел и опустил глаза.

— Мы роем друг к другу проходы, — я смотрела перед собой. Мозг, несмотря на хронический недосып, после объяснений деда работал ясно и чётко. — Я — из одного мира, он — из другого. Может ли на стыке двух проходов возникнуть… межмирье? Там, где никто не умрет при переходе, но где я останусь одна, куда не пройдёт никто, кроме писца?

— Я думал об этом, — признал Сайел неохотно. — Твоя бабушка писала его настоящее, в котором тени еще не было, и она проходила вместе с ним испытание. Но чем она закончила историю, я не знаю. И зачем ты ему нужна — тоже. Но зачем-то нужна, раз идет. И сильно, если в жизнь вмешивается. И ты права, здесь он окажется в меньшинстве, здесь его к тебе не подпустят. Он сильный высший, но сущностью растеряет половину возможностей. Даже я с ним справлюсь. И межмирье… Может, это только бредовые домыслы…

— Если больше не на что опереться, и они сойдут за отправную точку, — решила я.

Один момент прояснился, и мне стало спокойнее. Нет ничего страшнее неизвестности. И наших мыслей, с нею связанных. Осталось узнать ещё кое-что и… можно гульнуть. Да, сегодня — Новый год. А мне надоело сидеть в одиночестве под ёлкой, реветь, бояться и сходить с ума. И эмоции, чтобы напитать Муза, нужны очень. Желательно — позитивные.

Мы дошли до центральной площади, где уже начались гуляния. Со сцены под сакраментальное «Новый год к нам мчится!.». громко вещал в микрофон Дед Мороз, созывая народ для хоровода. Рядом, подпрыгивая, мёрзла Снегурочка в короткой шубке и тонких колготках. В центре площади высилась сверкающая разноцветными огнями ёлка. И народ с шампанским под мышкой собирался весьма активно.

— Дележка писца локальная? — я задумчиво смотрела на ёлку, вспоминая последние слова деда. — Семейная? Если видящие есть только в семье писца… В сущность, даже видя её, трудно поверить. Если не видишь всю жизнь и не знаешь, откуда она явилась. Проще поверить в собственное безумие. Значит, раскол в семье. Одному брату подселили птеродактиля, а второму — нет, и второй обиделся и решил, что писцы — зло?

Сайел посмотрел на меня иронично и рассмеялся, но я не смутилась. Да, всё просто. Дед верно сказал: на жажде власти, наживы и вечной жизни держится весь мир. Это мне, человеку сугубо творческому, до лампочки и карьера, и власть, и миллиарды. Есть на что жить — и ладно. А кому-то этого мало. И одни семейные видящие хотят море бабла, депутатское кресло и нефтевышку, а вторые — работать с сущностями.

Сайел ненароком показал другую сторону своих способностей. Быть невидимкой, всё слышать и видеть. И докладывать. Например, о планах конкурентов. Не говоря уж о нападениях и запугиваниях. Полезные ребята. Надо поговорить со вторым дедом. Однозначно и всенепременно. И я быстрее разобралась бы в ситуации, не вмешайся «герой». Или перетянут, или… Будто мне «героя» мало…

— Вась, ты куда?

— Гулять! Танцевать, водить хороводы и веселиться! А ты сгоняй за шампанским, а? Магазины работают.

— Но…

— Надоело, — я тряхнула головой. — Надоело сидеть и бояться. Я терпеть не могу бояться. И я устала. Я хочу отдохнуть. Или ты со мной, или не нуди.

— Давай деньги, — согласился Сайел со вздохом. — Гулять — так гулять.

Он ушёл, а я огляделась по сторонам и улыбнулась. Нет, все равно страшно. Но теперь я знаю, чего именно боюсь, и могу рассмотреть угрозу. Осталось только понять, как спастись, если рядом не окажется Муза или саламандра. Но, возможно, мы не только видим. Но и влияем. Вон, саламандр уже не спорит, а делает, что велят. Надо проверить. Но сначала — отдых.

Я пробилась через толпу наблюдателей к танцующим и позволила утащить себя в круг хоровода. Ноги скользили по насту, ёлочные огни и гирлянды сливались в сплошное пятно, над площадью гремел «Потолок ледяной…» А рядом уже появился Сайел. Взял меня за руку и влился в общий хоровод. Я бесшабашно улыбнулась, встречая его настороженный взгляд. Да, опасайся, ящур, и до твоих тайн я тоже доберусь…

Завтра.

Утро первого января было тяжёлым и больным. Как и моя голова. Если утром вы ничего не помните — значит, вечер определено удался, да. Это про меня. Я ничего не помнила, но виноваты в этом были не «полуночные» обмороки, а две бутылки шампанского. Хотя я вряд ли выпила больше двух бокалов. Или трёх. Нет, четырёх… Но пятый точно был лишним! Как и вторая бутылка. А виноват во всем «северный» ген, вернее, его отсутствие. Вот был бы он в моем организме — и алкоголь бы нормально усваивался, и не болела бы после двух бокалов, как после двух бутылок…

Баюн сладко урчал у подушки, и вставать не хотелось. А надо. И не только вставать, но и в аптеку топать. Пара таблеток аспирина вроде есть, но мне — они как мёртвому припарка. Я села и огляделась. Вещи разбросаны… но с устройством личной жизни, слава богу, обошлось: в постели, кроме нас с котом, никого. А из кухни просачивалось знакомое мерцание — Сайел спал. Значит, свечи я зажгла. И это меньшее, что я могла для него сделать. За то, что притащил меня домой и до постели. И раздел. До майки и колготок. Блин, стыдоба… Зато стресс сняла. И мне хорошо. Да так хорошо, что очень плохо…

После душа полегчало, но ненамного. Я собрала разбросанные вещи, выпила аспирин, полазила по шкафам и ящикам, но нашла только успокоительное. И недопитую бутылку шампанского в коридоре, с которой блаженно обнимался Муз. Я на всякий случай приняла валерьянки. Саламандр спит, как его будить — не знаю, а в аптеку надо очень. Немедленно. Только-только начала проясняться обстановка, а в ней ещё уйма подводных камней и течений. Жаль тратить день на похмелье. И Альке так и не написала.

Мужественно собравшись с духом, я быстро оделась и вышла из дома. На градусник специально не смотрела, чтобы не пугаться. Да и аптека — в соседнем доме. Добегу. Но не дошла пару шагов, на крыльце столкнувшись с неожиданным. На ступеньках маячила, дымя сигаретой, знакомая двухметровая фигура.

— Игорь? — удивилась я, подходя.

— Вася? — тоже удивился он. — Привет, красавица! А ты что здесь делаешь в такую рань?

Да, два часа дня, и на улице — не души. Я покраснела:

— Ну…

— Перепила? — фотограф добродушно ухмыльнулся. — А живёшь рядом?

— Вон в том доме, в первом подъезде, — показала я.

— Серьёзно? — Игорь оглянулся. — А у нас в третьем тёща живет, мы как раз от неё. Знал бы…

— Не теща, а мама! — поправила, выходя из аптеки, тощая девица в красном пуховике.

Фотограф пропустил замечание мимо ушей:

— А на корпоротив чего не пришла? — и опять ухмыльнулся: — Отпуск праздновала?

— Завидуй молча! — я тоже ухмыльнулась.

— Игорь!.. — снова заявила о себе девица.

— Ладно, мы пошли, — он походя чмокнул меня в щеку. — С наступившим!

— И вас! — улыбнулась я.

Как же приятно встретить знакомое человеческое лицо! А то одни саламандры вокруг и прочие, с сущностями… Я напряженно всмотрелась в удаляющиеся спины парочки. Нет, всё чисто. Ничего левого. Слава богу… Кстати, раз я вспомнила и пока мороз бодрит, надо «мозгорпаву» позвонить. Сайел узнает — рассердится, и с него станется мои планы порушить… А они есть. Грандиозные и глупые.

— Игнат Матвеевич? Добрый день, это Василиса. Узнали? Ну и что, что голова болит, всё равно день добрый, — заговорила бодро. — Нет, не на сегодня. На завтра. Во сколько? В пять? Хорошо. Куда? Хорошо. Буду. Но опоздать могу. Ага, дежурные пятнадцать минут. А сколько стоит? Вводный бесплатно? Да-да, и вас с наступившим!

Итак, завтра в пять иду наводить мосты с дедом. Знает ли он, кто я? Наверняка. И я почти уверена, что обе эти встречи — у кофейни, и у больницы — случайностью не были. Уж больно лицо знакомое. Наверняка мелькал рядом постоянно, только я не замечала слежки, погруженная в свои истории. Муза хотел увидеть и ждал проявления дара? Кажется, я начинаю параноить, но… Но повидаться надо. И без Сайела. А как обмануть саламандра? Огнём. Пламя в большом количестве на него как на кота валерьянка действует. Кстати, и хозяйственный — в соседнем доме…

Купив лекарства и свечки, я потопала домой, строя планы на оставшийся день. Прогулялась, и похмелье почти отступило, и голова начала соображать. Поем и напишу Альке. И нарисую схему. Ага, сюжетную — по собственной жизни. Чтобы разобраться в том, кто от меня чего хочет. Не то запутаюсь и впаду в ступор. А мне туда нельзя. Соображать и быть в курсе дел мне нравится больше.

Дома ждал скандал. Сайел тусовался в коридоре и напоминал растревоженного огнедышащего дракона. Которого незваный герой уколол в хвост с криком: «Гони бабло!» А дракону развернуться и ответить размеры пещеры не позволяют. Словом, саламандр огромным и искрящимся комком пламени сновал по прихожей. Вернее, толкался от стенки к стенке, царапая потолок. Из раздувшихся ноздрей валит дым, волосы дыбом, по полу… хвост бьётся. Пепельный. Осыпающийся. И снова отрастающий. Я как это чудо природы увидела, так про всё забыла. Вот он какой, северный олень! И хвост-то сбрасывает, как обычная ящерица! Только та — от страха, а этот…

— Ты где была?! — зашипел сходу. — Куда одна поперлась, идиотка?! Дважды чуть не прибили, а тебе всё мало?!

— А бог троицу любит, — я мудро проигнорировала «идиотку», ибо… грешна, да. И он, хвостатый и огромный, такой интересный! Аж историю о нём написать захотелось.

— Да я тебя сейчас сам!.. — рассвирепел он и руки-клешни растопырил. С ладоней полился водопад белых искр, как у сварщика при работе.

Чёрт, а приятно, когда за тебя волнуются!

— Пойдём выйдем? — предложила весело. — Здесь ты в проигрыше, — и посмотрела на него задумчиво: — Кажется, с твоим подарком я ошиблась…

— С каким подарком? — Сайел удивлённо уменьшился, сжал в кулаках искры и опустил пепельный хвост.

— Вот с этим, — и кинула ему пакет со свечками. — С наступившим!

Саламандр, учуяв воск и на ощупь подсчитав «приход», сдулся до прежнего тощего состояния. И к груди пакет прижал с такой довольной рожей, что я умилилась. Наркоман и пять кило дозы… Его взгляд стал предвкушающим, тёмным и совершенно пьяным.

— Я тебе под ёлкой тоже оставил… — пробормотал невнятно. И рванул к кухне.

— Куда? Собирай свои свечки и перебирайся в гостиную! И так есть негде, весь кухонный стол занял!..

Он покладисто забегал туда-сюда, перетаскивая своё имущество, а я разулась, разделась и взялась за пылесос. Искрил Сайел безобидно, а вот пепла с него насыпалось, как со штабеля дров. И только после уборки, мужественно преодолев похмельную тошноту, приняв дозу лекарств и пообедав, я нырнула под ёлку за подарками. И первым делом заприметила новый сверток. Развернула осторожно «обертку» — старые, пожелтевшие газетные листы — и онемела от изумления. Ровно на три секунды.

— Сай, ты что, спёр у деда последние главы бабушкиной истории?!

— Не спёр, а позаимствовал, — довольно хмыкнул из гостиной саламандр, гремя подсвечником. — Потом верну.

— Но Иннокентий Матвеевич сказал… — я повертела в руках папку.

— Правильно сказал. У наших писцов был зарок — не писать историю так, как её «рассказывают». Иначе приходящие существа получали над писцом власть. В историю обязательно нужно вносить своё, и чем больше — тем лучше. Тогда писец получает власть над теми, кто приходит. Но я подумал… Ты блондинка, Васюта, но блондинка неглупая. Придумаешь, как справиться с изначальным. И тебе нужно знать его прошлое. Изменить не сможешь — сил не хватит: он — маг, а ты — всего лишь его повторение. Но вот слабые места нащупать и по болевым точкам пройтись…

Я невольно улыбнулась. Да, массаж болевых точек — это моё… И на душе стало спокойно и очень легко. Конечно, я что-нибудь придумаю…

— Сай, иди сюда!

— Зачем? — насторожился он.

— Затем! Не то сама приду и будет хуже!

Он появился в кабинете, возмущённо искря:

— Я же для тебя и как лучше!.. И…

— Спасибо, — я чмокнула его в щеку, — буду должна ещё пару пакетов свечек.

Саламандр покраснел, и его взгляд стал хитрым:

— А что там с «хуже будет»?

— Не борзей! — предупредила весело.

— Жаль!.. — вздохнул и протянул мне зажигалку.

Забавный ритуал, но я привыкла. Сам он новые свечи никогда не зажигал, как и старые. Постоянно меня просил. Почему?..

— Традиция, — рассказал он, пока я ползала по ковру, зажигая свечу за свечой. — Это как у вас… гостей надо накормить, да? Гостей сажают за стол, о них заботятся, меняют блюда, чай наливают. А у нас — силу предлагают. А ещё мы запоминаем руку, зажигающую пламя. На всякий случай. И, Васют… не ходи никуда одна, ладно? Задуй свечи — я проснусь. Не рискуй.

— Не буду, — пообещала почти честно. — Я тоже в спячку уйду. В дневную. Только будильники поставлю.

Сайел посмотрел на меня внимательно, но ложь не распознал. И не распознает. Работа в фальшивой среде СМИ быстро научила носить маску, естественную и искреннюю. Это с виду мы дружные и общительные ребята… Хотя нет, мы дружный, очень дружный коллектив. Но газета — есть газета, это творческое гнездо чёрных сплетников. Узнают одну крошечную правду — и через час по аськам такие небылицы расползутся, и хорошо, если на день… И в жизни потом не отмоешься.

— Разбудишь к полуночи, — решил он и нырнул в свой цветок.

Последний распустил вьющиеся щупальца по потолку всей квартиры. Сияющие «лепестки» пробирались меж стеллажных полок, ветвями плюща обвивали люстры и гардины, сползали по шторам. Я восхищенно цокнула языком. Однако он отъелся… Но недавнее файер-шоу того стоило. Надо записать, уж больно красив в гневе, ящер. Но прежде… время. Сейчас почти четыре. А вечером надо поспать хотя бы часа три. Значит, до восьми развлекаюсь, а потом успокоительное — и в постель. Нам бы ночь простоять да день продержаться, да. И успеть запланированные дела сделать.

Да, дела-дела…

Запоздало вспомнив о насущном, я взялась за телефон: написала поздравительные эсэмэски родителям и Альке и проверила входящие. Мама ночью настрочила длинное сообщение, в которое вошло: а) поздравление, б) море пожеланий, в) предупреждение, что они вернутся домой к Рождеству, г) просьба явиться седьмого января в гости в обязательном порядке.

…и надо же было им уехать, да туда, куда даже не дозвонишься… Не то расспросила бы давно — о бабушке, о дедах… о писцах. Неужели мама ничего не знает?..

Отложив сотовый, я снова вернулась под ёлку. От Альки — три свертка с солями для ванны и прочими шампунями, от близняшек — то же самое, а вот Варюшкин подарок вогнал в ступор. И с минуту я ошарашено рассматривала вышивку — по-детски неумелую, кривоватую, но… Но — с Музом. Наверно, Алька эскиз рисовала… Чёрт, хоть бы эта нехорошая история обошла их стороной…

Рамочку с вышивкой я поставила на рабочий стол. Включила ноут, быстро глянула новости и села строчить письмо. На запах творчества примчалась крылатая синяя сущность и долго втыкала в собственное вышитое «отражение».

— Ужас! — заявил Муз разочарованно и сел на рамку.

Я улыбнулась и продолжила строчить послание. Юморное и позитивное. Я даже в рассказах умею лицемерить, да. И никто никогда не догадается, что за смешными зарисовками, от которых все ржут по полчаса, — моя больная нервная истерика и слёзы в три ручья. Про нападения промолчала, зато нажаловалась на приставучего верстальщика. И в красках описала «посланника Бога» и новогоднюю ночь. Посмотрим, что ответит.

Грустные мысли я отогнала прочь. Подзарядила Муза и себя небольшой зарисовкой с файер-шоу от Сайела, а потом выпила чаю заходила из угла в угол, размышляя.

Картина получалась невеселой. С одной стороны, вероятен раскол в семье, и я кому-то нужна как поставщик сущностей. С другой — есть некто, кто помогает сущностям обжиться. Дед сказал, что иногда писцов используют. Зачем тогда сразу пугать всякими «парнями с приветами и собаками», когда можно просто поговорить? А вдруг я поведусь на виллу на Канарах и соглашусь «поставлять»? Или «спасать»?

Кстати, ещё о «поговорить»…

Я посмотрела на часы и решила, что в бабушкины черновики полезу ночью. Путаюсь я во всех этих домыслах… Прояснить пару деталей и спать. И мне нужны имена, явки и пароли маминых «старших дядьев» — бабушкиных братьев. Уж кто-кто, а они должны знать и о семейном даре, и о «сторонах». Да и в прошлом бабушки не помешает покопаться. Я достала записную книжку и нашла нужный номер телефона. У мамы есть три старших брата и сестра. Но «старший» дядя — единственный, к кому можно пристать с вопросами. Тётя давно живет в Москве, а дядья — один на Камчатке, а второй — в Крыму. Не вариант.

— Алё, дядь Миш, добрый вечер! Да-да, я! С наступившим! Дядь Миш, вы говорить можете?.. Слышу, что с трудом… Может, завтра? Нет? Точно? Дядь Миш, я генеалогическое древо составляю, и у меня пробелы. Мама про бабушкиных братьев вообще говорить не хочет. Что? В смысле, из-за наследства? Ах, бабушкиного… Что, прям возле гроба?! Какой ужас… Я бы на месте мамы тоже их послала… И с тех пор ни-ни, только с Иннокентием Матвеевичем?.. Не, я понимаю, что не виновата, но стрёмно… Как зовут? Игнат и… Ленсталь? Или вроде того? — я задумалась, погрызла карандаш и сообразила: — Владлен? — и выпрямилась невольно: — А женат? А жену как зовут? Серафима? Чёрт… Извините, это я не вам… Просто… м-да… Дядь Миш, спасибо большое! Ага, и вы всем поздравления и приветы передайте! К маме?.. Думаю, на Рождество… Ага, отсыпаюсь. Хорошо, позвоню и соберёмся! До свидания!

Положив трубку, я долго сидела в оцепенении. Зашибись. Мои «незаметные» соседи — моя собственная родня… И ведь как скрытно сидят, партизаны… И не поверю, что не знали. А разругались из-за хаты и… обстоятельств смерти. По словам дяди Миши, Игнат так наехал на обоих своих братьев, обвинив их в смерти бабушки, что одного увезли с психозом, а второго — с инсультом. А потом и маме досталось — за грабеж. Чудная семейка… А не навестить ли мне родню? Заодно расспрошу Серафиму Ильиничну о видениях. Ведь всё сбывается. «Герой» идёт через меня, ко мне и за мной.

Я полчаса собиралась с духом, но зря. На мои нервные звонки в дверь никто не ответил. Я потопталась на пороге и вернулась домой. Ладно, теперь хотя бы знаю… Но как всё-таки умерла бабушка? Что с ней случилось, как это меня коснется?.. А ведь коснется же… Часы пробили восемь вечера. Я покормила Баюна, выпила чаю и стрескала шоколадку. Где бы позитива глотнуть?.. А ведь ещё черновики ночью разгребать и в истории «героя» разбираться… Крыша, ау, цып-цып-цып…

Спать я легла слегка окосевшей от неожиданного поворота событий. И проснулась… на школьном выпускном. Шикарно украшенный банкетный зал, полутьма, и фуршет почти закончен. Столы сдвинуты к стенам, светомузыка и истошно вопящие «Руки вверх!». И я, семнадцатилетняя, в коротком голубом платье и светлых плетёных босоножках, с косой чёлкой и сложной восьмипрядной косой, которую мама терпеливо плела часа два. Все танцуют, а я сижу в углу и пишу что-то на салфетках. Всегда была ненормальной… И вторая я, босая и в синей пижаме, у противоположной стены.

— Помнишь этот вечер?

Я вздрогнула, обернувшись. Высокая зелёная тень со смазанными чертами лица сидела рядом, на краешке стола, и смотрела на танцпол. И испугаться бы… но страха не было. Только щемящая радость и слёзы на глазах. Боже, как я соскучилась…

— Конечно, помню, — отозвалась тихо.

Подготовка началась с того, что мы с Маргаритой Сергеевной три дня уговаривали Валика надеть костюм. А он то нервно молчал, то огрызался — или пойдёт, в чём привык, или не пойдёт вообще. Отчаявшись, я пустила в ход тяжелую артиллерию — папу. А папа — доктор наук и профессор, физик-ядерщик. Постоянно то лекции читал, то по конференциям мотался, и в костюме при галстуке я его видела чаще, чем в домашнем. И папа себя не посрамил. После серьезного мужского разговора Валик явился на выпускной в костюме и с цветами, чем до слёз растрогал и свою маму, и меня.

— Помню… — повторила тихо. — Забудешь такое…

А после банкета Валик, поправив галстук, взялся клеить первую красавицу параллели. И «склеил» удачно. С одной стороны. Пока они уединялись, за ними рвануло человек пять конкурентов. А следом, учуяв недоброе, и я. И прибежала вовремя — ему только нос успели разбить. Я подняла такой визг, что перекричала музыку. И шпана разбежалась раньше, чем подоспел охранник. А девица, паскудно хихикая, смылась вперёд всех.

Но этим дело не кончилось. Сопротивляющегося Валика увели в медпункт, а я пошла мстить за друга. Повертелась рядом с зачинщицей и наступила каблучками на длинный подол. Кто же знал, что эта дура так от меня рванет, а платье у нее — такое хлипкое, а под ним — ужасные трусы в горошек? Ржали все. А меня потом её поклонники побить хотели. Все те же, пятеро. Но я знала, где мои одноклассники втайне пьют водку. И побежала к ним. И с криком: «Одиннадцатый бэ — отстой!» спряталась за нужные спины. Преследователи, будучи «бэшками», обиделись и обматерили мой родной 11А. И одноклассники отставили водку и засучили рукава. А там и Валик подоспел. А за ним — классуха с охранниками. Растащили драчунов и вызвали наряд. Во избежание.

В отделении тогда дежурил Костик — старший сын дяди Миши. «Конкурентов» отправили в «обезьянник», а нам с Валиком Костя выделил угол в своём кабинете. И первый рассвет свободной взрослой жизни мы встречали в отделении, играя в карты, выданные братом. А Костик тем временем пытался дозвониться до родителей. Но моя мама и Маргарита Сергеевна до утра пили в ресторане вино, Алька гуляла на своём выпускном в художке, а папа возвращался на поезде из командировки. Сотовых тогда ещё не было, папа приехал домой в шесть утра, прослушал автоответчик и рванул забирать нас.

А потом был скандал. Который усугубился тем, что мамы приехали из ресторана следом за папой, тоже увидели сообщения и тоже рванули за нами. Но папа добирался выспавшимся и на машине, а мамы — в состоянии отрезвления, после бессонной ночи и на каблуках. Они явились в отделение, когда мы уже ехали домой, и…

В общем, да, скандал был страшный. Обе мамы орали на нас, перекрикивая друг друга, а мы с Валиком держались за руки и молчали. А что тут скажешь? Верни время назад — поступила бы также. Мы с детства горой друг за друга. И папа потом, когда мамы отправились утешаться валерьянкой, обнял нас и подбодрил неожиданным: «Держитесь вместе и никогда не пропадёте». И мы держались. Даже когда новые увлечения и компании разводили нас в разные стороны. Ничто так не разделяет друзей детства, как новая взрослая жизнь и взрослые проблемы, но мы держались. Пока…

Я тихо хлюпнула носом. На танцполе образовалась вторая тень, обнимающая девицу-провокаторшу, и на мгновение, прищурившись, я рассмотрела. Упрямая зеленоглазая физиономия с резкими чертами, взъерошенные тёмные волосы и распущенный галстук. И почти вспомнила…

— Вась, я ведь тебя пригласить хотел.

— А почему не пригласил? — я обернулась. — Постеснялся, что ли? Чего? Дружить же не стеснялся.

— Дружить одно, — хмыкнул он. — А это, — и кивнул на танцпол, — другой уровень отношений.

— Ну и перешел бы. Кто мешал-то?

— Табличка на лбу «Не входи — убьёт!», — отшутился Валик.

Я оскорбленно фыркнула:

— Подумаешь, какой пугливый! Но не мне же первой… приглашать!.. И нашлись же те, кто рискнул со мной связаться, — взял бы с них пример!

— И где они, эти смельчаки? — спросил он едко. — И надолго их хватило?

Я взобралась с ногами стол и обняла колени. Вспоминать — так вспоминать… Хотя он и так всё знает. Сколько я на его плече ревела от обиды на судьбу…

— Первый два года продержался. В универе русский язык со всех драли так, что технари вешались. И этот… придумал выход. Как только на третий курс перешёл, где русского нет, сразу сбежал. Второй…

И сморщилась. Воспоминания были горькими и неприятными, но за них с блеском отомстили.

— Второй мечтал у папы диплом защитить и в исследовательский институт на работу просочиться. Через меня. Даже предложение сделал за неделю до защиты. Но папа сказал, что в жизни не встречал такого бездаря и лентяя, что ему стыдно видеть такого морального урода рядом с умницей-дочкой, и диплом зарубил. Поставил неуд, и «жених» слинял. Вместе с предложением. Потом ещё один был — Алька подсунула. Сбежал через неделю, когда я отказалась ему идеи для картин придумывать. А последний… почти прижился.

— Почти? — уточнил Валик ехидно. — Сколько раз ты его выгоняла?

— Не знаю, не считала, — я передёрнула плечами. — И не я выгоняла, а Баюн. Кот его сразу невзлюбил и начал гадить в обувь. А контакт с животным налаживать мы не стали, мы гордые, — я скривилась. — Да и жить было негде, а с мамой в коммуналке — стрёмно, — и тяжко вздохнула: — Короче, меня всегда использовали. И никто никогда не любил. И в школе — тоже. Сам же первым за сочинениями прибегал… Отсюда и табличка. Хватит.

— Так уж и никто? — судя по тону, сейчас заржёт. И заржёт обидно.

Я надулась. Так уж и никто, да. И я отвечала всем взаимностью.

— Потанцуем?

Из колонок уныло завывал шепелявый тип, вроде Шура. Я без колебаний приняла протянутую ладонь, теплую и почти человеческую.

— Не боишься? — спросил весело.

— Нет, — я легкомысленно обняла его за плечи.

— А ведь убить хотел.

— Хотел бы — убил бы, — это же только сон?.. И в нем спокойно и уютно. И опять можно говорить обо всем на свете. — Я же тебя тысячу лет знаю. И знаю, когда ты тянешь время, — я подняла на него взгляд: — Вальк, ты тянул время. И вряд ли саламандра выманивал. Сай тебе не по зубам, да и зачем он… Зачем?..

— Но он очень вовремя появился, верно? — тень склонила голову набок.

Я невольно сглотнула. Чёрт. Мне это не нравится…

— Вернёмся к последнему вопросу. Так уж и никто?

Я промолчала. Только семья. Любила, терпела и принимала. И Валик, да. Принимал меня со всеми моими гусями, музами, птеродактилями и прочей творческой нечистью. И терпел диктаторские замашки. И удовольствие своё мазохистское умудрялся находить. И…

Осознание прилетело по затылку кирпичом. Который, как известно, ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится. Больно… И так не вовремя…

— Ты зачем пришёл? — спросила я тихо.

— Чтобы поняла.

Я пришибленно смотрела на него и молчала. Вот зачем сейчас, когда ничего не изменишь?.. Это что, месть за мою слепоту? Ему-то там, в потустороннем небытие, всё параллельно и сиренево, а мне каково?.. Зачем ворошить прошлое, если уже ничего не исправить?.. Ведь сон закончится. И он вернётся обратно. А мне с этим осознанием придётся жить дальше. И как? Как?.. Но, может, это только сон? Бред воспаленного воображения? Ведь для всех он давным-давно умер…

— Я тебя выдумала, да?.. — я уткнулась носом в его плечо, сбиваясь с ритма танца, и обняла за талию. — А на самом деле тебя нет, не было, не будет, и сейчас ты только снишься?..

— Конечно, — легко согласился Валик. — Конечно, ты меня выдумала. Конечно, меня никогда не было. И, конечно же, сейчас я тебе только снюсь.

— Издеваешься, зараза… — протянула я тоскливо, отстраняясь.

— Любая реальность — это иллюзия, любая иллюзия — это сон, а любой сон может стать реальностью. Или иллюзией, — потусторонние глаза смотрели весело и загадочно. — И только тебе выбирать, в какие сны верить и за какие иллюзии держаться. И ту реальность, в которой захочешь жить.

— И когда ты успел стать таким умным? — фыркнула в ответ.

— Удобно ничего не видеть, да? — он пропустил мои слова мимо ушей. — Удобно слепить кокон из фантазий и спрятаться там от всего мира? И никого туда не впускать. И ничего не замечать. И на всё пофиг, ведь есть твои любимые истории. Только помогут ли они сейчас, когда реальность сводит с ума? Когда прошлого не вернуть?

Я задохнулась от обиды, в глазах вскипели злые слёзы. Это… удар ниже пояса! Запрещенный приём!.. Но сказать в свое оправдание ничего не успела. По десятому кругу знакомо завыл Шура, и Валик снова потащил меня танцевать.

— Пусти!.. — я попыталась извернуться, но безуспешно. Горячие руки держали крепко.

— Это итог, Вась. И начало. Я — это только начало. Дальше будет больше. И больнее. И страшнее. Упущенного не вернёшь, но будущее защитить можно.

