Серия «Mémoires de la mode от Александра Васильева» основана в 2008 году

Предисловие, научное редактирование и фотографии из личного архива Александра Васильева

На переплете – маскарадное платье «Павлин», изготовленное Ч. Ф. Вортом для принцессы де Саган, 1864 – Александр Васильев, Москва, 2007. Фото Джеймса Хилла

Имя Чарльза Фредерика Ворта всегда будет ассоциироваться с царственными модами Викторианской эпохи. Основатель французской Высокой моды родился в местечке Боурн, в Англии, 13 ноября 1826 года. Сын скромного сборщика налогов в Линкольншире, он познал все ужасы бедности в семье без отца. В детстве ему пророчили работу в типографии, но весной 1838 года, в возрасте двенадцати лет, мальчик отправился в диккенсовский Лондон и ощутил все «прелести» эксплуатации детского труда. Чарльз Фредерик овладел профессией продавца в хорошем магазине импортных французских модных товаров, который назывался Swan & Edgar. Затем он получил повышение и перешел в еще более престижный магазин шелковых тканей в Лондоне Lewis & Allenby, являвшийся в то время Придворным поставщиком Ее Величества королевы Виктории.

В возрасте двадцати лет, в 1846 году, Чарльз Фредерик Ворт оставил родную страну и отправился пытать модное счастье в Париж, вечно манящий своим блеском и возможностями молодежь со всех концов света. Трудно предположить, через какие невзгоды и лишения прошел этот молодой англичанин в столице Франции. Первый месяц он работал приказчиком в магазине Villede Paris, но в 1847 году, наконец, нашел себе место продавца со знанием английского языка в престижном парижском магазине Gagelin-Opigez & Cie на улице Ришелье, недалеко от театра «Комеди Франсез». Этот магазин считался одним из самых знаменитых в Париже в те годы. Парижский шик с его изысканными выдумками, характерными для моды 1840 – 1850-х годов, были прекрасной питательной почвой, на которой молодой Ворт сформировал и развил свой талант.

Его окружала роскошь: дамы, утянутые в узкие корсеты, в шуршащих тафтяных широких платьях, в шалях и канзу[1], в капорах и баволе[2], с тонкими ручками в цветных лайковых перчатках; зонтики-умбрельки[3]; шелковая обувь на низком каблучке; бисерные ридикюли[4] и духи от Guerlain – все это не могло не восхищать и пробудило воображение талантливого юноши.

В магазине Gagelin-Opigez & Cie, где работал юный Ворт, торговали новинками французской текстильной промышленности: яркими шелками, броше[5], фаями[6] и оттоманами[7], барежем[8] и органди[9], нарядными брокарами[10], легкими набивными муслинами и лионскими шалями. Огромный выбор, заметно превышавший лондонский ассортимент, часто тяготевший к клетчатым тканям в стиле «балморал», любимом Ее Величеством королевой Викторией, поразили молодого англичанина в Париже. С неистовым упорством он принялся драпировать эти новинки сначала на манекенах-бюстах, чтобы показать игру шелка в складках, драпировках и объеме, а затем перешел к живым моделям, особенно симпатизировал молоденькой мадемуазель Мари-Августине Верне (1825–1898). С парижской грацией XIX века она ежедневно меняла сшитые на живую нитку платья из тканей магазина. Покупательницы «ахали», приходили в восторг и покупали именно ту ткань, которую молодой англичанин использовал на платье мадемуазель Мари.

Вскоре дирекция магазина предложила ему руководить ателье по пошиву платьев при магазине. Оборот магазина и без того порядочный только увеличивался, а слава Ворта росла. К нему стали обращаться за советами: какую шаль подобрать к платью, купить пятнадцать метров шелка или все двадцать – такой приблизительно метраж требовался, если платье было с тремя рядами больших оборок по косой при корсетной талии в пятьдесят сантиметров. Говоря современным языком, молодой Ворт был не только продавцом-консультантом, но и стилистом. Одна из первых моделей Ворта, придворная мантия, крепившаяся на плечах, богато отделанная золотой вышивкой, даже получила золотую медаль в Лондоне, на Первой Всемирной выставке, в Хрустальном дворце.

Окрыленный первым успехом Ворт нашел себе компаньона, шведского художника-пейзажиста и сына банкира, Отто Густава Боберга (1821–1881). В это же время он обвенчался с мадемуазель Мари-Августиной, стал отцом первого сына и нашел новое место под свой магазин на тихой и спокойной рю де ла Пэ, в доме номер 7, которая отходит от Вандомской площади. В том далеком от нас 1857 году рю де ла Пэ (улица Мира) была поистине мирной и вовсе не торговой. Площади Гранд Опера, которая ныне завершает эту улицу, как и самого здания Оперы, тогда еще не существовало. Авеню Опера еще не была «прорублена» сквозь старые кварталы Парижа XVIII столетия. То есть выбор места для Дома моды был сделан Вортом скорее из экономических соображений. Думал ли он, открывая свой Дом в этом парижском районе, что привлечет сюда множество своих коллег и конкурентов? Позже рядом расположатся Дома моды Doucet и Cheruit, к ним подтянутся торговцы брильянтами – они до сих пор украшают эту историческую улицу, главную улицу парижской моды.

Успех Чарльза Фредерика Ворта как кутюрье был обусловлен в первую очередь историческими обстоятельствами. В начале 1850-х годов племянник Наполеона Бонапарта, Наполеон III стал императором Франции, и Париж вновь оказался мировым центром моды, люкса и красоты. Сразу понадобились новые платья: коронация, балы в Тюильри, приемы требовали роскошных туалетов, под стать изысканному вкусу Императрицы Евгении, супруге Наполеона III, урожденной испанской графини де Монтихо.

Но поначалу Дом моды Worth & Boberg, в котором с первых дней работало уже пару десятков сотрудников, довольствовался местной буржуазной клиентурой. Им приходилось торговать не только платьями, но тканями и отделками. Но даже самые первые модели нового Дома отличались оригинальностью и стильностью. В моей личной коллекции имеется редчайшее визитное платье на большом кринолине из тафты селадонового (нежно зеленого) цвета с грифом Worth & Boberg (1857–1871). Именно Чарльзу Фредерику Ворту пришла впервые идея печатать золотыми буквами имя и адрес Дома моды на сантюре – внутреннем пояске корсажа платья, что положило основу брендомании, живой и по сей день. Во всем мире именно это считается началом Высокой моды как таковой. Также открытием Ворта была подгонка орнамента шелковой ткани, из которой шилось платье, по рисунку. Ему же принадлежит идея показывать готовые модели на манекене из папье-маше работы Guerre-Lavigne, что явилось сенсационной новинкой в те годы.

Вскоре Боберг уехал в Швецию, где у него родилась дочь, оставив Ворту свою часть Дома, и Чарльз Фредерик стал единовластным его владельцем. Модели Дома пользовались успехом, но не имели широкой популярности. Все решил один случай. У дверей его ателье остановилась карета дипломатического корпуса с Австро-Венгерскими гербами на дверях. Оттуда выпорхнула очаровательная модница Второй империи, принцесса Полина фон Миттерних, супруга посланника Австро-Венгерской империи при французском дворе. Принцесса была воплощением очарования и заказала у Ворта в срочном порядке бальное платье для предстоящего бала у Императрицы Евгении в несуществующем ныне дворце Тюильри. Ворт выполнил заказ, и как позднее писала в своих воспоминания принцесса: «Платье было очаровательным, но, увы, более никогда, его платья мне так дешево не доставались». Платье принцессы фон Миттерних, ближайшей подруги Императрицы Евгении, из тюля и букетиков цветов был настолько изящным и удивительным, что привлек внимание зоркого взгляда Ее Величества, которая, осведомившись об авторе сего наряда, попросила Ворта наутро во дворец. По материнской линии Императрица Евгения была ирландкой, прекрасно говорила по-английски и быстро нашла с Вортом общий язык. Вскоре Евгения сделала его Придворным поставщиком и принялась заказывать большое количество бальных, повседневных и парадных туалетов. Так как Ворт сам не рисовал, он пользовался заготовленными гравюрами с женскими фигурками, к ним дорисовывал линии платьев по своей творческой фантазии. Несколько альбомов с такими рабочими рисунками хранятся теперь в Лондонском музее Виктории и Альберта. Но кроме этого, кутюрье не брезговал приобретать уже готовые эскизы у различных художников-иллюстраторов, например, у Палетт, чьи зарисовки для Ворта из моей коллекции мы публикуем в этом издании.

А фантазия Ворта была необыкновенно современной для своего времени. Он украшал бальный кринолин телеграфными проводами по подолу с миниатюрными ласточками, сидящими на них; изображал на кринолине паровоз – символ прогресса в середине XIX века; прикреплял к платью гнездышки птиц; создал невероятное маскарадное платье из перьев павлина, эскиз к которому вы можете видеть на обложке этой замечательной книги.

По настоятельному требованию Императора Наполеона III Ворт отдавал предпочтение исключительно тканям французского происхождения – лионским шелкам и эфемерному шелковому тюлю, десятки метров которого требовались для изготовления его невесомых бальных шедевров. Как выглядели эти платья, нам дает представление галерея портретной живописи кисти излюбленного художника Второй империи, Франца Ксавера Винтерхальтера. Поначалу Императрица Евгения противилась большому количеству тканей и драпировок на своих платьях, сетуя на сходство «с занавесками дворца», но позднее доверилась Ворту, что сделало ее иконой стиля XIX века.

Как только Императрица стала отшиваться у Ворта, к нему потянулась вереница придворных дам, аристократок, жен промышленных магнатов и даже кокоток, которым изобиловал Париж в то время. Сам кутюрье установил себе за правило приезжать на примерки только к Ее Величеству, а все другие дамы должны были сами приезжать к нему в Дом моды.

Но что делать? У Ворта не было конкурентов, и желание одеться у самого прославленного метра моды было очень велико.

Современницы все же вспоминают его не очень ласково. Он часто приходил на примерки сердитым и не выспавшимся, с красным лицом, не отличался обходительностью, на ходу сочинял модель и никогда не слушал комментариев заказчиц. Он и только он точно знал, что им подойдет – стиль, крой, цвет.

Чарльз Фредерик Ворт представлял собой тип модельера-тирана, великолепного коммерсанта, попавшего в идеальный город в нужное время. До него большинство портных были женщинами, и появление Ворта стало настоящей сенсацией. По характеру своих работ Ворт был пассеистом[11]. С большим усердием он собирал гравюры моды XVII–XVIII веков, образцы тканей и впоследствии построил на честно заработанные средства особняк в предместье Парижа, где испробовал себя и в качестве создателя интерьеров. Модельер провозглашал драпировочно-обивочный стиль: портьеры с ламбрекенами, козетками, оттоманками; кресла на двоих «дозадо»; круглые диваны «пате» под кринолины и канапе «сиамские близнецы»; изогнутые банкетки тет-а-тет; драпированные и украшенные помпонами пуфики и «андискреты» – сложные, похожие на медуз, кресла на троих гостей; модная мягкая мебель «капитоне», типичная для середины и второй половины XIX века.

Европейской, а затем и мировой славе Ворта очень способствовали экономический прогресс и промышленная революция, которые позволили ему брать заказы по почте из-за рубежа и отправлять готовые изделия на пароходах и поездах. Эта вакханалия роскоши и люкса, ставшая отличительной чертой правления Наполеона III, была прервана Франко-прусской войной, блокадой Парижа и Парижской коммуной. Император был низвергнут, а главная заказчица Ворта, Императрица Евгения вместе с наследником престола удалилась в изгнание в Англию. Кутюрье на время закрыл свой Дом моды, но, когда была провозглашена Третья республика, в 1871 году он снова открылся, и Ворт был удивлен обилием заказов, которые последовали уже не от придворных, а от нуворишей и их жен, разбогатевшей буржуазии. С тех пор на сантюре его моделей исчезло имя Боберга, и все наряды были подписаны исключительно его собственным именем – Worth.

В 1875 году в Доме отца начал работать его девятнадцатилетний сын, автор этих воспоминаний – Жан Филипп Ворт (1856–1926). Он проявил себя очень способным юношей и стал прекрасным продолжателем семейного дела. Его старший брат Гастон Люсьен (1853–1924) занимался финансами Дома и оказался талантливым организатором.

Но нежной дружбы с Императрицей Ворт не прервал и после свержения монархии. Раз в год он посылал ей в изгнание свою новую модель вместе с букетиком парижских фиалок, которые она так любила. Вот пример достойной преданности к своей первой коронованной заказчице, принесшей славу его Дому. Отправляясь в Англию, Императрица впопыхах не взяла ничего из нарядов, позднее их спасла от коммунаров принцесса Полина фон Миттерних, собрав из гардеробной низвергнутой Императрицы все последние платья от Ворта и отправив их с дипломатической почтой на Альбион.

Еще в конце 1860-х годов уменьшив кринолин в объеме, очень неудобный в купе поезда, конке и омнибусе, Ворт предложил драпированный турнюр, который со многими модификациями с его легкой руки продержался в моде целых двадцать лет, до конца 1880-х годов. Новые изменения силуэта в женских платьях были приняты за аксиому во всем мире, и у кутюрье стали появляться первые крупные конкуренты. Недалеко от рю де ла Пэ открыл свой Дом моды модельер Эмиль Панга.

Он откровенно копировал Ворта, но использовал более дешевые и стойкие материалы. Удивительно, но именно благодаря этому, модели от Панга сохранились во многих коллекциях, в то время как бальные платья из эфемерного шелкового тюля от Ворта полностью истлели и рассыпались в прах. Это же произошло и с его прекрасными изделиями из прозрачного шелкового муслина, бенгалина и фуляра – самых тонких шелковых материй той эпохи. Благодаря стараниям Ворта, лионские шелковые мануфактуры удвоили свое производство и оборот в те годы. Распространению славы его Дома способствовала и пресса. Так, американские издания Harper’s Bazaar и New York Herald Tribune регулярно писали о Доме Ворта, как о самом знаменитом и первоклассном того времени в Париже. У Ворта были тесные связи со всеми королевскими и императорскими дворами Европы. Даже королева Виктория тайком носила платья от Ворта, покупая их через английских модисток. Особенно кутюрье любил одевать русский двор и гордился тем, что создавал модели для трех русских императриц – Марии Александровны, Марии Федоровны и Александры Федоровны. Они, естественно, не приезжали на примерки, но по существующим меркам в ателье был изготовлен манекен, и на нем отмерялись многочисленные заказы императриц и поездом отсылались из Парижа в Петербург в больших дорожных кофрах от Louis Vuitton. В коллекции Государственного Эрмитажа хранятся несколько платьев от Ворта из гардероба Императриц Марии Федоровны и Александры Федоровны. Даже после кончины Чарльза Фредерика Ворта Дом моды, руководимый в начале ХХ столетия его двумя сыновьями, продолжал обшивать русских клиенток. У них одевались княгиня Ольга Валериановна Палей, княгиня Мария Щербатова, урожденная Строганова, и многие другие. В своих воспоминаниях «Одевая эпоху», изданных в этой же серии издательством «Этерна», Поль Пуаре пишет об одной из самых богатых клиенток Ворта – княгине Барятинской, перед появлением которой трепетал весь Дом!

В книге воспоминаний Жана Филиппа Ворта, изданной в Париже в конце 1920-х годов, много места уделено маскарадным костюмам, детально описываются характеры клиенток, количество заказов. Начиная с 1897 года, идя в ногу со временем, Дом стал принимать заказы по телефону и по почте.

Именно в этом году открылся филиал Дома Ворта в Лондоне, который в 1902 году перерос в самостоятельный Дом моды по адресу New Burlington street, дом 4. Репутация Жана Филиппа была настолько безупречной, что он стал первым президентом парижского Синдиката Высокой моды и получил в 1901 году Орден Почетного Легиона за участие Дома Ворта во Всемирной выставке в Париже. Оборот Дома в эти годы был очень значительным: производилось несколько десятков тысяч изделий в год с товарооборотом в пять миллионов франков, в то время как основной капитал Дома Ворта составлял пятьсот миллионов золотых франков!

Начиная с 1910-х годов, Жан Филипп привлек на работу своих племянников – Жака и Жан-Шарля. Дом моды Ворта был на пике популярности до Первой мировой войны. В моей личной коллекции есть несколько платьев от Ворта в стиле модерн из гардероба графини Строгановой и других изысканных женщин. Их отличают тонкая работа с бисером и стеклярусом, сложный крой. В эпоху Первой мировой войны Дом Ворта даже открыл филиал в Нью-Йорке и неплохо продавал там бальные платья. Но в 1920-е годы заметно возросла конкуренция с другими Домами моды – Поля Пуаре, Жанны Ланвен, Мадлен Вионне, Габриель Шанель, Жана Пату, Люсьена Лелонга и других корифеев Высокой парижской моды. Но все же платья от Ворта постоянно публиковались на страницах лучших модных журналов. Именно тогда в Дом моды Ворта пришли известные русские манекенщицы – сестры Гобиевы; Кира Середа, урожденная баронесса фон Медем; Женя Горленко, в замужестве виконтесса де Кастекс; и другие русские красавицы из среды русской эмиграции.

Великая депрессия подкосила бизнес многих старых домов моды Парижа. Дом Ворта не стал исключением. Финансовые трудности заставили руководство продать здание на рю де ла Пэ. В 1937 году Дом переехал по другому адресу – rue du Faubourg Saint Honore, дом 120. Модели Дома, выполненные в 1930 – 1940-е годы, были все также элегантны.

Моделисткой у Ворта стала Элизабет Шамкоммюналь, владевшая в начале 1930-х небольшим модным Домом в Париже. Но качество работы все же изменилось: уровень шитья, обработка швов, подкладки, да и сам гриф Worth видоизменился – стал меньше размером, но под ним все еще писали карандашом на ленточке-больдюке порядковый номер модели от-кутюр.

В моей коллекции есть около дюжины интересных платьев от Ворта разных периодов, но поздние творения Дома скорее подражают глобальной моде, чем диктуют ее. Для привлечения других, менее обеспеченных или разорившихся во время кризиса клиентов, Дом Ворта начинает выпускать фирменные сумочки, духи, пудру и помаду. Косметические средства от Worth стали теперь предметом активного собирательства среди коллекционеров парфюмерии. Самыми знаменитыми их духами, выпускавшихся до 1980-х годов, были безусловно «Je reviens» («Я вернусь»), любимые духи русской прима-балерины и бродвейской звезды Галины Пановой-Рагозиной.

Журналы 1920 – 1930-х годов изобилуют рекламными страницами этого знаменитого Дому моды. Многие из этих редких реклам мы публикуем в нашем издании.

В послевоенное время стал необыкновенно популярен стиль Нью Лук, явившийся в свою очередь поздним эхом вортовских кринолинов сто лет спустя. Не имея четкой художественной концепции, Дом Ворта угасал. После войны руководством Дома занимались еще одни наследники – Роже и Морис. В 1952 году Дом Ворта был объявлен банкротом и в 1954-м куплен одним из его старых конкурентов – Домом Пакен, основанным в 1891 году и сам дышавший на ладан.

Сохранилось немало вечерних и коктейльных платьев из атласа и тюля в стиле Нью Лук работы Дома Ворта с пометкой «Лондон». Дом Ворта был окончательно закрыт в 1956 году, но в Англии под этим грифом стали выпускаться мужские галстуки, рубашки, лосьоны для бритья и даже туалетное мыло. Новое английское руководство приобрело и все старинные архивы этого прославленного Дома, первого Дома Высокой моды в истории, и передала большую их часть в музей Виктории и Альберта. Правнуки Ворта по-прежнему живут в Париже и тоже владеют небольшим семейным архивом. Я впервые познакомился с этим раритетным изданием в 1989 году в Шотландии, в Школе Искусств имени Макинтоша в Глазго, где в те годы преподавал историю моды на английском языке. Мне, как преподавателю, была доступна библиотека, и книга Ворта произвела на меня просто неизгладимое впечатление. Я мечтал издать ее на русском языке на Родине, лишенной долгое время такой литературы. Как были бы рады отечественные историки моды, которых, благодаря нашей серии книг, становится все больше! Как бы возрадовались музейные работники, коллекционеры, блогеры из мира моды, журналисты! И вот, свершилось! Я воображаю, сколько курсовых работ и диссертаций будет написано по этой книге, сколько лекций прочитано и сколько телефильмов будет снято! Прекрасно, что благодаря книгам, выставкам, телепрограммам, журнальным публикациям история моды стала невероятно популярна и востребована. И Дом Ворта будет вновь в центре этого интереса.

Я хочу поблагодарить издательство «Этерна» и его главного редактора Нину Комарову за благородный труд в деле пропаганды истории моды среди русскоязычного населения и пожелать новых успешных и нужных книг!

Александр Васильев,

истории моды, телеведущий,

Москва – Париж, 2013

Жан Филипп Ворт, написавший эту книгу, хотел оставить письменное свидетельство участия его отца, Чарльза Фредерика Ворта, и своего собственного в развитии моды в течение последних ста лет. Он не имел намерения рассказать о своей частной жизни или каких бы то ни было сплетнях о клиентах, избегая всякой «портретности», как это называется у парижан. В наши дни, когда столь распространены биографии-исповеди, эта сдержанность вызывает уважение.

Ведущий кутюрье своего времени имел свои представления о пошиве одежды и свою концепцию моды, полагая, что для всякой моды следует принимать во внимание время, место, возраст и уместность. По его мнению, величайший недостаток в современной моде заключается в том, что она не удовлетворяет этим требованиям.

Дом Ворта спонсировал множество новшеств, от кринолина до прямых линий переда платья, но господин Ворт признался мне, что он не верит, что мода обязательно улучшает женскую красоту, и что он иногда вводил крайние проявления моды по принуждению.

Жан Филипп Ворт был человеком огромного достоинства, художником, знатоком и ценителем редких и прекрасных вещей. Его дом на авеню Эмиль Дешанель, где я беседовала с ним об этой книге, был полон коллекциями мебели, картин и фарфора. Дж. П. Морган[12], который привез своих женщин в Дом Ворта, чтобы заказать им одежду, был другом господина Ворта и хотел купить этот дом вместе с его содержимым.

Подобно многим чувствительным и интуитивным характерам, Ж. Ф. Ворту было приятно думать, что его внешний вид внушает робость, а тяжелые черты лица и взгляд сквозь огромные очки вызывают страх, что все, начиная от герцогинь до мидинеток[13], дрожат при его приближении. На самом деле все, от слепого, которого он содержал, до знатных дам, кому он создавал восхитительные платья, – обожали его, потому что в нем жил «послушный ребенок».

Подростком Жан Филипп мечтал стать художником и, хотя забросил холст и краски, всю жизнь создавал картины из тканей, кружев и драгоценностей. Каждое его произведение было настоящим предметом искусства, как будто было написано в цвете, а не в мягких и мерцающих материалах. Очень жаль, что он не дожил до появления этой книги – последнее произведение закончено. Он умер в декабре 1926 года, когда книга еще находилась в процессе перевода. Когда умер Жан Филипп Ворт, на Париж опустилась тьма, и склонные к драматизированию парижане утверждали, что это затмение было символичным. Быть может, так оно и было.

Рут Скотт Миллер,

15 июня 1928 года

Более шестидесяти лет я был увлеченным зрителем нескончаемой драмы, главным действующим лицом которой была Мода. Когда я впервые встретился с ней, эта героиня появилась на сцене в роли наивной портнихи. Она знала атлас как разновидность люстрина[14], используемого в оформлении коробок для конфет и обтяжки пуговиц, но не знала, что эту красоту можно смять и превратить в пышный бант. Теперь Мода, эта капризная богиня, легким шагом проходит перед рампой, не обращая внимания на искусство, ведо́мая случаем или чаще всего, как назвал Эдгар Аллан По[15], человеческой – чтобы не сказать женской – испорченностью. Ее главная цель: «Я должна иметь что-нибудь новое!»

Индустрии производства одежды еще нет и ста лет. Лишь через некоторое время после революции 1848 года люди пожелали иметь более элегантные наряды, и их воображение пробудилось к восприятию грации и красоты, скрывающейся в рулоне ткани. Этим пробуждением они были обязаны кутюрье, которые вдохнули в свое ремесло новую жизнь, свежие идеи и чаяния.

А до этого времени перемена стилей от года к году была едва заметна. В рукава, лифы и юбки не добавлялось ни новой линии, ни новых оборок, платье носилось годами и никогда не выходило из моды. Но в начале второй половины XIX века революционно изменились не только манера ношения одежды, но и сам материал и процессы производства тканей. И эта метаморфоза, если мне будет дозволено сказать не без гордости, произошла при энергичном и упорном руководстве и стимулировании моего отца – Чарльза Фредерика Ворта[16].

Более подробный рассказ об этом деспотичном гении, который был моим добрым отцом и одновременно обожаемым кумиром, как мне кажется, даст полный ответ на вопрос: «Как случилось, что вы, который учился у Коро[17] и мог бы быть художником, стали кутюрье?» Будет недостаточно сказать, что я выбрал эту профессию из любви к отцу, хотя это чистая правда. Желание стать художником, к чему у меня были наклонности, осталось неосуществленным. Скрытые амбиции, думаю, возникли у меня, несомненно, благодаря обучению у великого мастера, чьей кисти, среди многих других шедевров, принадлежит «Танец нимф»[18].

Чарльз Фредерик Ворт родился 13 ноября 1826 года в Боурне, графство Линкольншир, Англия. Его отец был юристом, а мать – благородной дамой, рожденной в Куинси. К несчастью, мой дед по отцовской линии отнесся к своему семейному долгу легкомысленно и по прошествии нескольких лет обрек свою жену и троих детей на лишения, проиграв все свое состояние. Из всех детей старшему повезло больше всех. Достигнув взрослого возраста еще до разорения отца, он получил отличное образование, что дало ему возможность стать юристом и пользоваться прекраснейшими преимуществами, которые в начале 1800-х годов полагались юноше, воспитанному как джентльмен. Дочь умерла в детстве, и остался младший сын – Чарльз Фредерик, именно ему пришлось переносить последствия легкомысленности своего отца. Чарльзу Фредерику было всего одиннадцать лет, когда ему пришлось бросить школу и начать зарабатывать на жизнь. Кто был знаком с ним в более поздние годы и восхищался его шармом, уравновешенностью и блестящим талантом вести беседу, с трудом могли поверить, что этот человек, чьи познания в области искусства, литературы и красоты казались неисчерпаемыми и чей безупречный вкус устанавливал портновские стандарты во всем мире, после одиннадцати лет не учился в школе и практически был самоучкой.

Мать Чарльза Фредерика Ворта, дагерротип, 1850

Его первой работой после ухода из школы была типография; это место нашла ему мать, которой самой пришлось наступить на свою гордость благородной дамы – леди, как говорили раньше, – и стать экономкой в доме своей богатой родни. Мой отец никогда не думал о своих собственных трудностях и тяжелом детстве, но так и не смирился с унижением матери и не простил моего деда, допустившего это. Даже по прошествии многих лет, помогая материально этому расточителю, он отказывался встретиться с ним или просто увидеться. После того как Чарльз Фредерик проработал в типографии двенадцать месяцев, он пришел к моей бабушке и сказал: «Мама, я больше не могу оставаться на этом месте. Если я оттуда не уйду, то умру. Я ненавижу эту работу, эту жизнь и все, что с этим связано. Я не собираюсь становиться печатником. Пожалуйста, разреши мне уйти с этой работы и уехать в Лондон. Я пойду в какой-нибудь магазин, в «Lewis and Allenby» или любой другой, где повезет. Пожалуйста». Моя бабушка устало улыбнулась и сказала: «Я подумаю». Позднее, с помощью каких-то родственников, она устроила его в торговый дом «Lewis and Allenby» в Лондоне, и, чтобы приехать на новую работу, молодой человек двенадцати лет совершил свое первое путешествие по Темзе.

Он так хорошо использовал предоставленные Лондоном возможности, что, когда ему было всего тринадцать лет – представьте себе, – он получил повышение в должности и стал кассиром всего торгового дома. К тому же его рвение, желание и кроткие манеры помогли получить разрешение господина Алленби изучать данные предприятия, связанные с продажами, а также ткани, материалы, шали и готовые платья, изготовленные из них.

Каждый момент, не занятый работой у Алленби, он проводил в музеях и художественных галереях, изучая шедевры живописи. Картины, где персонажи щеголяли в детально разработанных костюмах, интересовали его более всего. В особенности один портрет королевы Елизаветы в бархатном платье, вышитом рисунком, состоящим из глаз и ушей: это означало, что она все видит и слышит, – именно этот узор стал любовью всей его жизни (см. первую вклейку, с. 1). Несмотря на молодость, он понимал смысл странного рисунка и был настолько поражен его причудливой символикой и роскошью бархата, что воскликнул, даже не мечтая, что это может осуществиться: «Если я когда-нибудь стану богатым, я закажу его копию. Я сделаю материю с таким же рисунком “глазками и ушками”». К концу своего ученичества в качестве продавца и клерка Чарльз Фредерик поработал во многих магазинах Лондона, в том числе в «Swan and Edgar» на углу Пикадилли. Наконец он почувствовал в себе силы подумать о своей карьере. И с благословения и с помощью матери, которая скопила небольшую сумму денег, данных родственниками на это смелое предприятие, мой отец покинул Лондон и поехал в Париж. Ему тогда не было и двадцати лет.

Несмотря на то что его спонсоры были весьма богаты, выделенная сумма была столь мала, что, когда молодой человек приехал в Париж, даже после самой строгой экономии в кармане осталось всего сто семнадцать франков – в это время это было около двадцати пяти долларов. Нужна большая смелость приехать завоевывать Париж со ста семнадцатью франками, не зная ни одного слова по-французски!

Однако Чарльз Фредерик вскоре нашел место в маленьком магазине тканей – был ли это «Ville de Paris» или другой, я не уверен. Это была хорошая фирма, одна из лучших по тому времени, хотя и не сравнимая с теперешними торговыми домами, как «Galeries Lafayette», чей оборот исчисляется миллионами. Тем не менее именно в этом магазине произошло удивительное событие, взбудоражившее его унылые будни. Вдове прежнего владельца удалось выдать замуж свою дочь за человека безупречного положения. И хотя брак дочери владельца магазина с аристократом вовсе не считался таким уж скандальным фактом, но стал кратковременной сенсацией. В магазине, отмеченном этим мезальянсом, отец начал работать и днем и ночью. Приходя туда к восьми часам утра, он снимал свое изящное пальто и шляпу, надевал старый жакет и подметал помещение. Покончив с этим, он протирал полки и наводил на них порядок, снова надевал свою изящную одежду и стоял, безупречно опрятный, готовый с девяти часов принимать покупателей. В восемь часов вечера его работа заканчивалась, и молодой человек был свободен, развлекал себя, изучал очаровательный штат магазина, продолжал свое образование, и, если оставалось время, спал. Двенадцатичасовой рабочий день! Представьте себе крик ужаса современного клерка при таком рабочем дне!

Некоторое время отец работал в этом торговом доме, а затем перешел в фирму «Maison Gagelin», знаменитую в то время и располагавшуюся на улице Ришелье. Это был первый торговый дом, который занимался кашемировыми шалями и готовыми пальто, и именно там Чарльз Фредерик начал свою работу, готовя революцию в моде.

Чтобы понять всю грандиозность этой задачи, необходимо знать, что собой представляла индустрия изготовления одежды в 1850-е годы, когда линкольнширский парень стал служащим у Гажлена. По правде говоря, как промышленность, или отрасль деятельности, или вообще занятие, достойное иметь название, она просто не существовала. В середине XIX века, если кто-то желал сшить пальто, он покупал материал в каком-нибудь торговом доме, вроде «Maison Gagelin», нес его к портнихе и заказывал пальто по образцу того, которое носил последние десять лет, ставил подкладку из старого платья, и проблема пальто была решена на следующие четыре или пять лет. Во времена юности моего отца это называлось изготовлением одежды «на заказ» или, как теперь иногда говорят «высоким штилем», «искусством дизайна костюма».

Тогда о тонких, нарядных материалах и речи быть не могло, в особенности о парче или жаккардовых тканях. Все костюмы были изготовлены из простой ткани, обычно оттенков синего, черного, коричневого или красного цветов. Отделки, которые теперь используют, были неизвестны. Какому-нибудь клиенту или портнихе никогда не приходило в голову, что немного фестонов, сборок или гагатовой пряжки достаточно, чтобы нарушить однообразие обычного кроя. Мода была шаблонной и избитой. А поскольку портниха заботилась лишь о том, чтобы изготовить платье как можно быстрее, покрой был не только небрежным и лишенным элегантности, но порой от него хотелось плакать.

Выгода от такой работы была до смешного мала. Из-за конкуренции цены домашнего пошива были очень невелики. Поскольку не было ни фасонов, ни идей для привлечения заказчиков, низкая цена была единственным способом, в чем бедные портнихи могли превзойти друг друга, пока, в конце концов, чистые доходы модисток, многие из которых работали самостоятельно или с небольшим числом помощниц, достигали нулевой отметки.

Торговля экспортными товарами находилась в еще более жалком состоянии. Вместо того чтобы планировать заранее и закупать большой запас ткани, заведения экспортировали, быть может, дюжину моделей в год – таких похожих друг на друга, что поразительно, как покупатели могли их различать. Фирмы закупали материалы по мере надобности изо дня в день у таких предприятий, где работал мой отец. И порой модели на экспорт были так небрежно скроены – портные рассчитывали на то, что их вывезут из страны! – так плохо сшиты из самых обыкновенных тканей и имели настолько банальные фасоны, что в наши дни редко кто захотел бы показаться в них. Как легко можно себе представить, прикрытие человеческой наготы не стало изящным искусством в дни, когда мой отец впервые появился у Гажлена.

Даже реклама наиболее известных кутюрье того времени отличалась тем же отсутствием инициативы, что и вся индустрия в целом. Крупнейшие из них просто констатировали: «Мадемуазель Фове, ученица м-ме Викторины Пьерар и м-ме Росколь, портниха придворной и городской одежды, отправляет все предметы, сопутствующие женской одежде, в провинцию и за границу».

Так выглядели платья в начале XIX века

А вот другая реклама, заимствованная из Альманаха Боттен (выпуск за 1850 год, с. 693): «М-ме Роджер & Ко, женская портниха. Единственный дом в Париже, где можно найти готовое платье для женщин и детей. 26, ул. Националь, Сен-Мартен». Несомненно, настало время для революции в портновском деле! Первый шаг к такой долгожданной перемене был сделан женщиной. М-м Роджер, женской портнихе из приведенного выше объявления, пришла в голову достаточно простая мысль – не только шить платья, но и поставлять материал и таким образом получать прибыль от розничной торговли материалом. Однако ее идея не пошла дальше покупки материала оптом у тех фирм, чьи предложения были для нее выгоднее, и продажи его в розницу своим клиентам. Ей никогда не приходило в голову изменить или полностью отступить от привычной модели с плотно прилегающим лифом и объемистой юбкой, в которых материал и его метраж не изменялись годами. В то время как мадам Роджер занималась своей скромной реформой, отец стал ценным работником у Гажлена и встретил там мою будущую мать. Она тогда работала в должности «девушки в магазине»: слова «манекен», «манекенщица» тогда еще не придумали, и даже если бы они и были, то считались бы оскорбительными. Семейные неудачи, такие же, как и у моего отца, заставили ее зарабатывать себе на жизнь. И почти так же, как в семье отца, где старший брат воспользовался годами семейного процветания, у моей матери была старшая сестра, до наступления семейных неприятностей успевшая выйти замуж за архитектора – ученика Виоле-ле-Дюка[19], который отвечал за большинство работ в соборах Эвре, Тулузы, Реймса и других местах. Отцом этих двух сестер, везучей и невезучей, был сборщик налогов Оверни. Обязанности матери у Гажлена были похожи на работу современной манекенщицы. Она носила шали, пальто и платья, чтобы потенциальные покупатели могли посмотреть и решить, подходят ли они им. В этом она исключительно преуспевала не только потому, что была грациозна и красива, умела двигаться и носить вещи, но и потому, что была наделена огромным обаянием и умела улыбаться.

Основной работой моего отца было продавать модели, которые она демонстрировала, и таким образом весь долгий рабочий день они проводили вместе. Даже в самом начале они служили прекрасным дополнением друг другу и как команда были бесценны для Гажлена. Редкий покупатель не поддавался их молодости и заразительному энтузиазму.

Привычный тип платья, когда Чарльз Фредерик Ворт начал свою творческую деятельность

Тем не менее иногда даже ее любезность или продуманное мастерство отца не могли повлиять на клиента в принятии нужного решения. Когда это случалось, отец всегда прибегал к маленькой хитрости, безобидной, но чрезвычайно эффективной. В наши дни это, наверно, можно было бы назвать примером прикладной психологии. После того как вся коллекция была показана и мама, перемерив все шали, чуть не падала от усталости, отец внезапно останавливался, смотрел задумчиво на свою жертву, а затем бормотал как бы себе под нос: «У меня есть замечательная шаль, совершенный шедевр, но я не знаю, устроит ли вас столь высокая цена». После этого клиент, сильно разгневанный, что продавец считает его не способным заплатить любую цену, обязательно просил показать эту шаль немедленно. Тогда отец принимался суетиться в поисках нужной шали, брал ту, которая была показана среди первых, драпировал ею плечи матери немного отличным образом и показывал своей жертве великолепным жестом почтения и торжества.

Потенциальный покупатель смотрел на нее, слегка наклонял в сторону голову с видом знатока и затем восклицал: «Теперь это похоже на то, что мне надо. Именно то, что я искал. Почему вы не показали мне ее сразу, вместо всей этой чепухи?» Такая хитрость была простительна, ведь когда человек смотрит на большое количество предметов, картин или одежды, или красивых женщин, способность улавливать разницу пропадает, и все они кажутся одинаковыми. Прибегая к такой хитрости, отец помогал клиентам принять решение. Со временем отец стал компаньоном фирмы «Gagelin et Opige», последний был родственником Гажлена. Чарльз Фредерик женился на «девушке из магазина», которая носила шали так прекрасно и улыбалась так очаровательно. После того как они поженились, он еще больше проникся любовью к ней и не мог остановиться, чтобы не дарить ей красивые вещи. И отец начал делать эскизы прекрасных платьев на ее фигуру и очаровательных шляпок, чтобы обрамлять ее милое лицо. Он создавал их у Гажлена и сам руководил примерками. И когда люди видели их на ней в магазине, они восклицали: «О, мадам Ворт, где вы раздобыли это прекрасное платье? Мне необходимо такое же».

Любимый стиль Чарльза Фредерика Ворта

Таким образом, первые модели от Ворта создала сама любовь. После этого неожиданного успеха стало очевидно, что покупатели платьев будут только приветствовать новые фасоны.