Я замерла, нечаянно наступив ему на ногу. Этого-то и боюсь… И Сайел тоже говорил, что это только начало. «Чтобы поняла…» Чтобы разула глаза и больше никого не потеряла?..

— И ещё. Вась, присмотри за мамой.

— Ч-чего? — я не сразу поняла вопрос.

— За моей мамой присмотри, — повторил он терпеливо. — Мама и ты — ближе у меня никогда никого не было. Она одна осталась, — и добавил виновато: — Я не смогу… Присмотришь?

И что-то в его тоне зацепило.

— А надо? — уточнила осторожно. — Знаешь, Вальк, тебя уже тринадцать лет как… нет. И прошлое теперь не то, и… будущее. И Маргарита Сергеевна… Она сказала, что не знает меня.

— Знает, — возразил мой собеседник убеждённо. — И помнит. Ей может понадобиться помощь… — и замолчал.

Всё. И лесом обиды. Его всегда было так легко прощать…

— Вальк, говори прямо! Что случилось?

— У неё мужик появился, — сообщил недовольно. — Мне он не нравится.

— Но ведь к лучшему же, разве нет? — заметила я осторожно. — Совсем одной быть тяжело…

— Мне он не нравится, — повторил Валик резко. — Скользкий, двуличный и ублюдочный тип. И чего-то хочет от мамы.

— А что взамен?

Шура наконец заткнулся, и я опять оказалась сидящей на столе в нашем рабочем кабинете.

— А по старой дружбе? — знакомо ухмыльнулся он. И на секунду сквозь зелёную дымку опять проступило лицо — взрослое, но по-прежнему резко-упрямое.

— А что такое дружба, Вальк? Взаимовыгодный бартер по обоюдному согласию.

Нет, не могу упустить момент и не подыграть… Не могу! Не хочу ничего не забывать. Пусть больно. Он прав. Живу слепоглухонемой, не вижу дальше собственного носа, прячусь за выдумками и столько времени теряю…

— Хорошо, — он сел рядом, боком ко мне, — чего надо?

— Ну… — я замялась. — С той стороны, говорят, всё видно…

— И кто говорит? — уточнил Валик иронично. — Тот, кто там никогда не был? Врут. Нагло и безответственно. Я не больше тебя знаю, Вась. Одно только скажу наверняка — всё рядом.

Я недоуменно моргнула, и он с нажимом повторил:

— Всё рядом с тобой. Чаще по сторонам смотри и больше думай о том, что видишь. И если не ответил… — он пожал плечами: — Извини.

— Да ладно… — я разочарованно вздохнула. — Всё равно помогу.

— Знаю, — Валик улыбнулся, — и всегда помогала, — и дружески чмокнул меня в щёку. — А мне пора. До встречи.

— Стой!..

— Звенит будильник, — напомнил он, стремительно удаляясь в сторону окна. — Скоро полночь, и пора просыпаться.

— Не хочу!..

Зелёная тень прошла сквозь стекло и растворилась в лунном свете. Я спрыгнула со стола и метнулась следом. Вцепилась в оконную ручку, но её, сволочь, заклинило намертво. От злости и бессилия на глаза навернулись слезы. Полная луна улыбнулась бессмысленно и равнодушно.

— А ну, вернись! — и заколотила кулаком по стеклу. — Валик, вернись, мы недоговорили!.. — хлынули слёзы, и я снова рванула створку. Опять ушёл…

— Куда?! — рявкнуло на ухо.

Окно вспыхнуло белым пламенем. Я с шипением отпрянула назад, споткнувшись, упала на пол и… проснулась. Окно искрило, а напротив меня стоял злой саламандр.

— Куда собралась? — повторил угрюмо. — Не рановато ли?

Я съёжилась на полу, обняв колени. Трясло так, что зубы выбивали дробь, и молчаливые слёзы все не унимались. Ведь показалось, что смирилась и почти привыкла… Замельтешили хлопья пепла. Баюн вертелся рядом и то в мои колени носом тыкался, то о спину тёрся. Муз кружил квохчущей наседкой и то валерьянку подсовывал, то водку. Сайел стоял ко мне спиной у искрящего окна, скрестив руки на груди.

И он же заговорил первым, когда меня немного отпустило. Я неловко шевельнулась, вытягивая сведённые судорогами ноги, и саламандр повернулся:

— Больше не подпускай, — велел резко. — Не позволяй ему приходить. У мёртвых — своя дорога, а у живых — своя. И тебе с ним не по пути. Надеюсь, теперь ты это понимаешь.

Я согласно хлюпнула носом и вытерла мокрое лицо рукавом пижамы. Хочу ли снова увидеться?.. Конечно. А надо ли? Нет. Ни в коем случае. Дороги разошлись, и с мёртвыми мне точно не по пути. А хотение с надобностью пересекается крайне редко.

Сайел подал мне руку, сказав негромко:

— Уже почти полночь. Пойдём, кофе выпьем.

— Так ты же… не нуждаешься, — я с трудом встала. Колени подогнулись, и я вцепилась в саламандра.

— За компанию-то можно, — он крепко обхватил меня за талию, поддерживая.

Я посмотрела на него, на Муза, на урчащего кота и слабо улыбнулась:

— Не знаю, кто вы и зачем здесь… Но спасибо вам за это… огромное. Без вас… совсем бы спятила.

— Говорю же, я — не худшее явление в твоей унылой жизни, — подмигнул Сайел. — Чем займёмся?

И глянул так многозначительно, словно у него вдруг физическое тело появилось. Но я слишком устала, чтобы вестись на дешёвые провокации.

— Дочитаем последнюю главу. И попробуем что-нибудь придумать.

А к «мозгоправу» мне, кажется, нужно не только по родственным делам. Этот хмырь опять без штанов. Я не ханжа, но… отвлекает. И не хватало ещё ящерицами заинтересоваться с горя и за неимением главного…

— За рака на безрыбье не сойдёшь. Штаны надень.

— А мне и так хорошо!

Тьфу. Нарочно дразнит, ящур… Ладно-ладно. Завтра отомщу. Побегом к двоюродному деду. Пусть понервничает, психо…тип пепельный.

Я проснулась ровно в полдень. Разбитая, больная, выжатая как лимон и злая. На себя, на свой писательский эгоизм и слепоту, на Валика с его несвоевременными объяснениями и на весь мир. И на бабушку с её даром и «героя» с его писаниной. И на домашний шизариум для полноты картины.

Сайел, к моей досаде, не спал. Он не сводил с меня глаз и бдел, словно подозревал в нехорошем. Баюн нервничал, и по той же самой причине. Кот постоянно крутился рядом и норовил проехаться на моей ноге. Только Муз порадовал: он нажрался так, что снова посинел, и дрых на ноутбуке в обнимку с Варюшкиной вышивкой, дёргая левым крылом и храпя на всю хату.

Побродив по квартире, я решила выждать. И попробовать всех обмануть. Ибо. Скажу, куда иду, — будет скандал. Не скажу — саламандр увяжется следом и всё испортит. Конечно, как девушка свободная я имею полное право послать Сайела в сад и уйти по делам. И отпустит, и никуда не денется. Но скандал точно будет. А я не в том состоянии, чтобы скандалить. Вернее… в том. Очень даже в том. Но кончится всё плохо. Истерикой и нервным срывом. И так на морально-волевых держусь. А их осталось мало. Значит, надо обманывать. Дурацкая ситуация…

Заставив себя позавтракать, я посмотрела на часы. Встреча в пять. Сейчас — почти час дня. Собраться и добежать до офиса «мозгоправа» — дело получаса. Время есть. А если не получится… Напишу сообщение и договорюсь на другой день. Все мы люди, всякое бывает. Выпив кофе и угрюмо посмотрев на саламандра, я решительно достала шоколадку и пошла в спальню.

— Ты что задумала? — осведомился он с подозрением.

— Хандрить буду, — буркнула в ответ.

— Чего? Зачем?

— Имею право! У меня лучшего друга… не стало! — да и не только друга… — Хочу хандрить — и буду хандрить! Отвяжись! Иди… спать!

— А записи? А фотки из подвала? А…

— Устала. Хандрить хочу.

Так, как все девушки хандрят. Забраться под одеяло, включить «розовые сопли», пореветь вместе с героями и объесться конфет. Вот только они нормальные, а я — нет. И они хандрят из-за мужчин (или их отсутствия), а я — из-за больной головы и результатов психоанализа. Да и хандрить-то не умею. Сразу отвращение к себе появляется, и жаль потраченного времени. Я лучше главу напишу. Но для отвода глаз сойдёт. И лишних мыслей — тоже. Надеюсь.

Я забралась под одеяло и первым делом проверила почту. От Альки — ни ответа, ни привета. И хорошо, если ей некогда читать письма. Она так рвалась в поездку, так мечтала о Таиланде — и до меня ли ей теперь? Поди едет сейчас по джунглям на слоне, распевая с погонщиком русско-народное «Ой, мороз-мороз…» Говорят, в Тае русские песни нынче в моде.

Открыв папку с фильмами, я повоевала с собой пару минут, но на «розовые сопли» так и не собралась. Экшен, драйв, приключения — это да, это моё. А от «соплей» тошнить начинает минут через десять. И, надев наушники, я включила «Тихоокеанский рубеж». Кайфовый фильм. Пять раз смотрела, и всё равно нравится. И на двадцатой минуте фильма хандрить расхотелось окончательно. У героев-то посерьёзнее проблемы. У меня по сравнению с ними всё пучком: мир жив, родители живы, да и с пришельцами можно договориться. Блин, хочу такого «Егеря», хотя бы прокатиться… Сайел посмотрел через моё плечо фильм минут пять, скривился презрительно и ушёл. Давай-давай, милый, свечек много, а сила лишней не бывает…

Я посмотрела полфильма, когда по потолку наконец расползлись вьющиеся лепестки. Я тихо закрыла ноут и встала с постели. Баюн, доселе спавший у подушки, поднял голову и посмотрел на меня укоризненно. Я прижала к губам палец. Кот фыркнул, повернулся ко мне спиной и уткнулся носом в хвост. Так, один есть. А для второго остался стратегический запас «наркоты» в сумке.

Быстро одевшись, я достала свечи. Заглянула в гостиную, подожгла три штуки и подставила в общий круг уже горевших. Из огненного цветка донесся такой счастливый вздох, что мне стало завидно. Вот кому на Руси жить-то хорошо… И, пока Сайел в экстазе и нирване, надо удирать. Я запалила ещё три свечи. И следующий оргазмический вздох успокоил окончательно. Всё, не проснётся и не помешает. Собственное удовольствие всяко важнее чьих-то проблем.

После квартирного полумрака солнечно-снежный день ослеплял. Я несколько минут стояла у подъезда, щурилась и привыкала. Так, у меня есть еще часа полтора — можно попить кофе. И привыкнуть. Я глубоко вдохнула морозный воздух. К тому, что кокон из фантазий, о котором говорил Валик, лопнул, как мыльный пузырь. И окружающий мир… стал живым и объёмным. Он давил, оглушал и ослеплял. Далёкий шум машин казался рёвом стартующего самолета, а скрип снега под подошвами сапог — хрустом ломаемых ветвей. Серые коробки домов стали больше, небо — выше, деревья — чернее, и солнце слепило глаза. А морозный воздух впивался в кожу лица и разъедал легкие. Чёрт, страшно… Но надо.

Помявшись у подъезда, я заставила себя спуститься по ступенькам и нерешительно шагнуть в новый старый мир. И дело не только в нервных потрясениях. А в том, что уже несколько дней я ничего не выдумываю. И мыльный пузырь из образов и видений без подпитки лопнул. Но прежде я его восстанавливала, и потом восстановлю. Валик прав. Я упускаю многое из того, что нужно видеть, слышать, чувствовать и осмысливать. То, что жизненно необходимо видеть, слышать, чувствовать и осмысливать.

Я быстро шла по тропинке через парк и привыкала — смотреть без «шор» и слышать без «берушей». Такова обычная реальность писателей: мы видим скрытое, из ничего творим образы, но не обращаем внимания на то, что происходит рядом. Хватаемся за то, что двигает вперёд сюжет, что может стать новой идеей, а очевидные вещи… На очевидные вещи годами закрываем глаза, ведь они неинтересны, их к роману не пришьёшь. А потом те, на кого мы закрываем глаза, уходят, не дождавшись и не достучавшись. И мы с ещё большим усердием ныряем в свои истории, чтобы заполнить душевную пустоту, как наркоманы за спасительной дозой искусственных эмоций. И втягиваемся так, что другого уже не надо. Искусственная реальность становится жизнью, а настоящая — существованием. И хорошо, что пока «герой» не затягивает в омут своей истории. На сей раз она меня не спасёт. Как и мою семью, конечно, не дай бог…

Офис «мозгоправа» находился рядом с моей работой, и я пошла греться в то кафе, где впервые столкнулась с родственничком. Внутренний голос вопил: «Стой, дура!», а инстинкт самосохранения нервничал, заставляя исступлённо колотиться сердце и повышая пульс. В последний раз организм так бунтовал на защите диплома, но всё обошлось. И сейчас должно получиться. Мне важно выслушать двоюродного деда без чужих ушей. Сущность в «мозгоправе» — конечно, аргумент. Но недостаточный. Мне необходимо разобраться с теми «сторонами», о которых говорил Иннокентий Матвеевич. И понять, от какой стороны и зачем на меня нападают сущности.

Я разделась, села в уголок у окна и заказала пол-литровый капучино с корицей. Времени — вагон, два часа до встречи. И мозг наконец вышел из праздничной комы. А может, Валиково внушение так подействовало… Но я решительно не хочу снова пускать свою жизнь на самотёк и опять кого-то терять. Да и себя — тоже.

Кофе принесли, и я торопливо обняла замерзшими ладонями горячую чашку. Итак. Стороны. Сущности. Есть защитники и есть, как сказал дед, вредители: есть те, кто оберегает людей, и те, кто используется людьми во вред обществу. (А еще, по словам Сайела, есть те, кто просто ужасно не любит писцов.) Слова Иннокентия Матвеевича — о семейном дележе семейного же писца, — кстати, тоже в проверке нуждаются. Но в лоб спрашивать об этом у «мозгоправа», пожалуй, не буду. Нажалуюсь на творческий кризис, утрату связи с действительностью и разбитое сердце. Всё честно и актуально. И посмотрю, как он из меня «писчую» правду вытягивать станет. Что я знаю — чего не знаю. И подловлю.

Инстинкт самосохранения не унимался, и я, подыгрывая ему, слегка переживала. Глазела в окно, отвлекаясь, и формулировала свои проблемы, ежели вдруг спросят. Проблем обнаружилось столько, что впору бы топиться. Но инстинкт встал в позу и заявил, что он против. И вообще. Размышления о сучности собственного бытия надоели хуже горькой редьки. Где бы позитива набраться?..

— Василиса? — раздалось рядом удивленное. — А ты здесь откуда?

Я обернулась. Рядом, протирая шарфом запотевшие очки, топтался главный редактор нашей «уважаемой городской газеты».

— Привет, Гриш. Из дома. А ты откуда и зачем?

Гриша, расстегнув дублёнку, сел напротив и надел очки. Посмотрел на меня мрачно и признался:

— Оттуда же. За… вдохновением я. Дома жена после новогодней смены… в депрессии. И вот, я здесь.

— Опа! — я улыбнулась. — И тебя вирус писательства зацепил? А что пишешь? Надеюсь, не про бройлеров и мэра?

— Всё тебе хиханьки да хаханьки, — и глянул неодобрительно. — А я публикующийся автор, между прочим, — и гордо расправил плечи, — сборник рассказов недавно выпустил… — и добавил тихо: — Но это между нами. Не то ж Игорёк на цитаты разберёт и по офису расклеит. А у меня же… репутация.

Я кивнула, а про себя ухмыльнулась. Отличная идея, кстати. Надо только название сборника выведать и…

— Под псевдонимом издался на всякий случай, — сообщил Гриша, озираясь. Будто опасаясь, что сейчас из-под стола с криком «ага!.». выскочит наш массовик-затейник. — Даже жена не знает. Засмеёт ведь… — и покосился на меня. — Солидный человек, в солидной должности…

— Я не засмею, — заверила быстро. — Тоже ведь пишу… А дай почитать? Есть с собой?

Час ещё сидеть, так хоть отвлекусь.

Гриша замялся, но больше для вида. Ясно же, что и творчество показать хочется, и мнение услышать. И полез в портфель.

— А ты не за этим здесь? Не за музой?

Я из-за чашки быстро глянула на шефа. Вроде, чистый, ни в нём сущности, ни рядом… И честно ответила:

— Я, Гриш, к психологу иду. Мозги вправлять.

— Это хорошо, — одобрил он, доставая распечатки, — это правильно. Глядишь, и с программистом своим помиришься, и личную жизнь наладишь. В новый год — с новой жизнью!

Я едва удержалась от паскудного желания надеть кружку с остатками кофе на его полысевшую голову. Натянуто улыбнулась и уткнулась в рассказы. И через минуту обо всем забыла. Опять межмирные порталы? Почему народ так и тянет сюда гадость всякую натащить? Будто в нашем мире своей гадости мало! Вон, этот, как его, Виктор какой-то, чей сборник я у дяди Бори нашла, тоже про окна в иные миры писал и… Я невольно закусила губу. Чёрт. Как на мою ситуацию-то похоже… Происки информационного поля?..

— Ну как? — Гриша заметил мою отвлеченность. — С пивом потянет?

— С водкой только, — хмыкнула я, — без бутылки не разберёшься. Косяков многовато. Фантастика — фантастикой, но «обоснуи» быть должны. В фантастике летать может и космическое ведро, и ступа Бабы-Яги, но тогда у ведра должен быть реактивный двигатель, а у ступы — артефактная магия. Вот, смотри…

И полчаса объясняла ему на «кошках», где, что и как. Редактор вооружился блокнотом и с интересом внимал. А потом иронично спросил:

— Что же ты такая бедная, если такая умная?

— Видимо, потому что не шибко красивая, — ответила в тон и глянула на часы. — Так, все, мне пора бежать, — и быстро встала, одеваясь. Посмотрела на редактора искоса и вздрогнула. Нет, почудилась тень над его плечом… Не может нас, писцов, быть так много. Иначе же кирдык мирозданию.

И уже на крыльце бизнес-центра сообразила, что оставила на Гришиной совести выпитый кофе. Ладно, заплатит, не обеднеет, раз такой… красивый. Я с трудом открыла тяжёлую дверь и зашла в вестибюль. Стандартный вид: подвесной потолок, плитка на полу, жалюзи на окнах и пальмы в каждом углу. И стол с похмельным охранником. Ага, треть города — похмеляется, треть — работает, а треть — болеет с похмелья и делает вид, что работает.

Мимо охранника я прошла спокойно. Благожелательно улыбнулась и поздравила с наступившим. Он посмотрел на меня недоверчиво, но цепляться не стал. Я прошла по коридору, на ходу снимая шапку. Делаешь вид, что ты отсюда, и всё пучком. А у лифта образовалась компания. Спиной ко мне стояла высоченная девица и нажимала на кнопку вызова. Я присмотрелась. С виду — обычный офисный планктон: белая блузка, узкая чёрная юбка ниже колена, серые чулки, туфли на метровой шпильке, тёмные волосы, стянутые в тугой узел. Одно но. Я подошла ближе и поняла. Тепло. От неё волнами шло тепло, как от…

Девушка обернулась. Смуглое лицо, нос горбинкой и чёрные глазищи на пол-лица. Я скромно улыбнулась, а в ответ получила неожиданное:

— Ты что здесь делаешь, идиотка?!

Точно. Саламандр. Вернее, саламандра. И, похоже, обзываться, раздражать и возбуждать перманентное желание дать им в бубен — это расовые особенности. Но я девушка воспитанная и интеллигентная.

— Во-первых, добрый день, — я холодно посмотрела на неё снизу вверх. — Во-вторых, я вас не знаю. И вы не имеете никакого права мне тыкать и приставать с глупыми вопросами и оскорблениями. Последнее — вообще статья. Кодекс административных правонарушений, статья пять шестьдесят один — «Оскорбление, то есть унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме». Штраф — от одной до трёх тысяч рублей. Невеликие деньги, но мне не помешают. Сразу рассчитаетесь или потом поговорим?

Она уставилась на меня, как ненормальную. Зато заткнулась. И лифт приехал. Я зашла в кабину первой, саламандра, помявшись, следом. Я нажала на кнопку десятого этажа и расстегнула шубу. Жарко. Глянула на свою спутницу искоса и внутренне съежилась. Девица… горела. Вернее, дымилась — чадила черным, а с длинных ногтей сыпались искры. Обещанный чёрный саламандр? Интересно, это о ней говорили Валик и Сайел? Я решила уточнить, но девица прижала палец к губам. Ах да, камеры, повсюду же «глаза»…

Едва лифт открылся, как саламандра ухватила меня за руку и потащила за собой. Я разумно не сопротивлялась. За угол, по длинному коридору вдоль диванов и кабинетов, к пожарному выходу. Дверь на лестницу она открыла одним прикосновением. Вытолкнула меня на площадку и быстро спросила:

— Сайел с тобой?

— Нет, дома. А что? — я даже не удивилась.

— Я имела в виду… — она запнулась и нервно заправила за ухо прядь длинной чёлки. — С тобой ли он рядом… Зря не взяла. Он — гад скользкий, но полезный. Почему одна пришла? Тебе вообще не стоит здесь находиться!

— А ты кто такая?

— Ауша, черная саламандра, — девица смотрела на меня не мигая. Тёмный огонь в глазах разгорался, перекрывая белок.

Я невольно попятилась. Жутко выглядит… И уточнила, осторожно подбирая слова:

— Единственная здесь, в этом мире? Точно? Тогда о тебе говорили двое. И один из них меня едва не убил. Плюс ты работаешь здесь, где «мне не стоит находиться». Смысл тебе доверять?

Ауша одобрительно улыбнулась:

— Верно мыслишь. Я… присматриваю.

— За одним братом по указке другого? Который живёт на моем этаже, в квартире напротив? — я посмотрела на неё с любопытством. — Тогда передай Владлену Матвеевичу, что он может конспирироваться сколько угодно, а я и дальше буду действовать на свой страх и риск. Игры в шпионов — это не моё. И к деду на приём я сейчас всё равно пойду.

— Глупо, — осудила она.

— Вероятно, — согласилась я. — Но мне нужно получить информацию, выслушать стороны и расставить приоритеты.

— И сколько они стоят? — Ауша скептично подняла тонкие брови.

— Да мне много не надо: власть над миром и что-нибудь пожрать, — я пожала плечами и безмятежно улыбнулась.

Значит, дед Игнат, он же «мозгоправ», — из тех, кто за нефтевышку…

Саламандра посмотрела на меня внимательно и тихо рассмеялась:

— Ты похожа на бабушку, Васюта. Внешне легкомысленная и рассеянная, а внутри стальной стержень — не согнёшь, не сломаешь, не подкупишь. Васюта, Васютка — так она тебя называла. Я очень хотела присматривать за тобой, но… — и недовольно сморщилась: — не умею быть невидимкой. И слишком заметна. Как сущность. А другие недоглядели, и это едва не привело к беде… Хорошо, что Сайел оказался рядом.

Я слушала, внимательно и не удивляясь. И верила. Несмотря на внешнюю грубость, ей очень хотелось верить. Как и «пепельной ящерице».

— Значит, серединная сущность в Валике… неожиданность?

— Да, — Ауша серьёзно кивнула. — В нём всегда жил защитник из низших, и поэтому он выжил… тогда, после реки. Сущность спасла. Откуда взялся агрессивный серединный… В тот вечер я охотилась — собирала огонь. И встретила его. Но упустила. Серединных невозможно рассмотреть, если они не проявляют силу. А вот он меня опознал и, наверно, решил… что я за тобой — за писцом пришла. И форсировал события. Я всё видела, но вмешиваться не стала, Сайел — мастер своего дела. Недоглядели мы. Прости.

— Это не вы, — я со вздохом посмотрела на часы. Дежурные пятнадцать минут на опоздание почти истекли. — Вряд ли вы могли предугадать вмешательство другого писца.

Саламандра нахмурилась, собираясь возразить, но я быстро добавила:

— Организуй мне встречу с Владленом Матвеевичем, ладно? Я слишком многого не знаю. И… — запнулась.

Стыдно признаваться и просить… Но Ауша поняла:

— Я буду рядом.

И гора с плеч… Саламандра проводила меня до кабинета «мозгоправа» и села на диван. Взяла со столика журнал, закинула ногу на ногу и с очевидным интересом уткнулась в «Космо». Я постучалась и открыла дверь. И застыла на пороге. Игнат Матвеевич Седых — как указано в визитке, доктор и профессор психологических наук, почётный член какого-то забугорного общества и кучи институтов — лениво растёкся по кожаному креслу. Без пиджака и с распущенным галстуком, взъерошенный, он, положив ноги на стол, пускал бумажные самолётики. Я поджала губы, пряча ухмылку. Притворяться и изображать жертву творческого кризиса разом расхотелось.

— Проходите, — он запустил к потолку очередной самолётик. Последние лежали по всему кабинету — на полу, на полках стеллажей, на диване.

Пока я раздевалась и вешала шубу в шкаф, «мозгоправ» задумчиво лепил из подручного документа очередной самолётик. И, едва я села на диван напротив, он нацелил на меня бумажный «нос».

— Ну-с, на что жалуемся?

— Ну-с… — я невольно скопировала его интонации и тоже взяла ближайший самолётик. — На творческий кризис, — и неожиданно для себя запустила самолётиком в двоюродного деда. Тот уныло рухнул на ковёр. М-да, если не ладится — то во всём.

— Кризис — это плохо, — мой собеседник плавно запустил самолётик, и он по красивой дуге ушёл на стеллаж. — Усугубляешь его? Вредные привычки имеются?

Я посмотрела в окно и нахмурилась. Я не пью, не курю, дурью маюсь только книжной, работаю, случайными связями не увлекаюсь… Правильная и порядочная, аж зубы сводит. Но, как говорил Чехов, человек, который не курит и не пьёт, поневоле вызывает вопрос — а не сволочь ли он? Выводы напрашиваются очевидные. Я пожала плечами:

— Из вредных привычек… только характер.

— Характер — это хорошо, — одобрил Игнат Матвеевич, озираясь и выбирая площадку для «приземления» следующего самолётика. — Что от кризиса принимаешь?

— Валерьянку, — прилежно подыгрывала я. — А еще — желаемое за действительное. Вернее, принимала, — и, резко вскинув руку, поймала пущенный в мою сторону самолётик.

Родственник несколько секунд смотрел на меня в упор, а потом добродушно улыбнулся:

— Я рад познакомиться с тобой, Васёк. Раскусила меня, когда Кешу увидела? Мы все похожи, в отца. Но как дороги разошлись, так и мы… Кеша почти простил, а Влад — нет. И перед мамой твоей я виноват… очень виноват. Не сдержался. Мать наша рано ушла, и Дуся нас вырастила, всех троих, — и рассеянно взялся лепить очередной самолет. — Очень я её любил, вот и… вышло. И квартира… Рассказали о споре за наследство? Квартира Дусина многое бы объяснила, все ответы — там. Я по свежим следам понять хотел, кому она помешала… Да-да, — закивал. — Убили. Довели до самоубийства. У неё за полгода до смерти… с головой плохо стало. Она твердила, что всё вокруг то — да не то. И люди те — да не те. Мне её записи нужны были. Теперь-то поздно, упущен шанс… Удавил бы того, кто… — и новенький самолетик превратился в шуршащий бумажный ком.

А я слушала молча и понимала. Люди те — да не те… и Валик тот — да не тот… Похоже, бабушка угодила в такую же смену реальности и не выдержала. А выдержу ли я ещё, допустим, две-три такие смены? Вряд ли.

— Мне не квартира нужна была, — продолжал дед Игнат, мастеря новый самолёт. — Только записи. Но не пустили. Только тебе, подросшей, ключи бы отдали, а дверь заговорённая, не взломать. Я и… маму твою обидел очень. И тебя. Не держи зла, Васёк. Все мы люди.

Угу. С сущностью.

— Кеша про меня чего наплёл? — самолёётик улетел на стеллаж.

Я откашлялась и осторожно заметила:

— Не про вас… Про защитников и вредителей.

— И ты думаешь, что я — из вторых?

Я молча пожала плечами.

— Видишь ли, Васёк… — Игнат Матвеевич сел, выпрямился и посмотрел меня оценивающе и внимательно. Голубые глаза позеленели, и в них промелькнула тень. — Дар писца — это семейная реликвия. Он касается всех кровных. Благодаря тебе я могу видеть сущности. И работать с ними. Если с тобой что-нибудь случится, то дар уйдет к другому. И замрёт. Он всегда по-разному проявляется — иногда в пять лет пробуждается, а иногда и в семьдесят пять. И мы, члены семьи, на это время теряем возможность видеть сущности. Вредить тебе — бессмыслица. Без тебя труба моим делам. И то, чем я занимаюсь, кем я занимаюсь, тебя никогда не коснётся.

— И к «вредному делу» пристроить не попытаетесь? — я тоже смотрела на него оценивающе и внимательно.

Двоюродный дед весело хмыкнул:

— Не потяну, Васёк. «Что-нибудь пожрать» я тебе организую легко, а вот власть над миром — увы, — и картинно развёл руками.

Я улыбнулась. Конечно, везде «глаза». И, вероятно, огнетушитель на стене коридора был вовсе не огнетушителем, а мимикрировавшей сущностью, которую мы с Аушей дружно прозевали.

— И рисковать поздно, — добавил Игнат Матвеевич, внушительно повторив: — Поздно. Выросла ты. И на Дусю похожа, а сестра была несгибаемой. Принципиальной. Если решила — то раз и навсегда. Таких только ломать, а от сломанного писца толку мало. Не враг я тебе, Васёк. И никогда врагом не буду.

С Валиком всё более или менее ясно. Он «редакторский». А вот «парень с собакой»…

— Не мои, — заверил двоюродный дед. — Мои сущности — все привязанные, все на поводке. Крепко держу и самодеятельности не допускаю. А пугать тебя без толку, — и, встав, прошёлся по кабинету. Остановился у окна, сунув руки в карманы брюк, и неожиданно спросил: — Ты цвета различаешь?

— Да, — я сразу поняла, о чём речь. Сайел тоже на цвете сущностей акцент делал.