Мой отец, вспомнив об успехе мадам Роджер, пришел к своим работодателям и предложил: «Почему у вас нет коллекции готовых платьев, подобной коллекции пальто? Закажите их из муслина в различных стилях. Я уверен, вы найдете покупателей для них. Вы уже продаете ткани и оптом и в розницу, почему бы не последовать примеру мадам Роджер и не превратить их в готовую продукцию? Почему бы вам не создать отдел изготовления платьев и получить тройную прибыль, а именно от оптовой и розничной торговли плюс изготовление одежды?» Но Гажлена и Опижа брала оторопь от одной мысли превратить их почтенный торговый дом в отдел по изготовлению платьев, и некоторое время они отказывались даже обсуждать подобное предложение. Но постепенно отец одержал верх и получил разрешение изготовить несколько моделей платьев и пальто из муслина.

Проектируя последние, он отказался от моделей пальто, бывших тогда в моде, и разработал дизайн каждого манто с учетом материала, из которого оно будет сшито. Если этим материалом был бархат, он использовал одну выкройку, если шерсть – другую. Одним из первых его изменений был крой рукава: он должен был не только улучшить женский силуэт, но и придать большую свободу движений. Более того, Ворт потребовал от изготовителей тканей из Лиона создать и прислать ему материалы, больше отвечавшие нуждам и назначению повседневной жизни, чем неизбежный кашемир.

Мадам Ворт, супруга модельера, ок. 1860 года

Новые модели принесли ему такой успех, что Гажлен вскоре позволил ему создать большой отдел, полностью предназначенный для изготовления платьев. Важной особенностью этого эксперимента был зал продаж, предшественник современного салона кутюрье, куда могли приходить заграничные покупатели, рассматривать и заказывать из коллекции модели, задуманные, а затем изготовленные для каждого вида материи, таких как шелк или газ, бархат и шерсть, отделанные известными к тому времени материалами – галуном, басоном, бисером; отец использовал это ежедневно и многообразно.

Придумывая свои платья, Ворт следовал тому же методу, который оказался столь успешным при изготовлении манто и плащей. Он изучал женскую фигуру и понимал, как лучше пригнать лиф, при этом следил за направлением нити в ткани для различных частей одежды и кроил либо по прямой, либо по косой так, чтобы складки всегда проходили в направлении главных движений тела, что придавало фигуре максимум элегантности. Он убеждал женщин броской внешности и с ярким характером носить новые фасоны, и вскоре они стали популярными, женщины их приняли.

В создании нового стиля мадам Ворт была главным союзником отца, хотя иногда делала это неохотно. Единственные разногласия, когда-либо случавшиеся в их счастливой семейной жизни, были тогда, когда мой отец просил жену надеть что-нибудь новое. Для женщин, каждая из которых в дальнейшем заплатила бы любую цену, чтобы сам Ворт создал для нее платье, позиция матери показалась бы необъяснимой. Но для чувствительной мамы с ее застенчивостью и боязнью оказаться смешной подобная честь приносила лишь внутренние муки. И мой бедный отец всегда выдерживал ожесточенную схватку со слезами и упреками, чтобы убедить ее надеть новую модель, созданную для нее. Это вовсе не означало, что она не любила новых вещей, но представлять их должен был кто-нибудь другой. Мать не любила, так сказать, вводить новые модели. Императрица Евгения, для которой Ворт создавал платья в течение многих лет, вплоть до ее смерти в изгнании, была точно такая же, и сколько любезных схваток произошло между этой королевой-красавицей и ее кутюрье, которые обычно заканчивались победой отца.

Императрица Евгения. Фото Диздери из коллекции Роми, ок. 1868 года

Но самая известная его стычка с матерью случилась из-за платья, которое он сделал для ежегодного бала, устраиваемого в честь императрицы и ее двора. Высший свет боролся, чтобы получить приглашение на эти балы, всегда исключительные и прекрасные, и мадам Ворт была среди счастливиц, имевших такое приглашение.

Платье, которое мой отец создал для этого случая, было очень красивым, из розового тюля, с очень широкой юбкой, но с ровным и изысканно-простым лифом. Ее талию он обвязал фиолетовым бархатным бантом, а в волосы поместил – и в этом как раз была трагедия! – маленький букетик анютиных глазок. В наши дни такая невинная вещь никакой сенсации не произвела бы, но когда мать увидела себя в зеркале, она начала рыдать, как будто наступил конец света, и причитать: «Я не пойду на бал с этим деревом в волосах!» В начале лета 1856 года мамино отчаяние, вызванное тем, что она пала жертвой непреклонного гения-мужа было на время забыто. Доктор беспокоился из-за ее слабости в течение последних месяцев, строго рекомендовал покинуть Париж – тем летом особенно ужасный – и уехать в Дьепп. Она послушалась, и в приморской деревне, двадцать пятого июля, задолго до положенного срока родился я.

Мадам Ворт в платье покроя без пояса, ок. 1860 года

Когда мне было одиннадцать месяцев от роду, отец прекратил свои отношения с бывшими компаньонами. К такому повороту событий привели недальновидность и гордость его нанимателей. Если бы хозяева Дома Гажлена не были бы такими упрямыми, то пошли бы на какие-нибудь уступки, чтобы сохранить его. Отпустив моего отца, они потеряли самого ценного сотрудника или, как говорят американцы, свою главную ставку.

Мой отец был душой их дела. Каждая новая модель, каждая новая ткань, которые они запустили, возникли благодаря его таланту и прошли через его руки. Торговый отдел предприятия постоянно пользовался предложениями и советами Ворта, его опытом в области психологии. Даже примерки были под наблюдением отца.

При таком количестве обязанностей ему не оставалось ни минуты отдыха. Часто отец был не в состоянии выйти с работы для ланча раньше трех часов дня.

И моя бедная мама безропотно разделяла с ним такую жизнь. Хотя в то время она ждала ребенка, все равно вставала очень рано, чтобы одеться, позавтракать и прийти на работу к восьми часам. С восьми утра до восьми вечера мама работала, ее талия была перетянута, желудок страдал от подгорелого от разогревания мяса с недоваренными овощами. В конце концов, поняв, что ее здоровье ухудшается, она пошла к Гажлену и Опижу и попросила, чтобы ей и мужу разрешили устроить маленькую квартиру в здании, занимаемом магазином, дабы избежать утомительных поездок на работу и обратно и нерегулярного питания. Но господа из руководства компании и слышать не захотели об этом. Никакой сотрудник, неважно насколько ценный, не может жить в служебных помещениях.

Чарльз Фредерик Ворт, Париж, ок. 1864 года

Узнав об этом, Ворт решил, что настало время порвать с Домом Гажлена. Ему стало известно о планах некоего мистера Боберга, молодого человека из Швеции, занимавшего в другом магазине положение, сходное с тем, которое было у отца в Доме Гажлена. Я думаю, тот магазин назывался «La ville de Lyons». Отец разыскал этого человека. Оказалось, что мистер Боберг имел небольшие собственные средства и смог, к счастью, добиться помощи родственников и раздобыть еще больше.

Два молодых человека, обладавшие храбростью и дальновидностью, взяли эту небольшую сумму, оборвали связи со своими прежними работодателями и сняли квартиру на первом этаже дома № 7 на известной рю де ла Пэ.

Улица рю де ла Пэ, главная улица парижской моды, ок. 1900 года

Когда отец открыл это скромное заведение – первое на этой оживленной улице, – рю де ла Пэ была столь же пустынной, как авеню Мессен ныне. Это была улица частных домов, и казалось абсурдным селиться на ней с коммерческими целями. Опера́ еще не была построена, и все подобные портновские заведения были на улице Ришелье или на Шоссе-д’Антен, а ювелиры в то время располагались на Пале-Рояль. Но как только Ворт устроился там и добился успеха, появилось множество подражателей и соперников. Некий г. Пинга[20], также служащий большой фирмы, воспользовался примером отца и поступил точно так же. Затем была Орели, и даже бывшие коллеги отца последовали его примеру.

Успех Чарльза Фредерика Ворта имел огромное влияние на будущее всей индустрии. Доказательства можно найти в статистике. В 1850 году было всего 159 заведений по пошиву женской одежды, и ни одно из них не было крупным или значительным. В 1898 году их было уже 1932, а ныне (автор имеет в виду 20-е годы XX века) тысячи и тысячи фирм занимаются исключительно модой для женщин. Некто сказал однажды о моем отце, что рю де ла Пэ в неоплатном долгу перед Вортом и наверху Вандомской колонны вместо Наполеона должна стоять его статуя, отлитая из чистого золота. Одним из моих первых впечатлений как раз и была колонна и улица Мира. Это было, когда войска вернулись из Италии и прошли парадом перед императором и императрицей по улице, напоминающей теперь базар драгоценных камней и тканей, которые могут встретиться только в сказках. Мне было тогда три года, и это был 1859-й.

Напротив Министерства юстиции на Вандомской площади был установлен большой помост, обтянутый красным бархатом, для императора и императрицы и их двора. Тем утром мама специально вернулась из Мон-Дора[21], где лечилась, чтобы посмотреть на войска, и именно в этот день я в нее влюбился!

На ней было белое муслиновое платье, отделанное валансьенским кружевом[22]. Пояс был сделан из многоцветной дорогой ткани, подобной индийскому шарфу, и спадал длинными лентами сзади. Это многоцветие привело меня в восхищение, позже я снова его нашел среди ее вещей.

В назначенный час из собравшейся толпы раздались крики, возвещавшие появление героев, и все устремились в поисках лучших мест. Как сейчас вижу: солдаты с яркими пучками цветов на ружьях, моя взволнованная, милая мать в красивом платье и украшенный бархатом помост, где сидели император и императрица. Существует картина, запечатлевшая это событие, где-то в Люксембургской галерее или Версале, я не уверен точно.

Так как магазин и наша квартира на рю де ла Пэ находились на одном этаже, я бегал по мастерским взад и вперед каждый день, пока не достиг достаточного возраста и меня послали в школу-интернат. Таким образом, я впитал атмосферу, в которой создаются платья, столь же бессознательно, как научился ходить или говорить. На самом деле если существует внутриутробное влияние, то мне было предопределено стать кутюрье. Я не только был рожден в этом деле, но прежде чем появился, бодрствование и сон моей матери регулировались и управлялись требованиями ремесла.

Одним из самых захватывающих для меня занятий было наблюдать за примерками маскарадных костюмов для модных балов. Многие дамы заказывали их в последнюю минуту и приходили в магазин, чтобы одеться прямо перед балом. Много раз отец создавал изысканный костюм всего за двенадцать часов и заставлял заказчика приходить на примерку в любой час ночи. Платье дошивали прямо на даме, а затем делали прическу перед балом. Конечно, мне трудно было отказаться от присутствия на такой интересной процедуре. Даже в самом раннем возрасте маскарадные костюмы, особенно фантастические, или театральные очаровывали меня. И позже одной из основных радостей моей юности было посещение театра.

Мисс Ван Варт в образе Марии Антуанетты от Ворта, ок. 1880 года

Донна Франка Флорио в средневековом костюме, считалась в свое время самой красивой женщиной Италии, ок. 1890 года

Бальное платье из тюля от Чарльза Фредерика Ворта, 1850-е годы, рисунок Шарля Палетта. Фонд Александра Васильева

Герцогиня де Морни, урожденная княжна Трубецкая, разговаривающая сама с собой, ок. 1867 года

Как только Ворт открыл собственное дело, значительную часть своего времени он проводил в поисках способов улучшить качество производимых в то время материй, стремясь создавать новые и возродить старые. Сейчас трудно себе представить, что в 1858 году нельзя было найти атласа, за исключением одного вида люстрина, используемого при оформлении коробок для конфет и обтяжки пуговиц. Существовали ленты, но атласа не было. Единственными материалами, которые тогда повсеместно использовались, были фай, муар, грогрон, бархат[23]. Бальные платья обычно изготовлялись полностью из тюля. Все женщины, независимо от размера и типа, появлялись на балу в платьях из этой летучей «паутинной» ткани.

Другим твердо установленным правилом моды 1850-х годов было то, что замужние женщины обязаны были носить чепец (капор). Считалось неприличным, если замужняя женщина появлялась в головном уборе, приличествующем девушке. Подобные чепцы носили и дома, и на балу. На некоторых картинах, например Энгра[24], женщины того десятилетия изображены в бальных платьях с маленькой скромной шапочкой на голове. После замужества моя мать безропотно подчинилась этому правилу, но отец, ненавидящий ее покорность правилам, вскоре освободил ее от этого, создав новую моду на шляпы.

Миссис Хартман в очень популярном в то время платье от Ворта, 1866

После тканей наиважнейшим занятием Ворта было развитие новых отделок – бисером, позументом, шнуром галуном – и возрождение старых рисунков кружева и вышивки. Его ум никогда не уставал что-то создавать.

Все материалы и отделки, которые он использовал, исполняя свои замыслы, были французского производства. Отец следил за тем, чтобы изготовители французских шерстяных тканей совершенствовали свою продукцию, чтобы он мог покупать их во Франции, а не в Англии, всегда считавшейся родиной шерстяных тканей. Единственный материал, для которого он когда-либо делал исключение, был ирландский поплин[25]. Ворт никак не мог добиться, чтобы его удовлетворительно делали во Франции. Он отстаивал французские товары из благодарности Франции, которой, как он говорил, обязан всем, потому что она предоставила ему возможность выразить свой особый талант.

Герцогиня де Морни, урожденная княжна Трубецкая, в платье от Ворта, 1863

Герцогиня де Морни в платье от Ворта дома

Мой отец в первый раз начал заниматься позументами[26], басонами[27], галунами[28], когда создавал фестонные и складчатые оборки, рюши, ролики для разнообразия своих первых моделей у Гажлена. Одной из первых отделок, которую использовал Ворт, был гагат[29]. Когда отец ввел его около 1855 года, он был объявлен слишком тяжелым и броским и встречен с большой враждебностью. Однако два года спустя, благодаря осторожности, с которой он его использовал, гагат стал главным украшением пальто и платьев и занимал важное место в украшениях в течение пятидесяти лет, что в особенности способствовало развитию этой специфической отрасли промышленности.

Позументы, басоны, галуны были только началом, когда отец впервые делал свои модели у Гажлена. И хотя их цена не превышала четырех франков за метр, это считалось чрезмерным, и отец был вынужден обратиться к кружеву и вышивке. Кружево, которое вскоре стало одним из самых сильных конкурентов гагата, вначале встретило такой же холодный прием, который был оказан его блестящему сопернику, но совсем по другим причинам. Настоящее кружево тогда столь редко встречалось и так ревностно хранилось владельцами, что было очень трудно убедить их использовать его в качестве отделки. Была сделана робкая попытка изготавливать кружева фабричным способом, поскольку метод Жаккарда[30] вошел в употребление около 1840 года. Но поскольку не было спроса на эту прозрачную ткань, почти ничего не делалось для усовершенствования процесса. Однако Ворт убедил некоторых из своих клиентов, ловко задрапировав и разместив кружево, разрешить ему использовать бесценное наследство. Результат был настолько неотразимым, что он победил их сопротивление.

Когда запасы настоящего кружева были исчерпаны, а это произошло весьма быстро, отец привез имитацию старинного кружева, настолько искусно изготовленную, что распознать подделку можно было, только обладая опытным взглядом. И снова, благодаря усилиям Ворта, появилось новое производство – изготовление кружева, которое стало процветать. Не следует думать, что первое десятилетие самостоятельной деятельности отца было простым или безоблачным. Как и во многих других делах, возрождение искусства изготовления платья было медленным и болезненным. Публика принимала его нововведения с упрямой неохотой. Клиенты требовали, например, изготовить пальто, использовав четыре метра бархата стоимостью в среднем сто тридцать один франк, которое «проживет» по большей мере три или четыре года. Любое нововведение рассматривалось с подозрением и вызывало неодобрение даже у торговцев, которые могли бы от этого получить прибыль. Один из членов жюри на выставке 1851 года однажды сказал моему брату Гастону, что его коллеги по жюри критиковали модели, представленные нашим отцом на показ, с особой резкостью и суровостью, потому что они так сильно отличались от общепринятой моды.

Но со временем Чарльз Фредерик Ворт склонил на свою сторону и оптовую, и розничную торговлю, и критиков, и экономных клиентов. Когда наконец женщины поняли, что могут больше не носить сделанные дома некрасивые платья, а кутюрье сошьет модель, специально подобранную для их типа фигуры и лица, его борьба закончилась полной победой. Он завоевал успех уже в 1851 году, когда, несмотря на суровую критику жюри на выставке, выставленные модели Дома Гажлена получили такое одобрение, что покупатели из домов Лондона приехали в Париж для более подробного знакомства и увеличили число своих заказов. Если за год до этого заказ включал в себя дюжину моделей, то после выставки заказ размером в сотни моделей стал обычным. Все это означало, что для находившихся в бедственном положении кутюрье началась новая, славная жизнь. Другая польза от выставки заключалась в том, что, вернувшись домой, энтузиасты открывали магазины в своих странах, где копировали парижские модели.

Бальное платье от Чарльза Фредерика Ворта, 1860. Рисунок Шарля Палетта. Фонд Александра Васильева

Еще один стимул получили наше ремесло и связанные с ним отрасли промышленности во время Реставрации Империи к концу 1852 года, поскольку она принесла с собой множество официальных приемов, где были допустимы только самые великолепные туалеты.

Костюм для путешествий от Ворта, Париж, ок. 1865 года

Дама в амазонке от Ворта и в шляпе для верховой езды, Париж, ок. 1865 года

Платье от Чарльза Фредерика Ворта, 1860. Рисунок Шарля Палетта. Фонд Александра Васильева

Основа современного огромного экспорта была заложена в то десятилетие выдающимися и честолюбивыми людьми из других стран, кто, предполагая, что их будут допускать в Тюильри и принимать при дворе, приезжал, смотрел и покупал одежду в Париже. Среди них были и американцы. Их покупки были вынужденно расточительными, потому что кроме приемов, устраиваемых в императорских дворцах в Париже, Компьене и Фонтенбло, проходило множество мероприятий силами самих парижан.

Когда путешественники возвращались домой, парижская одежда возбуждала их соперников и друзей подражать, это автоматически создавало новых клиентов. И они стали такими же преданными нашими клиентами, как те, которым подражали, потому что в основном не существовало другого рынка, столь успешно специализирующегося на продаже одежды. Это было начало золотого века для кутюрье и изготовителей шелка, кружева и всех других предметов, вносящих свой вклад в туалет дамы. В это время парижанке дали возможность проявить свой врожденный вкус, в наши дни называемый шиком – главная ее характеристика, и вскоре она уже устанавливала стандарт элегантности во всем мире. Со временем парижанка стала столь известной в силу своего чутья в портновской красоте, что платье, прибывшее не из Парижа, не принималось во внимание. Женщины хотели иметь только французскую модель, придававшую им чувство самоуважения. Город света стал основным поставщиком дамского платья во все страны цивилизованного мира.

Но новую моду порой называют изобретением дьявола. Моя мама никогда не забывала резонанс, который вызвала одна из таких моделей – революционное новшество в дамских шляпах. В 1850-е годы женщины носили шляпы, называемые «капорами», «кабриолетами» или «биби». Название происходило от широких полей в форме складного верха конного экипажа, которые обрамляли лицо и завязывались под подбородком широкой лентой и бантом. Семейный альбом хранит много снимков с подобными шляпами. Внутри этих полей располагался узкий рюш из белого или цветного тюля – «бажу» (щечки). Сзади шляпа почти доходила до шеи и образовывала круглый маленький шиньон, всегда сделанный из настоящих волос, ни в коем случае из фальшивых. К задней части капора пришивалась широкая оборка из материи, подходящей по цвету к шляпе, – «баволе»[31]. Он свисал на плечи и полностью закрывал сзади шею и волосы. «Кабриолет» вошел в моду во время Империи, да и при Реставрации и царствовании Луи Филиппа все еще был в моде.

Мой отец никогда не любил такую моду и считал, что очень жалко прятать под шляпой на три четверти волосы женщины, ведь именно они часто бывают ее главным предметом красоты. (Что бы сказал он сейчас!) Желая воскресить моду периода Людовика XVI и Марии Антуанетты, он решил начать с «кабриолета» и убедил мать отправиться на скачки в шляпе, с которой он убрал «баволе». Это был настоящий «государственный переворот». Ничто не может в наши дни вызвать сенсацию, сравнимую с той, какую произвела мама, появившись без «баволе», явив шиньон и шею на всеобщее обозрение.

Лошади и скачки ушли на второй план. Все взгляды были направлены на мадам Ворт с ее скандальной шляпой. Но, возвращаясь со скачек, ее карета поравнялась с экипажем княгини Меттерних[32], и новый головной убор собрал свою первую дань. Принцесса выглянула наружу и воскликнула: «Моя дорогая мадам Ворт, что за очаровательная шляпа?» Это было начало. В течение недели княгиня и ее современницы появились в шляпах без «баволе».

Миссис Генри де Пейн в знаменитом платье с морковками от Ворта, Париж, ок. 1860 года

Русская клиентка Ворта, госпожа Нарышкина, Париж, ок. 1860 года

Дамские шляпы, 1850-е годы. Фонд Александра Васильева

Принцесса Полина фон Меттерних в платье от Ворта, Париж. Фото Надара

Однако одна из маминых подруг, проводившая бо́льшую часть года в деревне, не знала об этой новинке, пока не появилась моя мать в шляпе без «баволе». Если бы мама вошла в комнату без головы, подруга была бы менее оскорблена. Она выразила неодобрение, сжав губы – и во все время визита ни разу не улыбнулась! – и бросала на шляпу возмущенные взгляды. Но, наконец, она уже не могла терпеть и сухо заявила: «Но, моя дорогая, у вашей шляпы нет баволе!» Мадам Ворт спокойно ответила: «Ах да! Баволе больше не носят. Вы разве не знаете?» После чего приятельница сказала: «Никогда не видела ничего более отвратительного. Это просто неприлично». Вернувшись домой, мама рассказала отцу о такой реакции. И до самой смерти он не переставал со смехом вспоминать эту женщину, которая считала неприличным показывать шею сзади.

Хотя Чарльз Фредерик Ворт относился к своей работе чрезвычайно серьезно, он никогда не возражал, чтобы мы с братом путались у него под ногами, когда были маленькими. И, отвлекаясь от работы, он с большим восторгом принимал наши шалости. Одна из них доставила ему большое удовольствие: некоторые вольности в поведении с некоей леди Х…, женщиной, чья доброта могла сравниться только с обширностью ее размеров. Я увидел платье, которое она принесла для переделки, и мне пришла в голову мысль поместить внутрь него двух девушек, державших друг друга за талию. Я так и сделал, и когда пояс был завязан, а у каждой девушки оказалось по рукаву, платье все еще было просторно для смеющихся «обитательниц». Я торжествовал и поставил это чудовище за дверью приемной отца. Я вошел и торжественно спросил, может ли он принять леди Х…, которая пришла за своим платьем. Он встал, готовый принять эту титулованную леди со своим обычным легким шармом, а я ввел созданное мною чудовище. Несколько секунд отец стоял неподвижно, а затем откинул назад голову и захохотал. Этот смех был ярким доказательством восхитительных отношений между ним и его сыновьями. Не было нотаций по поводу знатных клиентов, выговоров за испорченное дорогое платье, а просто громовой смех над глупой шалостью. Весь вечер домашние веселились по этому поводу. Моя мать, для меня самая восхитительная женщина, относилась к своему материнству более серьезно. Подобно всем молодым девушкам своего времени – особенно в провинции, – она получила довольно поверхностное образование. Ее учили грациозности, умению красиво держаться при ходьбе и танцам. К этому можно добавить некоторые сведения по правописанию, орфографии, сложению, вычитанию, делению и умножению, немножко географии, шитье и, что всего важнее, вышивание и ручное ткачество. В результате подобного обучения получилось очаровательное существо, которое могло бы возникнуть как плод любви бабочки и розы, но лишенное каких бы то ни было знаний практической жизни. Ей никогда не приходило в голову побеспокоиться о наших зубах, или гландах, или желудках. Такие скучные проблемы она предоставляла школьным надзирателям. Но мама обожала нас и едва не падала в обморок каждый раз, когда мы падали, поскользнувшись на полу или споткнувшись о камень. Мать начинала ухаживать за нами, как только мы возвращались из школы. Она встречала нас поцелуями, а затем сажала на стул и начинала расчесывать нам волосы. Каждый раз, когда частый гребень выдергивал клок волос и мы вскрикивали, она очаровательно хмурилась и грозила суровым наказанием. Затем она укладывала наши волосы завитками на папильотки, которые она сдавливала горячим утюгом. После этого мы оставались в «папильотках» около двух часов, пока волосы не укладывались волнами. После этой повинности мы снова были расчесаны и сглажены щеткой, а затем смазаны жиром. На нас любовались и яростно целовали, а потом нам разрешалось идти играть, при условии, что мы воздержимся от шумных игр и сохраним наши кудри нетронутыми до конца дня.

Мадам Ворт с детьми, Париж, 1863

Жан-Чарльз, внук Ч. Ф. Ворта,1891. Фонд Александра Васильева

Другим предметом ее особой заботы была одежда, которую мы носили во время наших «завитых» каникул. Чувствуя, что длинные брюки не очень красивы на детях – нам было тогда восемь и десять лет, – она заказала портному сшить два костюма, они были для нас просто пыткой. Нижние части этих ужасных костюмов были очень короткими узкими штанами, в придачу к ним полагались гетры, застегивающиеся примерно на сорок пуговиц, они были выше колена на пятнадцать сантиметров. Эти гетры были более чем узкими. Когда мы их надевали, то, садясь, не могли согнуть ноги. Этот странный костюм дополнялся короткой маленькой блузой с кожаным поясом. Но самое главное, эти костюмы были светло-табачного цвета, и одна из близких подруг матери, обожавшая ее подразнивать, воскликнула, увидев нас: «О, посмотрите на этих двух мартышек».

Это вызвало гнев у бедной мамы, но не помешало ей демонстрировать нас на прогулке в Булонском лесу. В тесных гетрах на откидных сиденьях экипажа, ни одна пытка инквизиции не могла сравниться с мучениями подобных прогулок. Незадолго до этого времени отец удостоился наивысшей похвалы за свои успехи и покровительство двора. И в 1860 году я впервые увидел известную во всем мире восхитительную красавицу, императрицу Евгению[33].

В 1859 году императрица Евгения в своей обычной быстрой и властной манере решила, что она должна купить себе что-нибудь из пресловутого магазина на рю де ла Пэ, и послала за Вортом.

Придворный этикет требовал наличия вечернего туалета для официального визита в Тюильри, независимо от времени дня. Но отец заявил, что для него удобно в середине дня прийти с деловым визитом в рабочей одежде, тем самым нарушив установившиеся традиции. Подобный прецедент стал для него чем-то вроде привычки. Еще до того случая он бросил вызов условностям и отрастил усы. В середине девятнадцатого века судья или нотариус могли украшать свою верхнюю губу, но простой глава коммерческого учреждения – никогда! Дата его смелости проблематична. Но, должно быть, это произошло вскоре после открытия его магазина на рю де ла Пэ, потому что висячие усы, которые носили китайские мандарины, и любимое мною лицо отца неразделимы в моей памяти. И все же появиться перед императрицей в чем либо, кроме фрака, предписываемого королевским эдиктом, требовало несколько больше чем смелость.

Приехав в Тюильри в рабочей одежде, Ворт нашел императрицу Евгению в высшей степени очаровательной, но тем не менее что-то в ее красоте слегка поблекло, опаленное солнечными лучами жизни. Но что касается моды, она оказалась убежденной реакционеркой. Евгения последней принимала новую моду или советы, и всегда против своей воли. Ко всем новшествам она была воинственно невосприимчива. Когда, в конце концов, они становились неотъемлемой частью современной моды и их нельзя было больше игнорировать, императрица только улыбалась. Некоторые дипломаты отмечали, что это было ее политикой. Отец столкнулся с этой чертой в наиболее упрямом проявлении, когда попросил у нее спонсорство Лиону и его шелкам.

Императрица Евгения в платье, отделанном кружевом. Фрагмент работы Ф. К. Винтерхальтера (1852)

Чарльз Фредерик Ворт в 1858 году, когда он начал свое дело, Париж

Задолго до того, как у отца появился собственный магазин, Лион славился тканями и прекрасными расцветками, на чем, собственно, и основывалась его слава как города тонких тканей. Но, по всей видимости, на тот момент забыл все, что когда-то знал. Первое, что Ворт сделал, это попытался убедить производителей Лиона оживить прежнюю славу. Со временем клиенты, покоренные изяществом его фасонов и редкими старинными рисунками прекрасных лионских материалов, начали щедро покупать модели отца, а Лион получил новую жизнь. Вот один пример того, до какой степени промышленное возрождение обязано героическим усилиям Ворта. В 1853-м он мог найти во всей Франции только две оборки алансонского кружева, необходимые для отделки свадебного платья, длиной три метра пятьдесят сантиметров, и они были разного рисунка. Когда императрица распределяла призы на выставке 1855 года, юбка ее восхитительного вишневого бархатного платья была полностью покрыта алансонским кружевом и оценена приблизительно в 25 000 франков.

Образец «алансонского» подвенечного платья от Ворта, узкого вверху и расширяющегося снизу. Этого никогда раньше не делали. Изготовление кружева заняло четырнадцать лет, ок. 1878 года

Именно на этой выставке, кстати, отец представил свое «придворное пальто». Эта короткая мантилья свисала с плеч, а не с талии (главное отступление) и была изготовлена из шелкового муара с крупными разводами, вышитого золотом. Оно немедленно стало королевской модой, и его можно было видеть на любом портрете королевы в мантии, сделанном в последующие семьдесят лет.

Тем не менее произвести сенсацию, создав новую «придворную мантию» или платье стоимостью в пятнадцать тысяч долларов из вышитого алансонского кружева, – это одно. А увеличить спрос на шелк, который отец чрезвычайно любил, в особенности для праздничной одежды, – это совсем другое. Подобное требовало покровительства императрицы. Добиться от Евгении финансовой поддержки лионских изготовителей шелка казалось невозможным. Она не отличалась терпимостью к новому, как я уже упоминал, и к тому же Лион осуждал политику императора и императрицы. Но Ворт был полон решимости спасти французских промышленников и, будучи искусным дипломатом и политиком, сшил для Ее Величества очень красивое платье из лионской парчи. Оно было бежевого цвета, а цветочный узор, вытканный на ткани, был скопирован с редкой китайской шали.

Но когда он показал платье Евгении, она бросила на него всего один взгляд и категорически заявила:

– Я не буду этого носить. Я в нем буду выглядеть как занавеска.

– Но, Ваше Величество, – возразил мой отец, – наденьте его хотя бы ради того, чтобы ваше покровительство имело значение для лионских производителей!

Евгения иронически улыбнулась:

– С какой стати? Потому что они так добры по отношению к нам? – язвительно намекнула она на оппозицию Лиона.

– Их оппозиция – еще одна причина, чтобы вы носили их шелка, – возразил отец, – чтобы показать, что вы…

Но прежде чем он успел выдвинуть старый довод о пользе обезоруживающего великодушия, вошел император, и мой отец обратился к нему:

– О, сир, пожалуйста, убедите Ее Величество надеть это платье. Возможно, десять или двенадцать самых модных дам ожидают меня в моем магазине, и когда я вернусь, не успею снять пальто, как они бросятся на меня с криками «Покажите нам, что выбрала Императрица. Покажите нам, что выбрала Императрица». И как только я покажу, они немедленно закажут платья из такого же материала. Если Ее Величество выберет лионскую ткань, через пять минут в городе Лионе узнают, что Императрица оказала им честь, надев платье из их новейшего материала.

Император кивком одобрил красноречие моего отца и, обернувшись к Евгении, сказал:

– Господин Ворт прав. Наденьте это платье всего один раз, если оно вам так не нравится. Это новый материал, выработанный нашими отечественными производителями, и это было бы разумным поступком.

Таким образом, императрица Евгения согласилась носить платье из бежевой парчи, которое «выглядит как занавеска», и лионский шелк прочно вошел в обиход. Год спустя его носили даже на улицах.

Общепринятым дневным платьем 1860-х годов было шелковое, с длинной юбкой, которую дамы поддерживали при ходьбе. Эта мода просуществовала до выставки 1868 года. А затем было решено, что длинные платья на улицах нарушали санитарные требования, и вместо этого стали носить короткие юбки. По крайней мере, тогда их называли короткими! В это же время начали носить длинные платья из шелка, «полонезы», со складками в стиле Ватто[34]. В 1872-м статистика показала, что, когда мой отец убедил Евгению носить платье «как занавеска», он увеличил число работавших в Лионе ткацких станков с 57 000 до 120 000.

Парижская мода, 1867. Фонд Александра Васильева

Другой пример, в котором Ворт одержал победу над «непрогрессивной» императрицей, относится к прическе. Он убедил мать состричь волосы спереди и завить их в маленькие кудряшки надо лбом. Как он только смог преодолеть ее страх показаться смешной, удивительно. Видимо, у него была особая сила убеждения. Но ему это удалось, и у мадам Ворт была такая прическа, когда она впервые услышала Аделину Патти[35]. Мы были в дружеских отношениях с Патти, и она часто посылала нам приглашение в ложу на свои выступления. На следующее утро де Жирарден, журналист, в своей колонке комментировал это так: «Прошлым вечером симпатичная мадам Ворт появилась на концерте Патти с прической, которая сделала ее похожей на мадам Рекамье[36] и вызвала огромное восхищение». Такая реклама вызвала настоящий переполох. Решительный отказ от простых лент для волос, принятых тогда, дошел до императрицы, и она спросила имя парикмахера, ответственного за это. Но когда Евгения узнала, что ее императорские волосы будут острижены ножницами, она вздрогнула и закричала: «О, но я никогда не соглашусь остричь свои волосы!» Тогда парикмахер соорудил маленькую искусственную челку, чтобы она могла носить ее под лентой. Однако позже, когда императрица привыкла и все остальные уже остригли свои волосы, она покорно согласилась на стрижку. Нет необходимости добавлять, что новая мода была к лицу императрице. Что за роскошный контраст представляли собой две эти женщины – моя мать и императрица Евгения! Тициановская императрица и темноголовая, симпатичная мама с ее тонким носом и приятным лицом! Классическая холодность Евгении и простота и очарование мадам Ворт! Фотографии не всегда верно передают ее шарм. Без улыбки пропадала добрая половина ее очарования, и поскольку она улыбалась весьма часто, мама всегда была обворожительной. Некий Виктор Жиро, большой друг принцессы Матильды[37], написал портрет моей матери в том же году (1858-м или 1859-м), что и портрет графини ди Кастильоне[38]. Эти два портрета были выставлены вместе, и красота матери-брюнетки и миловидность блондинки, прекрасной итальянки, в контрасте вызвали множество одобрительных комментариев. Нет нужды говорить, что для меня ни одна женщина, графиня или императрица, не была столь же прекрасна, как мама.

Костюм Прозерпины, изготовленный Ч. Ф. Вортом для императрицы Евгении в стиле барокко

Разумеется, отец часто видел императрицу Евгению, но мне довелось находиться в ее присутствии дважды. Первый раз я был еще пяти– или шестилетним ребенком. Королевская чета устраивала праздник в саду для всех детей, родившихся в один день с императорским принцем, которому они были крестными отцом и матерью. Столы были накрыты в саду Тюильри, и Ее Величество подавала детям еду. Поскольку сад был открыт и для других, кроме ее крестных детей, одному из молодых людей, работавших у моего отца, представился случай встретиться с императрицей. Он взял моего брата и меня на этот детский праздник. Этот смелый молодой человек, оказавшись на празднике, быстро подошел к императрице и сказал: «Ваше Величество, – и твердо продвинул нас вперед, – это сыновья господина Ворта». Она повернулась к нам и ласково заговорила. Я был очень смущен. Если бы мне вдруг улыбнулась Святая Дева, я не испытал бы большего трепета. В самом деле, если принять во внимание ее внешность, в ней была какая-то божественность. Когда Евгения внезапно улыбнулась мне, ее выражение было нежным и обворожительным, губы ярко-красного цвета оттеняли великолепные белые зубы, волосы были темно-красными с золотым отливом – впоследствии она сделала их светлее – и поддерживались мягкой лентой. Одета императрица была в длинное лиловое платье и шляпку из белого тюля.

Графиня Вирджиния ди Кастильоне, Париж, 1858. Фото Майера

Мой второй разговор с ней состоялся, когда мне было около тринадцати лет. Я сопровождал все того же веселого молодого человека в Сен-Клу с посланием к Ее Величеству. Мы жили в то время в Сюрене и отправились пешком в Сен-Клу, который находился примерно в часе ходьбы от нашего дома. Не имея даже представления о том, что нам предстоит встреча с императрицей, я отправился в эту увеселительную прогулку в прочной одежде, тяжелых школьных башмаках. Когда мы пришли, они так запылились, да и лицо было не слишком чистым. Без сомнения, если бы моя утонченная мама узнала, что я предстал перед императрицей в таком виде, она бы не смогла удержаться от слез.

Но на мадам Поле, горничную Евгении, казалось, бо́льшее впечатление произвел мой рост, а не невзрачный костюм. «О, это юный сын господина Ворта! Какой он высокий! Ее Высочество обязательно должна его видеть», – воскликнула она. И она взяла меня за руку и повела грязного мальчишку, каким я тогда выглядел, к императрице.

Теперь я смог увидеть Ее Величество. Ее платье со строгим корсажем было из белого кашемира, с туникой из того же материала, отделанной бархатом цвета волос. Единственным украшением были серьги, и она могла бы позировать как образец элегантной простоты.

Евгения воскликнула при виде контраста моего роста с ростом ее сына, который был того же возраста, что и я, очаровательно поздоровалась со мной и, обратившись к мадам Поле, сказала: «Вот так разница! – и с сожалением: – Вот если бы принц был таким высоким!» Естественно, на этом разговор со мной, таким маленьким мальчиком, иссяк за пять минут, но тем не менее все эти пять минут она была восхитительна.