— Дома сущность есть? — он повернулся.

— Есть. Птеродактиль. Красный. А что?

— Красный — Дусин цвет, — Игнат Матвеевич тепло улыбнулся. — Цвет её силы. И все сущности, которых она выпускала, были красного цвета. Кроме высших, саламандров. Но и в них заметен красный, когда сильно злятся. Цвет сущности — как подпись. По ним можно вычислить писца. Тебе. Мы-то их видим… обычными. Прозрачными и бесплотными. Явный облик имеют только высшие, а остальные… тени себя прежних.

Так-так…

— Но цветов-то всего…

— А оттенков — больше, — он присел на стол напротив меня. — Со временем ты их научишься различать. Моя сущность какого цвета?

— Серебристая, — я присмотрелась, — серебристо-зелёная.

— И плюс ещё пять оттенков, — дополнил двоюродный дед. — А нападавшие — какого цвета?

— Зелёные. С серебристым отливом, — я невольно запнулась и посмотрела на своего собеседника. И Валик… Его сущность — тоже зелёная! А было ли серебро… Сейчас и не вспомню. Нападение — как в тумане. Надо его рассмотреть получше, когда в следующий раз в «гости» нагрянет. А он точно нагрянет.

Я нервно расправила смятые крылышки самолетика. Зелёные… Чёрт. Неужели все трое — от одного писца? Неужели… не «герой»?.. Он, если по цвету силы судить — по тем же глазам… фиолетовый. Вернее, ядовито-сиреневый. Как и сущность, от его ключа которая. А если не он, то кто?

— Жаль, оттенки не видишь, — Игнат Матвеевич задумчиво закусил губу. — Жаль, Васёк… Быстро бы нашли и… обезвредили, если писец — из местных. Я на всех, с кем встречался, собирал досье с цветоподписями. Жаль…

— А не он ли случайно вашу сущность… нашёл? Ведь цвета…

— Вряд ли, — покачал головой мой собеседник. — Тот, кто дал мне защитника, умер, — он отвернулся, скупо добавив: — Очень давно. Слабый летописец был. Всего пару низших сущностей добыл, и одна — при мне. А на тебя напали двое, скорее всего, — серединных… Кстати, кофе будешь?

Спохватился… За окном стемнело. Должно быть, уже поздно.

— Нет, я… домой, — и смутилась под весёлым взглядом.

Двоюродный дед хмыкнул и съязвил:

— Да-да, тебе же «нельзя здесь находиться», — и голубых глазах засветилась озорная улыбка: — Владлен — старый маразматичный параноик. Сидит дома в четырёх стенах, в окружении Дусиных сущностей, а сам и собственной тени боится. И всегда боялся.

— А сущности обязательно… привязывать? — я встала с дивана и украдкой потёрла отсиженное место. Должно быть, уже очень поздно…

— Обязательно, — Игнат Матвеевич подал мне шубу и помог одеться. — Или к человеку, или к месту. Чёрная саламандра, которая за дверью мечется, привязана к Владу. Если их не привязывать, если на них не влиять через «поводок», если не направлять… нехороших дел натворят и исчезнут без следа.

Интересно, а к кому привязан Сайел? К хате и подсвечнику или к человеку?.. Я обмотала шею шарфом и перекинула через плечо сумку. Посмотрела на двоюродного деда и не нашлась, что сказать. Только покраснела почему-то. Вроде, и не виновата, но… вроде, и виновата. Пофиг, чьи планы воруют его сущности. А вот за родных я боюсь. И ведь подозревала в нехорошем…

— Помощь нужна будет — только скажи, — он снова тепло улыбнулся. — Ты — семья, Васёк. И… маме привет.

— Но почему вы решили, что братья виноваты?.. — я все же решилась уточнить.

— Потому что мы по очереди её охраняли, — двоюродный дед замкнулся, посуровел. — Потому что… она обезумела. Неделю бредила — на час приходила в себя. И садилась писать. И опять в безумие впадала. И Влад с Кешей… не досмотрели. Упустили. Она сбежала. И… всё.

— За мной вы тоже… смотрите?

Да, я заметила. Иннокентий Матвеевич огорошил меня полубезумными замечаниями, и я не сразу обратила внимание на то, что он знал — когда я пришла, он уже знал, — что я писец. И этот дед — тоже. Сразу заговорил со мной, как с писцом. Похоже, деды едва ли не раньше меня всё поняли, но молчали. Как они узнали о пробуждении семейного дара — понятно, начали видеть сущности. Но как узнали, что именно я?..

— Обязательно, — кивнул он и заразительно улыбнулся. И вновь стал серьёзным: — Не только в семье может быть драка за писца. Среди семей писцов случается… раздел сфер влияния. Понимаешь?

— Нас так легко вычислить? — стало жарко, но уходить я не спешила. Уж больно предмет разговора волнующий.

— Ключ писца виден не только членам семьи, — он заметил мой подозрительный взгляд и добавил: — Да, Васёк, мы его заметили, и давно заметили, и всё про тебя поняли. А ещё ключ виден твоим… коллегам. Вычислить писца трудно, а вот случайно заметить — просто. Ты — конкурент. Конкурент другому писцу, который хочет… власти над миром.

Я кивнула. Слона-то я и не приметил… Эта деталь от меня ускользнула. И деталь крайне неприятная.

— Ну, беги, Васёк, — и Игнат Матвеевич чмокнул меня в макушку. — Визитку не выбросила? Звони, если что. И если ничего — тоже.

— Спасибо вам, — я улыбнулась.

— Увидимся! — подмигнул он. Вручил мне самолётик и открыл дверь.

Ауша посмотрела на Игната Матвеевича с подозрением, но промолчала, а он ухмыльнулся саламандре нагло и самодовольно. Детский сад — штаны на лямках… Таки делят сферы влияния. На меня.

Двоюродный дед, весело насвистывая, закрыл дверь, а я иронично посмотрела на взъерошенную Аушу:

— Значит, присматриваешь?..

Она независимо вздернула подбородок:

— Что поделать, если я заметная? — и заискрила тьмой.

Строгий офисный прикид скрылся под короткой серебристой шубкой, туфли сменились замшевыми сапожками на километровой шпильке. Длинные распущенные волосы перехватил алый шарф, а скромный дневной макияж стал вечерне-ярким. Я невольно залюбовалась. Потрясающий типаж! Готовый образ. Яркий, броский и с легендой о саламандровой силе. Хоть сейчас главной героиней делай и за книгу садись… И главный герой уже есть, кстати.

— Идём, Васют? Провожу.

Я глянула на Аушу искоса и завистливо вздохнула про себя. Эх… И почему я такая мерзлявая — лишь бы укутаться, и никакой красоты? И не Прекрасная, и не Премудрая — ничего от сказочной тёзки не досталось… «Око» вредное… Но ничего-ничего, и у нас в Сибири весна иногда бывает. Только вот повода распускаться больше нет, но… В общем, да. Придумаю. Приведу в порядок новую жизнь и отпущу крышу в полёт. Ей давно и не сидится, и не лежится, и не стоится. Да и мне тоже.

Я вышла из бизнес-центра и под присмотром Ауши потопала домой. Ничего, ничего… Мы, писатели, не ищем лёгких путей. Мы любим в гамаке и стоя. И раз выбрал такой путь, раз любишь… Наслаждайся.

Мимо скандала на сей раз пронесло. Почти. Сайел увидел Аушу и возбудился так, что про меня забыл. С минуту саламандры гневно таращились друг на друга, а потом рвануло. И я сразу поспешила скрыться в спальне. Во-первых, они горели и плевались искрами. А во-вторых… Я очень люблю русский язык, но мои гости перещеголяли грузчиков и сапожников вместе взятых. А много хорошего — тоже плохо. М-да, не только таджики и китайцы первым делом осваивают богатый пласт инвективной русской лексики…

Пока они цапались, я переоделась, помыла руки, покормила кота и поужинала. Час прошёл, а эти двое шипели и, похоже, замолкать не собирались. Я вооружилась чашкой чая и пошла «тушить пожар». У меня ещё дел куча, нефиг отвлекать.

— Так, заткнулись оба!

— Но эта!..

— Но этот!..

— Заткнулись, я сказала! Или идите ругаться на улицу!

— Она весь огонь выпила тогда!.. — возмутился Сайел. — И меня едва не выкачала, и силовые нити перебила! И как бы я тебя от серединного спасал, а, Васюта? Да если бы не эта, я бы раньше опасность учуял и быстрее его…

— Кушать всем хочется! А всех «если бы да кабы» не предусмотреть! Высказался и забыл!

— А он за тобой с рождения должен был присматривать! — «сдала» сородича Ауша. — За тобой и за Алевтиной! А он удрал, как только Евдокия умерла и привязка ослабла! Бросил вас с сестрой! Удрал, и к кому? К Игнату под крылышко! — и презрительно глянула на Сайела сверху вниз: — А теперь надоело в грязи валяться, да? Или накосячил так, что только прятаться и остаётся?

Ябеды.

— Ну, я бы к Игнату Матвеевичу под крылышко тоже удрала, — заметила я понимающе. — Он так обаятельно, искренне и доброжелательно охмуряет… Мне понравилось. Удрала бы, да. С удовольствием. Только вот принципы… — и сурово посмотрела на чёрную саламандру: — Высказалась и забыла!

— Но… — начали оба.

— Вон! — у меня лопнуло терпение. — Оба! Или из дома, или в спячку, или куда хотите! До полуночи — два часа, и я не собираюсь растаскивать вас по углам! И спать под ваши маты — тоже!

Рядом с пылающими сущностями я выглядела, прямо скажем, несолидно, но у меня другое преимущество — заговоренная хата. И кот. Баюн группой поддержки сидел рядом, задрав морду, и укоризненно шипел. Саламандры попыхтели, но заткнулись. Ауша, сухо попрощавшись, ушла сквозь дверь, а Сайел устремился к подсвечнику. А я — в постель. Нужно обдумать информацию… Но вместо размышлений я, едва завернулась в одеяло, вырубилась. Чтобы проснуться от тихого шёпота. Опять Валик?..

— Нет-нет, видно… нет… видно… а не должно… нет… не должно… — тихий женский смешок, и полубезумное: — Нет-нет-нет… — крадущиеся шаги по комнате и скрип передвигаемой мебели. — Нет, не то… Опять… Вот здесь… Да! Место!.. — и вновь довольный смешок: — Никто!.. Никто не поймёт!.. Не увидит!.. Не узнает!.. Я там была!.. Но никто… Никто! — и снова тихий смех.

Я вздрогнула, съежившись. Из-под кровати раздался мерзкий царапающий скрежет, и подо мной задрожал матрас. Я перекатилась на бок, не удержалась и свалилась на пол. И проснулась, стукнувшись затылком об пол. Чёрт знает, что… Выпуталась из одеяла и потёрла ушибленное. И удивленно прислушалась к бою часов. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Семь утра? Я проспала всю ночь — и никаких «героев»? Я снова посмотрела на кровать и содрогнулась, вспомнив скрежет. Будто там… царапали. Писали?..

«Квартира Дусина многое бы объяснила, все ответы — там», — указал Игнат Матвеевич.

Включив свет, я вооружилась зажигалкой и храбро полезла под кровать. Ведь хотела после подвальных находок проверить мебель в квартире… Под кроватью — темно и пыльно. И откуда она только берётся, и чуть больше недели после уборки прошло… Фонарик на зажигалке был слабенький, но слова я разобрала — кривые угловатые буквы, нацарапанные ножом на досках. На чем я сплю, а… Неудивительно, что кошмары одолевают.

— Васют? — проснулся Сайел. — Ты где?

— Здесь, — отозвалась из-под кровати, помедлив. Хотя… — Сай, можешь посветить?

В полумраке рассыпались белые искры, и саламандр просочился ко мне. Лёг рядом на спину, и тьма сменилась ровным тёплым светом.

— А это что такое? — удивлённо уставился на надпись и, запинаясь, прочитал: — «Я не был мёртв, и жив я не был тоже…»

— Это, друг мой, Данте, — я перекинула через плечо косу и тоже улеглась, положив руки за голову. — Цитата из «Божественной комедии».

— И что?

— «Я не был мёртв, и жив я не был тоже…», — повторила я задумчиво. Сколько же бабушка мучилась, пока писала… — Что-что… Межмирье это. Очевидное и невероятное. Где ещё можно быть и не живым, и не мёртвым, не умирать, но и не жить?

«Никто не увидит и не узнает…» Надо обследовать мебель. Сон явно в руку. Я выползла из-под кровати и ринулась изучать стулья, шкафы и столы.

— Надеюсь, ты паркет с обоями отдирать не собираешься?

Вопрос застал врасплох. Писатель всегда в поиске. И он всегда будет писать. И писать, где угодно и на чём угодно. Идеи часто застают врасплох, и писать приходится там, где настигнет. А уж если хочется спрятать записи так, чтобы никто не догадался…

— А это мысль…

Не зря Игнат Матвеевич рвался именно в квартиру. Когда я сюда въезжала, стены закрывали газетные полосы, а мне было лень их отдирать. И мы с папой и Алькой наклеили новые обои поверх «газетных». Интересно, а есть ли что-то под ними?

— Записи на обоях? Никогда бы не подумал…

— Я тоже.

— Хотя сама пишешь на салфетках и туалетной бумаге?

— У всех творческих людей — свои причуды, — я тщательно обследовала круглый кухонный стол. Сверху — ничего, а вот снизу…

— Сай, ты мне нужен как мужчина. Будь добр, переверни стол.

— Я полезен и как саламандр. Может, посветить, и хватит?

— Нет, переворачивай! Тут в щелях что-то есть.

Кажется, щели топором прорубали… А ведь я несколько раз стол мыла и ничего не замечала!.. Я принесла пинцет и выудила из деревянных прорех клочки бумаги. М-да, бабуля… Что же с тобой сделали, если у тебя так снесло крышу?.. Неожиданный утренний квест… Я сложила клочки бумаги один к одному, по линиям разрыва. Получилась страница. Первая страница эпилога, ибо последняя глава, украденная у Иннокентия Матвеевича, рассказывала о последнем же испытании. А вот после…

— Что написано?

Я склеила скотчем клочки бумаги, села на стул и вчиталась в косые строчки. Так, успел и пришёл первым… Тень хранителя… Выбора нет, и он в принципе невозможен… Место рядом занято с рождения…

— Васюта!.. Мне же интересно! — ныл саламандр. — Рассказывай!

— Он знал, — пояснила я тихо. — Иннокентий Матвеевич ошибся. «Герой» знал, что писцу тени не видать, как своих ушей… Или дед ошибся, или… бабушка не сразу разобралась. И не о том предупредила, и рукописи спрятала, чтобы я не дописала, как она… Или… — я покачала головой: — Или при последней встрече с братом она уже была… не в себе. И бредила. А он передал, что запомнил. А «герой» всегда знал — тени ему не видать. Ничьей.

Но мы с Алькой увидели его с тенью — во снах, в самом начале этой безумной истории. Вопрос. Очередной и риторический. Откуда он её взял? Вероятно, костлявые руки и тень на лице… это знак тусующейся рядом сущности, этого… Муза, в смысле — мыши. И я готова спорить на хату, что бабушка и «герой» встречались. В межмирье. И бабушка благополучно вернулась обратно. Почти благополучно. Зачем только встречались?..

— И-и-и?..

— Подробности хочешь — на, сам читай. Почерк ужасный.

Сайел взял склеенный скотчем лист, присмотрелся, выдержал театральную паузу и веско сказал:

— Я не знаю этого языка.

— В смысле? Читать не умеешь? Тут же русским по серому написано…

— Не русским.

— Чего? — я выхватила лист. Нет, ну я же понимаю отдельные слова!

— Это не твой язык, Васют. Это язык другого мира.

М-мать…

— Уверен?

— Абсолютно.

— Но я же… понимаю… — я растерянно смотрела на саламандра.

— А ты помнишь, что твой «герой» постоянно писал на стенах?

Я нервно разгладила края листа. Признаться, вчера по дороге домой я измучилась сомнениями. А «герой» ли в мою жизнь вмешивается? Зачем я ему, если у него уже есть тень? Но «за» моего «героя» говорит и предсказание Серафимы, и слова деда Кеши — о том, что бабушка умерла, когда за ней пришел кто-то, о ком я знаю. И Сайел туману напустил своими дурацкими «одуванчиками», повторениями и прочей потусторонней ерундой. И вроде бы всё сходится… Кроме мотива и цели. Нафига козе баян? Вот нафига?

И прощальные слова Игната Матвеевича повернули мысленный поток в иное русло — в русло реальности. Где я — не единственный писец. Где обитает и творит толпа коллег-конкурентов. И, может быть, я унаследовала от бабушки и ненависть местного писца. Тогда получается, что «герой»… учил меня во сне. Учил своему языку. Значит, хотел о чём-то рассказать. Значит, за тем и идёт. И поэтому упорно держит для меня открытым окно в Полночь. Если, конечно, я опять не принимаю желаемое за действительное. Но от валерьянки уже тошнит.

— Ты сможешь показать то, что он писал на стенах?

Я кивнула и отправилась в кабинет. Достала блокнот с ручкой, закрыла глаза, вспомнила подходящий момент и начала писать. Что-что, а после двух лет корректуры память на письменную речь у меня отменная. Написав несколько строк, я открыла глаза. Сравнила полученное с результатом «квеста» и откинулась в кресле, закрыв глаза. Кажется, я права. «Герой» учил меня своему языку. Но, что странно, я понимала его язык как родной. Непонятные слова казались закорючками дурного почерка, не более. Значит…

Встав, я подошла к окну и зябко обняла руками плечи. Значит, заканчиваю историю. Обязательно. Немедленно. Только пару моментов проясню, достучавшись до третьего деда — и выслушав третью версию прошедших событий. А потом… Межмирье — так межмирье. И либо убьёт «герой», либо… многое прояснит.

— Васюта, мне это не нравится.

— А мне не нравится твое постоянное вмешательство, — я резко обернулась. — Поздно нянчиться. Не сбежал бы…

Саламандр вспыхнул и заискрил, в тёмных глазах мелькнула злость. Я смущённо кашлянула и закончила почти спокойно:

— Как говорят китайцы, «ни сы», Сай. Я тебя не осуждаю. Не знаю, что толкнуло тебя на побег, но если из-за этого ты предал бабушкину просьбу… Значит, это было архиважным. Я не буду задавать тебе глупые вопросы, но и ты не будешь критиковать мои решения и скандалить. Идёт?

Саламандр матюгнулся на своём, шипящем, скроил недовольную рожу, но кивнул.

— Чудно, — я натянуто улыбнулась. — В гости со мной пойдёшь?

Сайел скривился и демонстративно утопал в гостиную, к цветочку и свечкам. И правильно отказался. Если там будет Ауша, то они опять начнут друг на друга шипеть и всё испортят. Я проводила его ироничным взглядом и занялась утренними делами. Умыться, переодеться, позавтракать и сварить кофе, покормить… кота. Так…

— Баюн! Баюш, кис-кис-кис! Ты где?

Я облазила всю квартиру, но кот пропал. Я не поленилась обыскать все стеллажи, пять раз заползала под кровать, несколько раз тщательно проверила шкафы, но безрезультатно. Вчера он точно был дома — «ругался» на искрящих скандалистов. Потом… потом — не помню. Меня вырубило, едва я до кровати добралась. Но входную дверь больше не открывала. И окна. Куда он мог исчезнуть?.. В душе нервно сжалось беспокойство. Куда подевался?..

— Сай, ты Баюна не видел?

— На диване в гостиной дрых, когда я спать ушёл.

Диван, разумеется, пустовал. За диваном — тоже никого. Я не поленилась поднять раскладной край и изучить ящик для белья. Тоже пусто. Чёрт… Он всегда рядом находился и никогда от меня не прятался! Разве что среди цветочных горшков на стеллаже спал… или когда Валик приходил. И всё.

— Васют… «ни сы». Никуда он отсюда не денется.

Ну… да, теоретически — никуда. Все коты имеют странную особенность — прятаться именно там, где ты никогда не догадаешься их искать, сочтя выбранные ими места профнепригодными. А это крупное и без меры упитанное зверьё способно просочиться и в узкую коробку из-под босоножек и отлично там себя чувствовать. И с интересом наблюдать за твоей беготней в щель из-под крышки. Ладно. Сам выползет, когда проголодается. Надеюсь.

В гости я собиралась с неспокойным сердцем. И, переодевшись в джинсы и свитер, на всякий случай насыпала коту полную чашку корма. Время — к обеду, а с учетом накопившихся вопросов застрять в гостях я могу надолго.

Позвонить в соседский звонок не успела. Едва я остановилась на пороге и потянулась к звонку, как дверь открылась, являя Серафиму Ильиничну. Выцветший халат мешком болтался на костлявой фигуре, короткие седые волосы всклочены, взгляд безумный. Я струхнула и замялась на пороге. А кто не боится сумасшедших? Я и себя-то порой боюсь. Но от себя хоть знаешь, чего ждать. Иногда.

Серафима Ильинична приглашать не стала. Цепко схватила меня за руку и втащила в квартиру. Захлопнула дверь и подтолкнула в спину. Я поёжилась, прислушиваясь к грохоту запираемых замков. Ладно. Сама пришла. И знала, куда иду.

— Проходи, Василёк. Будь как дома, — проскрипели из глубины квартиры.

Это что, семейное — склонять моё имя? И каждый по-своему норовит обозвать. Хотя нет, «Васильком» меня еще папа называл, когда я обижалась на «Васяню»… Я несмело огляделась, стараясь не обращать внимания на натужное сопение за спиной. Хата — как у меня. Небольшая прихожая — и простор для дизайнерского воображения в виде огромной комнаты. Вернее, лабиринта с закутками. И я пошла на голос, осторожно лавируя меж старых шкафов и комодов. У бабушки так же было все заставлено, пока я не навела порядок.

Хозяин квартиры обнаружился крошечном закутке у дальнего окна, где места хватило только для овального стола и четырех круглых стульев с высокими спинками. И при виде третьего двоюродного деда я потеряла дар речи. Чайные чашки на столе аккуратно расставлял тот самый старичок, который однажды предложил мне побеседовать с Богом.

— Садись, Василёк, — он ухмыльнулся правой стороной лица.

В прошлый раз он был бородат, как таёжный житель, а сейчас — чисто выбрит. И последствия инсульта сразу бросались в глаза. Левая сторона лица оставалась неподвижной. И левая рука висела плетью. Ходить-то он ходил, но с очевидным трудом. Владлен Матвеевич разложил чайные ложки и аккуратно расправил светлую скатерть. И подмигнул мне весело:

— Отомри!

— Вы зачем ко мне с Богом приставали?.. — возмутилась невпопад.

— Хулиганство, — хмыкнул двоюродный дед смешливо. — Это у нас семейное. Со стороны на тебя посмотреть хотел, да Игнат помешал. Ты садись, садись. В ногах правды нет.

Я села на стул у окна. Полуденное солнце, заглядывая сквозь вышитые занавески, заливало закуток потоками холодного света. На столе тихо булькал дымящийся самовар. Серафима Ильинична появилась вслед за мной с подносом, и Владлен Матвеевич быстро расставил на столе вазочки с печеньем и вареньем. И тяжело опустился на стул напротив меня.

— Чаю?

Я кивнула. Кофе уже не лез, а из чайника приятно пахло травами.

Серафима Ильинична села напротив окна и молча достала из кармана халата потёртые карты. И углубилась в пасьянс. Я приняла из дедовой руки чашку чая и пододвинула к себе хворост и пиалку с мёдом. Как дома — так как дома.

— А почему раньше не?..

— Потому что всему своё время, — Владлен Матвеевич размешивал в чае сахар. — И есть время для загадок. И время для разгадок. И время для вопросов. И время для ответов. И время для сомнений. И время для веры, — и, отложив ложку, осторожно пригубил горячий чай. Сделал глоток и посмотрел на меня хитро: — Если бы тогда, на крыльце, я бы сказал, что я — твой дед, а ты — писец, способный вызывать из других миров сущности, и твои книги — это порталы, что бы ты обо мне подумала?

Я не нашлась с ответом. Вернее, один ответ был. Что он сумасшедший. Абсолютно. Начиная с бомжовского внешнего вида и вопроса о Боге и заканчивая, собственно…

Двоюродный дед, нынче одетый в чистую рубашку и домашние брюки, тонко улыбнулся и добавил:

— И сейчас поверить нам было бы труднее. Намного. Ты бы считала нас ненормальными, а им верить нельзя, не так ли?

— Можно, — возразила я и почему-то посмотрела на Серафиму Ильиничну. И покраснела. М-да, Вася. Можно-то можно, да сложно… И смущённо уткнулась в чашку.

Мой собеседник добродушно рассмеялся:

— Ненормальный ненормальному рознь, Василёк. Мы, писцы и работающие с сущностями, — мы другие. А Сима… — и, посуровев, вздохнул: — Всё, что о ней говорят, — правда. Но её основа мало кому известна. Ты ешь-ешь. А я расскажу. Только прежде… Ты поняла, что не в книге дело? Что всё рядом?

Я невольно вздрогнула. Так и Валик сказал… И кивнула.

— Аушу я за тобой не зря отправил. И не зря она сказала, что рядом с Игнатом ты в опасности. Он сказал, что я старый трусливый маразматик? А Игнат — безрассудный, жадный и легкомысленный идиот, — и мрачно посмотрел на меня из-за кустистых бровей. — На него работает несколько писцов, Василёк. И всегда работало. И один из них мог посчитать тебя помехой. Как когда-то помехами стали и Дуся, и Серафима.

Я поперхнулась печенюшкой. Серафима Ильинична — писец?.. Да ладно! И снова покосилась на хозяйку квартиры. Та сосредоточенно раскладывала очередной пасьянс и что-то бормотала себе под нос.

— Это старая история. Очень старая и тёмная, — Владлен Матвеевич откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. — Отец мой воспитал многих писцов. Мы — потомственные, Василёк, знания передавались из поколения в поколение. И деды следили за непрерывностью строго. Каждый, даже из дальних кровных, даже из пришлых, каждый, кто попадал в тень дара, обязательно обучался — жизнь непредсказуема. Но потомственных семей немного. Больше тех, кто… сходил с ума, не понимая, чем владеет. И целые поколения пропадали. Отец мой находил начинающих и очень многое им давал.

Я молча грызла хворост и внимала.

— Мы учились наравне с писцами. Каждый из нас был потенциальным носителем, но дар достался Дусе. Сейчас я понимаю отцовский выбор — она была самой рассудительной и умной. А тогда, когда его не стало… Как вы, молодежь, выражаетесь, психанули мы. Разругались с Дусей в обиде на отца. Игнат особенно бесился — верил, что дар у него в кармане. Он за Дусей старший, — пояснил мимоходом. — За ним — я, а за мной — Кеша.

Кивнув, я налила себе ещё чаю. Серафима Ильинична намудрила с раскладом и невнятно ругалась — то ли с картами, то ли с самой собой.

— Мы с Кешей долго обижаться не могли — на сороковой день после кончины отца пришли мириться. И помогать. Дуся очень активным живописцем была — каждый месяц новые рассказы и новые сущности. Даже из стихов ухитрялась их выманивать. Они всю квартиру заполонили. И работать мешали. Нам отец завещал помогать — и писцу, и сущностям. Привязывать к себе, находить им источники силы для подпитки, языку учить, расспрашивать. А Дуся по нашим рассказам подыскивала им подходящие миры.

— И открывала окна? А почему именно… окна?

— А что есть сущность? — он заразительно улыбнулся. — Бабочка, случайно залетевшая в наш мир. Помечется по комнате — и к окну, к источнику света и свободы. Тяжело им здесь. Низшие худо-бедно обустраиваются, по серединным — один из ста выживает. А для высших здесь ад. Ни тела, ни силы толком. Серединных всегда первым делом спасали, высшие — редкость. Только очень опытный и сильный писец сможет их вытянуть.

— А Игнат Матвеевич?

— Он… выбрал свою дорогу. Сначала с Дусиными сущностями, а потом с парой писцов — из отцовских учеников — сошёлся. И завёл свои дела. Без оглядки на последствия. И поставил под угрозу и себя, и нашу семью, и тайну существования писцов. Многие ненужные люди из-за него про нас узнали. И про силу сущностей. Дуся тогда рассвирепела. Она редко срывалась, но Игнату всыпала сильно. Заставила его порвать все связи, раздать долги и залечь на дно. А нам… подчищать за ним пришлось. А Игнат, дурак… — мой собеседник тяжело вздохнул. — Ничему не научился. Только Дуся отвлеклась, как он опять за своё. И снова — до беды.

Подробностей двоюродный дед не раскрывал, да и мне не шибко хотелось знать. Быстрее бы к моей ситуации перешли.

— Игнат поумнел, когда очнулся в больнице едва живым. Только защитник и спас, а не будь его… Он разбежался с писцами и подмазался к Дусе. А сестра его пожалела. Подбрасывала ему сущностей — из тех, для кого окна не находились, а он вел себя смирно. А потом Дуся начала… сходить с ума.

Я напряглась и отставила кружку. Та-а-ак…

— Я сразу понял, в чём дело. Понимаешь, Василёк, есть такие, как ты или Дуся. Для вас есть реальность и есть работа, а остальное — между делом. Сестра была штучным специалистом — знала десять древних языков, и тем на жизнь зарабатывала. А есть писцы, которые ничего не умеют. Только писать. И продавать результаты своих трудов. Все результаты. И тексты, и…

— …сущностей? — я побарабанила пальцами по столу. — Работорговля потусторонним?

— Свести с ума конкурента, — Владлен Матвеевич смотрел перед собой. — Подсунуть парочке богатеев визитку психолога, а потом подослать к ним низшего. Пусть он не виден, но, силой напитанный, материален. И в зеркале может отразиться. Оба богатея со всех ног побегут «лечиться» к тому, кто уже знает суть «проблемы». Игнат сильно поднялся на таком мошенничестве. И сущности ему были необходимы. Без них он пшик, пустое место.

— И бабушка соглашалась? — не поверила я. — Это же негуманно!

— Есть такое понятие, Василёк, как неизбежное зло, — двоюродный дед встал, проковылял к окну и приоткрыл створку. — Я покурю, не возражаешь? — и ловко вытряхнул из пачки сигарету. — Игнат — это наше неизбежное зло. Откажись Дуся — он взялся бы за старое. А так… — он выпустил из носа дым. — Так сестра «сдавала в аренду» ненадолго умных и проверенных существ. На неделю-две, пока она им путь домой ищет. А Игнат, как и обещал, не перегибал с мошенничествами палку.