Эти два разговора с императрицей были для меня единственными, но я видел ее много раз на скачках, в Булонском лесу, в театре и во многих общественных местах, где Ее Величество хотела или должна была появляться. Около четырех часов после полудня она часто выходила на прогулку, иногда с принцем, иногда с императором, и всегда с охраной. Евгения очень любила ездить легким галопом вокруг озера. Однажды я видел ее катающейся на коньках с княгиней Меттерних и двумя придворными дамами, вся четверка держалась за обтянутый бархатом стержень. Тогда модно было носить длинные платья на улицах, но за городом и для катания на коньках допускалась более короткая юбка. Во второй половине дня я увидел императрицу и ее придворных дам, развлекавшихся на льду, на них были широкие бархатные брюки до колена и высокие гетры. Поверх брюк были раздувающиеся кринолины до колена. Некоторые из костюмов были отделаны соболиным мехом, а другие мехом шиншиллы. С этим нарядом надо было носить маленькую шляпку-ток из подходящего бархата, отделанную мехом.

В те дни все элементы костюма должны были сочетаться друг с другом. Шляпы, плащи, гетры, брюки до колена, платья. Некоторые в своем страстном стремлении к абсолютной гармонии доводили моду до крайности. Я вспоминаю одну женщину, некрасивую и не слишком молодую, для которой отец сделал платье из черного бархата в оранжевый горошек. Однажды, когда он уже забыл этот пятнистый оптический садизм, дама вошла в магазин в этом платье, в туфлях, шляпе, с перчатками и зонтиком – и все было в горошек.

Без сомнения, фотографии этого королевского катания на коньках, частично из-за их бравых кринолинов и брюк, вызовут у конькобежцев двадцатого века нечестивые насмешки. Конечно, кринолины тех времен пугают нас своими размерами. Но всегда надо помнить, что, независимо от моды, некоторые женщины часто переусердствуют. Не многие знают, как носить одежду, подобно мадам де Меттерних, мадам де Морни[39] и в особенности императрице, обладавших грациозностью и элегантностью.

Между прочим, кринолины заменили огромные подъюбники. Число нижних юбок – верхние две всегда накрахмаленные, жесткие, как картонные – требовало постоянное их поддерживание, принимая во внимание их ужасающие пропорции и вес. Врачи критиковали эту моду со всей суровостью, потому что из-за веса беременные женщины падали в обморок под давлением собственных юбок.

Я полагаю, что около 1860 года английский изобретатель принес Чарльзу Фредерику Ворту кашемировую нижнюю юбку, натянутую на три обруча, стальных или из китового уса. Поскольку эта выдумка придала платью модный размах без огромного числа нижних юбок, отец сразу же увидел перспективы и начал ее вводить. За это новшество с восторгом ухватились женщины, и вскоре нижние юбки были заброшены, за исключением одной или двух из муслина, прекрасно сшитых и выглядевших при ходьбе как изысканная кружевная пена. С обручами юбки могли теперь иметь неограниченную ширину, и вскоре стало ясно: чем объемистее кринолин, тем сильнее эффект. Наконец, высшим шиком стало платье со столь огромным кринолином, что это мешало пройти в дверь. Однако не все женщины считали кринолин неудобным, например, королева Мадагаскара. Однажды императрица Евгения послала за отцом и сказала: «Господин Ворт, мы собираем некоторые подарки для королевы Мадагаскара. Ее Величество подобрала ей несколько разных вещей и хотела включить в их число два платья по европейской моде». Отец сделал бархатное платье ярко-красного цвета, вышитое серебром, а другое – зеленое с белым жемчугом и золотом, оба сильно декольтированные. Естественно, он сделал для них кринолины из красного и зеленого кашемира, потому что без стальных обручей для поддержки платья оказались бы по меньшей мере на двадцать пять сантиметров длиннее, чем надо.

Прогулочные платья на кринолине, Париж, 1858. Фонд Александра Васильева

Королева Мадагаскара получила платья и немедленно послала за французским послом, чтобы поблагодарить его. Когда он приехал, то нашел Ее Величество, ожидающую под деревом, босую, но одетую в великолепный красный бархат, а над ней на дереве висел кринолин, как красный кашемировый тент! Ох уж эти юбки с обручем 1860-х годов! Мое первое настоящее чувство проснулось благодаря красивому голосу и огромному кринолину, который совершенно не давал возможности пролезть в дверь кареты. Это случилось, когда мне было пять лет и я впервые услышал и увидел Аделину Патти в «Марте»[40]. Я был околдован. Позднее она сняла кринолин и появилась в строгом костюме из красного бархата, отделанном мехом кролика под горностай, а ее горничная – в таком же костюме, но другого цвета. Все эти наряды оставались в моей памяти на долгие годы как наивысшее достижение портновского искусства. Увы, в наши дни они вызвали бы только насмешки.

Когда я стал старше, возможно восьми или девяти лет, я увидел замечательно поставленное ревю в Шатле под названием «Танцы от Адама и Евы до наших дней». В этом легком развлекательном представлении комический контраст усиливался парочкой ампирных платьев: дама была одета в узкое платье и шляпку с козырьком и тесемками, завязывающимися под подбородком, слегка напоминавшую те, которые носят в наши дни. Ни один клоун не имел бы такого бешеного успеха, как эти танцоры. Их облегающие костюмы составляли такой чудовищный контраст с привычным, похожим на шатер кринолином, что зрители дружно вздохнули и закатились в безумном смехе. Ни один современный силуэт не напоминает мне костюм этой танцовщицы в облегающем платье и со смешным зонтиком, скачущей по сцене. Зрители просто умирали со смеха. Этот смех показывал, что такая мода скоро уйдет. Но мода 1770-х годов была столь же странной, как и кринолин в его крайностях.

Поэтому я всегда старался создавать платья, которые нельзя было бы «датировать». Когда я выполнял модели Даньяну-Бувре[41] для их использования при писании портретов, эти костюмы и в наши дни не кажутся «несовременными».

Мой отец одним из первых осознал эту опасность и избегал ее, используя для портретов исторические костюмы. В наши дни, например, портрет матери Жоржа Фендо в платье от Ворта из жемчужно-серого атласа, собранного в складки поверх синей атласной юбки, до сих пор выглядит модным и элегантным. В то же время портрет «Дамы с перчаткой» того же художника, ныне висящий в Люксембургском дворце, вне моды и выражает исторический период лучше, но в отношении портновского дела считается курьезом.

Мария Ворт, 1890. Фонд Александра Васильева

Дочь Жана Филиппа Ворта в день шестнадцатилетия, Париж, ок. 1898 года

Когда моей дочери было всего семнадцать лет и с нее был написан портрет в черном (он тогда много обсуждался), художник пожертвовал модным силуэтом ее фигуры и красивой шеи и рук, чтобы написать портрет «без возраста» и получить тонкий, темный мазок, которого добивался. Я сказал ей, что артист имеет право выбирать костюм или дополнительные тона для своего фона, и модель не должна говорить: «Но мне не идет фиолетовый. Вы не должны его использовать». Именно художник видит все в целом. Этот портрет принес живописцу двадцать четыре заказа на подобные портреты. Все внезапно захотели, чтобы портреты передали их образ для потомков в покрытом дымкой черном платье.

Приблизительно в 1866–1867 годах отец решил отказаться от кринолина. Во-первых, огромное количество материала, собранного сзади, деформировало фигуру, а, во-вторых, двенадцать больших складок, шесть спереди и шесть сзади, с помощью которых юбка прикреплялась к корсажу, сдавливали женский силуэт и лишали его всякого очарования. Поэтому он решил убрать часть материала на талии и сделать юбку у́же, по крайней мере сверху. Для этого он изобрел расклешенную юбку с клиньями, раскроенную так, что на талии она была пригнана по фигуре, а внизу широкая, как огромный абажур. Ворт был очень доволен таким эффектом и придумал его специально для очаровательной английской дамы, которой это особенно шло. Императрица вскоре услышала об этой модели и попросила ее показать. Как я уже говорил, Ее Величество не только никогда не вводила моду, но крайне неохотно принимала новые идеи, даже если они становились популярными. Кроме того, она упорно придерживалась своих предпочтений и антипатий. Когда Евгения полюбила всякого рода отделки, то желала иметь их на всех своих платьях. Когда ей нравился какой-нибудь цвет или фасон, она отказывалась заменять их чем-нибудь новым. В ней не было ничего от тех женщин, которые кричат: «О, я не могу носить бант на платье в этом году, у меня был такой бант прошлой весной». Однако, вопреки своей верности установившемуся порядку, когда императрица увидела знаменитое «плоское» платье на девушке из магазина, она невольно издала возглас одобрения. Но едва Ее Величество это произнесла, сразу же подумала, как она будет первой носить платье с «плоским» передом, это может показаться неприличным. А ведь отец позаботился, чтобы спрятать линию живота под драпировкой с двумя длинными, свободно висящими концами.

Графиня *** в платье периода Второй империи для бала, устроенного принцессой Мюрат, Париж

Графиня Мелани де Пурталес в бальном платье от Ворта, Париж, 1872

Наконец императрица приоткрыла глаза и сказала: «Это платье великолепно. Я не могла бы вообразить что-либо более прекрасное, – и даже добавила: – Оно похоже на статуэтку. Но я не смогу его носить. Попросите мадам Меттерних или мадам де Пурталес[42], чтобы они начали носить такие платья. Как только это перестанет быть “экстравагантной моделью”, я сама попытаюсь, и вы сделаете похожее для меня». Конечно, это было сделано. Насколько отличались фасоны 1860-х от теперешних, да и женщины, которые их носили! Наверное, самое красивое платье, созданное отцом для Евгении, предназначалось для открытия выставки 1867 года, и… она его никогда не носила. Материал, великолепный матовый фай лимонного цвета с рисунком «помпадуровских»[43] цветов, напоминающим испанские шали, был специально выткан в Лионе. Оно было отделано алансонским кружевом, разумеется настоящим, и бантами из пастельного атласа цвета лаванды. Когда оно было закончено, отец взял меня с собой в Тюильри, чтобы доставить его императрице. И когда он разложил эту шелковистую красоту, она издала негромкий восторженный возглас. Но той же ночью Евгения получила известие, что Максимилиан, император Мексики, взят в плен, и ей показалось, что при подобных обстоятельствах она не может появиться в столь блестящем платье. И оно было отвергнуто.

В этом же году император и императрица давали большой бал. Отец приехал в Тюильри в последний момент, чтобы доставить императрице платье и самому позаботиться о всех важных «последних штрихах». Мы с братом сопровождали его.

Русский император Александр II в военной форме, СПб., ок. 1860 года

Когда императрица узнала, что мы с Гастоном во дворце, она разрешила нам остаться и посмотреть на большой выход в Зал маршалов, а мадам Поле проведет нас на галерею. Конечно, ничто не могло заставить нас отказаться от такого предложения. Эта процессия была величайшим зрелищем в моей жизни. Во главе шла императрица в белом тюле с серебром и бриллиантами, ее вел император России[44]. Затем шла великая княгиня Мария Николаевна в белом с золотом тюле с красной туникой, в сопровождении императора. И третья пара – принцесса Матильда в сопровождении короля Пруссии. Это дефиле Величеств прошло под большой шатер, достаточно просторный, чтобы вместить несколько тронов в одном конце зала. Мне показалось, что все коронованные особы мира находились в королевском шатре в тот вечер. Даже Тай Кун, брат императора Японии, был там в своем официальном наряде – костюме самурая.

Японский принц 1860-х годов – это персонаж, сильно отличавшийся от европеизированных восточных людей наших дней и в тысячу раз живописнее. На королевском балу 1867 года Тай Кун был одет в восточные шаровары из какого-то блестящего материала, а поверх них был надет кафтан с широкими японскими рукавами. Спереди и сзади вышит императорский герб, кафтан опоясан широким поясом, за который были заткнуты пять или шесть маленьких мечей или кинжалов. Один конец пояса служил ножнами для кинжалов, проходил между ногами и заканчивался шлейфом в пять футов длиною. На принце были традиционные сандалии и носки, в которых большой палец был отделен от остальных. А на его голове надета маленькая плоская шапочка – ее можно видеть на многих японских гравюрах – с подбородочным ремнем. На верхушке этого головного убора была похожая на стебель штуковина высотой в полтора фута[45], откуда спадала длинная черная лента до самого конца шлейфа.

После первой кадрили королевское окружение покинуло Зал маршалов и спустилось в сад по широкой лестнице, украшенной гирляндами. (Этот сад и ныне существует вдоль улицы Тюильри, но в те времена он был закрыт.) Когда появились Их Величества, вспыхнули красные и зеленые бенгальские огни, и весь сад осветился разными красками. Огни, бриллианты, яркие платья с объемными хрупкими юбками, прекрасные дамы, среди них некоторые, как императрица, были величественными, и их грация соперничала с лебединой. Эту сцену можно представить, но невозможно описать.

Герцогиня де Морни жила в уединении после смерти своего мужа в 1865 году и впервые официально появилась на публике тем вечером после длительного траура. Ворт создал для нее очень простое, но восхитительное «полутраурное» платье, разумеется из тюля. Корсаж был украшен несколькими бриллиантами, а вокруг выреза располагались жемчужины в форме диадемы. Герцогиня была очень элегантна в этом тюле с бриллиантами, как фея. А что касается всего остального, я был так увлечен императрицей и двумя или тремя другими дамами, что все забыл. Мне ведь было всего одиннадцать лет.

Внешне императрица Евгения была красивейшей из женщин, по своим манерам могла показаться самой очаровательной, если ей хотелось такой казаться. На самом деле она была холодной, высокомерной и предпочитала общаться с людьми с высоты своего трона. В результате все к ней обращались с настороженной почтительностью и подобострастным уважением. Однако Ворту довелось заметить с ее стороны некоторое смягчение, хотя и мимолетное, происшедшее, видимо, от задумчивости. Он пригласил господина Алленби, его первого лондонского нанимателя, пожить у него в доме на время выставки. И однажды в Тюильри, когда Ворт закончил мелкие доделки в нескольких платьях, подготовленных для торжественных случаев, он решил доставить удовольствие своему бывшему шефу. Евгения, как обычно, к поясу своего платья прикрепляла букетик фиалок – любимых ее цветов, которые всегда стояли в большом количестве в ее комнате. Отец выступил вперед и спросил: «Можно мне взять такие же цветы, Ваше Величество? – указывая на разложенные букеты с фиалками. – Я бы хотел подарить их господину Алленби, моему прежнему начальнику в Лондоне. Я даже не могу подобрать слов, насколько этот подарок будет для него драгоценным сувениром в память о визите в Париж».

Евгения улыбнулась и, сняв букетик с пояса, сказала: «Пожалуйста, господин Ворт, передайте это вашему гостю, раз это так ему понравится». В память об этом благородном жесте Ворт посылал Императрице большой букет фиалок каждый год, последний – в год ее смерти, как писала в своих мемуарах княгиня Меттерних.

Я не смог увидеть Ее Величество во время большого праздника 1867 года, но был свидетелем приема султана. На улицах выстроилось ограждение из солдат в полном вооружении, от Лионского вокзала до Тюильри. Султан был встречен на перроне императором и торжественно препровожден на площадь Карусель, где они вышли из экипажа и торжественно поднялись по лестнице, наверху которой их встречала императрица. Евгения казалась в тот день особенно элегантной и, как я припоминаю, была одета в сиреневое. Я даже сейчас могу вспомнить с точностью тот оттенок, потому что Евгения ненавидела любые неопределенные оттенки цветов. Сиреневый должен быть именно сиреневым, серый – серым, голубой – голубым. Одним из ее любимых цветов был бледно-зеленый. А отцу нравились обманчивые цвета, вызывающие у зрителя недоумение, то ли это розовато-лиловый, то ли багровый, и он испытывал значительные трудности на этот счет со своими королевскими клиентами. Ворт понимал, что днем господствуют яркие тона, а не современные темно-синие или черные, и лишь немного оттенков кажутся такими, как они есть на самом деле. Яркие оттенки тогда носились даже на скачках. Например, Императрица могла появиться на скачках, одетая в сиреневый креп[46], отделанный валансьенским кружевом, или в жемчужно-серой органди[47] – особенно изысканно с ее тициановским цветом волос и кружевом. Я вспоминаю также мою мать, одетую в лиловое платье и шляпку из итальянской соломки, украшенную райской птицей. Это был день яркой роскоши.

Через несколько дней после торжественного прибытия султана[48] состоялся большой прием во Дворце промышленности, где вручались призы. Их Величества, султан и несколько придворных дам стояли посреди зала под навесом из красного бархата. На императрице красовалась большая диадема, к которой была приставлена специальная охрана. Именно охрана приносила ее из казначейства и относила обратно в особые дни, когда требовалось надевать диадему. Императрица редко носила такие драгоценности, поскольку считала это слишком большой ответственностью, и выходила в них, только когда этого требовал этикет. Платье, которое она считала подходящим дополнением к этим роскошным бриллиантам, было из белого тюля, по всему полю вышитое серебряными «ушами». Оно было очень длинное и широкое, и низ туники оканчивался серебряными фестонами[49]. В каждом из них была вышита гроздь «ушей». В те времена еще не было блесток, но вышивка была выполнена тонкими металлическими пластинками, очень сильно блестевшими на свету.

Гранд-опера́, Париж, 1870

Чарльз Фредерик Ворт приготовил еще более искусно выполненное и восхитительное платье для Ее Величества к официальному обеду в русском посольстве. Но в тот самый день какой-то поляк выстрелил в царя во время смотра войск на Лоншанском поле, выкрикнув при этом: «Да здравствует Польша!»[50] Императрица, глубоко потрясенная, как, впрочем, и весь Париж, поняла, что менее сверкающий костюм подошел бы больше к ее настроению. Вернувшись в Тюильри, она попросила мадам Поле вызвать моего отца. Извещенный о желании Ее Величества, он послал за белым тюлем с рисунком из маленьких серебряных стежков и покрыл одно из ее более простых платьев тремя юбками. Поверх платья Евгения надела ленту Почетного легиона, вместо большой диадемы с длинными связками жемчужин – алмаз «Регент»[51], прикрепив его к маленькой греческой диадеме. Когда вошел Император и посмотрел на нее, он поздравил моего отца с находчивостью и талантом создавать платья за два часа, соответствующие общему настроению. Это была непростая задача, но Ворт был необычным кутюрье и не мог отступить перед королевским и дипломатическим заданием.

В почтении, которое мой отец оказывал императрице, не было ничего от низкопоклонства. Когда Евгения была у власти, он не просил у нее наград, а после ее изгнания оставался лояльным. И абсолютно верно написала в своих мемуарах княгиня Меттерних, за что я ей очень благодарен: «Господин Ворт был даже более предан Императрице после падения Империи, чем до этого. И очень жаль, что те, кто действительно обязан своим положением Империи, не следовали его примеру!» Подобно всем великим красавицам, Евгения, конечно, была избалована, а ее отчужденность под внешними любезными манерами делала внешность еще более поразительной. До ссылки она была похожа на всех женщин высшего общества своего времени, то есть поверхностной. После изгнания она узнала смысл жизни, научилась понимать людей и с годами стала более глубокой личностью.

Примерно через пятнадцать лет после войны 1870 года[52] отец посетил остров Уайт и, оказавшись поблизости, отправился засвидетельствовать свое почтение Императрице в изгнании. Она приняла его со всей любезностью и подлинной изысканностью в своем зимнем саду, в странном месте, наполненном похожими на бамбук растениями, привезенными из тех мест, где погиб ее сын[53].

Последний раз я видел ее на людях в опере, великолепную, в голубом платье, в жемчужном ожерелье и греческой диадеме с «Регентом» в прекрасных волосах.

Во времена империи наша рю де ла Пэ достигла наивысшего великолепия. Каждую пятницу благородные дамы проезжали по ней в Булонский лес, разряженные в шикарные платья, отделанные километрами валансьенских кружев. Они ехали в открытых экипажах с ливрейными лакеями в напудренных париках и брюках из атласа. Проехала мадам Мюзар[54], невестка знаменитого распорядителя балов из «Варьете»[55], которая разбогатела благодаря нефти, обнаруженной на ее участке в Америке (этот участок ей подарил голландский король в момент великодушия), в карете, представляющей собой образец «каретного искусства». Такие кареты всегда были обиты изнутри белым атласом, и их запрягали самыми великолепными лошадьми, которых можно было раздобыть. Однажды эта дама вызвала скандал, приехав в магазин Ворта в мужской одежде, в почтовом экипаже, запряженном четверкой лошадей, которым сама и управляла. Мадам сидела совсем одна в кабине с двумя лакеями позади и двумя верховыми, сопровождавшими экипаж, они следовали за ней со свежими лошадьми для замены уставших. Ее наряд и искусство управлять лошадьми вызвали в тот день затор на рю де ла Пэ. В то время англомания в одежде и спорте еще не охватила француженок, а наступила позже под влиянием королевы Александры, тогда еще принцессы Уэльской. Да и мужская одежда, введенная в обиход англичанками для охоты, была еще новинкой в Париже.

Маркиза де Жакур в платье от Ворта периода Второй империи, Париж, ок. 1880 года

Кроме кареты «Дорсэ», обитой изнутри белым атласом, у мадам Мюзар была карета «Домон», в которой она всегда появлялась в торжественные дни, например на скачках «Гран-при». В этих случаях ее лакеи были одеты в яркие зеленые ливреи и напудренные парики. Поскольку считалось, что она была, как говорят в народе, «дамой с прошлым», то, конечно, не допускалась на трибуны. Она всегда была великолепно одета и на скачках, и в опере и никогда не появлялась в одном и том же платье дважды. А ее драгоценности по своему великолепию могли сравниться с ее лошадьми. Как в то время было модно, драгоценности она покупала гарнитурами и каждую пятницу посылала свои изумруды или рубины в нашу мастерскую, чтобы их нашили на корсаж в качестве отделки. Мадам Мюзар стала первой носить гладко причесанные волосы на прямой пробор, окаймленные ниткой бриллиантов. Последним штрихом в ее прическе, который я бы рискнул назвать абсурдным, был бриллиантовый полумесяц, помещенный так, что он возвышался над ее лбом. Она была красивой женщиной, прекрасного телосложения, похожая на статую Дианы, и, конечно, вызывала всеобщее восхищение.

Тем не менее подавляющее большинство женщин, не будучи столь экстравагантными, как мадам Мюзар, довольствовались своими «Дорсэ». Не много благородных дам осмелились бы обходиться без кареты, этой восьмирессорной одноконной кареты, обитой изнутри ярким атласом или, более скромно, белым или жемчужно-серым. Это была универсальная модная карета.

В первые годы империи было нелегко встретить императрицу, только на больших приемах. Понедельники были, может быть, самыми исключительными, когда она принимала и французов, и иностранцев. Некая мексиканская благородная дама, синьора Эразу, чрезвычайно богатая и обладательница многих великолепных карет, изящно украшенных гербами, была принята в Тюильри. Она приехала вместе со своими дочерьми, они были образцами элегантности. Каждую пятницу мы посылали ей один, два или три новых платья для Опера́, и каждый четверг – для «итальянцев»[56], не учитывая остальных нарядов, которые заказывались время от времени для особых случаев.

Эта дама внесла изумительный штрих в общественную жизнь Империи и в Дом Ворта по весьма необычной причине. Однажды она пришла к моему отцу и сказала: «Господин Ворт, я дала обет Святой Деве на горе Кармель больше никогда не носить шелка, а только платья из коричневой шерсти». Невероятно, но она говорила это серьезно. Это был забавный каприз, подвергший испытанию изобретательность отца. Но он никогда не отступал. Бальные платья, дневные платья, обеденные платья – все что угодно было выполнено для нее из коричневой шерсти. Тяжелый тюль, вуали и все ткани специально ткались для нее в Лионе, чтобы она могла выполнить свой обет.

В середине 1860-х годов, этого великого десятилетия Империи, моя мать тяжело заболела бронхитом. Отец отправил ее в Канны на зиму, где она полностью излечилась от болезни, хотя впоследствии не могла в это поверить, так как у нее были слабые легкие. После болезни отец не разрешал ей работать в магазине, и у нас появились «девушки из магазина», как называли манекенщиц моей юности.

Подобно большинству общеупотребительных слов и фраз в народной речи, слово «манекенщица» было введено одним журналистом, который иногда бывал в нашем магазине. Он пришел вместе с клиентом, чтобы посмотреть костюм в стиле Директории. Его приятель, пожелав увидеть костюм на человеке, попросил, чтобы одна из продавщиц примерила его. Продавщица охотно примерила платье, и репортер из газеты

«Парижская жизнь» написал статью «Выход, мадемуазель Манекенщица». Это был первый раз, когда кто-нибудь осмелился назвать девушку из магазина манекенщицей. Невозможно не вспомнить о моей матери, когда пишу о Доме Ворта. Вначале она была вдохновительницей отца, а позднее – общественной знаменитостью магазина. Ни один клиент не обращался с ней как с поставщиком, а многие, восхищенные ее очарованием, добивались ее дружбы. Принцесса Анна Мюрат, невеста герцога де Морни, настояла на том, чтобы мадам Ворт пришла на ее свадьбу. Принцесса была потомком знаменитого Мюрата, который женился на Каролине, сестре Наполеона I, и племянницей императора. Она была признанной фавориткой Ее Величеств и всюду сопровождала императрицу. Ее брак с герцогом де Морни был желателен, потому что император очень хотел установить связь с предместьем Сен-Жермен. Некоторые орлеанисты[57], или законники, уже проникли в Тюильри и посещали «понедельники» императрицы. Император считал, что брак принцессы Анны с одним из них укрепит эти связи.

Принцесса была красавицей, чем-то похожая на графиню Пурталес. Анна была несколько полновата, но в то время никакие бедра не могли считаться слишком широкими, это не играло никакой роли. Важно было иметь прекрасные плечи, красивый бюст и показывать их! На ее свадьбе были император и императрица, и благодаря этому она сделалась знаменитой. В этот день принцесса была необычно красивой. Я хорошо запомнил платье, в котором была моя мать! Оно было из серебристо-серого фая, по низу шли фестоны, платье было очень длинным и широким. Шарф из тюля, а на поля нашиты бутоны роз. С левой стороны прически был прикреплен маленький черный эгрет[58]. Конечно, у других дам были и более изысканные платья, но отец хотел, чтобы мама отличалась элегантной простотой. Придворные дамы появились в сильно декольтированных платьях, что тогда было обычным, независимо от времени дня. Я вспоминаю, что при распределении призов на выставке 1867 года в два часа дня на всех придворных дамах были вышитые тюлевые платья, сверкавшие бриллиантами и глубокими декольте.

Несмотря на всепоглощающий интерес к работе отца, к многочисленным друзьям и общественным обязанностям, мать находила достаточно времени для своих любимых детей. Если иногда ее привязанность проявлялась несколько болезненным образом, как в случае одежды, которую она иногда сама создавала, и локонов под горячими щипцами, то это из-за беспокойного сердца.

По меньшей мере один из трех ее любимых мужчин обязательно создавал какие-нибудь проблемы. Я должен признаться, что в школе был не самым серьезным учеником. Во время уроков я уделял больше внимания воспроизведениям силуэтов мадам Нильссон[59] или Мари Фавар[60], которых я видел во время каникул в Опера́ и Итальянском театре, чем переводом с греческого и латыни. Мои книжки были испещрены набросками и карикатурами, а уж о словарях и говорить нечего – они походили на средневековые молитвенники с полями, предназначенными для венков, роз, ангелов, святых и мучеников, были покрыты профилями, воздушными шарами и велосипедами. Короче говоря, я был плохим учеником, потому что воображение было занято совсем другим, не связанным со школьными предметами.

В возрасте десяти лет я уже создавал платья, и некая польская дама часто просила, чтобы я продал свои рисунки. Неудивительно, что я стал кутюрье: с самого рождения я не знал ничего, кроме кринолинов и кружев, бархата и тюля, наполовину сшитых платьев и готовых, которые могла носить королева, легкомысленных нарядов для известных куртизанок и скромных платьев – для невест!

С моими способностями к рисованию я, без сомнения, мог стать художником, если бы так сильно не любил своего отца. Мысль о том, что я мог бы делать что-то другое, а не последовать по его стопам, никогда не приходила мне в голову. К тому же мечта стать художником казалась мне столь дерзкой, столь бессмысленной, столь претенциозной, столь честолюбивой, что я ни разу не осмелился высказать такие пожелания. А отец не то чтобы не интересовался моими набросками, он интересовался, но недостаточно, чтобы подтолкнуть меня к изучению искусства.

Однако, когда мне было около четырнадцати лет, я познакомился с великим художником-пейзажистом Коро. Он был другом наших знакомых и иногда заходил к нам обедать. Со временем он стал нашим близким другом, и однажды, во время войны 1870 года, моя мать, которая, как и все матери, верила, что ее дети полны талантов, сказала: «Мой дорогой друг, было бы очень любезно с вашей стороны, если бы вы разрешили моему сыну Филиппу, у которого некоторый талант к рисованию, прийти к вам в воскресенье и дали советы по поводу его работ».

И таким образом, когда Париж находился в осаде, я начал посещать восхитительные воскресенья у Коро, которые стоили, по крайней мере, пятнадцати лет настоящего опыта в моей профессии.

Отец не мог предвидеть, что вложение больших денег в живопись его друга Коро будет хорошим бизнесом, как мы теперь называем покупку картин. Известный своей непрактичностью, часто встречавшейся у талантливых людей, Ворт не мог и подумать наживаться на таланте Коро и очень мало покупал шедевры, которые в наши дни стоят миллионы. Я сожалею об этом не по финансовым причинам, но потому что люблю этого художника больше всех и предпочитаю маленькие этюды его раннего периода, висящие в моем доме на улице Эмиль-Дюшанель, большим картинам, недавно проданным за сказочные деньги.

Близкое знакомство с этим мастером пейзажной живописи в годы формирования моей личности повлияло на всю мою жизнь. С практической точки зрения это сформировало художественное чутье и научило мой карандаш легкости, что впоследствии стало моим большим достоинством. Мой набросок любого фасона мог выразить идею и пожелания лучше и быстрее, чем тысячи слов. Кажется, Наполеон справедливо заявлял, что черновой набросок намного полнее, чем словесное описание. А с этической точки зрения дружба с Коро, окрепшая в те воскресные часы в его студии, когда я больше слушал, чем рисовал, привила мне профессиональную честность и умение прислушиваться к совести.

Кто знает только его работы, не может понять щепетильности этого человека. Однажды он сказал одному из моих преподавателей: «Не столько природу я желаю писать, а в большей степени желаю отразить на холсте глубокие чувства, которые она внушает мне». А однажды он объяснил мне: «Мое дорогое дитя, превыше всего будь добросовестным. Имей моральные критерии. В написании пейзажа вы должны выразить душу природы на холсте точно так же, как душу изображаемого человека, как если бы пейзаж был портретом. Если ваш сюжет – гора, вы не должны довольствоваться, как делают многие художники, фотографированием при помощи кисти. Ваша рука должна быть такой же верной, а проникновение таким же глубоким, как будто вы переводите величие этой горы, как и ее очертания, в живопись».

Он всегда высказывал эти золотые правила живописи с простодушным видом, который замечательно соответствовал его трогательной простоте. Возможно, величайшая из его заповедей была воплощена в совет, данный одному молодому художнику. Тот представил ему свою работу, Коро посмотрел минуту и медленно произнес: «Дорогое дитя, это очень хорошо, в самом деле, очень хорошо. Но это просто живопись. Природа не нарисована. На этом рисунке видна ваша озабоченность сделать как полагается. Вы пишете, как вас учили. Вы должны писать сердцем, душой. Ваш мозг и глаза должны служить вашим чувствам и художественной совести».

Какой урок! Его надо золотом выгравировать на мраморе во всех художественных школах.

Чарльз Фредерик Ворт в 1890 году, Париж. Фото Надара

Коро научил меня знать и любить искусство, и в наши дни я окружен им во многих проявлениях, которые благодаря его доброму влиянию приносят радость мне и всем, кто переступает порог моего дома.

Пока я рос под руководством этого добрейшего человека, отец сталкивался с превратностями успеха. Клиентура, сложившаяся еще у Гажлена, последовала за ним, а при покровительстве Евгении и ее двора вскоре так заполнила магазин на рю де ла Пэ, что ему стало трудно находить время и место для выполнения заказов. Все это вызвало несказанную зависть у соперников. Некоторые принимали добродетельный вид и открыто заявляли, что оскорблены тем, что мужчина должен присутствовать на примерке, хотя женщины были более предусмотрительно одеты на примерку, чем на бал. Пуританские требования были беспрецедентными, потому что с времен Людовика XIV кутюрье и даже корсетники всегда были мужчинами. Женщины-портнихи вошли в моду только после того, как закончилось царствование этого монарха.

Вскоре появилась клеветническая статья, в которой во всех подробностях описывалась вновь созданная фирма по пошиву одежды, где мужчины всего города подсматривали за женщинами, а директор, молодой человек, принимал посетителей в греческой тюбетейке на голове и сидел, закинув ноги на каминную полку. Ничто не могло быть дальше от истины, потому что моя мать, застенчивая и консервативная женщина, всегда присутствовала в магазине, а сдержанность и строгое достоинство отца – он никогда не поддавался даже такому легкому нарушению этикета, как сигарета, – были хорошо известны. Несмотря на это, статья вызвала большой переполох, и бедная мать была вне себя. Юридически мы ничего не могли предпринять, так как автор опустил название фирмы, хотя и описал ее достаточно хорошо.

К счастью, одной из наших клиенток в то время была мадам де Жирарден[61], жена Эмиля де Жирардена, журналиста, и моей матери пришла в голову удачная мысль посоветоваться с ней.

Мадам Жирарден, очень болезненная и много времени проводившая дома, попросила моего отца заняться декорированием ее комнаты, в которой была вынуждена проводить бо́льшую часть своего времени. И Ворт сделал это с неизменным успехом. Естественно, что первая, к кому обратилась моя мать за советом, была женщина, доверявшая способностям ее мужа. Бросившись к мадам Жирарден в слезах, она рассказала всю историю и спросила, что можно сделать. Господин Жирарден, который присутствовал при этом отчаянном рассказе, ответил: «Дитя мое, не беспокойтесь. Они просто возносят вашего мужа на верх лестницы. Ничего не говорите, никаких ответов не посылайте. С этим ничего нельзя поделать. Просто оставьте все как есть и посмотрите, что случится».

И моя мать мудро решила подождать. И несколько дней спустя человек, написавший статью и по воле случая живший в том же доме, что и мы, но этажом выше, подошел к отцу и предложил ему заплатить тридцать тысяч франков за опровержение!

Интересно отметить, что во время этого первого успеха, принесшего Ворту славу и известность, первый из материалов, специально изготовленных для него, была знаменитая парча с рисунком из глаз и ушей, как на портрете королевы Елизаветы I, который так сильно поразил отца в детстве еще в Лондоне. По недосмотру первая заказанная ткань была выткана только с «глазами», поэтому через десять или пятнадцать лет он снова заказал ткань с этим рисунком, и на этот раз все было исполнено правильно: на новом материале, бархате, разновидности того, что ткали во времена Людовика XVI, но не столь тонкого качества. Это была его нежная дань своим детским воспоминаниям. У бедного парня, лишенного спорта и радостей, эта живописная неземная красота была единственным чарующим жизненным опытом детства.

Во время войны 1870 года Дом Ворта закрылся, и ателье было превращено в отделение скорой помощи, чтобы принимать больных из госпиталей. Мы взяли больных пневмонией, дизентерией и всеми болезнями, которые идут по тропам войны, и были очень опечалены несколькими смертями солдат, поступивших к нам уже в безнадежном состоянии. Перерыв в работе на время осады Парижа принес нам множество трогательных доказательств преданности наших клиентов. Одной из них была маркиза де Мансанедо, которая пришла к нам в 1865 или 1866 году, вскоре после своего замужества, и оставалась верной нам и нашим традициям до дня своей смерти. Во время этой мучительной зимы 1870 года она поразила общество, появляясь в летних платьях из муслина. Наконец один из ее друзей спросил: «Но, моя дорогая маркиза. почему вы носите летние платья в декабре?» Маркиза ответила: «Но Париж закрыт. Ворт закрыт. Как я могу заказать себе новое платье?» Как только война закончилась, на нас посыпались заказы из Лондона и Америки, но во время Коммуны[62] мы обнаружили, что отправлять заказы морем было очень трудно. О, это неспокойное время! 22 марта мы наблюдали бессмысленную жестокость. Коммунары построили баррикаду на углу Вандомской площади и улицы Капуцинок. Делегация мирных граждан с синими лентами примирения приблизилась к ним и вежливо попросила, чтобы они убрали пушку, которую они притащили на рю де ла Пэ, и отступила, чтобы можно было свободно заниматься делами.

Жан Филипп Ворт в костюме персидского шаха, изготовленном из знаменитого бархата с «глазами и ушами», Париж 1880-е годы

Маркиза де Мансанедо. Эта дама носила летние платья зимой во время войны 1870 года, потому что Дом Ворта был закрыт, Париж, 1880-е годы

Коммунары ответили на это предложение ружейными залпами, и двадцать невинных граждан были убиты. Их тела лежали на улице сорок восемь часов. Отец приказал, чтобы дверь его магазина оставалась открытой. Через полчаса около трехсот человек укрылись в нашем магазине, в том числе и один из раненых, умерший через несколько минут. Мы смогли спасти жизни нескольких человек, дали им возможность убежать через выход на улицу Волней.

После этого восставшие потребовали, чтобы мой брат Гастон, которому тогда было всего семнадцать лет, присоединился к ним. Чтобы это предотвратить, мы покинули Париж. Нам пришлось выбираться из магазина по отдельности, чтобы не вызвать подозрений, и встретились на вокзале Сен-Лазар, откуда мы отправились на поезде в Гавр.