— И? — я поняла суть проблемы, но хотелось услышать подтверждение.

— Вероятно, один из бывших «сотрудников» Игната решил заявить о себе. Один из тех, кто больше ничего не умеет, но хорошо жить хочет. То, что происходило с Дусей… Её жизнь… переписывали. Из ниоткуда появлялись «друзья», о которых она не знала, а настоящие — пропадали бесследно. Защитники, которых она дарила друзьям и семье… или теряли силу, или исчезали. Полгода она сходила с ума. Мы с Кешей были рядом, но…

Я чихнула, поежившись от холода. Чёрт, а похоже…

— А соседняя квартира, где дядя Боря живет, она чья? Ваша?

— Кешы, — кивнул мой собеседник и потушил сигарету. — Мы её сдаем Борису. Он приезжий. Сам из деревни, но когда мать сильно заболела, в город перебрался. Мать — в больницу, а сам — сюда, чтобы рядом с ней быть. А нам — деньги на больницу. Кеша… не в себе. Он до сих пор верит, что Дуся жива — видит её повсюду, разговаривает с ней… И очень боится.

— А Серафима Ильинична?

Та по-прежнему раскладывала карты, изучала полученное, ругалась, смешивала пасьянс и снова начинала. Только выцветшие глаза с каждым новым раскладом блестели всё лихорадочнее.

Владлен Матвеевич налил нам чаю и сел. Посмотрел с болью на жену и тихо сказал:

— Серафима была очень сильным провидцем. Она училась у отца, и тогда же мы познакомились. И поженились. С детьми только не складывалось, она творчеством жила… А когда Дуся умерла, писец за Симу взялся. Второй писец в семье, Василёк. Конкурент. Игнат ведь тоже на неё переключился и… Всё было, как с сестрой. У меня нет доказательств, указывающих на одного и того же человека… Но способность изменять прошлое здесь живущих — редкий дар летописца. Очень редкий. И летописцы — редкость. У отца учился лишь один среди семи провидцев и десяти живописцев.

— Но почему бабушка не выдержала, а… — я запнулась. — И почему «была провидцем»?

— Сумасшествие выжигает дар. Писцы — приёмники. Они ловят сигнал, настраиваются на нужную волну и открывают дверь. А когда мозг не в порядке… Сигнал ловится, а вот настроиться на волну, связно описать видения не выходит. И писец окончательно сходит с ума, а после выгорает, — двоюродный дед опустил глаза, посмотрел на свои колени и глухо закончил: — Дуси очень не хватает… Двадцать пять лет… а как вчера всё случилось. Она верно поступила, Василёк. Она смогла сберечь дар.

— И он перешёл ко мне со всеми проблемами прошлого… — пробормотала я и приникла к чашке с чаем.

Пила и не чувствовала вкуса. Этот… летописец реально рядом должен быть. Я нахмурилась. Ведь нужно быть в курсе событий — в курсе того, что хочешь изменить в чужой жизни. А раз он действует через людей, то знать нужно не только о жизни писца. Но и о жизни… «инструмента». У меня, в отличие от бабушки, круг общения узок донельзя — семья и Валик. Всё. А если его жизнь меняли… Подробности о том же речном происшествии знают только… родители. Я похолодела. Мама… Маргарита Сергеевна… Неужели?.. Нет, бред это. Точно. Однако…

— Сколько лет дар не проявлял себя? — я тряхнула головой, запрещая себе хлюпать носом. — Когда вы поняли, что он… пробудился?

— А когда ты ключ увидела? — улыбнулся двоюродный дед. — В пять лет? Тогда и к нам вернулась способность видеть. Игнат поумнел за годы слепоты, убедился, как важно беречь семейного писца…

— …но всё равно работал со сторонними? — я поставила чашку на стол и внимательно посмотрела на своего собеседника. — Вы знали, что дар ко мне перейдёт?

— Или к тебе, или к Алевтине, — и посмотрел на меня хитро здоровым глазом: — Дуся написала о том, что хотела бы передать дар одной из внучек. А внучки у неё всего две. Не завещала, но пожелала, и это сработало. А мы распустили слухи, что дар умер вместе с ней, и писцов в роду больше не будет. Поэтому в семье о нём никто не говорил, поэтому вы ничего не знаете. И слухи свою пользу принесли. Неизвестный исчез, но, к сожалению, я его так и не выследил. А он, глядя на Игната, мог заподозрить неладное, вернуться и проверить спустя годы… — и двоюродный дед поднял на меня серьёзный взгляд: — Он где-то рядом, Василёк. Думай. Кто мог увидеть тебя с ключом?

Я хмуро грызла хворост, макая печенье в малиновое варенье. Да кто угодно. Муз не таился. И в кафе мог появиться, и на улице, и на работе. На работе… Я невольно вспомнила недавний случай в кафе. Гриша с его порталами и тень, которая мне почудилась. И Муза шеф тоже мог увидеть. Но в Гришину «писцовость» я отчего-то не верила, однако свои подозрения озвучила.

— Проверю, — коротко решил двоюродный дед и снова встал покурить.

Серафима Ильинична устало клевала носом над пасьянсом. Я посмотрела на нее и тихо спросила:

— Вы так и… всю жизнь вместе? С тех пор?..

— Я очень люблю Симу, — просто ответил Владлен Матвеевич, — и в том, что случилось, есть и моя вина. Не уберёг. И отказаться не смог, когда понял, — он стряхнул дрогнувшей рукой пепел и добавил: — И не дай бог и тебе придётся выбирать между сердцем и разумом, между совестью и логикой…

— К чему вы это сказали? — я напряглась.

— К этому, — и кивнул на стену.

Я обернулась. Вообще-то для появления тени не то время… но она появилась. Опять. Тёмной кляксой расползлась по полосатым обоям, сверкнула зелёными глазищами. У меня защемило сердце и на глаза навернулись слёзы. Да. Опять. Но рядом с болью появилось и понимание. Невозможного.

— Иннокентий Матвеевич сказал, что рядом с писцом не может быть двух сущностей… — я запнулась. — Почему у меня иначе? Откуда он вообще взялся?

Я имела в виду тень, а мой собеседник решил, что не только.

— Ключ — это творческая субстанция. Семейная реликвия. Он формируется веками и передаётся по наследству.

«Субстанция», словно почуяв, появилась из ниоткуда и плюхнулась на стол. Посмотрела на меня сердито и озвучила своё недовольство:

— Ящур достал. Мечется, психует и не знает, куда себя девать.

А у меня, впервые за несколько дней, привычно зачесались руки. И из подсознания выползла картинка — «герой» стоит у стены и усердно пишет пылью на старых камнях, а рядом парит мышь. Я улыбнулась Музу и пододвинула к нему пиалку с мёдом. Наконец-то!..

— А покрепче ничего нет? — возмутился он, брезгливо изучая мёд.

Владлен Матвеевич смущённо крякнул:

— Да-а-а… Отразилось… И отец мой любил принять, и прадед без этого не писал вообще… Вот и получилось… наследие.

— Сам такой! — окрысился Муз и повернулся к нему спиной. И хрипло хмыкнул, завидя тень: — Надо ж!.. Прицепился, а!

— Объясните, в чем дело! — потребовала я.

— Ты не инициирована, и формально место рядом с тобой не занято, — отозвался двоюродный дед, с усмешкой наблюдая за Музом. — Если дар завещан, инициация не требуется. Если нет — необходима. Чтобы ты даром управляла, а не он тобой. Чтобы лучше «слышала». Чтобы сама находила миры и героев. Твоя инициация, Василёк, начата, но не закончена — по лицу вижу. Инициировать писца может только писец.

Всё. Пазл сложился. Начата, но не закончена? «Герою» не тень нужна. Судя по тому, что я о нём знаю… Он, похоже, сам к бабушке за инициацией рванул, когда жареным запахло. Есть уже сущность — и вали отсюда. Нет инициации — твои проблемы. И он забил тревогу. И бабушка услышала. И записала. И спасла. А теперь… он идёт отдавать долг? Инициирует меня так же… как его инициировала бабушка? Вот я безмозглый параноик…

— Ты Дусины записи не читала, так? — Владлен Матвеевич верно оценил моё смятение и покрасневшие уши.

— Он же тоже писец, — пояснила невпопад. — Думала, он тут… химичит.

Однако прав Муз насчёт меня… И про тень «героя» сообразила, и про невозможность двоих знала, но… Блондинка. Натуральная.

— Ладно, не воротишь сделанного, — смешливо хмыкнул двоюродный дед. — Но выбирать придётся. Или ключ, или… совесть. И память.

Я невольно сглотнула. Повернулась и посмотрела на тень.

— А если выберу… его?

— Я те как выберу, бестолочь! — рявкнул Муз.

— Не знаю, — покачал головой Владлен Матвеевич. — Я не могу понять, что оно такое. То ли часть сущности, то ли… Но будь осторожна. Сейчас он питается и ведёт себя тихо, а как наестся… Неизвестно, что из него получится. Но двоих рядом быть не может. И тебе придётся выбрать ключ, Василёк. Он уже часть тебя. А была бы инициированной, это не прицепилось бы.

— А если привязать?.. — спросила робко. — Он ведь был к кому-то привязанный?..

Случайные необдуманные слова — и как кирпичом по макушке. Валик, как и «парень с собакой», как и любая сущность, был привязан… Игнат Матвеевич же всё популярно объяснил, а я… Привязки, поводки — это и управление. Кто им управлял? И снова вспомнилось его замечание про то, как вовремя появился саламандр. Очень вовремя. Чтобы из игры вышел тот, кто… не хочет больше участвовать? И на поводке сидеть, чтобы не… Чёрт. Вот зачем он мне это сказал?.. И кто им управлял, если писец занят?

— Привязать можно как к человеку, так и к месту, — вещал меж тем Владлен Матвеевич. — Мы можем тащить до десятка сущностей, но писец — только одного. Привязи — это привязи, поводки. А инициация — это частичное слияние. Тебя — с ним, ваших сил, — и кивнул на Муза. И снова посмотрел на тень: — Из этого… получится низший. И не забывай, от кого оно откололось. Чревато, Василёк. И — да, их хотя бы двое. Один — пишет и приводит сущности в наш мир, а второй — управляет ими. Писцу управление не дано, даже если сущность привязана к его жилью. Хотя привязать может — к месту, напитанному силой. И может лишить подпитки… во избежание, если сущность зарвётся. Но в самом крайнем случае, ибо это убивает. Управляет всегда кто-то… из нас, из видящих. Из тех, на кого падает тень дара.

И неожиданно очнулась Серафима Ильинична. Посмотрела на расклад, на меня, и в мутных глазах зажглись странные огоньки. И она прошептала:

— Берегись, девонька… Берегись! Идёт за тобой! За тобой идёт, за душой! Идёт через тебя! За тобой! К тебе!

— Вы ошибаетесь, — ответила я тихо и вежливо. Слова — как о «герое», но я почти поверила в то, что он мне не враг. Что враг — не он.

— Сима никогда не ошибается, — возразил двоюродный дед и подковылял к жене. Обнял её хрупкие вздрагивающие плечи и повторил: — Никогда не ошибается — она провидец. Дар сгорел, но она по-прежнему способна видеть. Писец работает через тебя — через память. Через то, что помнят и говорят о тебе люди. И идёт к тебе. И за тобой.

— Дар сжечь? — я с трудом отогнала страх. — Из-за прошлого или… Зачем?

— Думаю, он спятил, — щека Владлена Матвеевича нервно дёрнулась. — Так бывает, когда у человека нет места в жизни. Когда он не может найти себе применение. А когда находит ненадолго, а потом теряет на всю жизнь… Думаю, он давно спятил. Начал с Дуси и Симы, а потом… Мстит писцам, у которых сложилась жизнь. И мстит через близких. Я следил за теми, кто учился у отца или работал с Игнатом. За всеми следил, после того как Сима… Я ведь всех знал. Из них почти никого не осталось, Василёк. Кто спятил, кто… сгинул. Троих лишь из виду потерял и найти не могу. И один из них…

— Вы говорите о писце, о нём — как о мужчине, — я встала и подошла к окну. — Но это может быть и она — женщина.

— Знаешь такую? — оживился двоюродный дед. — Да, среди той троицы — одна женщина. В Игната девчонкой влюблена была, а потом… исчезла.

Я покачала головой, умолчав о Маргарите Сергеевне. Опять внутренний голос, да. Валик ведь не зря заметил, что к ней кто-то шастает… Вот и пара?.. Но нет, не верю, что эта добрейшая женщина… Я устало потёрла виски. М-да, складывается стойкое впечатление… что кроме впечатления ничего не складывается… Всё. Никаких больше домыслов. Хватит. Завтра же проверю. Или сегодня?.. Я посмотрела в окно. Вечерело. Солнце ушло за край дома, и небо полыхало степным пожаром. Такие яркие закаты зимой — большая редкость… Нет, сегодня — поздно.

— Пойду, пожалуй, — я вздохнула и повернулась. — Вы только не прячьтесь больше и держите меня в курсе, ладно?

Владлен Матвеевич кивнул, и я обняла его на прощение. Он погладил меня по спине и приободрил:

— Не бойся, Василек. И дневник заведи. Записывай все важные события. Чтобы… не запутаться и не забыть. Даты, имена, факты. Мы не можем предугадать его следующий ход, но у тебя будет, за что зацепиться, — и повторил: — только ничего не бойся. Мы…

— …что-нибудь придумаем? — чёрт, как надоела эта набившая оскомину фраза… Но только за неё я пока и держусь.

— Придумываешь ты, — подмигнул двоюродный дед. — А мы делаем. Он обязательно выдаст себя. Так или иначе. Все ошибаются.

Да-да, и на нашей улице однажды перевернется грузовик с апельсинами… Главное, успеть удрать, чтобы не зашиб. Я кивнула, попрощалась, сгребла в охапку Муза и пошла домой. Версию Владлена Матвеевича о здешнем сумасшедшем писце я пока проверить всё равно не смогу, а вот версию об инициации — вполне. И меня ждали работа, роман и «герой». И… бабушка. И теперь я точно знаю, чем закончится эта история.

Тенью.

…Тень растворилась в лунном свете обережного символа. Я невольно коснулся правой щеки, ощущая слабую пульсацию символа. Всё. Всё пройдено и собрано. Осталось последнее — благословение и признание хранителя. И только бы получилось… Пути отхода подготовлены, но… Тень хранителя — это часть моего мира, а чужеродная сущность — есть чужеродная сущность. Выбор очевиден. И риск оправдан.

Мышь тихо пискнула, и я вышел из ниши. На стенах коридора мерцали, разгоняя мрак Полуночи, слова — рассказ о чужой истории. Пара предложений — и портал в другой мир распахнется. Позади меня сутулилась костлявая сущность. А впереди, там, где только что был тупик… стена неуловимо менялась. Неровная кладка трескалась, пропуская серебристый туман, плавилась, стекая на пол свечным воском. Я невольно затаил дыхание. Плети тумана расползались по потолку, спускались по стенам, стирая слова.

— Тихо, — велел одними губами, и мышь поперхнулась писком. Метнулась ко мне, затаилась на плече, запахнувшись в крылья.

Пусть стирает. Написанные слова недолговечны. А те, что остались в памяти, навсегда со мной. Как и история иномирного писца. Повторить её — дело недолгое. Вот только пыль… Туман оседал на стенах, растворяя слова. И камень. Я опустил взгляд. Серебристые плети обвивали ноги до колен, подошвы сапог прилипли к полу. Я с трудом удержался от желания дернуться и отступить — назад, к сущности. В отличие от меня, её туман обходил стороной, разбегаясь по стенам.

Мышь испуганно дрожала. Мои ноги вросли в пол намертво, скованные камнем до колен. А коридор продолжал меняться. Плети тумана свивались, покрывая стены мерцающими коврами, густели и… твердели. Серебристое сияние становилось ярче, и в нём чудились неясные тени. И живо вспомнилось, как за моей спиной появилась костлявая сущность. Я посмотрел по сторонам и стянул с плеч плащ. Если стены вспыхнут, я ослепну раз и навсегда. И плащ, вероятно, не спасет. А стены вспыхнут. Откуда взяться тени, если нет света? А тень — даже с силой хранителя — это всего лишь тень. Которой необходимо воплотиться из света.

Я обернул голову плащом и замер, выжидая. Мышь, судя по возне и недовольному писку, забилась в сумку. Сущность не шевелилась. Зато заворочался мрак. Вязкий и липкий, он неохотно отступал, поднимая волны душной пыли. И усиливалось сияние, осязаемое до остроты, до болезненного покалывания кожи. Да, сущность ключа явно слабее, от её света достаточно отвернуться… Я недовольно поджал губы. Сколько ещё ждать?.. Ноги деревенели в неподвижности, глаза щипало, воздуха не хватало и…

«Ты пришёл», — резкая вспышка света, и ткань плаща прилипает к лицу.

Кровь из глаз течёт по щекам и шее. В голове вспыхивает боль. Мышь замирает в сумке, прекращая возню.

Я до боли закусил губу.

«Зря. Тень за тобой».

— У меня должен быть выбор… — прошептал сипло. — Я имею право выбирать…

«Ты сможешь жить без крови, смертный?»

Нет. Тьма…

«Ключ — твоя кровь, его тень — тень твоей крови. У тебя нет выбора. И никогда не будет. В жизни — не будет. Место занято. Давно и навсегда. И никто, кроме ключа, рядом не встанет».

Что ж, предсказуемый исход… Я скрипнул зубами:

— Добивай.

«Ты пришёл. Первый. Достойный. Посмотри на меня».

Я непроизвольно отвернулся, жмурясь сильнее. Глаза горели огнём, от боли мутилось в голове.

«Смотри, смертный».

Свет погас быстро и внезапно. Я вытер лицо плащом, отстраненно удивившись собственным дрожащим рукам. Трясутся, как у припадочного. Уронил окровавленный плащ на пол и слепо сощурился. Во мраке слабо мерцала серебристая фигура, высокая, тощая, нескладная. Лицо размывала тень, не касаясь лишь глаз — седых, пронзительных, мудрых.

«Идём», — фигура протянула костлявую руку.

Под боком завозилась мышь. Пискнула тихо и заткнулась, едва тень опустила взгляд на мою сумку.

«Интересная форма. Кто из твоих предков поклонялся Знаниям?» — глухой голос напоминал мой собственный, внутренний.

— Все, — ответил неохотно. — Только меня выбрало Время.

«Идём», — повторила тень.

Макушки коснулось дыхание сущности, и она неловко накинула на мои плечи свой дырявый плащ. Старые лохмотья растеклись по спине и груди, и я невольно поежился. Чужая сила прилипла к коже мокрой одеждой, но вместе с ней отступила боль. И прояснилось в голове. И разлетелись по полу лопнувшие каменные оковы. Я быстро огляделся. Ни тупика, ни угла инициации. Только клочья тумана стелились по полу. Вздохнул и неуклюже шагнул за зовущим. Если не добил, то…

Фигура отвернулась и поплыла по коридору, а Полночь расступалась перед ней, храня светящиеся следы. Я шёл, ни о чём не думая. Пожалуй, впервые я не знаю, что и думать… Хранители либо посвящают, либо убивают. А я застрял где-то между. Сущность ключа следовала за мной, шурша по полу поникшими крыльями. Мышь молча таилась в сумке. Да, не знаю, что и думать… И невольно обернулся. Туман рассеялся, и на стенах вновь замерцали слова. Все до единого. И до открытой двери туда — пара предложений… Только нужды в ней больше нет.

«Не отставай», — вмешался в мои мысли сухой голос.

Я удивлённо поднял брови. Глаза привыкли к мягкой полутьме, и я различил на фигуре хранителя… трещины. И… «пробоины». Словно рваные раны. На горле и грудной клетке, на «плечах» и «коленях» темнели пятна, от каждого из которых расходилась сеть чёрных трещин. Я невольно коснулся первого символа инициации. Тёмная точка на правом виске, из которой разбегались серебристо-чёрные молнии. Одна — к брови, вторая — к уголку глаза, третья — к скуле, четвёртая — к уху, пятая — исчезала в волосах. Жизнь… несмотря ни на что? Меня ведет тень Жизни? Но откуда тогда…

«Да, убивали меня долго, — фигура обернулась, и на «лице» мелькнула усмешка. На пробитом «виске» вздулись чёрные шрамы. — Но жизнь сильнее, и всегда найдёт иную суть для воплощения».

Я неуверенно кивнул. Что мы вообще знаем о хранителях?.. Тени древних магов — тех, кто сумел обуздать и подчинить силу ночи, тех, кто открыл суть точек силы. И научил остальных творить тень. И всё.

«Сильных опасаются. Запредельно сильных — боятся. Могущественных — ненавидят. Запредельно могущественных… убивают. Мы, смертный, достигли запределья. Порога силы, о котором не знал никто. И невозможность нашей силы убила в других опасение и ненависть. Оставив только зависть. И желание постичь суть. Хотя бы — суть. Ведь во тьме невежества страха нет».

Да, есть лишь желание завладеть неведомым.

— Зачем рассказываешь?..

«Чтобы понял».

Я едва не споткнулся. Да, и мне придётся пройти через подобное. Высший без тени, слепой от полуденного света, но владеющий некой силой и сущностью-помощницей — такова моя участь. А писцы среди нас — редкость, легенда столь древняя, что даже потомственные с трудом верят в семейный дар. И… Я таки споткнулся, ибо следующее предположение было неожиданным. Невероятным. Но возможным. Кто ещё сможет научить высшего творить из собственных сил тень, если не тот, кто с ней рожден, если не тот, кому она дана изначально? А если вспомнить «бегающие» летописи… Вероятно, мышь, ругаясь и обзываясь, была права.

— Вы… писцы? — я кашлянул.

Хранитель промолчал. Остановился и пальцем написал на пыльной стене пару строк. Камень сухо треснул, и мой проводник прошел сквозь него, оставив сияющий след.

«Идём».

Я заставил себя представить, что в стене есть… окно. Это серебристый след фигуры. А серебро — это… туман той стороны. И неважно, что через него просвечивает камень. И неважно, куда ведёт путь. Мне сохранят жизнь. Наверняка. В те времена, когда нам поклонялись, писцы оберегали друг друга. И друг для друга были священными. Неприкосновенными.

«Идём же».

Зажмурившись, я быстро шагнул следом. Узкий проход царапнул плечи, макушке прилетело от низкого потолка. Я пригнулся и вполоборота, с закрытыми глазами, протиснулся в узкое «окно». Сущность дышала в затылок и не отставала ни на шаг. Мышь не подавала признаков жизни. Чего боится?..

Свет ударил по глазам резко и неожиданно. Я вновь споткнулся и отвернулся, уткнувшись в стену. Тьма, ненавижу… По щекам опять потекла кровь. Затылка коснулась горячая рука.

«Ты видишь».

От чужой силы бросило в жар, и боль свернулась свербящим клубком. Но глаза… Я моргнул, вытирая лицо рукавом рубахи. Глаза начали видеть. Я несмело отлепился от стены. Повернулся и прищурился, часто моргая, привыкая к свету. И невольно вздрогнул. На меня в упор смотрели голубые глаза. Писец. Таких, как я, можно опознать и без ключа. По горящим глазам. И безумной смеси эмоций. Восторженное любопытство на грани бесстрашия. Вдохновение на грани помешательства. И цепкость взора. И задумчивая отрешенность. И хитрая загадочность. Мое повторение.

— Здравствуй, — мягко улыбнулась немолодая женщина. Всклоченные седые волосы, старый красный халат, тапки на босу ногу.

Я кивнул, невежливо промолчав и уставившись на неё во все глаза. Писец… Вроде, и сам — с даром, но… Но собственный пока ощущается слабо. И на пришелицу я смотрел как на… легенду. А ведь я не закончил её историю… Как она сюда попала? Где мы вообще находимся?

— Я дописала раньше, — пришелица смотрела на меня с тихим восторгом. — Я так боялась не успеть… — и коснулась моей щеки, провела кончиками пальцев по символу, добавив: — Мне тебя завещали. Писца может инициировать только писец. Старший рода. Но твой кровный давно ушел в Полночь. Давно… — она снова погладила меня по щеке. — Но успел передать право. Весь мой род — ваши повторения, и нам… Нам можно. И я пришла дать тебе имя. Примешь?

Я покосился на сущность ключа. Та неподвижно стояла рядом, опустив крылья, костлявая, нескладная, сутулая, погасшая. А вокруг нас… не было ничего. Только слепящая пустота сияния, в которой терялась фигура моего провожатого.

— Примешь? — повторила женщина настойчиво. — Это добровольно. Заставить не смогу. Но…

Запнувшись, она на мгновение опустила глаза, но я заметил. Зрачки расширились, и чёрная тень безумия затопила яркую голубизну. И я наконец нашёл что сказать. Вернее, спросить:

— Но?..

— Я умираю, — она криво улыбнулась. — И уйду… очень скоро. И помочь тебе будет некому. Я не передам дар сама, не завещаю. Иначе… У преемника не останется времени, его быстро найдут. И изведут, как меня. Мы опознаём друг друга не только по ключу, но и по имени. Смотри.

Пришелица убрала с худого лица распущенные волосы, перебросив их через плечо. На левой щеке среди морщин сиял знак — такой же, как у меня.

— Я не буду передавать дар, — женщина смотрела на меня снизу вверх. Невысокая, хрупкая, беззащитная, но в глазах бушевало неукротимое пламя. — Но если ты не примешь сейчас… Знание потеряется. Второй раз я прийти не смогу. И та, что получит мой дар… так и не обретёт имени. Как и ты. А безымянный писец неполноценен. Ты в редких случаях сможешь впустить чужую сущность, а вот выпустить — уже нет. Твой мир станет для всех ловушкой. И могилой.

Мышь завозилась в сумке и запищала.

— Согласиться с тем, что ты… другой, смириться с этим… всегда трудно. А ты, — она мягко улыбнулась, — ещё совсем мальчик… Но с опытом поймёшь. Верный путь — только один: выбрать себя. Без оглядки на общество и мнение большинства. Выбрав себя, зная себя, доверяя себе и своей силе, ты везде выживешь, — голубые блеснули понимающей улыбкой. — Мы, писцы, всегда сомневаемся и в собственном даре, и в собственной нужности. Но даже те, кто сомневался, выбирая себя, никогда не разочаровывались. Просто… поверь. Поверь тому, кто уже прошёл этот путь до конца.

Я сухо кашлянул. Впервые в жизни мне было очень стыдно, до красных пятен на щеках. Я ведь собирался…

— …и я почти тебе поверила, — подтвердила пришелица сипло. — Слышала твои мысли о сущности и думала, что это ты мою жизнь меняешь. Но это не ты. Совсем не ты. В тебе нет ни знаний, ни опыта, ни имени. Я поздно поняла, что это ты — тот завещанный. Мы все друг другу завещанные. Твои предки учили моих, а мои в трудные времена выручали твоих. Мы крепко повязаны. Ты бы не смог. Это… кто-то рядом… — её взгляд снова стал безумным. Она зажмурилась, тряхнула головой и добавила с хриплым смешком: — Знаешь, мне иногда кажется, что с нами… Нас убирают, чтобы вам некому было помочь… Но это… бред, не слушай меня.

Но зерно истины в нём имелось.

«Успокой, — подал голос хранитель. — Когда нас начали истреблять, мы завещали дару появляться только во времена перемен. В смутные дни и ночи, когда маги теряют собственные способности, до чужих странностей никому нет дела. Одни оберегают крохи былого могущества, вторые — ищут новые источники, а третьи — быстро умирают. О писцах давно забыли. Это единственно подходящее время, чтобы сохранить дар. Успокой. Это не мы».

— Это не мы, — повторил я послушно и сухо кашлянул, решившись. — Я… согласен.

И на душе сразу стало легче. Никаких метаний, никаких поисков. Только… принятие. Это тяжело. Так долго желать, стремиться и отказаться, стоя на пороге мечты… Это очень тяжело. Но необходимо. А там, где прошёл один, пройдёт и второй.

— Хорошо! — женщина просияла. — Я рада! — и отступила на шаг, велев: — Доставай ключ.

Мышь отказалась выходить. Копошилась в сумке, зарываясь глубже и ускользая от моей руки, пищала, что всё понимает, но свет… Свет, к которому я благодаря хранителю худо-бедно привык, для неё был губителен.

— Спрячь под одежду, — посоветовала пришелица. — А тень вас прикроет.

— А где мы находимся? — я отвернулся к стене, и сущность накрыла нас крыльями, пряча от света.

— В межмирье, — довольно хихикнула женщина. — В межмирье, парень. Мы здесь ни живы, ни мертвы. Это память. Хранилище памяти многих поколений наших с тобой предков, — и добавила со значением: — И здесь тебе предстоит учиться. Постигать премудрости дара. Узнавать тонкости ремесла.

Мышь наконец перебралась ко мне за пазуху и замерла под рубахой, мелко дрожа.

— И сюда ты вернёшься не раз.

Я обернулся и встретил немигающий тёмный взгляд.

— Пообещай! — потребовала она. — Пообещай, что ты сделаешь для моей преемницы то же, что я сделаю для тебя! Ты поймёшь, как! Я покажу!

— А когда?.. — уточнил я осторожно. — Как понять, что момент настал?

— Она позовёт, — просто ответила женщина. — Однажды она испугается и позовёт на помощь. И её настигнет то же… — и вздохнула: — Это неизбежно. Но когда она позовёт, ты откликнешься. Первый путь всегда долог. Первую дверь открываешь не один год. И ты — летописец. Ты услышишь зов из её прошлого. И она будет идти к тебе много лет. Но придёт. Обязательно. Сюда. И ты придёшь. Опять.

Я кивнул:

— Приду. Обещаю.

Это самое малое, что я смогу сделать. Дар за дар.

— Хорошо, — она снова просияла. — А теперь читай. И запоминай.

И, подойдя к стене, начала писать. Сухощавые пальцы вбирали сияние, и там, где они мелькали, проступала чернота. Проступала, складываясь в малопонятные буквы. Я нахмурился, кое-как разбирая корявый почерк.

— Читай-читай, — подбодрила пришелица. — Ты записывал всё, что я тебе диктовала, и успел немного освоить мой язык, — и хитро улыбнулась, повернувшись: — Ты ведь меня хорошо понимаешь, не так ли?