Послевоенный период, в особенности время пребывания в должности президента Тьера[63], по части светского великолепия отличался крайним консерватизмом. Сыновья были убиты, братья и отцы пропали без вести, деньги обесценились, настроение было депрессивным и пронизанным скорбью. К тому же женщины, от которых все ожидали, что они будут играть ведущую роль, были уже немолоды и лишены светских амбиций. Мадам Тьер была очень красивой женщиной в сороковые годы, за тридцать лет до этого, когда была еще мадемуазель Досн. И даже в последнюю четверть девятнадцатого века остался намек на ее прежнюю красоту в прекрасных плечах и великолепной фигуре. Эта дама приходила к нам каждый год за платьями и надевала их на обеды и приемы в Елисейском дворце. Они обычно были черными, изысканно вышитыми и очень простыми. Но поскольку платья были лишь фоном для знаменитого жемчужного ожерелья, проданного два-три года назад за пять или шесть миллионов франков, мадам Тьер могла позволить себе скромные платья. Нитка жемчуга, между прочим, была столь роскошной, что вошла в коллекцию Галереи Аполлон Луврского дворца, где и оставалась почти пятьдесят лет до недавней продажи. Мои занятия, прерванные войной 1870 года и террором Парижской Коммуны, были возобновлены при правлении Тьера с наступлением мира. В 1872 году мое образование было снова приостановлено, на этот раз серьезной болезнью и долгим выздоровлением. Я сдал экзамены только в девятнадцать лет. Наконец, я получил звание бакалавра и почувствовал, как будто меня выпустили из тюрьмы. Я хорошо помню, что пришел домой и сжег все свои учебники на следующий же день после получения степени! Я стал полноправным сотрудником фирмы отца. Не было ни периода привыкания, ни необходимости осмотреться, никаких споров насчет другой карьеры – на самом деле и мыслей таких не было. Что касается нашей семьи, судьба имела неизбежное завершение. Я уверен, что у отца, который при всей своей доброте был законченным деспотом, даже и мысли никогда не возникало, что мы с братом могли бы думать о чем-нибудь другом, кроме профессии кутюрье. Мы – тоже. Как ни странно, не было сказано ни слова о нашем вхождении в дело. Ни Гастон, ни я никогда не говорили: «Отец, думаю, я должен идти в магазин вместе с вами». Да и он никогда не предлагал нам: «Дети, теперь, когда вы взрослые, мне бы хотелось, чтобы вы начали заниматься делом, которое я для вас создал, и продолжите его». Никаких подобных речей мы не слышали, а просто пришли работать, подобно овцам в загон, и примерно с такой же решимостью. Как мы могли поступить иначе? С рождения окруженные его проблемами, погруженные в его традиции и обожавшие человека, который признавал выше своего лишь два авторитета – Бога и императора!

Жан Филипп Ворт – солдат, 1877

Я оставил магазин лишь на год, когда отправился на добровольную службу. Мой брат пришел за мной, когда я продавал платье, и сказал, что я должен быть в казармах в пять часов и передать клиента кому-нибудь еще. Мое возвращение было столь же поспешным. В следующем году я бросил военную службу, вечером 31 октября, а утром, 1 ноября, в половине десятого снова был на работе и никогда больше ее не покидал. Мы с братом заняли наши постоянные посты около 1874 года. Гастону досталась деловая часть магазина. Человек, который занимался этим и работал с отцом с 1858 года, ушел на пенсию, и брат занял его место. Он оставался на этой работе двадцать лет, занимая должность менеджера и главного кассира. Никто, и по темпераменту, и по способностям, не мог бы лучше подойти для этого дела.

Как бы это ни показалось странным, но только после того, как мой брат почувствовал активный интерес к фирме, мы начали вкладывать и накапливать капитал. Управление деньгами было предоставлено старому кассиру, а отец просто тратил деньги, которые заработал за предыдущий год. Ему никогда не приходило в голову, что он может захотеть отойти от дел и жить на свой капитал, и вместо того, чтобы вкладывать прибыль в дело, он оставлял ее в своем сейфе, пока не накопил четыре или пять сотен тысяч франков – сто тысяч долларов – и сказал: «Теперь я смогу что-нибудь построить в Сюрене». Наше имение в Сюрене было его страстью. Он потратил восемьсот тысяч франков только на его строительство, от которого ныне не уцелел ни один кирпич. Я об этом говорю не для того, чтобы осудить финансовые методы отца. Он был художником и в деньгах не очень-то разбирался.

Гастон положил конец этой беспорядочности, и вскоре наша фирма стояла на прочном, солидном и консервативном основании, как банк. Он показал отцу, как бессмысленно было оставлять деньги лежать мертвым грузом в сейфе, не получать с них проценты, и убедил заставить их работать. Таким образом, под осторожным руководством сына отец вложил деньги так хорошо, что оставил после смерти целое состояние. Оно было не столь огромным, если сравнить с современными богачами, но позволило моей матери продолжать жить так, как она жила последние десять или пятнадцать лет при жизни отца и не чувствовать ни тревоги, ни озабоченности.

Здесь следует заметить, что богатство, которого он достиг, это результат не только работы магазина на рю де ла Пэ. Если бы Ворт не вкладывал деньги в другие проекты помимо своего дела, наше наследство было бы очень маленьким. Не следует думать, что богатства можно достичь, имея всего одно дело, в особенности такое, как производство платьев.

Например, у меня есть коллега, который в прошлом году отошел от дел с огромным состоянием, и хотя мир знал его в первую очередь как владельца магазина белья, а позже швейного предприятия, это накопление происходило не от белья или платьев, а в основном от практичных вложений в живопись и произведения искусства! Когда он продал свою художественную галерею около десяти лет тому назад, это вызвало почти такую же сенсацию в мире, как какой-нибудь последний международный скандал, и принесло ему около четырнадцати миллионов франков, в то время как стоило это вначале примерно два миллиона франков. Вдобавок к картинам коллега в правильный момент купил акции Суэцкого канала, а также ему повезло, что его отец купил землю в предместье Парижа по четыре или пять франков за метр, которая теперь стоит по четыреста или пятьсот франков за метр. Естественно, исходный капитал, который он вкладывал в спекуляции, происходил от портняжного дела, но источники девяти десятых его состояния совсем другие. К тому же, вдобавок к его огромному состоянию, он оставил собрание книг и произведений искусства, подобное тому, что он продал около десяти лет назад. По всей вероятности, оно отойдет государству.

Другой пример! В нашем магазине работала женщина, начинала вместе с нами за три франка в день. Со временем она стала первой портнихой и получила назначение шить платья императрицы Евгении. С возрастом она отошла от дел, и такова была ее бережливость, что, когда ее дочь выходила замуж, она была в состоянии дать ей приданое в триста тысяч франков, что в то время было равно примерно шестидесяти тысячам долларов. Это нельзя назвать средней суммой для портнихи, даже первой в ателье. Побочных доходов у нее не было, она была честна, считалась настоящей работягой. Объяснение совсем простое: по контракту с клиентами она получала правильные советы на рынке, много интересной финансовой информации и мудро вкладывала. Среди многих других ценных бумаг были акции Суэцкого канала и «Пти журналь», которые позже стали очень высоко цениться. Конечно, ей приходилось очень экономить, чтобы покупать акции, но через двадцать лет экономии и удачных вложений она имела возможность наделить свою дочь столь большим приданым.

Мой брат обладал таким же качеством, как мои друзья, собиравшие предметы искусства, и эта портниха. Хотя он был консервативен, но всегда знал, когда надо рискнуть и вложить. Вскоре он построил для Дома Ворта прочное основание в виде растущего капитала.

Приход маршала Мак-Магона[64] на смену Тьеру в должности президента Франции произвел революцию в обществе. После экономии, подавленного настроения и вялости послевоенной эпохи Елисейский дворец стал блестящим центром элегантности, как всякий королевский двор. Однако он был более демократичным, и на приемах и обедах можно было встретить жен промышленников и крупных банкиров, сидящих рядом с герцогиней Дудевиль и другими парижскими аристократками. Быть может, мужчин принимали более охотно, чем женщин, но однажды я имел случай наблюдать, что вопреки легкому понижению социальной планки Елисейский дворец можно было сравнить с Тюильри в величии и красоте. Трудно было найти более изысканное правительство, чем правительство Мак-Магона.

Два представителя прежнего режима, которые продолжали поддерживать свой высокий социальный уровень в этом правительстве, были принцесса Меттерних и герцогиня де Морни. Принцесса Меттерних была повсюду известна как «принцесса», а герцогиня де Морни – как «герцогиня», и никогда не было необходимости добавлять фамилии. Эти дамы оказали неоценимую помощь моему отцу в продвижении моды. Им нравились его фасоны, и они всегда хотели ввести их в жизнь, в особенности принцесса, более смелая. Не надо думать, что его нововведения жертвовали красотой во имя смелости. Скорее, если сравнить с современной модой, они были самой скромностью. В то время женщины не пришли бы даже на костюмированный бал одетыми так, как одеваются теперь. Поэтому не требовалось большой отваги со стороны принцессы помогать Ворту в портняжной «революции». Чтобы совершить ее, потребовалось очень мало!

Например, однажды, во времена правления Мак-Магона, принцесса пришла к отцу, и он спросил ее во время их беседы:

– Вы, случайно, не собираетесь завтра на скачки, на Гран-при?

– Нет, – ответила она. – У меня нет подходящего платья, только черное.

– Ах, черное, – размышлял он. – Постойте, у меня есть зонт от солнца – красный. Именно то, что требуется к черному платью.

И он нашел и дал ей оранжево-красный зонтик, такого веселого оттенка солнечных зонтиков, какие носят крестьянки. На следующий день принцесса отправилась на скачки со своим ярким зонтиком, бросив вызов сияющему солнцу и мнению всего модного Парижа. Ее зонтик от солнца стал волнующей темой дня, впоследствии превратившейся в неистовство. В конце концов невозможно было пойти куда бы то ни было и не встретить зонтики, подобные веселым, сияющим цветам, колыхающимся над головами симпатичных женщин. Такое было бы невозможно в наши сумасшедшие дни. Вы можете появиться на скачках в ботинке на голове или со шляпой на ноге и не вызвать сенсации!

Считалось, что принцесса чужда условностей до скандальных пределов. Это было основано частично на том, что она пела «Ничто не свято для сапера» и «Бородатая женщина», чтобы позабавить Их Величества, и появлялась в качестве «первой танцовщицы» с мадам де Пурталес в известном «Балете пчел», который представляли перед двором. Современники только плечами пожимали, когда речь заходила об этих двух скандальных выступлениях. Но я-то знаю, что принцесса никогда не теряла вида великосветской дамы, даже когда участвовала в этих сомнительных развлечениях. А нынешние парижане, чьи платья взлетели выше колен, удивились бы, увидев наряд для танцев столь скромным и длинным – до середины икры, какие надели исполнительницы «Балета пчел». Юбка была желтого цвета, отделанная золотом, корсаж из коричневого бархата, с вышитыми золотом полосками и небольшими крылышками за спиной. Если не считать декольте, трудно представить себе более скромный костюм. После смерти принцессы я с удивлением обнаружил, что люди приходят ко мне с вопросами об этой знаменитой даме. По сравнению с некоторыми экстравагантными эскападами современности, безобидные забавы Ее Высочества могли бы показаться невинным времяпрепровождением монахинь.

Она ничего не боялась, громко разговаривала и всех забавляла. Говорили, что у нее очень острый язычок, но я никогда этого не замечал. Не было такой ситуации, из которой она не могла бы выпутаться без урона для себя. Однажды мадам Меттерних опоздала на ланч с Их Величествами и, когда появилась, увидела, что все уже сидят за столом. Любая другая придумала бы оправдание – недомогание либо какую-нибудь домашнюю катастрофу, чтобы избежать монаршего гнева, но только не она. Принцесса шумно вошла и воскликнула: «Я не виновата. Это Ворт. Я вовремя не получила свое платье!» Император и императрица рассмеялись, и инцидент был исчерпан.

В день торжественного представления в 1867 году она сняла ложу справа от сцены, напротив императорской. Однако для этого особого случая королевская ложа была приготовлена напротив сцены, ее огромный шатер из бархата почти касался потолка. Внутри этого великолепия были приготовлены около десяти тронов на помостах разной высоты. За две или три минуты до появления Их Величеств, которые всегда были точны, два лакея в напудренных париках вошли в ложу мадам Меттерних, неся огромный серебряный канделябр с десятью зажженными свечами. Осторожно поставив свою ношу, они удалились, а принцесса в розовом тюлевом платье, усыпанном драгоценными камнями, вошла в свою ложу и уселась в переднем ряду. А гигантский канделябр с десятью сияющими свечками как будто был самым естественным предметом в оперной ложе. Я думаю, мадам де Пурталес была рядом. Они практически не разлучались и служили друг для друга роскошным дополнением. Их красота и искрометный юмор тоже дополняли друг друга, делая их яркими, необычными звездами салонов.

Мадам де Меттерних, или «принцесса», первая стала носить «короткие» платья. Ворт заметил, что она «подметает» улицу своим платьем, собранным сзади и образующим что-то вроде второй юбки поверх нижней. Вдохновившись грацией этого фасона, он стал дублировать их с бархатом, атласом или другими роскошными тканями. Мадам Меттерних первая стала носить такой фасон на скачки и вызвала этим несмолкаемые пересуды. И таким образом возникло знаменитое платье-туника.

Она также стала действующим лицом еще одного новшества, но на этот раз это был цвет, а не фасон. Вскоре после Садовы[65], когда Бисмарк стал самым ненавистным человеком во Франции и никто его так не презирал, как принцесса, Ворт получил ткань нового оттенка коричневого цвета, которую ему изготовили в Лионе, и не знал, как его назвать. Он думал над этим днем и ночью, видел его во сне и на следующий день рассказал об этом мадам Меттерних. «Прошлой ночью, – сказал он, – мне снилось, что я показываю вам материал и спрашиваю, как бы вы назвали цвет. И вы, отметив, что его необычный оттенок коричневого похож на какашки, ответили: “Да назовите его Бисмарк”».

Мадам Меттерних громко рассмеялась в ответ и воскликнула своим мощным голосом: «Замечательно! Замечательно!» Его так и назвали «Бисмарк», и по всему миру эта ткань распространилась с такой надписью на этикетке, и не было ни одной женщины, достойной своего имени, которая бы не завела себе платье такого цвета, которое носила с бронзовыми туфлями, шляпой и солнечным зонтиком, поскольку это стало модным. Ребячество и безобидная эксцентричность мадам Меттерних были унаследованы ею от отца, представителя австрийской знати, спортсмена, буквально помешанного на лошадях. Однажды мне довелось побывать в Богемии, где его деяния были увековечены в живописи, и на этих картинах он изображался прыгающим на своей лошади через изгородь, скачущим вниз по лестнице, выпрыгивающим с первого этажа в вестибюль замка и выполняющим другие, столь же затейливые акробатические номера. Несомненно, необычность принцессы имела генетические корни. Она любила посещать отца в его доме в Сюрене, точно так же, как и принцесса Матильда, всегда оставалась, чтобы выпить чашку чая, и была всегда столь же простой и очаровательной, какой могла быть только она, нимало не теряя и не умаляя статуса великосветской дамы. Принцесса говорила, что очарована этим местом, и я не могу поверить, что она написала в своих мемуарах, что дом был «смехотворным». Она всегда была крайне правдива и искренна – даже слишком! – и никогда бы не сказала, что ей нравится какое-то место, если этого не чувствовала. Я полагаю, что это было специально вставлено при издании мемуаров как повторение сплетен Гонкура[66].

Один из братьев Гонкуров приезжал к нам в Сюрен вместе с принцессой Матильдой. Принцесса представила его, но отец либо не расслышал имени, либо тот не произвел на него достаточного впечатления, чтобы вспоминать впоследствии об этом джентльмене. Позже Гонкур написал мемуары, и между рассказом о том, как он обрезал палец, и рецептом соуса его повара он включил свое мнение о доме в Сюрене, когда он якобы «заполз внутрь» в качестве сопровождающего принцессы Матильды. Это довольно мерзкий абзац и совершенно не соответствующий истине. Дом в Сюрене был оригинален, это бесспорно, но очарователен и не похож на другие, как и все, созданное вдохновением отца, и ничто не может оправдать тираду Гонкура.

Обычно принцесса Матильда приезжала в дом отца в Сюрене не реже раза в год. Она удивлялась тем добавлениям, которые он вносил в дом, и всегда спрашивала: «А что еще вы построили в Сюрене?» Выслушав ответ, она всегда добавляла: «Хорошо. Я обязательно заеду посмотреть в одно из теплых воскресений». И она приезжала, запросто, не думая о своих титулах и высоком положении.

После императрицы принцесса Матильда и принцесса Анна Мюрат[67] были самыми важными женщинами при дворе. Матильда вышла замуж за Анатолия Демидова, князя Сан-Донато[68], одного из богатейших людей России – аукцион принадлежавших ему произведений искусства смог справиться со всеми предметами только за неделю. Однако брак был неудачным, и принцесса возвратилась жить во Францию. Ее социальные взгляды были весьма широки, ее даже называли «республиканской принцессой». Друзья часто упрекали ее за «республиканские» взгляды, но она отвечала на их поучения с улыбкой: «Конечно, мне полагается быть бонапартисткой. Если бы не великий Наполеон, я бы торговала апельсинами где-нибудь в порту Аяччо[69]!» В ее салоне встречались художники, писатели, актеры и другие представители богемы.

Принцесса Матильда, сестра Наполеона III, в придворном платье, Париж, ок. 1860 года

Конечно, между нею и императрицей Евгенией было не слишком много общего, в основном потому, что до того, как Евгения вышла замуж за императора, именно Матильда была хозяйкой на балах при дворе.

Главное очарование принцессы заключалось в простоте и хорошем характере. Ее нельзя было назвать красавицей, но у нее было приятное лицо и очень красивые шея и плечи. Надо сказать, что она обнажала плечи до конца своих дней и с большим успехом, потому что очень хорошо сохранилась. Матильда одевалась очень элегантно, днем просто и великолепно вечером. Призванием принцессы была живопись, и поскольку ее присутствие не требовалось на всех событиях при дворе, художественный и демократический вкусы заставляли ее проводить много времени у себя дома на улице Курсель. Она очень любила моего отца, испытывала к нему большую симпатию и хорошо понимала его и его работу, часто приходила в наш магазин на рю де ла Пэ, наслаждалась его атмосферой и была нашей верной клиенткой до самой смерти. Мадам де Морни, известная как «герцогиня», урожденная княгиня Трубецкая, была восхитительным созданием. Она была весьма стройной, таких называют «прозрачными», так ее и называли поклонники, приятное лицо прекрасного цвета, как у большинства русских. Память не сохранила ничего поразительного о ней, кроме одного эпизода – ее поведение во время похорон мужа, герцога де Морни. Ее горе казалось безутешным. Она остригла волосы и заставила положить их в гроб умершего мужа. Герцогиня соблюдала самый строгий траур и никуда не выходила, выезжала только в закрытой карете, обитой черной тканью. Но, вопреки такой демонстрации горя, она потом вышла замуж за герцога де Сесто и стала очень популярной при испанском королевском дворе. Эта дама действительно возбуждала большой интерес и совершала множество маленьких поступков. Однажды она дала моему отцу две заколки для шарфа с жемчужинами, одну – для меня, другую – для Гастона, в память о ее муже. К несчастью, я свою потерял, когда занимался верховой ездой, о чем очень сожалел. Герцогиня и моя мать имели во многом общие вкусы, и мадам де Морни часто копировала для себя платья матери. В годы правления Мак-Магона не только салоны и приемы, но и скачки вернулись и приобрели размах, достойный империи. Последние стали не чем иным, как демонстрацией моды в этот период. Воображение современного человека неспособно представить такое. Какие платья мы изготовливали для леди Сайкс, предназначенные для поездок в Эпсом, где происходили самые крупные скачки в Англии! Такие наряды в наши дни были бы слишком роскошными даже для бала. Например, у нее было одно платье модели «принцесса», сделанное из чередующихся полотен светло-зеленого и белого цветов, искусно вышитое, как платье эпохи Людовика XV, с двухметровым шлейфом. Оно было на подкладке из атласа медного цвета с четырьмя широкими черными и узкими желтовато-коричневыми прорезями.