Я снова кивнул. Слова… не находились. Я всегда был неразговорчивым, а теперь, при столь неожиданной встрече… Слова упрямо не находились. Кроме тех, скупых, что моей собеседнице удавалось из меня вытащить.

— Мы писцы. И неважно, что из разных миров. Мы всегда найдём тропки друг к другу. Ты знаешь, как. И читай-читай! Вслух читай! Не отвлекайся! Моё время коротко!

Я послушно зашевелил губами, читая. Странное ощущение. Словно читаешь на древнем языке. Символы складываются в слова, но звучат бессмыслицей. Я ничего не понимал, но делал, что велят. Да, пришло время отставить гордость в сторону и просто сделать.

Пришелица исписала всю стену вдоль и поперек и, похоже, выдохлась. Замерла, тяжело дыша и свесив голову на грудь. Я привычно уже помалкивал, ожидая следующего её шага. Она перевела дух и небрежно откинула с лица волосы, поворачиваясь. Я невольно отступил на шаг. Единственное, что меня так пугало, был свет. А теперь по спине пробежался липкий страх… тьмы. Она плескалась в глазах, просвечивала вздувшимися венами сквозь тонкую кожу лица и рук, таилась в уголках губ. И была… живой. Зримой и осязаемой.

— Буквы, — сказала женщина хрипло. — Смотри. И выбирай.

Я присмотрелся к надписям. Некоторые буквы казались… другими. Они выпирали из общего ряда, пульсируя, то съеживаясь, то раздуваясь. Я молча указывал на нужные, и пришелица одну за другой вынимала из слов буквы. А те сами собой складывались в новое малопонятное слово и зависали в шаге от меня.

— Всё, — я придирчиво изучил надпись.

Она подошла к слову и на ощупь изучила каждую букву. А я затылком ощутил дыхание сущности ключа. Костлявые лапы обхватили мои плечи, стягивая лохмотья силового «плаща», тень от распахнувших крыльев упала на лицо. И мышь замерла.

— Ты! — женщина требовательно посмотрела на сущность. — Наклонись, я до тебя не допрыгну.

Сущность послушалась. Костлявый подбородок упёрся в моё правое плечо. Женщина из последних сил толкнула «слово» ко мне, и тьма враз лишила и слуха, и зрения, облепив мою голову. Рядом сипло выдохнула сущность, пискнула мышь… и меня с головой накрыла боль. Правую сторону лица рвали стальные крючья, вспарывая кожу и дробя кости. И спускаясь ниже. Там, где сидела мышь, грудная клетка вспыхнула огнем, прожигая, испепеляя, выворачивая наизнанку…

— Ш-ш-ш, всё-всё… — тонкие пальцы погладили по голове, и чья-то рука легко дёрнула за косу. — Всё, мой мальчик… Вставай. Это больно, но не смертельно. Зато теперь — всё… — бездна удовлетворения в сиплом голосе.

Я не спешил вставать. Собрал в кулак все свои силы, направляя их на лечение, и не сразу поверил собственным ощущениям. Тело цело. Ни переломов, ни ожогов. Ни царапины. Только слабость от болевого воздействия. И… очень странный свет вокруг. Яркая сирень. Я моргнул, но свет не менялся.

— Странно видишь, да? — надо мной склонилось усталое морщинистое лицо. — Это взгляд тени. Теперь она у тебя здесь, — одна ледяная ладонь легла на правый глаз, а вторая погладила по щеке. В указанных местах противно заворочалась тупая боль.

И женщина торжественно добавила:

— Инициация — это частичное слияние. Пока не работаешь — ключ в тебе, невидимый, но отбрасывающий тень. А нужен будет — выползет.

Я невольно сморщился. Ладно. Привыкну. Зато свет… свет уже не пугал, как прежде. Я поднял правую руку и с любопытством посмотрел на сияющую ладонь. Теперь я ношу свет в себе. Пришелица, враз постаревшая и изможденная, устало улыбнулась:

— Всё, парень. Мне пора. Не забудь об обещании.

— А имя? — вырвалось невольное.

Она хмыкнула:

— А как тебя звали до? Так и зовись. Имя мы даем сущности, её силе. Это ей улетать на поиски новых миров, а не тебе. Тебе — звать её обратно. Имя ключа — это путь от него к тебе и обратно. А ты зовись, как звался, — и неловко попыталась встать.

Я поднялся и помог пришелице. Едва держась на ногах, она уцепилась за мои плечи, и заозиралась:

— Хранитель здесь? Мне бы его на пару слов…

И, пожалуй, нечему удивляться. Смертная из мира, лишенного магии, на короткой ноге с тенью могущественного мага прошлого. Впрочем, писцы, как говорила мама, все ненормальные. И, вероятно, на короткой ноге друг с другом. Мне ещё предстоит узнать их мир.

Я окликнул хранителя, и его тень приблизилась. Женщина посмотрела на меня:

— Переведешь? Я его не слышу. Вернее… язык ваш древний не очень понимаю.

Я предсказуемо кивнул.

— Расскажи, как стать… таким, — попросила она. — Как сохранить часть себя после смерти?

«Скажи, пусть прочтёт, — прошелестел голос тени. — Но у неё ничего не выйдет. Это древняя магия Эрении, не наша».

— Плевать, — бодро заметила пришелица. — Покажи. Разберусь.

Сквозь сияние проступила вязь слов.

Я бродила по кабинету из угла в угол. От елки — к столу, от стола — к шкафу, от шкафа — обратно к елке. Тихо ныла и очень себя жалела. Писать не хотелось. Вообще. Даже несмотря на Муза. Последний обосновался на столе в обнимку с вышивкой и недовольно сопел. И руки чесались, и эпилог один остался, но… Внутри колючим ежом шевелился страх. А в душе — тоска, да. Зелёная и унылая. Ы-ы-ы…

— Васют, завязывай, — Сайел сидел на подоконнике и насмешливо наблюдал за моими метаниями. — Тебе всего ничего осталось — три-четыре странички!

— Ничего себе, «всего ничего»… — возмутилась я устало. — Это для тебя — «всего ничего»! А для меня… Видел, как марафонцы бегают? Бодренько чешут сорок два километра по жаре, а потом им остается всего ничего — сто девяносто пять метров. После сорока-то километров — мелочь, да? А усталость от дистанции не в счёт?

— Не оправдывай свою лень! Имей силу воли!

— Я и так каждый день её имею! И не по разу! На ней, бедной, уже живого места нет!

— Хватит скулить! Работать!

— Отвали!

Ненавижу… Ненавижу всю эту писанину… Ненавижу книги, «редактуры», «героев» и прочих… психотипов… Р-р-р…

— Вася, ты невозможно трусливое и безвольное существо!

— И горжусь этим! — я с ненавистью посмотрела на комп.

Да, мне страшно! Три странички написать — ни о чём! Наверстывая упущенное, я за вечер по бабушкиным черновикам пятьдесят пять листов написала. Ровно пять испытаний начерно плюс немного отсебятины. А потом часы пробили полночь, меня привычно вырубило за компом, и явился «герой». Подмигнул мне и бодро рванул за десятым символом. И на встречу с бабушкой.

Как и было завещано, два писца благополучно встретились и поговорили. А я проснулась к обеду, разбитая, с головной болью и глухой ненавистью к текстам, порталам и прочим сущностям. Глянула на себя в зеркало, и ненависть сменилась страхом. Ибо. Символ сложился. Десять частей — разноцветные завитушки и полоски — от помятой физиономии и по всему телу, до ступни, чётко по левой стороне. И я на всякий случай испугалась. Ага, ибо.

Упрямо игнорируя ехидный взгляд саламандра и зов Муза, я ушла в спальню, взобралась на подоконник и обняла колени. Боже, как я устала… Нервы и страхи, бессонные ночи и бездна информации, Валик и маньяк этот… И Баюна — след простыл. Я облазила всю квартиру, но кота так и не нашла. И его зверски не хватало — от сущностей уже тошнит, к живому хочется… Я тихо хлюпнула носом. Домой хочу… к маме. Забраться под её крылышко и послушать о том, что всё будет хорошо. И пусть в это давно не верится. И полезнее верить в то, что всё плохо, и понимать, почему, но… Хочу!..

— Хватит инфузорией-туфелькой прикидываться, — в спальне возник Сайел. — Ты же не амеба бесхребетная, ты же сильная. И ты справишься!

— Вообще-то я умная и в сомнительные истории не лезу!

— Умная? — фыркнул он. — Серьёзно? В каком месте?

— Слышь, ты, ящур!..

— Ладно-ладно, — саламандр поднял руки, «сдаваясь». — Я же любя.

— Лучше ненавидь и презирай, но молча, — я потянулась и сморщилась, потирая затёкшие плечи.

— Что, спина болит? — лицемерно посочувствовал Сайел. — Никак крылья режутся?

— Ага, мне же всё летать охота… — поддакнула вяло.

— А метла где?

— На работе забыла… Сай, отстань! И без тебя мерзко!..

Саламандр ухмыльнулся и красноречиво протянул мне руку. М-мать…

— Что же ты за существо — ни богу свечка, ни черту кочерга?.. — пробормотала уныло, но за его руку ухватилась и с подоконника сползла.

— В смысле? — уточнил он с любопытством.

— Толку от тебя никакого. Только скандалишь, достаешь и настроение портишь.

— Неправда, — возразил Сайел с достоинством.

И доказал. На практике. Я даже ойкнуть не успела, а он развернул меня спиной к себе и облапил, задумчиво бормоча:

— Гастрит хронический… Кишечник шалит… Печёнка не айс… А спина-то… жуть. И как ты с этим живёшь?

Молча. Привыкла не замечать. Пока не рванёт. И пусть хоть слово только скажет…

— Одно точно в норме, — резюмировал Сайел. — И детей пора рожать, пока в тонусе.

…погашу к чёртовой матери!.. По моему телу разбежались жёлтые искры. Я нервно поежилась. Щекотно… И чешется всё. И кожа горит. И… легчает. Заметно. Усталость сползала с плеч и пыльным одеялом оседала у ног. Ка-а-айф…

— А теперь — работать. Книга не ждёт.

Тьфу…

Я расправила плечи и потянулась. Беседы с дедами многое прояснили, и я наконец сообразила, почему Сайел со мной нянчится. Надеется, что научусь окна открывать и найду ему подходящий «дом». А для этого нужна инициация. А для инициации нужно встретиться с «героем». А чтобы встретится с «героем»… Вообще-то я сегодня планировала навестить Маргариту Сергеевну. Но саламандр мудро предложил кончить хотя бы с одним делом. А потом, сказал, он меня куда угодно сопроводит и кого угодно для меня убьёт. Но прежде — «герой». И он был так убедителен, что я повелась.

— Сай, ты корыстная, самолюбивая и эгоистичная зануда!

— Подобное тянется к подобному! — отозвался саламандр уже из кабинета.

Так, «герой»… Я подошла к шкафу и с отвращением посмотрела на своё отражение. Голубая асексуальная пижама, бледная физиономия, взъерошенное гнездо на голове и лихорадочно блестящие глаза. Я скривилась. Не, в таком виде я никуда не пойду. Пусть это только межмирье, ежели оно вообще существует… Собраться надо. Пусть глупо, но… Пока я собираюсь в дорогу — собираюсь и с мыслями, работа приучила. Значит, собираюсь… допустим, на свидание. Сто лет не была на свиданиях, кстати. Чем не повод?

Я решительно вытащила из шкафа «корпоративное» красное платье. Не зря же треть зарплаты за него отдала. И Игнат Матвеевич сказал, что красный — бабушкин цвет. Интересно, а она тоже была «геройским» повторением?.. А если не повезет со «свиданием»… Допишу роман при параде. Говорят, Чехов так работал над рассказами, хотя дома писал. Мне до классиков, конечно, далеко, но я и не писатель. А писец.

В кабинете я появилась почти довольная, на ходу доплетая первую французскую косу. Новое платье, чулки, каблуки и убийственный макияж. Да, хочу. И пусть оценить некому. Зато чувствую себя увереннее и наглее.

Сайел поднял брови и иронично прокомментировал:

— Снимите меня немедленно…

— Да кому ты нужен, ящур? — отмахнулась беззаботно. — Слюни, кстати, подбери, — и повертелась перед зеркалом. Физиономия бледная, под глазами — синяки, даже тонак не взял, но в целом… — Неужели ты с горя бабьи передачи смотришь про тряпки?

— Приходилось, — он весело кивнул. — Долго прыгал из свечи в свечу — искал тебя, и куда меня только не заносило… Ищешь писца, а попадаешь — к гадалке. И сидит она, раскладывает карты, а напротив нее — сорокалетняя чучундра, которая искренне верит, что сейчас ей нагадают прЫнца на белом коне. Или просто прЫнца. А сама уже и на коня согласная.

Я хихикнула, доплетая вторую французскую косу. Хоть для «свидания» косы поплести… и нервы успокоить. Перед смертью не надышишься, но…

Сайел расплылся в добродушной улыбке и добавил:

— Вот и приходилось в телек втыкать, пока новое пламя не почуется. И смотреть что попало. А новости у вас… ужасы читать не надо. Посмотрел — и бурная ночь обеспечена. Причем и без прЫнца, и без коня.

Закончив с прической, я невольно ощупала левую щёку и символ. Судя по скупым описаниям «героя», инициация — это больно. Это очень больно. А я не такая стойкая, как он. Муз оживился, достал бутыль и выжидательно уставился на меня. Я вздохнула и согласно протянула руку. Так, глоток для храбрости… и анестезии. И второй глоток. Потому что придётся выбирать. Или… защищать. Потому как место рядом со мной одно, и оно давным-давно занято. И третий. На всякий случай.

Я села на стол рядом с Музом и положила ноут на колени. Посмотрела на своё запойное чудо и поняла, что… не могу. Сайел прав, но отказаться от Валика я не могу. По целому букету причин — от сугубо корыстных и эгоистичных до… М-да, я безнадежна, но… не могу. И не смогу. Точка. И тянуть кота за хвост, шарахаясь от «героя», тоже смысла нет. Неизбежное не отсрочить. А кстати… Отсрочить-то как раз можно. По мнению знающего большинства, зелёная сущность рядом со мной долго не продержится… Только что «герою» предложить за ожидание, на что он наверняка поведётся?..

И вместо дописания я вновь зарылась в текст. По диагонали просматривала экшен и до дыр зачитывала его скупые размышления о вечном. Должно же у него быть слабое место… У всех есть болевые точки, даже у высших магов, и Сайел тому примером. Семья — не то, мышь — не то, а вот мир… Я задумчиво перечитала его разговор с мышью. «Я, мужчина, потомственный высший маг — и спрячусь под крылом летучей мыши? Унизительный бред». Угу. А без магии сейчас поди тяжко. И его мир давным-давно накрыл Полдень. А если…

— Васюта, работать!

— Я предложу ему… Полночь! — отозвалась невпопад и вдохновенно улыбнулась: — Окно в Полночь! Проведу из межмирья на Полуночную сторону! К привычной силе и знакомой магии!

Ведь по всему выходит, что после смены солнечных сторон-«полюсов» людям что-то мешает мигрировать вслед за солнцем… или его отсутствием. И мешает, скорее всего, элементарная физиология — полуночные слепнут, полуденные… ни черта не видят в кромешном мраке. Плюс магия испаряется. А я верну «героя» в привычный мир Полуночи. Верну! Но только взамен «на». Да, взаимовыгодный бартер по обоюдному согласию.

— Чего? — не понял Сайел. — Зачем?

— Сентиментальная балда, — уныло прокомментировал Муз и с горя выхлебал парой глотков полбутылки.

— Причём тут сантименты? — возмутилась я. Идея набирала обороты. — А у кого ещё узнать о личности маньяка как не у непосредственного участника? Где взять зацепки? Или так и сидеть и бояться в углу всю жизнь, переживая «редактуру» за «редактурой», пока не рехнусь и не выгорю? В отличие от вас двоих, я — всего лишь человек. И если опять попаду под «редактуру», толку от инициации никакой не будет. Крышей всё равно уеду. А Валик… то, что от него осталось, может знать, кто за этим стоит. И при следующей встрече расскажет.

Да, он должен быть в курсе. Он же был привязанным. Если не о писце, то о втором, управляющем, друг знает. Хоть что-то. Мелочи, детали… всё пригодится. А я постоянно собираю из пазлов картины — из образов сюжеты. И сейчас смогу собрать.

Сайел удивил, пробормотав:

— Верно говоришь, — и задумчиво потёр подбородок: — Но вряд он поможет. Немногие из нас видят лица писцов, — и пояснил: — Другой мир, другие краски, всё… другое. Размытое, смазанное и странное.

— А вдруг? — не сдавалась я. — Кроме черт лица есть голос, запах, ощущение… А если этот… рядом, то и по голосу опознаю, — если он, конечно, не маскировался в толпе под массовку, вынашивая свои гнусные планы.

— Сентиментальная балда, — повторил Муз и допил коньяк.

— Завидуй молча! — огрызнулась в ответ и дёрнула его за крыло, угрожающе добавив: — И только попробуй не поддержать!..

«Творческая субстанция» глянула искоса, поджала сердито губы и… кивнула. Я перевела дух, успокаиваясь. Всё. Предлагаем «герою» взятку и надеемся, что клюнет. И согласится подождать. Потому что без согласия… Кто знает, соберётся и свалит, забив на обещания. Мол, я пришёл, а она отказалась, а заставлять нельзя: колхоз — дело добровольное. И утопает в свой Полдень. А я вопрос инициации закрыть хочу. Обязательно. Не то так и буду всю жизнь плясать под дудку Муза.

Я поёрзала, пролистывая документ до конца. Перечитала последний абзац, зажмурилась, живо вообразила сияющее помещение, по стенам которого скользили слова, и сходу взялась писать. Так, я остановилась на том, что сквозь сияние…

…и реальность качнулась, на секунду выбивая почву из-под ног… рабочего стола. Я моргнула и огляделась. Мой кабинет и стол с креслом исчезли. Как и Сайел. Как и комп. Я стояла в сияющей пустоте, а вокруг меня мельтешили слова. А на левом плече напряженно сопел Муз, вцепившись в косу. И его присутствие успокоило и удержало на месте мою взволнованную крышу. Да, всё правильно… И вместо страха или опасения — только любопытство.

Пока я с интересом осматривала хранилище, «герой» изучал меня. Судя по одобрительному взгляду, прикид оценили по достоинству. День прошёл не зря, да. Я тоже не постеснялась рассмотреть того, кто столько ночей не давал мне спать. Как же похож-то, зараза… Или я так на него похожа? Мы почти одного роста, с похожим разрезом глаз, формой носа, губ и ушей… Да он даже возрастом под меня косил. Хотя ему, должно быть, лет — как моим родителям. Если не больше.

Он снова показал мне большой палец и что-то сказал. Я нахмурилась. Странный каркающий язык и ни одного понятного слова… Парень посмотрел на меня внимательно и взялся писать. Разговор глухого с немым… Но написанное я худо-бедно понимала. Прозрачное сияние зарябило, складываясь в слова. Очень простые и почему-то приятные.

«Рад тебе», — «Шурик» приблизился и снова заулыбался.

А моя вредная натура всё испортила, сведя смысл к эгоистичному. Конечно, столько лет ждать возможности отдать долг и освободиться… Я бы тоже радовалась. Впрочем, он же не в курсе, что я собираюсь повторить «радость»…

«К инициации я не готова. Давай потом? Её можно отложить на время?» — написала воздухом. Перечитала и насупилась. Нет бы глазки построить и очаровать, «свидание» же… Сначала по лбу правдой, а потом думай, куда все разбежались?..

Парень глянул мне за спину и уточнил:

«Из-за него?»

Я обернулась. Тень высокой тощей кляксой притулилась рядом и глупо таращила зелёные глазищи. Сердце знакомо кольнуло болью. Я тихо шмыгнула носом и кивнула «герою». А он удивил. Задумчиво посмотрел на моего случайного «спутника» и заметил:

«Возможно, ты права. Это ключ к правде. И он слишком слабый, без подпитки не уцелеет. Инициация оборвет нити и уничтожит».

И шагнул к тени. Та шарахнулась в сторону и неуклюже попятилась. «Шурик» остановился и уставился на тень так, словно что-то видел. Что-то важное, ускользающее от моего немагического взгляда. И рассмотрел искомое. Повернулся ко мне и написал:

«Он не рожденный».

— Ч-чего? — не поняла я.

«Не рожденный, — парень нахмурился, подбирая нужные слова. — При рождении он был другим. С другой силой. Вообще без неё сначала, а потом подсадили. И… сделали другим. И дух изменился, и сознание, и сила», — и посмотрел на меня проницательно.

Сделали… другим? Валик… искусственный?

«У нас полуденные так тени творят, — пояснил мой собеседник. — Привязывают к себе огрызок чужой силы и напитывают его своей, заставляя меняться. Меняя саму суть. Выращивая из низших серединных или высших существ».

Я нервно заправила за ухо прядь волос.

«В нём всегда жил защитник из низших», — сказала Ауша.

Выходит, что этот маньяк меняет именно сущность. Не выгоняет защитника, а меняет его по своему усмотрению… Сердце снова кольнуло болью. Чёрт, Валик… Вот откуда в нём «вдруг» взялся агрессивный серединный… Измененный низший. Однако этот маньяк… гад находчивый.

«Высшего хотел сделать, — парень вновь придирчиво изучил тень. — Почти получилось. Но сущность в нём была слишком слабой. Ему не хватило сил измениться. До серединного еле дотянул. Смотри, он весь в шрамах».

Конечно, низший Валика три дня от смерти спасал, пока его искали по всем окрестностям… Никаких шрамов я, конечно же, не увидела, но на слово «Шурику» поверила. Полностью и безоговорочно.

— Вась, а давай закругляться? — шепнуло на ухо.

Позабытый Муз сидел на моём плече, по-прежнему цепляясь за косу, тише воды ниже травы, и… дрожал.

— Ты чего трясешься? — я покосилась на «творческую субстанцию». Она… светилась. Горела яркой синей звездой.

— Здесь… много информации, — он сглотнул и поёжился. — Очень мощные потоки. Как два пальца в розетку… — и, вздрогнув, засиял ярче прежнего.

«Герой» наблюдал за нами с интересом. Мышка не появлялась, но пару раз казалось, что я вижу над чужими плечами костлявые лапы. Длинные когтистые пальцы бережно расправляли складки плаща, и глаза парня сразу же проницательно щурились, вспыхивали внимательным любопытством. Словно он ещё писал историю, словно ему нужны были детали наших с Музом образов.

«И тебе придётся писать дальше, — он улыбнулся, заметив мой настороженный взгляд. — Пока не пройдёшь инициацию, наша связь не прервётся. Историю нужно продолжать, пока не закончим дело. Запоминай необходимое. И уходи. И… возвращайся. Я подожду. Ради окна в Полночь…»

Я тоже улыбнулась. Конечно, он же пишет мою жизнь, ещё бы ему не знать мои мысли… Я, правда, его мысли читать не могу, но у меня и инициация не пройдена, и опыта нет. Кстати, о птичках…

— А что ещё дает инициация, чем она важна? — спросила вслух, но мой собеседник понял.

Кивнул. И показал. Мелькнули костлявые руки, хлопнули крылья плаща, вспыхнули ядовитой сиренью глаза, на правую половину лица наползла тень, и парень неуловимо изменился. Левая половина тела осталась прежней, а правая — мутировала в женскую. Со всеми необходимыми признаками. Включая красное платье и французскую косу через плечо. И мою половину лица. Только правый глаз по-прежнему горел сиренью. Я сглотнула. Крыша, ни-ни…

«Без инициации ты наблюдаешь со стороны и записываешь то, что говорят, — пояснил он. — А получив имя, становишься тем, о ком пишешь. И чувствуешь героя, читаешь его мысли, проживаешь его жизнь. Прошлую, настоящую или будущую — неважно. Важно, что ты держишь историю в руках, а не она тебя. Важно, что она быстрее пишется. И быстрее протаптываются тропы, быстрее находятся двери».

И он вновь стал собой. А Муз тихо кашлянул:

— Домой?..

Пол дрогнул и начал проседать.

«Сохрани дар, — серьёзно попросил «герой» на прощание. — Обязательно сохрани. И дар, и себя. Наши семьи всегда помогали друг другу, и мы ещё многое можем сделать. И друг для друга, и для поколений будущих писцов. Обязательно сохрани дар».

Я кивнула и покраснела под доброжелательным взглядом. Да-да, история повторяется. И мне очень перед ним стыдно. Но не за кровожадные намерения, как ему было стыдно перед бабушкой, а за собственную глупость и недальновидность. Парень понимающе ухмыльнулся и опять показал мне большой палец.

«До встречи».

И пол исчез. Напоследок мигнуло и погасло сияние. Короткое мгновение полёта, опустевшее правое плечо, и мои ноги вновь коснулись пола. В очень знакомом кабинете. Выключенные компьютеры, полутьма и окно. Которого в нашем проходном рабочем кабинете быть не должно. И полная луна. Которой по календарю тоже быть должно. И…

— Зря отказалась от инициации. Зря, Вась.

…и зелёная сущность, которой тоже быть не должно, сгребла меня в охапку. В голосе — укор, а в потусторонних глазах — благодарность.

— Почему зря? — я крепко обняла его в ответ.

— Ты чем слушаешь? — опять укор. — Или слышишь, но выводы не делаешь? Ты можешь становиться тем, о ком пишешь. И получать его силу. Пока история пишется, вы делите не только жизнь, но и способности. Все, вплоть до магии.

Звучит заманчиво. Но. Но! «Геройская» магия мне сейчас не поможет ни разу. Её осваивать — на элементарном уровне — не день и не два. Только больше крышей поеду.

— Я рехнусь без тебя, — призналась глухо. — И… у меня есть вопросы.

— Эгоистка, — хмыкнул Валик.

— Как часто мужчины, влюбляясь в ямочку на щеке, по ошибке женятся на всей девушке, — фальшиво посочувствовала я и, встретив ироничный взгляд, пожала плечами: — Зацепился за одно — принимай всё остальное и не жалуйся. И нечего на меня так смотреть! А то ты не знаешь, что я — неблагодарный потребитель, бессовестно паразитирующий на «угодных»! Я вот… знаю. Теперь. И что в этом смешного?.. — насупилась.

Валик захохотал, да так искреннее и душевно, что захотелось поддержать. Но я промолчала. Отвернулась, оперлась о подоконник, и посмотрела на луну. И пусть, смех, говорят, продлевает жизнь… Глаза защипало. М-да.

— Ладно, спрашивай, — посмеиваясь, он тоже опёрся о подоконник.

— Ты… измененный, — я украдкой промокнула глаза, упрямо глядя на луну. — Не помнишь, как, когда, кто?..

— Как и когда, ты знаешь, — ответил негромко. — Моё прошлое фрагментами переписано с речного происшествия, и другое — истинное — я помню плохо, обрывочно. Как и ты. На то и расчёт. Мы сами находим прошлому обоснования и верим в случившееся. А вот с проработкой будущего у него проблемы. Поэтому возникает эффект «редактуры». Нестыковки в событиях, люди, возникающие из ниоткуда. Летописец, что с него взять… Но кто он, Вась, я не знаю.

— А должен, — возразила я упрямо. — Многие ли были в курсе того, что случилось на реке?

— Ты что… на мою маму намекаешь? — осторожно уточнил Валик.

— А больше некому, — я хмуро смотрела в окно. Снежные сугробы серебрились в лунном свете, ветер раскачивал макушки деревьев. — Если она не писец, то информатор. Никто, кроме неё, столько про нас с тобой не знает, — и задумчиво потёрла подбородок: — Так что за мужик к ней шастает? И давно ли?

— А ведь я не зря просил проверить, — снова укор.

— А прямым текстом сказать никак? — огрызнулась в ответ. — У меня и так крыша едет от всего… нового. И «герой», и деды, и ты…

— Бедная моя несчастная девочка… — теперь фальшиво сочувствовал уже он. — Тебя пожалеть или обойдемся пендюлем?

— Пожалеть себя я и сама могу! — нахохлилась я. Только этим и занимаюсь, да. — Лучше попробуй вспомнить, кто. И… зачем.

— Вась, я же сказал — не знаю! — Валик недовольно взъерошился. — Всё, что помню, — это размытую рожу, голос в голове и поводок.

— Поводок? — я насторожилась.

Однако нестыковка. Владлен Матвеевич прямым текстом сказал, что писцы держать и направлять сущность не могут. Этим занимаются помощники.

— Поводок. Любая сущность сидит на поводке. И за мой в любой момент могли дёрнуть и сказать «фас», — и виновато добавил: — Мне вообще нужно было держаться от тебя подальше… Но я не смог. Сопротивления хватило, чтобы близко не подходить. И выйти из игры, как только подвернулся случай.

Сердце болезненно сжалось. Как только подвернулся случай… И мне бы расчувствоваться. Пустить слезу и сказать Валику, какой он замечательный, что я не сержусь на него ни разу. Но мой мозг ухватил мысль. И заработал совсем в другом направлении.

— У того писца есть помощники? Те, которые держат сущностей?

— Похоже, что… нет, — Валик уселся на подоконник и задумался.

Я тоже взобралась на подоконник. Рассеянно расправила складки юбки и посмотрела на свой рабочий стол. Похоже… у маньяка нет Муза. Он — семейная реликвия, сказал Владлен Матвеевич, которая формируется веками. А семей, подобных нашей, мало. И потомственных писцов мало. Может ли быть… писец без ключа к историям? Я нахмурилась. Я могу писать и без Муза. Но вот идеи историй, образы, видение чужого мира приносит он. Писец без ключа… калека. Писать хочется, а писать не о чем. Дар требует выхода, ищет, но не находит. Почти как… выгоревший. Он точно ненормальный. Абсолютно.

— Ты точно к нему привязан… был?

— Думаю, да. Это… странное ощущение. Я засыпал и видел, как он… сочинял, слышал, когда… бормотал и продумывал. А потом… всё сбывалось. Да, Вась, горы не мной планировались. Там, в незнакомой обстановке, тебе не за что было бы держаться, — и Валик небрежно улыбнулся: — Но летописец есть летописец. Предвидеть случайности ему не дано, — и, подумав, добавил: — и управленец из него фиговый. Увлекался историей — и бросал всё остальное.

Значит, писец без ключа. Чёрт, кто же ты такой, северный олень, откуда взялся и где прячешься?.. Как проснусь — бегом к Маргарите Сергеевне. Я посмотрела на своего собеседника, собираясь кое-что уточнить, но запнулась, встретив выжидательный взгляд. Я закрыла рот и подняла брови. Потусторонние глаза укоризненно прищурились. Укоризненно… Я быстро прокрутила в голове недолгий разговор, начавшийся с того, что…

— Ты ничего не говоришь, потому что… знаешь? — спросила осторожно. — Потому что эта зараза криво-косо, но влезла в моё будущее?.. Потому что… — и запнулась на секунду: — Потому что всё, что ты скажешь, всё, о чём предупредишь… Тобой услышано, а им… прописано?.. И если я послушаюсь тебя, то наверняка поступлю так, как ему надо?

Валик одобрительно хмыкнул. Чёрт. Я посмотрела на него искоса и озвучила своё нецензурное мнение по поводу. То самое, которое может играть и роль обращения, и отношения к ситуации. Ибо у меня случился сильнейший приступ паранойи. А что если все…

— «Ни сы», Вась, — он обнял меня за плечи. — Далеко не залез. Всё, что с тобой случилось, — деды, «герой», — всё твое, твоя жизнь. Ты бы в любом случае с ними встретилась. Изменив меня, он лишь ускорил процесс. Надеялся, конечно, на другое… И обломался. Но надежду не оставил. Думай, Вась. Думай.

Я прижалась щекой к его плечу и нахмурилась. Связь между писцами всегда двусторонняя. Напрямую на меня он не вышел, ибо чревато. Тогда бы я сообразила, рано или поздно, кто портит мне жизнь. Поэтому он крысятничает по-тихому, через близких. Их измененная жизнь автоматом отражается и на мне. Думай… кто следующий?.. Чей защитник еще «неожиданно» мутирует? Если я правильно понимаю… защитник сторожит, пока сам силён. А если все силы брошены на спасение жизни «хозяина»? Чьё прошлое уязвимо? Кто ещё из моего окружения находился на краю? Пожалуй… только деды с инсультом да психозом.

— Думай, — Валик крепче сжал мои плечи. — Он меняет чужое прошлое, расставляя ловушки на будущее. Но в твоих силах их обойти. Если поймёшь.

— Тебе легко говорить…

— Конечно, — согласился он.

— Тебе там уже давно на все пофиг!

— Ясен пень.

— И…

— …ты меня выдумала, и я тебе только снюсь.

Тон — словно о погоде говорит, а в глазах горечь. Я потёрлась щекой о его плечо и скроила просительную рожицу:

— Извини, а?

— Значит, в меня ты ещё веришь, — хмуро резюмировал Валик. — А… мне?

— Конечно, — ответила, не колеблясь.

А вот он заколебался. Посмотрел в сомнении, что-то прикинул, о чём-то поразмыслил с минуту, но решился.

— Ладно, — и спрыгнул с подоконника. — Моё время выходит, но я успею показать тебе одну вещь.

— В смысле — показать? — я насторожилась. — Что показать?..

— Ощущение показать, — уточнил Валик. — Ощущение того, что происходит в первый момент… изменения. Поверь, это нелишне.

— Я боюсь, — призналась сразу.

— Отлично выглядишь, кстати, — отозвался невпопад.

Я почему-то смутилась под изучающим взглядом. И буркнула сухо:

— Спасибо, что вообще заметил…

Усмехнулся. Взял меня за руки и сжал ладони:

— Закрой глаза.

Так. Я ему доверяю. Точка.

Я зажмурилась и… увидела. Валик задымил зелёным. Курящиеся ручейки тумана сочились из его рук, опутывали мои ладони, липко оседали на коже. Я вздрогнула. Кожу защипало, зажгло, и вместе со знакомыми ощущениями пришло новое. Липкий туман впитывался, и с каждой новой каплей внутри что-то… шевелилось. В желудке появилась неприятная тяжесть, к горлу подкатил едкий комок желчи. Я сглотнула и сморщилась. Внутренности свело судорогой и резануло болью. И шевелящее нечто… обрело форму. Резко распахнулись «крылья», ударяя по ребрам, когтистые «лапы» впились в мышцы спины, «хвост» врезал по пояснице. «Птеродактиль». Пока. Сверкнули зелёные глаза, и нечто раздулось, теряя форму, перекрывая кислород.

Я судорожно дышала, но воздух застревал в горле, рвался хриплым кашлем. И нечто, распадаясь на клочья тумана, заполняло каждую клетку тела. Болью. Страхом. И злобой. Руки сводило от навязчивого желания вцепиться в шею… в собственную. И убить ненужное тело, вырваться на свободу, расправив крылья. Стало безумно, нестерпимо жарко. Тело горело огнём, и дышать… Дышать, оказывается, уже не нужно. И зелёным туманом задымила уже я. Он курящимися струйками выходил из кожных пор, свиваясь в кокон. Я открыла глаза и услышала. Довольный клёкот, шипение испаряющейся воды на раскалённой коже и… знакомую мелодию. Там, в другом мире, надрывно звенел сотовый. Раз, второй, третий… Я нахмурилась, сосредотачиваясь на звонке. Мелодия такая знакомая, словно…

Резко соскочив с подоконника, я тряхнула головой, разгоняя дурман. Валика уже и след простыл, только по тёмному кабинету плыли мерцающие клочья зеленоватого тумана. И всё же он зелёный с оттенком серебра, как и «парень с собакой»… Снова заорал сотовый. И нечто, затихшее на мгновение, заклекотало, забило крыльями, просясь в полёт. Тело свело болью, и я судорожно вцепилась в подоконник. Посмотрела просительно на луну и… проснулась. Цепляясь за подоконник. Под немигающим взглядом Сайела. И верещание сотового.

Я выпрямилась, прислушалась, собирая мысли в кучу, и по спине побежали мурашки страха. Звонила… Алька.

Замерев, я оглянулась на саламандра. Оный сидел на кровати и смотрел на меня странно. Взгляд — пустой, отсутствующий, погасший. Телефон снова зазвонил. Требовательная трель в ночной тишине звучала громко, слишком громко, до рези в ушах. Я подковыляла к прикроватной тумбочке и нерешительно посмотрела на сотовый. Снова скрутило страхом. И ощущение, «показанное» Валиком, не отпускало — внутри по-прежнему чувствовалось… что-то. Необъяснимое и чужеродное. И изменчиво-нестабильное.

— Возьми трубку, — хрипло сказал Сайел. Посмотрел на меня почти осмысленно и повторил: — Трубку возьми.

Краем глаза отметив, что время — девятый час вечера, я нерешительно взяла сотовый и приняла звонок. Кашлянула, но сказать ничего не успела.

— Вась? — голос сестры — далёкий и… как из унитаза. — Вась, ты как?

Я едва сдержала нервный смешок:

— Да как-как, Аль… Да никак!

— Жизнь бьёт ключом? — она, кажется, улыбнулась.

— Угу. Гаечным. И всё по больному.

Сестра задумчиво засопела в трубку, а я наконец сообразила. Она же в Таиланде…

— Аль, ты зачем звонишь? Дорого же! Давай в скайп!..

— Мне кошмары снились, — ответила она глухо и сипло. — Вась, я испугалась за тебя… и приехала.

— Ч-что?.. — не поверила я. — К-куда?..

— Домой, — её голос стал сухим, надтреснутым. — Я дома. И…

В трубке запищали короткие гудки обрыва связи. Я недоумённо посмотрела на сотовый и снова набрала Алькин номер, но… «Набранный вами номер не существует», — сообщил безжизненный женский голос. Я не поверила. И набрала номер. Снова и снова. Как в тот вечер, когда Валик…

— Васют?..

И мерзкое ощущение «подселения» не проходило. И вместе с ним — отстраненное понимание… неправильности. Ведь логичнее низшему размещаться спиной к спине — голову под подбородок, позвоночник — к позвоночнику, крылья — к плечам. А не рвать спину, вспарывая внутренности… Я скорчилась от резкой боли и выронила телефон.

— Вась… — заволновался Сайел. — Вась, что он сделал?

— Во мне есть… сущность? — я с трудом села на кровать и посмотрела на саламандра. — Скажи честно — есть?..

Его взгляд вспыхнул белыми искрами:

— Нет, — ответил твёрдо. — И ключ, и кровь свято хранят место для достойного.

— Значит, это Алькино… — я встала и поковыляла к шкафу. — Мы же близнецы, я её чувствую, как себя… Да я дважды «рожала» вместе с ней! Это Алькино… Он её меняет… — и зарылась в вещи.

— Меняет? — удивился Сайел. — В смысле — меняет?

— «Герой» сказал, что Валик — изменённый. Этот… «песец» меняет саму суть защитника. Под себя. Чтобы потом на поводок…

— Не может быть! — авторитетно заявил саламандр.

Я достала джинсы и повернулась:

— Правда? Сай, а помнишь, что я говорила о тебе? Что тебя не может быть, что ты — лишь мой глюк, что саламандров из параллельной вселенной не существует? В этой тёмной истории может быть всё что угодно. И… отвернись.

— Ты же не…

— Друга упустила, — я торопливо сняла платье и надела джинсы, — а сестру не отдам! — и быстро натянула свитер.

— И что ты сможешь сделать? — уточнил он ехидно.

— Не знаю! — огрызнулась, выуживая из-под ворота встрёпанные косы. — Надо… Надо Владлену Матвеевичу сказать. Он всю жизнь сущности изучает. Пусть… придумывает. Хоть что-нибудь.

Сайел удивил, согласившись:

— Сейчас позову. А ты… умойся хотя бы. Если Алевтину меняют, это процесс небыстрый. Соберись с мыслями. Для неё одна минута — ничто, а для тебя — понимание дальнейших действий, — и исчез.

Я заставила себя ему поверить. Пошла в ванную и быстро умылась ледяной водой. Стало легче, хотя кожа горела огнём. И я сама была горячей, как… сущность. «Подселённый» ворочался, порождая бешеные потоки энергии, и я давно не ощущала такого мощного прилива сил. Валик, спасибо, как вовремя ты мне это «показал»… Сама фиг бы разобралась, что к чему…

Звонок в дверь напугал неожиданностью. Я вздрогнула и побежала открывать. На лестничной площадке стоял двоюродный дед в халате, а за его спиной неприязненно косились друг на друга саламандры.

— Рассказывай, — попросил Владлен Матвеевич, переступая через порог. Саламандры прошли следом и замерли у двери.

Я невольно прищурилась на него и увидела. Красные всполохи в голубых глазах и багровую тень сущности. Как и я предполагала, правильно — позвоночник к позвоночнику. Только вот цвет… Или сущность не бабушкина, или…

— Защитники тоже стареют и изнашиваются, — сухо пояснил ночной гость, опираясь о стеллаж. — Мой все силы бросил на спасение… Поэтому я выжил после инсульта и отделался частичным параличом. Он — Дусин. Только сил у него меньше, чем было. И цвет уже не тот. Из всех оттенков, наверно, один и остался.

Я быстро притащила с кухни табуретку и поведала деду об узнанном. О «герое», об изменённых и собственных ощущениях. Владлен Матвеевич о «невозможном» заявлять не стал и крепко задумался. А потом уточнил:

— Сущность себя как ведет? Сама по себе пока или?..

Из сна вспомнилось ощущение слияния, но это, видимо, итог, а пока…

— Сама по себе, — ответила осторожно. — Только… задом наперёд сидит. Ворочается и…

— Хорошо, — двоюродный дед встал. — У нас есть время.

Звучало зловеще.

— Для чего?..

— Для изъятия, — пояснил сурово и потер здоровой рукой седую щетину на подбородке. — Оставим — прорастёт, напитается воспоминаниями, поработит родной дух и заберёт тело. Но пока сущность отдельно, изъять можно.

— А как давно в Альке защитник?.. — меня крайне беспокоил этот вопрос. Ведь если не получится… С какого момента моя жизнь начнется меняться, где он, тот порог, когда?..

— Думаю, с рождения, — Владлен Матвеевич поковылял к двери. — Как и во всех членах семьи. На всякий случай. Когда в писце проявляется дар, защитник уходит добровольно, — у двери он обернулся, посмотрел на коридор, ведущий к ванной, и хмыкнул: — Не узнала своего бывшего, да? Красная птичка на батарее — это твой бывший защитник. Так и не смог уйти далеко.

Я потеряла дар речи. А двоюродный дед добавил:

— Бери Сайела и иди к Алевтине. Пока не проклюнулся серединный, большого вреда себе она не причинит… Но хорошо, если рядом кто-то будет. Я кое-что уточню и приду следом. Не бойся, Василёк, успеем.

Я поежилась, вспоминая нездоровое желание придушить себя. Валик, как же вовремя ты появился…

— Вы об изменённых слышали, да?

Владлен Матвеевич замер, взявшись за дверную ручку, и сухо произнёс:

— Слышал. И даже знал того, кто мог менять защитников. Единственный человек на моей памяти. Дуся.

Я, не сдержавшись, чертыхнулась. Двоюродный дед понимающе хмыкнул и проинструктировал саламандра:

— Никакой самодеятельности. Что бы ни случилось, девочка должна выжить. И Васю проведешь порталом. Быстро, без последствий и до подъезда. Понял?

Он, проглотив гордость и едкий ответ, молча кивнул. Ночные гости ушли, а мы посмотрели друг на друга, и Сайел первым спросил:

— Готова?

Ни разу. Но что это меняет?..

— Готова.

Саламандр глянул на меня насмешливо:

— Обуйся хотя бы. Через улицу пойдём.

Мне по-прежнему было очень жарко, но я обулась и накинула на плечи лыжную куртку. И быстро пробежалась по хате, но ни Муза, ни Баюна не обнаружила. Муз — ладно, а за кота тревожно… И его корм так и стоит нетронутым… А в гостиной сияет огненный цветок. И сияет… незнакомо.

Я остановилась, из-за плеча Сайела наблюдая за волшбой. А он молчал и творил. Вьющиеся лепестки сплетались в арку, зеленея, уплотняясь и наливаясь светом. Я зачарованно заморгала, приоткрыв рот и подняв глаза к потолку. Надо же, а… И никаких махов руками и ногами, никаких ужимок, прыжков и матерных слов на забугорном языке… Просто стоит и смотрит. А «портал» с каждой секундой сияет всё ярче, и зеленые плети ползут к нам, свиваясь в лесную тропу. В воздушную лесную тропу. «Портал», как и цветок, «рос» из пламени свеч и висел над полом.

— Чудеса? — довольный голос прозвучал почему-то у меня над ухом.

— А?.. — я вздрогнула и обернулась. Нервы совсем ни к чёрту… — Д-да, очень… шикарно. Потрясающе, Сай…

— Колдуй, бабка, колдуй, дед? — не упустил случая напомнить он.

Я смутилась.

— Извини… — кашлянула и заставила себя остаться на месте, когда зелёные искры, «запалив» тропу, рассыпались у наших ног. К Альке надо и быстро… В арке полыхнуло пламя, искры взметнулись до потолка.

— Идём, — саламандр стряхнул с рук зелёные искры. — Если страшно, закрой глаза.

Еще чего! Я хочу это видеть! Кроме страхов и кошмаров в жизни должно быть место и для волшебства с чудесами! И я первой ступила на тропу. Искры пробежались по джинсам, и я перестала чувствовать свой вес.

— Куда? Меня подожди!

Я взлетела по тропинке и остановилась под аркой. Кроме пьянящей невесомости радовало ещё одно чувство — полнейшее отсутствие страха. И инстинкт самосохранения молчал. И внутренний голос. Похоже, их дружно выключило, как скачком высокого напряжения вырубает «автоматы». Пожалуй, я слишком устала бояться… Я с удовольствием осмотрелась. Искрящаяся тропинка под ногами, вьющиеся ветви, с каждым моим шагом удлиняющие узкий коридор, а вдали — зимняя вьюга и спящий Алькин дом. Через минуту-другую меня ждет кошмар, но сейчас…

— Хочешь, потом дальнюю дорогу покажу? — и пояснил: — Это короткая тропа. Дальняя — выше арка и больше цветов.

Я кивнула и пообещала:

— А я тебя в кино свожу.

Сайел презрительно фыркнул, но я не смутилась:

— Не в то кино, которое на маленьком мониторе. Аймакс три дэ — огромный экран, трёхмерная картинка и объемный звук — красота! Сходим на американский комикс — поржёшь над их магами и суперменами. Тебе понравится.

Саламандр ухмыльнулся. А плющ вспыхнул зелёным пламенем и зацвёл. На «потолке» распускались крошечные огоньки цветов, а впереди, на расстоянии вытянутой руки, уже мельтешили крупные хлопья снега. Вот и вся сказка… Мы вышли у подъезда, и Сайел обернулся, протянув руку. Арка лопнула, как мыльный пузырь, и мой спутник ловко подхватил зелёную искру, сжав её кулаке. Да, вот и вся сказка…

Я повернулась к подъезду и встретила два изумлённых взгляда. Пара бородатых и похожих на сугробы чуваков грелась пивом. Один, вытаращив глаза, уронил бутылку, а второй, икнув, сжал свою крепче. Порывы ледяного ветра сбивали с ног, но мне, без шапки и в расстёгнутой куртке, было жарко. Я самой себе напоминала маленькое солнце, от которого волнами шло тепло… и свет. Я проследила за тупыми взглядами выпивох. Мои руки светились зелёным. Чёрт. Бегом наверх.

— А т-ты к-кто? — прозаикался тот, что с бутылкой.

Сакраментальным ответить не успела.

— Белочка, — мой спутник зубасто улыбнулся и заискрил.

Чувак с бутылкой мудро драпанул, а второй осел на лавку, потёр лицо и ещё более мудро решил:

— Брошу-ка я пить…

Я фыркнула и набрала на домофоне номер Алькиной квартиры. Надо было ключи взять… Она давно дала мне дубликаты — на случай если. А я, балда безголовая… На звонок никто не ответил, но дверь открылась, являя растрёпанную бабульку в тапках и шубе поверх халата. Посмотрев на нас с саламандром, который привычно щеголял в одних шароварах, она набрала полную грудь воздуха и…

— Что за нравы?! Что за молодёжь — ни стыда, ни совести! Шляются голыми и даже не краснеют!.. Развратники! Бесстыдники! Ещё и пьете в общественном месте! Сейчас милицию вызову!

Сайел покраснел, но одеться не потрудился. Подхватил хихикающую меня под руку, осторожно оттеснил бабку и просочился в подъезд под её гневные вопли.

— Завидует, — заметил с усмешкой и устремился вверх по лестнице. — Какой этаж?

— Восьмой.

Наверх мы взлетели пешком и за минуту. Саламандру как сущности такой подъём — ни о чём, и неспортивной мне, оказывается, тоже. М-да… Я нажала на кнопку звонка. Реакции — ноль. Я снова нажала на кнопку и уже не отпускала. Пока не показалось, что за дверью кто-то стоит.

Отпустив кнопку, я стукнула в дверь и заорала:

— Аль, открывай, это я, Вася!

За дверью завозились. Неуверенные движения, срывающийся лязг замков, и дверь открылась. Алька стояла на пороге, не похожая сама на себя. Рваные джинсы, драная майка с оторванным рукавом, размазанный макияж и всклоченные рыжие волосы. И дикий, затравленный взгляд.

— Вась?.. — сестра заморгала и испуганно посмотрела на меня. — Ты зачем?.. Зачем пришла?..

Сайел протиснулся мимо меня и невежливо впихнул Альку в квартиру. Я зашла следом и нервно ответила:

— Затем.

И повернулась, закрывая дверь. Лязгнул шпингалет, и за моей спиной… зарычали. И страх проснулся. Я с трудом заставила себя повернуться. Глаза сестры горели безумно-ядовитой зеленью. Зарычав, она забилась в руках саламандра, но тот держал крепко. Я поджала дрожащие губы. На глаза навернулись слезы.

— Ничего, Аль… — прошептала сипло. — Ничего… Помощь на подходе, и мы справимся…

— Уходи… — прошипела она и снова рванулась ко мне.

— Куда её? — Сайел заискрил, и Альку окутал кокон из белых искр.

Рычание сменилось хрипом и оборвалось на полузвуке, глаза потухли, и она упала в обморок. И сущность в ней, дернув хвостом, замерла. Как разрослась-то, сволочь… Вот тебе и «одна минута ничего не значит»…

— В любую комнату, — отозвалась я устало, снимая куртку, разуваясь и на автомате находя в прихожей тапки.

Саламандр отнёс Альку в гостиную и уложил на диван. Пощупал лоб, недовольно хмыкнул и заискрил жёлтым. Я прислонилась к дверному косяку. Сущность замерла, забрав ощущение силы, и волной накатила усталость, до дрожащих коленей и звона в ушах. Я переступила с ноги на ногу, глянула на пол и едва сдержала гневный вопль. Из коридора к дивану тянулась пепельная тропа.

— С-с-сай!..

— Да жива она, — буркнул угрюмо. — Хочешь — проверь. Но не советую. Вдруг почует тебя и очнётся. Второй раз так двину сущности… Сдохнет ещё случайно. А сдохшую труднее вытаскивать.

— Откуда такая дикая реакция на меня?.. Валик же не сорвался…

Я включила торшер и рискнула подойти. Алька дышала тяжело и хрипло. Грудь ходила ходуном, лицо осунулось, на лбу блестел пот, из-под кожи пробивалось зелёное мерцание, руки и ноги сводило судорогами. У меня сжалось сердце. Опять из-за меня…

— Не льсти себе.

Кажется, проговорилась…

— Не льсти, — повторил Сайел и сдул с ладони пригоршню жёлтых искр. — Дар нужен. А ты… Да кому ты нужна, ненормальная?

Я почему-то улыбнулась и присела рядом с ним на корточки. И вкрадчиво ответила:

— Тебе, друг мой. Дом же новый хочешь? Тебе-то точно нужна.

Он фыркнул и сдул с ладони вторую порцию искр. И тихо спросил:

— А ты сможешь… найти? — и посмотрел на меня с такой щемящей надеждой…

«Для высших здесь ад», — заметил ненароком Владлен Матвеевич.

— Не знаю, — я смотрела на серо-зелёное лицо сестры. — Не знаю, Сай. И обещать ничего не буду. Вот найдём и прищучим «песца»… Но не шарахаться же тебе голышом по моей хате до скончания веков.

Саламандр тоже улыбнулся. Врачебным жестом пощупал лоб «пациентки» и едва успел отдернуть руку. Клацнули зубы, вспыхнули ядовитой зеленью глаза, и Алька, захрипев, дёрнулась ко мне. Я испуганно подалась назад, но Сайел был шустрее нас обеих. И снова вырубил Алькину сущность точным ударом в солнечное сплетение. Сестра закатила глаза и рухнула на диван.

— Не подходи! — шикнул саламандр. — Не провоцируй!

— Почему такая реакция?.. Ведь Валик… — повторила я сбивчиво. И где, чёрт побери, деда носит, когда он так нужен?..

— Вероятно, у них разные задачи, — пожал плечами мой собеседник. Присел на край дивана, взял безвольную Алькину руку и озабоченно пощупал пульс. — А может, это изменение так влияет. Ты же не видела, как твой парень… перерождался.

Очень точное понятие, да. Не столько изменение, сколько перерождение. Я встала и подошла к окну. На улице не унималась метель, и снегопад набрал невиданную силу — стена из крупных хлопьев закрыла собой весь мир. В щели окон проникали сквозняки, и я зябко обняла руками плечи, считая в такт настенным часам. Один, два, три… И с десятым ударом в дверь требовательно позвонили.

— Откроешь? — бросил саламандр.

Я кивнула и пошла в коридор. Спросила «кто там?», рассмотрела в глазок горящую Аушу и открыла.

— Жива? — сходу спросил Владлен Матвеевич.

Я снова кивнула. Посмотрела в его хмурое неподвижное лицо и молча расплакалась.

— Не реви, — подбодрил он, сбрасывая куртку. — Сейчас всё поправим. Птичку позови.

Я недоуменно подняла брови:

— Птичку?..

— Бывшего своего, — пояснил он, неодобрительно покосившись на пепельные следы. — Защитник сестричке нужен, а у меня низшего под рукой нет. Позови, он прилетит.

Я нахмурилась, обнаружив в себе предосудительность и подозрительность. Не так уж они и защищают…

— А может…

— Нет, не может! — отрезал Владлен Матвеевич. — Чтобы изменения прописать, не один год нужен. Хочешь, чтобы завтра же Алевтина чужого серединного подцепила? — и резко сменил тему: — Волосы понадобятся твои. И кровь. Кровь писца — лучшая приманка. Не жаль косы?

Ауша ободряюще улыбнулась, и я повернулась к ней спиной. Давно хотела подстричься, но жаба — это такой вредный зверь… Много лет отращивала волосы, жалко было. Но не теперь. По шее щекотно скользнули чёрные искры, и голове стало легче. Я повернулась, протянула руку и трусливо зажмурилась, когда из пальцев чёрной саламандры выскользнули иглы шипов. Ладонь кольнуло лёгкой болью.

— Вы долго там? — недовольно заворчал Сайел. — Я устал её держать!

Устал он… Я хмыкнула и съёжилась, когда из гостиной донеслось сначала рычание, а потом леденящий душу вой. Беспомощный. Недовольный. Ауша метнулась в комнату, и двоюродный дед поковылял за ней. Я попыталась увязаться следом, но меня остановили резковатым:

— Василёк, не ходи. Тебе не понравится то, что ты увидишь, — и добавил чуть мягче: — Когда ты повзрослеешь, когда привыкнешь, я всему тебя научу. А пока — иди-ка… в ванную. И не верь тому, что услышишь. Неприятно будет. Но иначе никак. Иди.

Я посмотрела на него умоляюще и послушно потопала в ванную, вытирая слезы. Боже, помоги… В ванной я закрылась, включила воду, обернулась к зеркалу и замерла, изучая новый облик. Лёгким движением руки Ауша ухитрилась подстричь меня «лесенкой» и сделать перманентную завивку. И укладку. Крупные светлые кольца волос падали на плечи, вились вдоль щек. Впалых. Когда я ела-то в последний раз?.. А концы прядок почернели на сантиметр. Я придирчиво изучила Аушину фишку. Вроде не сожжённые…

От осмотра отвлек новый вопль. Вернее… рёв. Я села на край ванной и попробовала позвать птичку. Да, надо отвлечься… И одной, в неизвестности… страшно. Сосредоточиться получилось попытки с двадцатой, когда меня уже трясло от страха и усталости. Красный птеродактиль возник на батарее, обернулся и спорхнул мне на руки. И курлыкнул, едва я обняла тёплое тельце. И протяжно зевнул, уткнувшись клювом в моё плечо. А я слушала его сонное сопение и молилась. Разговаривала с Алькой, просила потерпеть и снова молилась. Когда она дважды рожала, это помогло. А Бог троицу любит…

Владлен Матвеевич напугал. Он вломился в ванную с шумом и грохотом, едва не выдрав «с мясом» дверную ручку. Увидел защитника, улыбнулся бледно, сгреб в охапку и ушёл. Алька больше не кричала, и я подумала, что всё, но… Новый леденящий вой и возня в коридоре напугали до дрожи. Я сжалась в комок. И понимала, что защитят, но… Чёрт. Не смотреть — страшно, а увидеть — ещё страшнее…

Я зажмурилась, снова заговорила с сестрой и ощутила… движение. Капли воды промочили свитер, и меня словно кто-то со спины обнял. Я обернулась. Тень подмигнула зелёным глазом и затаилась. Я жалко улыбнулась. Спасибо и за это…

Дверь снова открылась, являя измученного Владлена Матвеевича. Здоровая рука трясётся, волосы дыбом, белки глаз — в кровоподтеках, в тёмных зрачках — багровые угольки. Включив ледяную воду, он сунул голову под напор и замер. Я предусмотрительно сдернула с крючка полотенце. Двоюродный дед выключил воду, вытерся и сел на край ванны рядом со мной. Вытянул ноги и сипло выдохнул:

— Всё, Василёк. Победили, — и обнял меня за плечи. — Молодец, что поняла. Не то потеряли бы.

Я снова, в который раз, захлюпала носом, но от облегчения. Да, Альку пока не видела, но деду верила. Кому ещё верить, как не родне?.. И внутреннее ощущение подсказывало, что всё получилось, и она спит.

— Спит она, — подтвердил и Владлен Матвеевич. — Несколько дней будет болеть — пока срастется, пока привыкнет… И о том, что случилось, не вспомнит. Возможно.

Шмыгнув носом, я взяла с края раковины влажное полотенце и приложила его к горящему лицу. Высморкалась украдкой, собралась с мыслями и тихо спросила:

— Вы сказали, что бабушка могла изменять… Так?..

— Нет. Не так, — покачал головой мой собеседник и неловко поёрзал. — Она не меняла суть, не трогала природу. Она… обновляла. Добавляла жизненных сил изношенным, не более. И у неё всё было строго, всё записано — из какого мира сущность, какими способностями наделена, к какому человеку подселена. Суть она не меняла никогда. И всегда по записям работала. Это… — он устало передернул плечом. — Это что-то новое.

— А Альку можно увидеть?..

— Можно. Только тихо.

— Спасибо!..

Теперь дверь едва не вынесла уже я. Промчалась по коридору, поднимая облака пепла, и нерешительно заглянула в гостиную. Бардака, к вящему удивлению не обнаружила, хотя, казалось, драка была. Только торшер свернули да у ёлки ветки обломали.

На полу среди свечек дружно медитировали саламандры. Алька лежала на диване, укутанная в плед. Бледная, осунувшаяся, но живая. Я осторожно подошла и села на пол. Сунула под плед руку и нашла ледяную ладонь. Сестра дышала тяжело, но ровно, размеренно. Я снова хлюпнула носом. Когда же это всё закончится…

Алька вздрогнула, сжала мою руку и открыла глаза. И на меня плеснуло… виной. Жгучей, тяжёлой, болезненной. Ничего не забыла…

— Спи, — прошептала тихо и дрожаще улыбнулась: — И всё равно люблю…

Сестра ответила такой же дрожащей и слабой улыбкой и закрыла глаза. В её груди свернулась уютным клубком и тихо закурлыкала бывшая «птичка». Алька расслабилась, разжала пальцы, выпуская мою руку, и сонно засопела в унисон с курлыканьем. Наверно, пока я могу за них не волноваться…

— Васют?..

Я обернулась. На меня не мигая смотрела Ауша.

— Уже почти срослись, — прошептала она. — Владлен не видит — люди видят сущности только вовне. А я вижу. Защитник твой, кровь у вас с сестрой одна — и они уже почти срослись. Не бойся. Отдохни.

Легко ей говорить… Я шёпотом поблагодарила обоих, ушла на кухню и включила чайник. Метель по-прежнему не унималась, снег сиял в мерцании уличных фонарей, и на кухне было почти светло. Я не стала включать свет. Достала чашку и села за стол. Легко им всем говорить… Сейчас — Алька, а если завтра — родители или племяшки?.. Я этого не переживу… Конечно, Сайел отчасти прав — не я виновата, а дар. Охотятся за ним, а не за мной. Но мне от этого не легче. Ни разу. Я писец. Я носитель и хранитель. На мне ответственность. И за дар, и за родных.

Владлен Матвеевич приковылял на шум вскипевшего чайника. Я достала вторую кружку, налила чай, выкопала из серванта пачку печенья и снова села за стол. И рассеянно уставилась на плавающие в кипятке чаинки. Надо топать к Маргарите Сергеевне. Срочно. Бегом. Может быть, не она. Может, она даже не знает. Но я разберусь и успокоюсь. Это единственная ниточка.

— Василёк, если ты что-то знаешь — расскажи, — попросил двоюродный дед мягко.

Я опустила голову, нервно заправила за уши пряди волос и промолчала. Внутренний голос советовал не распространяться, и я была с ним солидарна. Он столько раз давал нужные советы…

— Что ж, — Владлен Матвеевич поставил кружку на стол. — Значит, свои подозрения мы проверим порознь.

Я не поднимала глаз, в полной темноте старательно вертя кружку и «рассматривая» узор из чаинок. А что, сегодня уже пятое января… Почти пятое. Вот-вот пробьёт полночь. Следом — шестое и ночь перед Рождеством. И можно начинать гадать. Не на прЫнца с конём… так хоть на северного оленя, который «песец».

— Фига там у тебя, — заметил двоюродный дед смешливо. В темноте его глаза горели багровыми угольками жутко, зловеще и загадочно.

— Почему фига? — повелась я на провокацию. — Не люблю фиги и получать их не хочу! Ни сегодня, ни… вообще.

Он фыркнул весело и забрал у меня кружку. Повертел, посмотрел на чайные узоры и пожал плечами:

— Чушь. Никогда не понимал это гадание, — и быстро сменил тему: — Василёк, а Алевтина не будет против, если…

— Нет, конечно, — заверила я. — Куда вы сейчас пойдёте… По коридору направо — спальня, налево — детская. Располагайтесь.

— Заодно и познакомимся с утра, — заметил он добродушно и тяжело встал. — Доброй ночи.

— Доброй, — эхом откликнулась я.

Налила себе ещё чаю и пошла к окну. Ждать. Подумаешь, приду в гости в час ночи… Маргарита Сергеевна прекрасно знает, что я ненормальная. Если, конечно, помнит.

Я прождала почти час, размышляя. Обо всем и ни о чём. Внутренний голос периодически вякал, но я утешала его тем, что «скоро». И дождалась своего. Из-под двери гостиной в коридор выползли длинные тени, а из спальни послышался храп. Я тихо проверила гостей. Саламандры дружно «зацвели» и ушли в нирвану, а двоюродный дед крепко спал. Можно уходить.

Обувшись, я надела куртку и одолжила у Альки шапку, шарф и варежки. Достала из комода запасные ключи и привычно проверила карманы куртки. И вздрогнула, нащупав… самолётик. Тот самый, что на прощание вручил Игнат Матвеевич. Ничего у нас в семействе просто так не делается…

Я развернула самолетик и при неровном «цветочном» свете прочитала: «Васёк, не забывай: саламандры помнят руку, зажигающую для них пламя». И точка. В смысле, больше — ни слова. Меня затерзали смутные сомненья. И накрыло ощущением явной подставы. Кажется, деды в курсе и… И, похоже, ловят на живца. На меня то есть. И если это так… Не буду их разочаровывать. Но потом устрою…

Перед уходом я пошарила по ящикам комода и стащила у Гены зажигалку с сигаретами. Свечи — слишком подозрительно. Огонь — так огонь, рука — так рука. Конспираторы хреновы…

Осторожно закрыв входную дверь, я с минуту постояла на площадке, но кипиша не последовало. И на улице, посмотрев на окна квартиры, ничего подозрительного не заметила. Только светотени от цветочного пламени плясали на стенах и потолке. Я натянула шарф на лицо, съёжилась под порывами колючего ветра и быстро пошла в сторону родительского дома. Всё рядом, да. Алька жила на соседней улице, до Маргариты Сергеевны — пять домов и одна подворотня. И пятнадцать этажей. А напротив её квартиры — хата родителей. Всё рядом. Ближе некуда.

Надеюсь, деды знают, что делают. А я — не впадаю в паранойю, вновь выдавая желаемое за действительное. И… голос, будь добр, заткнись.

Метель улеглась, и до дома я добежала быстро и без приключений. На ступеньках крыльца нерешительно остановилась и недовольно посмотрела на домофон. Кругом одни параноики с манией преследования — в родной с детства подъезд без ключей не попасть… И я решила позвонить нашим соседям снизу — окна светятся, значит, не спят. Скажу, что ключ от домофона потеряла.

Я потянулась набрать номер, но меня опередили. Дверь приглашающе скрипнула и открылась. О, уже ждут… Это приятно. Инстинкт самосохранения на пару с боязливостью по-прежнему пребывал в отключке, и слава богу. Я осторожно вошла, поднялась по ступенькам к лифту и едва не споткнулась, узрев встречающего.

— Привет, — улыбнулся «парень с собакой». Последняя, оказывается, тенью кралась следом за мной. — Как дела?

Всё лучше и лучше… Так, Вася, маска. Как на работу. Ты несколько лет проработала в толпе ненормальных, а сейчас их штуки три будет в лучшем случае. Если не считать псину. И меня. «Парень», Маргарита Сергеевна и мистер Икс, то бишь «песец».

Тупой вопрос «парня» я проигнорировала и первой зашла в лифт, нажав на кнопку с цифрой «15». Провожатые последовали за мной, глядя одинаково — с чувством голода. И переглядывались так, словно делили крылышко и ножку. Интересно, а они знают пословицу про шкуру неубитого медведя? Надо напомнить при случае. Нервная истерика едва не прорвалась глупым хихиканьем, но я встала насмерть. Работа в газетной «клоаке» не должна пропасть даром. Как говорит Игорёк, делай морду тяпкой, авось прокатит. А внутри может клокотать и нервничать всё, что угодно.

Впрочем, от маски не осталось и следа, едва я вошла в квартиру и увидела её хозяйку. Я помнила Маргариту Сергеевну… шикарной. Высокая, под метр восемьдесят, и стройная, темноглазая южанка с гривой чёрных волос и светлой кожей. Черты лица тонкие, резковатые, но Алька с колокольни художника восхищённо говорила одно: порода. И исключительная женственность. И идеальный внешний вид. На работу — макияж, маникюр, прическа, каблуки и ни соринки-складочки на деловом костюме. Дома — цветастые платья, туфли на каблучках и никаких бигуди и халатов. И при внешней неприступности и лощености — интеллигентная, внимательная и добрейшая женщина.

Сейчас из дверного проёма на меня смотрела… даже не её тень. Незнакомка. Неопрятная, седая как лунь, сухая желтоватая кожа в морщинах, на сутулой и костлявой фигуре — мешковатое старое платье. И глаза — погасшие, пустые. Валик ушёл, и вместе с ним ушел смысл её жизни… Чёрт, как он на мать похож… Маска сорвалась и упала на грязный пол. И не я виновата, но не прощу-то себе… Горло сжало сухим спазмом, сердце кольнуло болью. А Маргарита Сергеевна посмотрела на меня, как на пустое место, и скрылась в комнате, хлопнув дверью.

Я шмыгнула носом и украдкой вытерла глаза. «Парень», закрывая входную дверь, паскудно хмыкнул. Я не выдержала и обернулась:

— Что, писцов ненавидишь? Почему? — поинтересовалась сухо.

Зелёные глаза вспыхнули лютой злобой. «Пёс» глухо зарычал.

— Все вы… твари, одинаковые, — прошипел «парень» в ответ и плюхнулся на пуфик у двери. «Собака» улеглась на грязный половик и напряженно взъерошилась.

Однако тот, кто держит его на поводке… не слишком добр и щепетилен. И, кстати, о…

— Василиса, заходи! Чай стынет!

Я сразу узнала голос и почему-то не удивилась. Отвернулась от «сторожей» и упрямо напялила на лицо прежнюю маску. Интересно, сколько деды завещали мне здесь продержаться?.. Интриганы, чтоб их… Я медленно шла по коридору на кухню, с болью отмечая бедную обстановку и «ремонт» тринадцатилетней давности, и думала. О том, что два старых хитрых лиса охоту за «песцом» не прекращали никогда. И если я, сложив дважды два и получив указание на Маргариту Сергеевну, сообразила, что к чему, то деды о ней знали давно. Вопрос. Кто он такой, если до него до сих пор не добрались? И второй вопрос, вернее — подозрение. Вероятно, он нужен живым. Рядом со мной. И именно здесь. Или я нужна именно здесь. И рядом с ним.

У дверей кухни я вдохнула-выдохнула и почти успокоилась. Дар — семейная реликвия, сущности оба деда видеть хотят, и пропасть мне никто не даст. Уверенность шаткая и эфемерная, но тем не менее. Один точно явится и вместе с саламандром, едва я, допустим, закурю. Насчет второго — не знаю. В общем… да, морда тяпкой. И — спокойствие. Инстинкты молчат, крыша из солидарности с общественностью — тоже, только внутренний голос разгунделся. Хотя бы предупреждал, а то… приглашает — быть как дома.

В кухне было ужасно накурено и холодно. Дым коромыслом — хоть топор вешай, окно нараспашку и зимний ветер, листающий кипы записей на подоконнике. И мой замечательный сосед, расставляющий на столе чашки.

— Присаживайся, дочка, — он кивнул на колченогую табуретку.

Я посмотрела на него искоса, сняла шапку и села. Вот ведь что интересно — он человек. Совершенно обычный, если не считать привычного уже защитника-птеродактиля внутри, естественно, серебристо-зелёного. А вроде как писец. А где тогда Муз? Не сформировался? Или сгорел в огне сумасшествия, что вероятнее. Тёмные глаза — вроде добрые, но от этой участливой доброты за километр разит шизофренией.

— Чай, кофе или?.. — поинтересовался дядя Боря доброжелательно.

Вас, конечно же. Больше, подозреваю, все странности этой истории мне никто не объяснит.

— Чаю, — отозвалась настороженно. — А не отравите?

— Обижаешь! — осудил сосед и посмотрел на меня очень внимательно.

И внутренний голос встрепенулся. А «хозяин» моего внутреннего голоса — тут как тут. Стоит и пялится, шевеля губами. И Валик упомянул про голос в голове… Интересно, а мои мысли он читать может? В глазах дяди Бори ответно засветилось… предвкушение. Будто я сейчас ему замыслы дедов выболтаю. А их-то я и не знаю. К счастью. Они умные, заразы.

— А связь между писцами всегда двусторонняя, — я плюхнула в чай две ложки сахара и тоже посмотрела на своего ненормального собеседника: — Пока я вас только слышу, а вдруг начну писать?..

— Так начинай, — сосед ободряюще улыбнулся. — Ручку, бумагу?..

Я рассеянно плюхнула в чай ещё одну ложку сахара. Зачем? Наверно, чтобы руки занять. Начала размешивать… и в голове что-то щелкнуло. «Так начинай»?.. Окно… куда-нибудь?.. А зачем?..

Он улыбнулся ещё шире — до оскала, подошёл к подоконнику и зарылся в бумаги. Кажется, не все мои мысли ему доступны. Я наблюдала за соседом с отстраненным интересом. Удивительное состояние. Полнейший пофигизм и ноль эмоций. В другом я бы ему… А чтобы сделала? Врезать бы попыталась… по самолюбию. И обломали бы меня жестоко. Размах крыльев не тот. Молодая, глупая, наивная… местами.

— А зачем вам мой дар-то? — я задумчиво посмотрела на сахарницу. — Себе же моего Муза, ключ в смысле, не пришьёте. Зачем с ума сводить, жизнь переписывая? Месть за дар с ключом или?..

— Василиса! — дядя Боря отвлёкся от бумаг и посмотрел на меня с неприкрытым изумлением. Первая искренняя эмоция, да. — Тебе кто так мозги запудрил? Владлен или Игнат? — и хмыкнул презрительно: — Как сестры лишились, сразу оценили важность писца. Теперь боятся потерять? Не нужен мне твой ключ. Мне нужны записи Евдокии. Все. И… ты. Здоровая.

— Зачем? — я тоже удивилась.

Ага, и моя первая эмоция после десяти минут «заморозки». Или он что-то колдует… или с хатой не всё в порядке. Я и по натуре-то не шибко эмоциональна, но после переживаний за Альку, после шоковой встречи с Маргаритой Сергеевной… По законам жанра я обязана рвануть. Но законы подлости действуют лучше законов физики, логики и жанра. И я точно… «замороженная». Только мозги ещё работают. Пока. Значит, подлость.

Дядя Боря нашёл наконец нужное. Смял листы, положил в кастрюлю и поджег. Я натянула на нос шарф. Кстати, о птичках, то бишь о ящерах… Нет, рано. Понять хочу, из-за чего весь сыр-бор. Сосед добавил в «костёр» ещё пару листов, и меня накрыло головной болью, до звона в ушах и темноты в глазах.

— Это даже не черновики, — голос донесся как сквозь вату. — Так, наброски, зарисовки… Я так и не смог нащупать твою историю. Уберу, чтобы мысли тебе не путали. А ты, дочка, чай-то пей-пей. А объясню. Нам с тобой предстоит поработать, — и снова заулыбался… очень добродушно.

Угу. Ещё бы чай в горло шел — мерзкий, ледяной и приторный, как и вся эта история… А дядя Боря сел напротив меня, тяжело оперся о стол, закурил, подымил с минуту и, глядя поверх моей макушки, отстраненного заговорил:

— Я, Василиса, твоим прадедом найденный и воспитанный. Он рассмотрел в полусумасшедшем пацане дар писца и приветил. И многому научил, да самого главного не дал — ключа. Ключа, Вася, как ты верно заметила, у меня нет. И никогда не было, — он выдохнул дым, потушил резко окурок о крышку стола и потянулся за новой сигаретой. — А ведь я просил… Я на всё был готов, чтобы получить ключ — и настоящий дар. Кто мы без ключа, дочка? — и посмотрел на меня в упор: — Но тебе не понять…

— Так объясните, — я тоже смотрела в упор, всё больше понимая и… ощущая. Эта квартира — как моя, кого попало не впустит. И ведь сосед ни разу не рискнул толком переступить через порог, даже когда подарок дарил.

— Ты не можешь закончить ни одной истории, — он снова отстранённо посмотрел мимо меня и уставился в пустоту. — Ни одной, Василиса. Начинаешь, но не чувствуешь героев, не видишь их жизнь — и бросаешь. Стараешься забыть. И забыться в новой. А они не уходят, — и зашептал: — Не уходят, понимаешь?.. Они снятся, они бьются, они лезут в твою жизнь… Один, второй, пятый, десятый… а потом все вместе.

Я невольно ему посочувствовала. Почему же, понимаю… От единовременного звучания десятка разных голосов из разных историй крышей уехать вполне реально. Что, собственно, и…

— И я просил ключ. Очень просил. Но учитель сказал, что он появится сам — со временем. Не такой, конечно, как твой, а слабый — первый в роду, но появится. Нужно только работать, работать, работать… И заканчивать. Несмотря ни на что заканчивать. Но это… — и сосед зажмурился и глухо выплюнул: — Долго. Трудно. Слишком долго и трудно.

Сочувствие приказало долго жить. Конечно, хочется всё и сразу. И Муза, и сущностей подручных, и нефтевышку…

— Да, — он откинулся на спинку скрипнувшего стула, по-прежнему глядя мимо меня, — своё я заканчивать не мог. Но заметил, что могу доводить до ума чужое. Немного переделать чужой незаконченный черновик, добавить пару финальных фраз и… — в тёмных глазах загорелись нехорошие огоньки. — И в мои руки попадала чужая сущность. И я становился сильнее. Понимаешь, дочка? — острый взгляд так и впился в меня. — Любой писец заканчивает лишь одну историю из десяти, и мне нужны — очень нужны! — эти незаконченные девять. Их черновики или заметки. Переделаю под себя. Закончу. И у меня будет столько сущностей… что на всю жизнь хватит сдавать в аренду идиотам вроде Игната. И наконец появится собственный ключ.

Высказавшись и выдохнув, сосед снова закурил. А я, крутя в руках кружку с давно остывшим чаем, быстро сложила два плюс два.

— Вы одну из бабушкиных историй закончили, да? — уточнила сосредоточенно. — И вы… летописец? — тот самый, похоже, про которого Владлен Матвеевич говорил, единственный в группе. — И…

— Умница, — дядя Боря улыбнулся. — Да, поделилась Евдокия идейкой и набросками — из жалости. Я просил ещё, но получил отказ. Думай сам, — так она сказала, — пиши своё, — и улыбка снова сменилась оскалом. — Но я всегда шёл своей дорогой. И запомнил, чему меня научили. Ключ, дочка, нужен, чтобы открывать порталы и сущностей выманивать да контролировать. А чтобы переписать жизнь здешнего — даже если в нём сущность-охранник, — ключ не нужен. Ясно, что без него труднее, — и вздохнул тяжко, жалобно. — Но нет ничего невозможного, если есть четкая цель. И ещё одно. Прадед твой… жизнь мне спас своим ученьем. Хочешь — верь, а хочешь — нет, но с Дусей такого… я не хотел. Мне всего лишь нужны были её записи и мой ключ. А Евдокия была очень плодовитой. Самой плодовитой из всех, кого я когда-либо встречал. После неё — только Серафима, но и с ней… не сложилось, — и опять вздох, полный вселенской тоски.

Щёлк. Пазл сложился. И Валик, и Алька, и «переписанные» бабушкины знакомые, были просто… ключами, причём даже не ко мне, а к квартире. В которой (где-то) полным-полно незаконченных бабушкиных историй. И он, похоже, так и не понял — ни на бабушкином примере, ни на примере Серафимы Ильиничны, — чем чревато его вмешательство, раз взялся за старое. Или понял, но не придел эффекту «редактуры» значения. Не понял, что сводит с ума и сам лишает себя шанса добраться до записей и получить вожделенный ключ.

— Но она умерла, а в квартиру путь был закрыт, — резюмировала я, морщась и отгоняя ладонью дым. — И что дальше? Как вас Владлен Матвеевич не опознал, если вы столько лет рядом жили? Вы ведь знакомы?

— Конечно, — подтвердил кивком. — Но он же… такой же, как Кеша. С головой перестал дружить после случая с Симой, — и неожиданно хихикнул, поведав: — Он меня не узнал, дочка, представляешь? Мы случайно столкнулись на улице, а он меня даже не узнал! И ничего не понял. И тогда я решил рискнуть и поселиться рядом с тобой.

Ой, не верю. Единственный летописец среди всех обучающихся, который хорошо знал и бабушку, и её знакомых, — тут даже я бы поняла, что к чему. Что-то мутит двоюродный дед, что-то задумал, если столько лет ждал и терпел под боком… угрозу семейной реликвии. И… не нравится мне это. Подозрительно… и отчего-то страшно.

— И вот я жил рядышком и ждал, — дядя Боря встал, потянулся довольно и прошёлся по кухне. — Ждал нового писца. И появилась ты. И, знаешь, я так привык к тебе, даже понадеялся, что не ты… Жаль, дочка. Не хотел тебе вредить… Честно, не хотел, — и посмотрел так искренне и простодушно.

И я, конечно же, «поверила». Улыбнулась в ответ наивно и уточнила:

— Жаль? А нападения зачем? Изменения жизни зачем?

— Этим, — и дядя Боря кивнул на дверной проём, — нападать не велел. Мне нужна была твоя реакция — увидишь сущности или нет. Но, идиоты, решили поиграться… Прибил бы, да нужны пока. А парень твой — источник информации. Через его память и установил с тобой связь, но человеком он сопротивлялся… А измененным сначала врал, потом сорвался… — и посмотрел виновато: — А на его замену ты не клюнула, увы… Зато со вторым получится, вот увидишь, — пообещал довольно и потянулся. — Второй всё из тебя выпытать настроенный, до мелочей. И записи получу, и ты подсобишь. С ключом, — и подмигнул.

— То есть? — я сразу насторожилась.

— Здесь, — дядя Боря кивнул на заваленный записями подоконник и обвёл руками кухню, — вся моя жизнь. Все опыты, все пробы и ошибки, все эксперименты над чужими охранниками и судьбами. Ты умничка, разберёшься. И ты летописец — это я понял совсем недавно. И ты чуть-чуть дополнишь мою жизнь. Прошлую жизнь. Дашь мне ключ. Сами себя мы переписывать не можем, к сожалению… Но ты сможешь. А потом отдашь мне черновики Евдокии — все отдашь. А я… верну тебе то, что ты сейчас теряешь, — и снова подмигнул. — И мы разойдемся полюбовно, добрыми друзьями, да, дочка? И… ты чай-то пей-пей… Ночь впереди долгая.

Утомил он меня и с этим чаем, и с «дочкой»… Я глянула искоса на его довольную морду лица и решила про сестру ничего не говорить. Если он ещё не понял, что Алька сорвалась с крючка… есть время придумать, как вывернуться.

— Зачем столько сложностей? Вы ведь просто могли… попросить. Видели же, что я меняюсь, что инициация начата… Я бы помогла.

Сосед фыркнул презрительно и так на меня глянул… Я бы попятилась, но вовремя вспомнила про шаткий насест. Только сжалась внутренне и тоже фыркнула. Про себя. Ну да, один раз мы попросили — больше нет, и ни за что, и никогда. Но если бы не методы, я бы прониклась — и целью, и стремлением, и настырностью. Если бы не методы и их результаты…

— И что дальше? — я поёрзала на табуретке, накинула на голову капюшон и сунула в карманы замерзшие руки. — Неужели думаете, что я вам помогу? Да желание бы было — не смогла бы. Бабушка с записями… что-то сделала. Они спрятаны в квартире. И так спрятаны… — я на секунду запнулась под холодным взглядом и поёжилась: — Они появляются, когда нужно им, а не мне.

— Ну и ладно, — дядя Боря привычно уже улыбнулся, вернее, оскалился. — Думал тихо всё сделать, но коли так нескладно… Пойдём другим путём, — и перегнулся через стол, глядя на меня не мигая: — Ключ, дочка. Ключ — это хранилище коллективной памяти всех писцов рода. И он расскажет больше жалких бумажек. И быстрее. При слиянии его память становится открытой книгой. И ты закончишь инициацию. Здесь и сейчас. А потом дашь мне ключ.

Помолчал, вздохнул пафосно и добавил с сожалением:

— Конечно, придётся пожертвовать умением управлять сущностями — оно есть у всех неинициированных писцов… Но ключ этого делать не позволит, как не позволит и на поводках при себе держать. Но я готов. Хватит и того, что к месту их привязывать нам дозволено. Да, я готов.

Он говорил спокойно, доброжелательно, простодушно и откровенно, и оттого мне становилось не по себе. И мысленно я снова поблагодарила Валика — за то, что прицепился, за то, что не позволил выбрать, за то… За всё. И главное — за время. Которого с инициацией у меня бы не было.

— С чего вы взяли, что я вам помогу? — я подняла брови.

— Ты добрая девочка, Василиса, — сосед выразительно посмотрел на стену, за которой предположительно обреталась Маргарита Сергеевна. — Ты очень добрая девочка.

Сердце замерло, пропуская удар, в ушах зашумело, и я до боли сжала кулаки. Да как он смеет, скотина… Злость поднялась стремительной волной, и «заморозка» потекла ручьями. Мало издевался — и сына отнял, и до сумасшествия довел своими «опытами», — так ещё и смертью грозит… Ладно. Очень хотелось сделать что-нибудь глупое — или по морде дать, или дёру, но… Спокойствие, только спокойствие.

— Вы мне льстите, — буркнула в шарф. — И прекратить мучения бедной женщины будет очень гуманно.

Дядя Боря уставился на меня недоверчиво. Да, неожиданно. А я решила, что с меня хватит. По-тихому хотел всё сделать, потому что семейства моего боялся да наших сущностей? И правильно боялся.

— Я покурю? — и достала сигареты.

Щёлкнула зажигалкой и посмотрела на пламя, неловко прикуривая. Что ж, Сай… не разочаруй. Едва не закашлялась с непривычки, но сдержалась. Старая кухня с обшарпанным потолком и облезлой штукатуркой, допотопный гарнитур, ледяной ветер да пожилой небритый мужик с сумасшедшим взглядом напротив. И красные угольки двух сигарет. Романтика. Чёрт… И серебристо-зелёные нити — между шкафами и стеной, между потолком и полом. Расползающиеся из одной точки. Проклятый паук… Это его «птеродактиль», что ли, так химичит?

— А что это за магия? — я оторвала ото лба нить.

— Сначала эмоции вытягивает лишние, — объяснил дядя Боря, — а с ними — и разум, — и добродушно улыбнулся: — Хочешь сохранить рассудок, Василиса? Или кончишь, как бабушка?

Кто же ты такой?.. И не к месту проснулся интерес. Да, Сайел говорил, что защитники могут наделять своего носителя магией, но сама-то я этого не видела… Прежде. А это… увлекательно. И очень… Очень не вовремя… Краем уха я услышала знакомый шорох крыльев, но Муз так и не появился. Зато за шорохом последовали далёкие маты. Хм-м-м, а защита-то на хате-то здравая, если Муз не может ко мне пробиться… Знатное логово. Но и саламандры — не лыком шиты. Надеюсь. Я недовольно посмотрела на своего противника, засопела и полезла за второй сигаретой. Вот, сволочь…

— Зацепило? — он понимающе улыбнулся. — Да-да, я интересный.

— А ключ ко мне не пускают, — сообщила тоскливо и щёлкнула зажигалкой раз, второй, третий, то зажигая, то гася пламя. — А он нужен для инициации. Причём рядом. Иначе слияния не будет.

Сосед заколебался.

— Будьте последовательны! — я сердито поджала губы. — Хотите свой ключ — пустите ко мне мой, не хотите — оставьте нас в покое! Ну?

Сделать он ничего не успел. Щелчок зажигалки, искрящийся фейерверк до потока, и знакомая рука отобрала у меня недокуренную сигарету.

— Придумала хорошо, — одобрил Сайел, — но хватит баловаться. Зелёная уже.

А дядя Боря ничего не сказал. Он… побелел. Вскочил, бормоча и распуская паутину, но та сгорела, не долетев до меня. А в дверь… позвонили. Очень вежливо. Саламандр зубасто улыбнулся «песцу», провёл рукой по воздуху и враз спалил старые нити. И меня накрыло. Яростью, ненавистью, болью, презрением, запоздалым страхом… И жаждой крови. Бешеной. И если бы не Сайел…

— Куда? — он схватил меня в охапку. — Девушкам не к лицу морды бить. Для этого есть специально обученные люди. И нелюди.

Я зарычала, дёрнулась, а в коридоре раздался глухой удар и короткий взвизг. И послышался тихий, шаркающий звук неуверенных шагов.

— Василёк, жива? — двоюродный дед появился на пороге кухни и устало, без удивления посмотрел на дядю Борю: — Здрав будь, старина, — и сел на табуретку.

А сосед вскочил и процедил:

— Протащила…

— А любому ненормальному требуется толпа нянек и санитаров, — я криво ухмыльнулась. — И мои за мной пришли, — и дернулась в горячих руках, прошептав умоляюще: — Сай, пусти!.. Я только в глаз!.. Разочек! За Валика! Ну, Сай!..

— Уведи, — распорядился Владлен Матвеевич. — Не для её ушей разговор.

— Вася, дочка… — в голосе дяди Бори послышался страх. — Отпущу и ничего больше требовать не буду, только забери его с собой… Он же сумасшедший!

Оба-на. «Сумасшедший» — и без насмешки? Однако репутация у моего родственничка… И паутины-«пылесоса» нет, и маски сыплются на пол, разбиваясь вдребезги.

— Это у нас семейное!

— Ты не понимаешь… — прошипел сосед, пятясь к окну. — У безумия множество лиц, граней и…

— …причин? — подсказал двоюродный дед.

— Серафима сама напросилась! — рявкнул дядя Боря. — Обещала, клялась достать записи Евдокии и свои отдать, но обманула! И поплатилась!

Кажется, в очереди на месть я буду последней…

— Сайел, уноси, — скомандовал двоюродный дед.

Саламандр послушно взвалил меня на плечо и пулей вылетел в коридор.

— Пусти! — снова дёрнулась я. — Я же должна…

Он опустил меня в коридоре и прижал к стене. Посмотрел тяжело и быстро объяснил:

— Васют, у него нет ключа — да, зато полным-полно сущностей на поводках. Он всю жизнь воровал чужие истории и переделывал их, переиначивал… И менял защитников. Не удивлюсь, если у него в загашнике есть пара-тройка изменённых высших — причём местных, с физическими телами, не чета нам. А местные… это местные, они свои, и им здесь комфортно, в отличие от нас. И силы у них больше подконтрольной. Нельзя давать время, чтобы… позвал. Так что уймись и не мешай.

— Откуда знаешь? — прищурилась я.

— Мы давно за ним следим.

Конспираторы, мать их… И, чувствую, подробностей я никогда не узнаю.

— А как же Владлен Матвеевич…

— Магические способности низших всегда исключительны… и всегда исключительно полезны. Он справится, — Сайел тонко улыбнулся и заправил за моё ухо прядь волос: — А тебе идет… — и закончил угрожающим: — Сиди здесь!

И ушёл обратно. Я отлепилась от стены и жадно прислушалась, но с кухни не доносилось ни звука. А так в глаз дать хочется…

Скрипнула дверь, и в меня вцепились чужие руки. Я испуганно икнула:

— Ма-маргарита Се-сергеевна…

— Он с тобой, да? — сипло спросила хозяйка квартиры и до боли сжала мои плечи. — С тобой?.. Я чувствую, он рядом, очень близко… Всегда тебя любил…

— М-маргарита…

— Вернётся сын, — она резко повернула меня лицом к себе. — Вернётся. Ты верь. Вернётся… — в тусклых глазах горели странные огоньки.

К горлу подкатил горький комок. И как сказать несчастной матери, что всё?.. Что не вернётся?.. Что останется только тень — проклятая силовая оболочка, чёртов «птеродактиль»?.. И я не нашла сил на правду. И опять соврала хорошему человеку. Проглотив горячий комок слёз, улыбнулась жалко:

— Конечно… Конечно, вернётся. И сейчас… рядом.

— Знаю!.. — Маргарита Сергеевна просияла. Будучи выше меня на голову, сейчас, ссутуленная и высохшая, она казалась ниже. — Знаю!..

Я чуть не завыла в голос. Закусила губу и кивнула. Все же в «заморозке» есть масса преимуществ… И сосредоточилась на другом. Она холодная, ледяная, а внутри… Сущность, защитник, позвонок к позвонку, неизмененный. Мёртвый?.. Я обняла Маргариту Сергеевну, погладила, успокаивая, по спине, и защитник… шевельнулся. Тусклый, бледный, но живой. Не стал его менять, только силу как-то выкачал?.. Сущность, потянувшись, прижалась к моим ладоням узловатой спиной.

— Больно! — мать Валика дёрнулась, но теперь уже я вцепилась в её плечи.

Не я виновата, но я исправлю. Не написать, так… придумать. Восстановить. Пробовать хотя бы. Ведь бабушка же могла… менять, и почему бы мне не унаследовать эту особенность дара? «Героя» с «песцом» унаследовала же. И, про себя проговаривая детали образа Маргариты Степановны, в красках вспоминала её такой, какой помнила.

Защитник шевельнулся и начал… синеть. Это мой цвет, что ли?.. Она глухо вскрикнула и сползла по стенке. В обморок. Я села рядом на корточки, а защитник требовательно высунул голову из-под ворота платья и ткнулся мордой в мои ладони. Я зажмурилась. Наверно, однажды я к этому сюру привыкну, но пока… мне нехорошо.

— Васют, идём, — от непривычных ощущений отвлек хмурый голос Сайела. — Ты нужна, — и протянул мне руку.

Защитник разочарованно фыркнул и вернулся на место. Тускло-синим, но подвижным. И мать Валика открыла глаза. Мутные, больные — но разумные.

— Вася? — удивилась тихо. — Ты же Василиса? Как выросла, и не узнать…

Да, тринадцать лет — как с куста…

— Маргарита Сергеевна, вам нужно уйти, — я встала.

— Я о ней позабочусь, — рядом тенью возникла Ауша.

А я покосилась на нетерпеливого Сайела и поняла, что… очкую.

— Куда ты её?..

— К твоим родителям. Квартира под защитой, но у меня есть ключи.

Как многого я не знаю… Я ободряюще улыбнулась Маргарите Сергеевне и поплелась на кухню. Сайел сопел в спину и подталкивал вперёд. А у меня всё очнулось, да. И инстинкт самосохранения на кухню не хотел. Категорически. И не пошёл бы, но с таким провожатым попробуй взбрыкнуть… И в глаз дать кое-кому уже не хочется, даже по поводу…

На кухне всё было по-прежнему. Окно нараспашку, дым коромыслом, холод зверский и Владлен Матвеевич, сидящий на табуретке. И дядя Боря… не в себе. Он сидел на подоконнике, в гнезде из собственных записей, и раскачивался из стороны в сторону, что-то бурча. И дед мой двоюродный… тоже не в себе был. Не собой, вернее. Горел тусклой багровой звездой и на стол опирался левым локтем. Парализованным. Якобы.

Владлен Матвеевич обернулся, и по кухне поплыли багровые волны силы. Дядя Боря выругался и снова забормотал что-то себе под нос, раскачиваясь так, что ещё чуть-чуть — и выпадет из окна. В полночь, кстати.

— Василёк, нужна твоя сила писца, — двоюродный дед улыбнулся, и меня зазнобило.

И накрыло странным ощущением. Я раздвоилась. И одна я стояла рядом с дедом и глупо смотрела ему в рот, а он говорил, объяснял, убеждал… А вторая я стояла на пороге кухне, рядом с саламандром, и ничего не понимала. Зато видела. Второго дядю Борю. Он метался рядом с подоконником и орал благим матом. Видимо, пытаясь достучаться до своего неразумного тела. Неразумного… Так вот в чем сила, брат… Интересно, а что мне внушают сделать? Второе «я», похлопав ресничками, деревянной походкой подошло к подоконнику, нащупало ручку и закопалось в чужие записи. А сосед подсказывал — эту взять и вот ту, вторую снизу, а еще нужна… Я прислушалась, но ничего не поняла. И этот, второй, орал, и Владлен Матвеевич что-то подсказывал, и…

— …фима, — донеслось глухим эхом.

И я оказалась стоящей у окна. Дядя Боря по-прежнему раскачивался, но мои руки уже комкали найденные листы.

— Василиса!.. — в голосе двоюродного деда явственно зазвучала угроза.

Я обернулась, с содроганием встретив его взгляд. Багровый. Чужой. Безумный.

— Чего вы хотите? — спросила сипло и нервно. — Зачем весь этот… цирк уродов?..

— Вернуть всё хочу, — он заметил, что на магию я уже не ведусь, и тяжело вздохнул. И попросил: — Перепиши, Василёк, прошу… Верни всё, как было, до его появления, — он смотрел на меня и не видел. — Просто убери его из наших жизней. Верни Симу… и Дусю. Ты же можешь, ты писец — и ты летописец, — его голос стал хриплым и каркающим, в глазах взметнулись искры: — Ты же можешь! Я его берег, Василёк, нарочно берег, хотя знал… Всё знал! Но ждал — когда в тебе дар проснется, когда опыт появится, когда ты с ним встрешься — в его логове встретишься, где все записи, все детали изменений… И где он — живой, чтоб показать и рассказать, как… Чтоб опыт тебе передать.

Я застыла с раскрытым ртом, не имея ни слов нужных, ни мыслей. А двоюродный дед продолжал возбужденно хрипеть, открывая карту за картой:

— Дар всегда менялся от будущего к прошлому: отец провидец, Дуся — живописец, и я знал, что ты будешь летописцем. Знал и берёг. Память его берёг. Память — дорога в прошлое… Он всё тебе расскажет. Чем извел Дусю, чем — Симу… А ты запиши. И перепиши. Черновики Дусиной истории — в твоих руках. Тебе только чуть-чуть подправить и… Ты летописец, ты можешь… — он вскочил на ноги и как рявкнет: — Переписывай! И меняй его, как он твоих близких менял! Делай из него, что хочешь, хоть убей в утробе матери, хоть дар писца отними! Чтобы не вредил! Ты и не на такое способна!

Я изумлённо внимала. Однако прав дядя Боря, трижды прав. Сумасшедший — и не то слово… Перепиши… А я? А моя жизнь?

— Вы что… серьёзно?

— Меняй! — снова рявкнул он, и сияние усилилось.

Кухня утонула в багряном свете позднего заката, дядя Боря съёжился, а меня снова чуть не вынесло из тела. Лишь за спиной шевельнулся… ветер. Да, я не беспомощный писец… без ключа. Муз, солнце ты моё запойное… Я приободрилась. Я не одна.

— Меняй!..

— Не буду! — псих, прости, господи… — Ни в чужие головы, ни в чужие могилы я не полезу!

Он был страшен. Чёрт, он был пугающе страшен. Багровое безумие в глазах, ручьи силы по скрюченным рукам и искаженному лицу — как потоки крови. И сущность высунулась из груди, хлопнула крыльями, зашипела злобно. И от страха у меня снова перемкнуло все инстинкты. Я смотрела на двоюродного деда с содроганием, но глаз не отводила. И вместо отвращения и испуга меня накрыло бешенством. Из-за их бредней… Валик был бы жив, его мать не стала бы такой… если бы уничтожили причину, а не ждали… меня.

— Переписывай!.. — он шипел змеей. — Не дово…

— Не заставите! — лучшая защита — это нападение, и ярость придала мне сил. — У вас нет надо мной власти! Вы не понимаете, чего хотите! Это же… всё изменит! Все жизни! Мы все связаны! Одно изменение в прошлом и… А со мной что будет, а? Если бабушка оживет, что будет со мной? Во что моя жизнь превратится? Или вам пофиг, что очнусь в психушке после такой смены реальности?

— Эгоистка! — выплюнул как оскорбление. — Молодая ещё, подстроишься! А Дуся…

— …умерла! — прости, бабушка, не к ночи ты будь помянута… — Кто я такая, чтобы менять законы мироздания? Кто вы такой, чтобы этого требовать? Не имеете права! И лезть в мою жизнь вы тоже права не имеете!

— Эго… — заладил.

— Да! — перебила злобно и психанула: — Да, эгоистка! И горжусь этим! Это моё достижение! Вы хоть знаете, как трудно в этом проклятом мире творческому человеку? Как трудно не потерять себя в потоках информации, среди бесконечных историй, образов, героев, сущностей? Как тяжело каждый день по кусочкам собирать себя, отрывать от историй и возвращаться в мир, которому плевать на то, что ты другой? В котором все от тебя чего-то хотят — то работы, то внуков, то замуж, а на твои желания — параллельно? Вы хоть представляете, как трудно сберечь свою личность — и не идти на поводу у общественного «надо», и не раствориться в бесконечных историях?..

Я перевела дух и выплеснула все, что болело долгие годы:

— Вы не представляете, как трудно сохранить себя… Когда чужие истории выносят мозг — приходится защищаться от них. Ведь писательством сыт не будешь — надо работать. Чтобы жить. И среди «надо» находить хотя бы час для себя. Чтобы выпустить истории, иначе они сведут с ума. И чтобы отдохнуть от этого мира и побыть немного тем, кем никогда не станешь… Это зверски тяжело. И я долго налаживала свою жизнь так, чтобы успевать везде и понемногу. И себя долго собирала по косточкам. Да, я стала эгоисткой. И не буду ничего менять. Не-бу-ду! Себя я под удар не поставлю!

— Но Дуся… — двоюродный дед вдруг опустил глаза и пошатнулся, ища опору.

— А Валик?.. — спросила тихо. — А мой друг?.. Думаете, я не хочу увидеть его живым? Вы не единственный потерявший… Но даже ради него… ни в чужие головы, ни в чужие могилы я не полезу. Эффект бабочки — знаете о таком? Всех мелочей не предусмотреть. Время — слишком хрупкое сооружение. Начнешь менять одно событие — рухнет конструкция всей жизни. И тебя среди обломков похоронит. Вон… деятель. Полез, — и я устало кивнула на дядю Борю. — И опыт был при нём, и сила, но пара случайностей — и Валик не таким получился, и Альку мы спасли, и… И ничего у него не вышло. Вы изменение реальности со стороны видели, а я через него прошла. И врагу не пожелаю…

Он молчал. Понимал. Вроде. Но безумие было сильнее. И оно отказывалось предавать мечту, которая столько лет давала силы жить. Багровые глаза то потухали, то вспыхивали с новой силой. Сайел, забытый за ненадобностью, по-прежнему стоял в дверном проеме и заинтересованно бдел.

— Поймите меня, — попросила, подойдя. — И… простите, — и, может, и я однажды прощу… И осторожно взяла его за руку: — Не надо ничего менять, Владлен Матвеевич. Прошлого не вернуть. Давайте сбережем то, что осталось. Пусть это только тень… и память. И защитим то, что будет. Давайте сядем, чаю попьём…

И пожалела, что сказала. Дядя Боря, услышав сакраментальное «чаю», очнулся. Посмотрел на нас дико… и сиганул в окно.

— Сайел, за ним! — очнулся и двоюродный дед. — Не упусти!

И рванул следом за саламандром. С пятнадцатого этажа. Оставляя багровый «хвост» силы. Мне поплохело. Не, ну ненормальные — что с них взять?.. Сарказм не помог. А вниз смотреть я побоялась. Прислушалась, уловила во дворе возню и выдохнула. Вроде, живые… И остро ощутила собственное одиночество. В кои-то веки в хате — никого…

Я повернулась, чтобы закрыть окно, и вздрогнула. Тихие шаги в коридоре, и хриплое за спиной:

— Писец… — и бездна удовлетворения в глухом голосе.

Я неловко обернулась. «Псина», подпаленная чёрным огнем, с обгоревшей шерстью и одним потухшим глазом, сипло зарычала. «Парень», покрытый пятнами копоти, в дырявых шмотках, с обожжённым «лицом» и мрачной ухмылкой. Кровожадный взгляд — и моё сердце в пятки. Я невольно покосилась на открытое окно. Пожалуй, я бы тоже вниз, кабы не…

— М-может, п-поговорим? — предложила нервно, вспомнив знаменитое карибско-пиратское «Переговоры?.»., и прижалась спиной к подоконнику.

— Зачем? — ощерился он. — Что ты можешь предложить за свою жалкую жизнь, писчая? Путь домой?

Собственно…

«Парень» злобно оскалился, и по кухне поплыли волны ядовито-зелёного мерцания:

— Этот тоже предложил. И я поверил. Двадцать лет на поводке, писчая, двадцать ваших проклятых лет на побегушках! Кто мы, скажи? — и запустил обожжённую руку в собачью шерсть, удерживая «пса». — Скажи, кто?

А прав дядя Боря, добрая я… Зря, наверно. Но… жалко.

— Вы ничем не отличаетесь от нас, — сказала честно. — И многие из вас… лучше иных людей. Гораздо. Вы… просто другие.

— Какие?

— Не знаю, — я нахмурилась. — Я вообще недели две как узнала о вашем существовании, и… У вас есть сила — у нас нет. Мы… живые — вы… не совсем. Вот и вся разница… в общем.

— В общем? — фыркнул он и презрительно сощурился: — А раз мёртвое — не жалко? Раз мёртвое — можно использовать?

— Нет. Нельзя. И… не мёртвое, — я прямо смотрела в его глаза и говорила, что думала. Понимая, что никогда не считала мёртвым ни Сайела, ни даже птеродактиля. Да саламандр любому живому фору даст со своими розовыми штанами, привычками нудиста, психами и переживаниями.

— А поводки? — «парень» смотрел не мигая.

— Ну… наверно, они нужны, — ответила осторожно. И попалась на удочку собственной честности. Надо было соврать…

— Такая же, — процедил он. «Пёс», поддерживая, зарычал.

Возмутиться и испугаться я не успела. Знакомо зашуршали крылья, и на подоконнике возник Муз. Посмотрел на «парня» задумчиво, хмыкнул выразительно и похлопал по ладони коньячной бутылкой. «Зелёного» аж перекосило — видать, первую встречу вспомнил. Но сюрпризы засим не кончились. Воздух над подоконником зарябил, и из ниоткуда выскочил…

— Баюн? — ахнула я. — Ты, вредное животное…

Кот сверкнул красными угольками глаз и потёрся мордой о мой локоть. Заурчал и глянул на «пса». А тот себя не посрамил и сделал стойку. Сущности сущностями, а инстинкты физиологии неистребимы. Как Баюн вёлся на валерьянку, так и «пёс» повелся на «кота». Зарычал и прыгнул. Я шарахнулась в сторону, и только лапы, хвосты и сила красно-зелёным шлейфом промелькнули… в окне. И на подоконнике опять остался только Муз. Я посмотрела на него тупо, а он пожал плечами, сжал бутыль на манер дубинки и засиял синим. Всё же это мой основной цвет…

— Писец, — выдал сакраментальное «парень», видимо, заводясь, но…

— Завидуй молча, — предложил… Валик.

Знакомая зелёная тень небрежно повела плечами, сбрасывая сумрак «кляксы» как старый плащ. И взяла «парня» за шиворот с неожиданным:

— Не скучай, Вась. Мы на минуту, поговорить.

И — в окно. Опять. Я рванулась следом, но не успела. Зелёный шлейф — и Муз. Растопырил крылья и многозначительно махнул бутылкой. Я замерла, когда горлышко уперлось мне в солнечное сплетение. Поджала губы и съёжилась. Ладони прострелила резкая боль, кожа вспыхнула огнём. Я быстро прижала руки к ледяному подоконнику. Всё. Ушел. На вспухших пальцах таяли обрывки нитей. Навсегда…

А внизу разгорался бой. Видать, сосед успел созвать своё… воинство подневольное. Цветными лентами плыло северное сияние. Полыхало яростное жёлто-чёрное пламя. Вспыхивали и быстро гасли зелёные огоньки. Но все перекрывали знакомые «инквизиторские» вспышки сверхновой. Сай, что же ты творишь — выгоришь же… Валик, где ты там, если вообще живой?.. Судьба этих двоих меня, по понятным причинам, волновала больше других. Но из окна подробностей не разобрать, а вниз идти — страшно. Чёрт, как на мою жизнь похоже, смотрю на мир, как из окна в Полночь, и ничего не вижу, кроме… Похоже, Сайел выжимал из себя всё, а значит… Кровь застыла в жилах. Удавлю того, кто управляет саламандром, этой же привязкой, если Сай выгорит дотла…

Очередная ослепительная вспышка — и двор затопила тьма. Я зажмурилась и протёрла слезящиеся глаза. И вновь выглянула в окно. Ничего не видно. Только пепельная метель заметает опустевший двор. И звенящая тишина выползает из сонных подворотен. И… пустота. И… одиночество. Бескрайнее и беспросветное, как безлунная зимняя полночь.

— Куда?! — рявкнул Муз, перехватив бутылку.

Вокруг него вспыхнуло тёмное пламя, пожирая черновики, разбегаясь по исписанным стенам. И пускай. И гори оно всё… синим пламенем.

Я быстро захлопнула окно, на ходу схватила шапку и зажигалку и рванула вниз. Прочь из прокуренной квартиры, вниз по лестнице — сволочи, лифт сломали… Перескакивая через ступеньки быстро, до головокружения. Собирая второпях повороты и не чувствуя боли. Даже когда ударилась плечом о стальную дверь подъезда, в темноте не рассчитав расстояние, не поняла, что случилось. Выскочила из подъезда и замерла.

На скамейке сидели двое. Две запорошенные пеплом фигуры, как недавно чуваки с пивом в снегу, только те — от безделья, а эти… На улице было нечем дышать. Отвратительно воняло почему-то горелой краской, пепел забивал нос и лез в глаза. Но и без него — ни зги не видно. Сырой туман затягивал двор, до предела сокращая видимость.

— Дуся… — икнул Владлен Матвеевич и захохотал.

Дед Игнат сидел рядом и выглядел неважно. Никакого лоска, никакой иронии, никаких галстуков и самолётиков.

— Прекрати! — рыкнул он на брата.

А тот снова икнул, промямлил «Дуся…» и зарыдал. Я отвернулась. Больно… Совсем недавно — почти здоровый, лучащийся силой, а теперь… Старый, больной и очень уставший человек. С пустой и бледной сущностью. А где же…

— Васёк, не ходи туда, — Игнат Матвеевич, тоже пустой и бледный, обнял брата за плечи. — Не ходи. Не надо.

— Вы… и всё? — спросила сипло. Я не верю!..

Он кивнул.

— Дуся… — шмыгая носом, добавил Владлен Матвеевич.

Я упрямо дёрнула плечом. Не верю…

— Выгорели. Все. Ты никого там не найдешь, — устало сморщился Игнат Матвеевич.

— Я не верю… — повторила сипло.

Саламандры — не тараканы, тапкой не прибьёшь! А если выгорели… Они же высшие, м-мать их, огненные сущности, живое пламя! От костра остаются угли или искры, а из них разгорается новый огонь! Надо искать. Надо найти. Хотя бы искры. Или угли. Должен же кто-то уцелеть… Чёрт, должна же я наконец научиться заботиться о тех, кто заботился обо мне… пускай и корысти ради.

— Васёк, они же сущности! Нелюди! Призраки! — в голосе Игната Матвеевича слышалась ярая убежденность в том, что оных не стоит ни искать, ни спасать.

«Кто мы?» — резонно спросил «парень», прежде чем Валик выкинул его в окно.

— Сайел — мой друг!

…не говоря уж о втором, который не только друг. И я саламандра в кино обещала сводить, и опять в портал путеводный попасть хочу… И сущность свою, любимую и зелёную, тоже хочу…

Я надвинула на лоб шапку, натянула на лицо шарф и, шлепая по лужам, ринулась на поиски. Да, все порядочные герои в финале красиво уходят в закат (или в рассвет, по желанию автора), с уверенностью глядя в светлое будущее. А я топала в туман. В мрачной решимости выкопать вожделенную искру хоть из-под земли и с конкретной неуверенностью в собственном будущем. Время, когда я смотрела на мир голубыми глазами через розовые очки, и мне было всё фиолетово, ушло. Безвозвратно. К сожалению или к счастью?..

Саламандры растопили снег до асфальта, и я с непривычки спотыкалась о выбоины. А сослепу натыкалась то на скамейки, то на качели, то на кусты. Вонючая влажная дымка стояла стеной, но мысли о собственной глупости я прогнала решительно и с позором. Как и мысли о простуде — я промокла в считанные минуты вся, от шапки до сапог. Как и старый страх с панической атакой. Тринадцать лет назад я точно так же лазила по туманному берегу реки и искала друга. Тогда его нашли. И сейчас я знала, что найду.

Незнакомый силуэт появился неожиданно. Я вздрогнула, рефлекторно шарахнувшись в сторону и врезавшись спиной в детскую горку. Чёрт, а ведь не подумала, что та же «собака» могла уцелеть… Я настороженно уставилась на сущность. От едкой дымки слезились глаза, но я рассмотрела. Почти человеческая фигура, будто в красный плащ завернутая. Красный. Как птеродактиль. «Дусин цвет».

«Дуся…».

— Бабушка?.. — выдохнула неуверенно.

Фигура приблизилась. Развела руки, разгоняя туман, и поманила меня за собой. Я неуверенно подошла. Смазанные черты лица и горящие красным угли глаз. Кажется, ей удалось освоить и применить на практике знания, стребованные с хранителя Эрении… Она нетерпеливо щёлкнула пальцами и качнула головой. Неуверенность, как недавно страхи, была с позором изгнана. Я устремилась за сущностью, а она горела яркой звездой, разгоняя туман и освещая путь. И интуитивно я поняла, что она хочет мне показать.

Первую искру я нашла на скамейке, в тлеющем дереве спинки. Не раздумывая, протянула руку, и белая искорка прыгнула в замерзшую ладонь, щекоча кожу. Я торопливо достала зажигалку и щелкнула кремнем. Искра не менее торопливо прыгнула в пламя и белым светляком спорхнула с кремня. И теплым живым комочком света затаилась в нагрудном кармане куртки. Сай, как же я рада, что не ошиблась… Следом нашлась черная искорка Ауши… и ещё шесть штук — две жёлтые, две красные, одна зелёная и одна синяя. Сайел говорил о восьми саламандрах, а значит… Значит, пока мы беседовали на кухне о «чае», деды готовили облаву.

— Больше никого?.. — я посмотрела на бабушку с затаённой надеждой. И понимала, что всё, но так хотелось верить, что он опять выкрутится…

Она отрицательно покачала головой. Что ж. Казалось, я была к этому готова, но… Не знаю, смогу ли привыкнуть к этой пустоте…

— Ты вернёшься… домой?

Бабушка кивнула и провела руками по воздуху, изображая силуэт.

— Человеком? — уточнила удивленно.

Она вновь отрицательно мотнула головой и провела рукой по воздуху, словно гладя невидимую спину. Животное?.. Ах, Баюн… Бабушка, кажется, усмехнулась. Подлетела и хлопнула меня по спине, заставляя выпрямиться, приподняла мой подбородок, вынуждая расправить плечи. И щёлкнула по носу. И снова улыбнулась. Я ответила улыбкой, но получилось жалко. Но ей понравилось — красные глаза засветились удовлетворением.

— Васёк? — встревожено окликнул Игнат Матвеевич. — Васёк, что там?

— Иду! — буркнула невпопад.

Она знакомо показала мне большой палец и рассыпалась ворохом красных искр. А на её месте… Я стремительно отвернулась, глотая слезы. Истерзанное чёрное тельце, потухшие жёлтые глаза… Всего лишь кот, всего лишь оболочка для сущности… Но без них с Сайелом дом будет холодным и пустым. Я побрела к подъезду, поскальзываясь на замерзшем асфальте, и поняла, что не хочу. Не хочу домой, к ёлке, компу и одиночеству. Куда угодно. Хоть к дедам. А лучше — к Альке. К живому и любящему.

Пока я, поскальзываясь, шла через двор, вернулась метель. В проулках тревожно завыл ветер, развеивая дымку и принося привычную морозную свежесть, в воздухе замельтешили первые снежные хлопья. Я посмотрела на тёмные окна спящих домов. Нет, здесь явно не обошлось без фэншуя. И если с погодой повезет, то никто ничего не заметит. За ночь у нас легко выпадает двухнедельная норма осадков, да и метель наметет снега с соседних дворов. И никто ни о чем догадается. Или появится неожиданная городская легенда — об инопланетянах. Или о сектантах, которые настолько охамели, что в ночь перед Рождеством жгли костры и принесли в жертву чёрного кота… Я хлюпнула носом. Привет, кошмары, я соскучилась, с возвращением…

Игнат Матвеевич ждал меня у машины.

— Садись, Васёк, — и открыл переднюю дверь. — Домой поедем.

— Но… — заикнулась я.

— Домой, — повторил он мягко. — Бориса мы… ликвидировали, но пара его сущностей сбежала. Мы их найдём, но тебе лучше несколько дней побыть дома. Под защитой.

Я молча забралась в тёплый салон. На заднем сидении спал, свесив голову на грудь, второй дед. И сердце снова свело жалостью.

— Неужели вы верили, что я, писец без опыта… Смогу переписать прошлое?.. — спросила тихо.

Игнат Матвеевич завёл машину и тронулся. Помолчал, выруливая из двора, и также тихо ответил:

— Дусе же это удалось. Такой же молодой и неопытной. Кеша однажды попал в аварию и лежал в коме. Врачи давали ему пару дней, а она… Она что-то смогла подправить в той истории, хотя была живописцем и не работала с прошлым так, как ты. И он отделался парой царапин.

— И съехавшей крышей? — я мрачно посмотрела на тёмную дорогу и съязвила: — Да вы идеалисты. Романтики и оптимисты, — ненормальные…

— У всех свои недостатки, — пожал плечами двоюродный дед. — А ты ещё многого не знаешь о своих способностях.

И, словно ставя точку в неприятном разговоре, включил музыку. Лепс тоскливо и заманчиво завыл про рюмку водки на столе, а я с иронией посмотрела на невозмутимого родственника. Знаю — не знаю, какая разница? В чужую жизнь я всё равно никогда не полезу, как и в чужую смерть. Судьба — штука сложная, и от неё и за печкой не спрячешься. Изменишь здесь — подловит там. И подловит больнее и страшнее.

— Влада я с собой заберу, — Игнат Матвеевич притормозил у моего подъезда, а его брат снова пробормотал сакраментальное «Дуся…» — Сима всё знает, не тревожь её. Иди спать и не высовывайся из дома, пока не разрешим, — и строго смотрел на меня: — Поняла?

Я кивнула и выбралась из машины. Наверно, надо поблагодарить за помощь и попрощаться… Но не стояло. Внутри колючей занозой засела обида. Однажды я её выдерну — всё же родня, и мне многому предстоит у них научиться, но сейчас… Я захлопнула дверь и поспешила домой. Зажечь свечи для саламандров, забиться в угол и, если повезет, благополучно там сдохнуть. Ибо бесит. Всё. И все… Но не сложилось. По лестнице я поднималась медленно и устало, как на эшафот, а на ступеньках, у двери квартиры, меня ждали.

— Аля?.. — я не поверила своим глазам. Она же дома должна быть, спать и срастаться с сущностью!

— Вась, ну наконец-то!.. — она с трудом встала со ступеньки, держась за стенку, и обняла меня. — Ты опять сотовый потеряла, растяпа?

— Нет, — я глупо улыбнулась. Желание сдохнуть уныло махнуло лапкой и без боя сдало позиции вернувшейся крыше. — Я… дома всё забыла, — и ключи, кстати… — К тебе торопилась…

Из глаз сестры снова плеснуло виной. Я молча обняла её, ощущая биение сердца и пульсацию сущности, и зарыдала. Тихо, сухо и без слез. Похоже, они наконец кончились. Алька утешала, бормотала про «всё хорошо», и во что ещё верить, если не в это?.. И апельсины просыпались, и грузовик не зашиб, и…

Скрипнула дверь квартиры, и в освещенном проёме показалась недовольная физиономия Муза:

— Домой дуйте, — буркнул он. — Хватит завывать на весь подъезд. Всю рождественскую нечисть распугаете.

И всё-таки… хорошо дома. Тепло, ёлка мигает гирляндами, бигусом пахнет…

Алька быстро разделась и разулась, помогла мне снять мокрую куртку, посмотрела на Муза многозначительно и протянула:

— Надо выпить…

— Надо! — разом взбодрился он. — Вина?

— Водки! — решила сестра. — Но хорошей, никакого палева!

Муз крякнул одобрительно и исчез. А Алька, умильно заметив «какой клёвый!», повернулась ко мне и внушительно заявила:

— А ты — в душ! Греться и реветь, пока вся гадость не вылезет! А потом поешь и всё мне расскажешь! Поняла? Всё!

Хорошо, что в этом безумном мире есть что-то неизменное… Я ухмыльнулась, кивнула, но пошла не в душ. А в гостиную — зажигать свечи для своих хранителей и спасителей. Разноцветные огоньки рассредоточились по комнате, и над каждой свечой набух крошечный бутон. Так, а если они все дружно «зацветут» и «распустятся»?.. Я одного-то саламандра едва выносила, а как быть с восемью?.. Задавят и числом, и опытом. Я потёрла символ на щеке и смирилась с неизбежным. Инициация. И саламандровая история. Пока не зацвели.

Закончив со свечами, я обернулась и встретила угрожающий взгляд сестры. Да-да, уже иду. Мыться, греться и реветь, как было велено. И ночь обещает быть томной. Как и последующая «песцовая» жизнь. Но где наша не пропадала…