Герцогиня де Морни, урожденная княжна Трубецкая, одна из любимых клиенток Ворта, Париж, ок. 1869 года

В это блестящее десятилетие, как и в предыдущее, когда правила Евгения, на трибуны или большой помост на скачках не допускались дамы полусвета. Джентльмен отвечал за свою спутницу, и если он был членом любого клуба, что давало ему право присутствия на скачках, и приводил с собой какую-нибудь женщину, которую не одобряли другие леди – а они бурно не одобряли любых актрис и женщин легкого поведения, – эта дама выдворялась, а мужчина терял свое членство в клубе. Те красотки, которые не допускались на трибуны, всегда располагались на противоположной стороне от беговой дорожки в прекрасных каретах, полных цветов, или в почтовых каретах. Там они пили шампанское и представляли собой весьма приятное и красивое зрелище. Таким образом, «кокотки» были отделены от настоящих леди в ту странную, давно прошедшую эпоху.

Возвращение с «Гран-при» было подобно сказочному параду. Все модные дамы высшего света или полусвета ехали в открытых каретах, зачастую с верховым, сопровождающим экипаж и одетым в цвета дамы, восседавшим на первой из ее четырех лошадей. Жокеи мадам де Морни были одеты в полосатые красно-белые жакеты, на голове – жемчужно-серые цилиндры. Два форейтора[70] стояли на запятках и были одеты подобным же образом. Жокеи и форейторы мадам Меттерних были одеты в ярко-желтые одежды, а головы лошадей украшены ветвями желтой глицинии. Мадам Мастар носила изумрудно-зеленую одежду, а Кора Перл[71], одна из самых знаменитых дам полусвета своего времени, нарядила своего форейтора в ярко-желтое под влиянием мадам Меттерних. Розалия Леон, другая известная «ночная бабочка», обила свой экипаж розовой тканью и обмундировала лакеев в розовые жакеты. Эти разноцветные создания проезжали от места скачек до площади Согласия, развернувшись, возвращались к озеру и медленно дефилировали вокруг него два или три раза, вплоть до вечера. Ни одна современная пышная процессия не могла бы сравниться с этим парадом. В этот день дамы света и полусвета становились королевами. Даже самые невзрачные кокотки могли рассчитывать на успех, правили лошадьми стоимостью двадцать пять тысяч франков за пару.

Кора Перл, Париж, 1860-е годы. Фото Надара

Кора Перл иногда заходила в наш магазин на рю де ла Пэ. Она была одной из самых знаменитых ночных бабочек того времени. Все слышали о ней или даже были с ней знакомы. Кора устроила большой скандал, пытаясь спеть партию Купидона в «Орфее в аду» на французском языке. Никто не хотел это принимать, хотя с тех пор вошло в обычай, что какая-то чужестранка поет или играет на французском языке. Аудитория в высшей степени возмутилась этой попыткой мадемуазель Перл. У нее были несравненно красивые зубы, однако макияж был чрезмерен, и она лучше смотрелась издалека. Ее волосы лимонного оттенка[72] столь сильно подходили к ярко-желтой обивке ее экипажа, что почти сливались с нею.

Мадам Розали Леон, чья карета всегда выделялась ярким пятном на парадах при возвращении с «Гран-при», была одной из наиболее элегантных дам полусвета из-за оригинальности нарядов, которые консервативные люди, подобные моей матери, принимали в штыки. Я вспоминаю, что однажды мать была на скачках, где Розали Леон появилась в лимонно-желтой тафте, сделанной из маленьких оборок в складку, с ног до головы. Корсаж заканчивался сзади на манер ласточкиного хвоста, как иногда можно видеть на платьях эпохи Людовика XVI. Вокруг этого желтого платья был обвязан пояс цвета зеленых листьев, с одной стороны завязывающийся узлом, а концы свободно развевались. Такое сочетание сверкающего желтого и цвета весенней зелени вызвало сенсацию и шокировало мою мать. Когда отец спросил ее, видела ли она желто-зеленое платье мадам Розали Леон, она воскликнула: «Конечно. И я никогда не видела ничего более смехотворного. Оно похоже на омлет с пряными травами».

Герцогиня де Роган в костюме эпохи Людовика XVI от Ворта, Париж

По правде говоря, в своем «омлетовом» платье мадам Леон выглядела очаровательно и продолжала внедрять эту моду. Однако в те времена люди больше не сомневались, принимая что-нибудь новое или необычное. Ворт, наконец, одержал победу и изгнал банальность и портновскую косность из Парижа навсегда.

Невероятно, насколько в вопросах моды люди склонны придерживаться обычаев. Достаточно довольно долго видеть перед собой абсурдную или гротескную моду, непривычные расцветки, и в конце концов они будут приняты. Например, я ввел некоторое разнообразие в детскую одежду около тридцати пяти или сорока лет тому назад, когда моя дочь была еще маленькой девочкой. Пока ей не исполнилось двенадцать лет, все ее платья были сшиты по одной и той же модели, из белого хлопка для ношения днем летом и белого муслина, вышитого по подолу и с простым бантом вокруг талии со свободными концами, для праздников. Этот бант был розовым, или синим, или совершенно неприметным, но когда я завязывал ей вокруг талии бордовый, желтый или цвета лаванды, все мамаши, всплеснув руками, воскликнули: «Какой ужас. Лиловый – для ребенка!» Но в наши дни дети могут носить оранжевое, ярко-зеленое или вишневое, ярко-желтое, не говоря уже о клетке самых ярких цветов, и матери вполне этим довольны.

Миссис Аскет. Когда мадам Ворт надела впервые бриллиантовую подкову в волосы, это вызвало колоссальный резонанс в моде, ок. 1890 года

Я вспоминаю, как незнакомая женщина подошла ко мне в Мон-Дор после детского праздника и сказала: «Будет ли нескромным попросить вас дать мне маленький образец ярко-желтого пояса вашей дочери. Он кажется мне таким красивым, хотя никогда не приходило в голову надеть что-то желтое на девочку блондинку в таком возрасте».

Другой раз я взял свою дочь на выставку вскоре после смерти деда, когда она еще частично соблюдала траур. Я одел ее в фиолетовое, вплоть до шляпки и всего остального, нежного темного оттенка настоящего фиолетового, почти такого же темного, как синий. И скажу вам честно, если бы я пришел на выставку, ведя перед собой крокодила, на меня смотрели бы меньше, чем когда я ходил по выставке с маленькой дочерью в фиолетовом платье. Но вернемся к милейшей Розали Леон. Эта прекрасная дама ночных увеселений стала принцессой Виттгенштейн, у нее были великолепные кареты, соперничавшие с королевскими. Ее цвет тоже был фиолетовым, в то время совсем необычный, а ливреи лакеев и обивки всех карет тоже были того же королевского цвета. Я вспоминаю, что она вызывала волнение на приемах и обедах в честь принца Оранского, который был проездом в Париже, в «Мезон Доре», одном из самых модных ресторанов того времени. Около двенадцати из самых красивых женщин были одеты в бело-оранжевые платья. Платье мадам Леон от Ворта, в стиле Людовика XVI, было из белого тюля, отделанное ветками апельсинового дерева и маленькими апельсинчиками, привязанными оранжевыми бантиками. Она оказалась королевой вечера не только потому, что этот костюм был очарователен, но потому что он был забавным, потому что французы никогда не видели такого сочетания цветов и плодов апельсина, что вызывало улыбку.

Еще одна прекрасная дама, славившаяся своей красотой около 1878 года, была мадемуазель Катинка-Фери. Именно ей принадлежит известное замечание: «Светские дамы ходят к тому или иному портному, чтобы быть одетыми как кокотки. Я же хожу к Ворту, чтобы быть одетой как леди». Следует отметить, что одевать ее как леди было вовсе не трудно, потому что она обладала утонченностью, деликатностью манер и грацией, которые обычно приписывали – и часто ошибочно – знати.

Некоторые из ее окружения, которые посещали нас, поступали обычно так же, потому что желали походить на мадам де Меттерних, мадам де Жокур, мадам де Пурталес и на других известных модных женщин того периода. Они были приятными клиентами, никогда не беспокоились о ценах, их занимала только элегантность и стремление нравиться.

Большинство из них в конце концов выходили замуж, как Розали Леон, за правящих немецких князей более или менее значительных в Тевтонской династии. Конечно, этих красивых, элегантных и в некоторой степени известных леди было огромное число в Париже во времена Империи.

Однако немногие из них приходили на рю де ла Пэ. Среди них были Адель Куртуа, Констанс Резюш, Жюльет Бо, Анна Дельон, несравненной красоты, а мадам Баруччи еще называли «та самая Баруччи» – эти дамы были наиболее известны. «Та самая Баруччи», красивая бледная женщина, выглядела так, будто отмечена смертью. И она умерла довольно молодой от туберкулеза. Эта дама всегда покрывала себя жемчугами. Я припоминаю, что иногда она надевала на себя пятнадцать нитей жемчуга одновременно! И хотя жемчуг тогда не так высоко ценился, как теперь, это была замечательная «выставка». Я сомневаюсь, существует ли в наше время женщина, имеющая жемчуг в таком изобилии.

Из всех женщин, которые красочно наряжались на скачки и прогулки по Булонскому лесу во время правления Мак-Магона, наиболее известной была Тереза Ла Пайва[73]. Историю ее жизни можно читать как приключенческий роман Райдера Хаггарда[74]. В свете о ней циркулировали самые дикие слухи. Я повторю здесь лишь те, в правдивости которых уверен. Первый раз она приехала в Париж под покровительством мистера Херца, который представил ее как свою жену. Позднее она вышла замуж за маркиза Ла Пайву, а в конце концов за графа Хенкеля Доннермарка, назначенного губернатором Эльзаса-Лотарингии после войны 1870 года. Ее красота была весьма странного типа, и она усиливала эту необычность, осыпая свои волосы пудрой. Кстати, Тереза была первой, кто делал это. В те времена еще не существовало красок для осветления волос, и припудривание было единственным доступным способом для этого. Когда она впервые появилась в Булонском лесу в таком виде, это вызвало бурю сплетен.

Графиня де Вильнёв в веронском костюме от Ворта, Париж, начало 1880-х годов

Она построила себе дом на месте, где прежде находился ресторан, и он тоже заслужил часть сплетен. В те времена он отличался крайней степенью роскоши, хотя в наши дни современных дворцов я сомневаюсь, чтобы он привлек к себе сколько-нибудь внимания. Ступени лестницы были изготовлены из оникса, крайне редкого в то время камня, а продольная рама ее кровати была сделана не из дерева, а из массивного серебра. Ванна была облицована золотом, а водопроводные краны изготовлены из этого же благородного металла и украшены крупной бирюзой. Ла Пайва сама рассказала отцу, что на том месте, где она построила этот дом с восточной пышностью, когда-то стояла, дрожа от холода и умирая от голода. Ни одна шкатулка с драгоценностями не могла сравниться с великолепием ее ларца. Она первая стала носить то, что теперь все называют «пробками от графина», – огромные драгоценные камни величиной с орех, больше, чем монета в один франк. Когда Тереза была помолвлена с графом Хенкелем после войны, он подарил ей на свадьбу ожерелье императрицы Евгении, которое та была вынуждена продать в изгнании. Этот образец ювелирного искусства считался в то время прекраснейшим, хотя в нем было всего три ряда бриллиантов, но камни были безупречными. Впоследствии Ла Пайва купил замок Поншартрен, и никогда это прекрасное владение не содержалось лучше. Даже осенью на земле нельзя было обнаружить опавших листьев.

Я увидел ее, только когда она была уже немолода, а красота начала увядать. Боюсь, я не смог оценить ее красоту. Глаза были очень сильно подведены, что в сочетании с их выпуклостью придавало ей злобный вид, похожий на хищную птицу. Но если не говорить об избыточном увлечении макияжем, ее вкус к прекрасным вещам был безупречен. Она хорошо разбиралась в мебели эпохи Регентства, которую копировала. В то время это можно было назвать началом революции в меблировке домов.

Должен сказать, что я весьма редко посещал скачки, где все эти красавицы и знаменитости выставляли свои кареты. Впервые я там был, когда мне было около семи лет, и заплатил за вход, что позволило мне смотреть со стендов. Второй раз я появился там, когда мне было восемнадцать. Причина, по которой сделал это, была очень веская: я хотел надеть серый цилиндр! Но поскольку было невозможно появиться в Париже в сером цилиндре, я поехал в Шантийи, в сопровождении друга моего отца, в этом, так полюбившемся мне головном уборе и в плаще-пыльнике. Через две недели я был на Гран-при, но на этот раз в черной шляпе, потому что серое не соответствовало событию во времена правления Мак-Магона.

Высший момент этой эпохи пришелся на выставку 1878 года. Даже Россия, славящаяся своими сказочными праздниками, не могла бы превзойти ее великолепием.

Моя первая декада в новой должности руководителя в Доме Ворта пришлась на кульминацию роскоши администрации Мак-Магона во время выставки 1878 года. Ни один королевский прием в величавой Англии или великолепной России не превосходил своей пышностью открытие этого огромнейшего шоу Франции. То же совершенство, которое отличало большие торжества при Империи, снова придавало каждой детали празднества законченность, вплоть до прибытия президента. Кареты партии Мак-Магона, за ними муниципальные конные гвардейцы выстроились перед Трокадеро с исключительным блеском, и президент вышел из своего экипажа под оглушительные звуки фанфар, как обычно приветствовали саму Евгению. Яркие, экстравагантные платья лимонно-желтого, синего и розового цветов – не менее роскошные, чем бальные платья, спорившие с удивленным солнцем, которыми прославились светские приемы до ссылки императрицы, господствовали в этот первый день. Я помню, как увидел богатую мадам Макки в сказочно пышном атласном наряде бронзового цвета, отделанном каймой из бронзовых жемчужин. Она поддерживала шлейф длиной около 2 метров и осторожно и грациозно пробиралась вперед по грязи! Неумеренные развлечения были поветрием того времени. Елисейский дворец, Ратуша и даже Версальский дворец дрожали от топота тысяч приглашенных. Участники выставки дали большой прием в Версальском дворце, и я на нем присутствовал как представитель одной из крупных фирм. Принц и принцесса Уэльские и вся парижская аристократия были там, наряду с большинством промышленников. Большой Зеркальный зал, в котором был после Первой мировой войны подписан мирный договор, был переполнен элегантной и модной публикой.

На этом приеме мадам де Бенардаки[75], одна из самых изысканных красавиц того времени, была одета в наряд от Ворта, который впоследствии прославился в Лондоне благодаря Патти в роли Виолетты в «Травиате» или в «Даме с камелиями». Поверх зеленого бархатного фона было надето пышное развевающееся платье из розового тюля, окаймленное большими розами, а спереди и сзади проходила продольная прорезь, сквозь нее просвечивали вставки из зеленого. И заметьте, что случаем, по которому мадам де Бенардаки появилась в этой величественной красоте, был официальный утренний прием, а не бал. Это роскошное создание появилось на светском горизонте Парижа во время президентства Мак-Магона. Она была русской, а ее муж занимал высокое положение при российском дворе. Одной из ее невесток, по-моему, была мадам де Паченстейн, позднее ставшая женой посла Низара, а другая – мадам де Ноай[76]. Последняя была высокой, статной, типа Юноны[77] или Кибелы[78], и обладала профилем, которому ни одна камера той, находившейся в зародыше, эры фотографии так и не смогла отдать должное. В придачу к своей необыкновенной красоте она оказалась по-настоящему очаровательной, простой и доброй, ее выражение лица было столь же обаятельно, сколь очаровательно было само лицо. Каждый год английская колония давала благотворительный бал в пользу Британского госпиталя, и во время выставки принц Уэльский, который находился тогда в Париже, возглавлял это событие и сам присутствовал на танцах. С ним была так любимая в Лондоне принцесса, будущая королева Англии Александра[79]. Боюсь потерять репутацию галантного человека, но справедливость вынуждает меня утверждать, что, несмотря на ее грацию и любезность, будущая правительница страны, над которой никогда не заходит солнце, в некоторой мере безвкусна. У нее были возможности заказать себе любой наряд, но ее платье, сколь новое и свежее оно было, всегда выглядело как старые лохмотья. На этом британском балу ее костюм был старательно продуман, с большим количеством кружева на юбке и придворном шлейфе, изготовлен из серовато-белого материала, а маленькая накидка – из горностая, который в то время давно вышел из моды. Она выглядела старой вдовой, а не юной принцессой, каковой она на самом деле была.

Мадам де Бенардаки в маскарадном костюме, созданном Ч. Ф. Вортом за несколько часов, 1890

Вокруг шеи было много бриллиантов, а в волосах, всегда одинаково причесанных на строгий манер, красовалась очень тяжелая диадема. Либо из-за грязно-белого цвета платья и вышедшей из моды горностаевой накидки, либо на нее давил вес бриллиантов, она выглядела как горничная, вырядившаяся в пышный наряд своей хозяйки в выходной день.

Королева Александра с пажами, Лондон, 1902

В нашем парижском Доме мы изготовили только одно платье для будущей английской королевы. Заказала его леди Грей, но на примерку принцесса приехала сама. Лишь только Александра ступила на помост, на котором проходила примерка, сопровождавшие ее дамы начали ворчать: «Не утомляйте Ее Высочество», «Поосторожнее с булавкой!», «Не уколите Ее Высочество», «Осторожно!», «Не прикасайтесь к Ее Высочеству». Бедная портниха, проводившая примерку, взмокла от напряжения, нервно вздрагивала и под конец не знала, может ли она пользоваться булавками и, особенно, втыкать их. Сама Александра была добродушна и покладиста, спокойно относилась ко всем советам и совсем не обращала внимания на стоявший кругом шум.

Это платье было единственным, которое мы сшили для нее непосредственно. Она была настроена лояльно к Англии и желала покупать лишь у английских модисток. Тем не менее, поскольку последние хранили наши модели для перепродажи в розницу, Александра носила многие модели Ворта, сама того не зная.

Несомненно, в этом ей служила примером сама королева Виктория, которая никогда не заказывала у нас одежду непосредственно, а только через перекупщиков. Ее политика, мудрая для правящего монарха, состояла в том, чтобы не покупать ничего, изготовленного за пределами Англии. И даже если бы это было не так, даже если бы она была менее трезвым государственным деятелем, ее немецкие вкусы и английские наклонности сработали бы в комбинации друг с другом, чтобы запретить все «галльское». Тем не менее, вопреки пристрастию ко всем товарам британского производства, мы изготовили платье по ее меркам, продали ей через английских портных и с радостью наблюдали, как она носила его, будучи уверенной, что до него не дотрагивалась «чужая» рука.

Александра придерживалась строгой моды, особенно после смерти принца-консорта Альберта. Но ограничениям подвергся лишь стиль платьев, потому что придворные портные сообщали нам, что она была фантастически экстравагантна и никогда не надевала одно и то же платье дважды. По счастью, для репутации осторожной королевы все ее платья так походили одно на другое, немного кружев из замечательной коллекции редкостей эпохи Людовика XV и Генриха VIII, и непосвященным могло показаться, что она носит одни и те же четыре-пять платьев из бархата, атласа, парчи или тюля год за годом.

После смерти принца Альберта Александра отдавала предпочтение черному платью с вдовьим чепчиком. Она не снимала его, даже когда надевала императорскую и королевскую корону, которая по своей форме и размерам была маленьким замкнутым венком. Это свидетельствовало о характерной для монарха независимости, но во времена, когда мода уже влияла на индивидуальное поведение человека, это было странно.

Леди де Грей в платье от Ворта, 1880

На том же самом балу, где я был удостоен впервые увидеть королеву Александру, тогда еще принцессу Уэльскую, смог также установить контакты с носителями самых громких имен Англии и Франции. Знаменитая леди де Грей, в те времена еще семнадцатилетняя или восемнадцатилетняя леди Лаутер, впервые появилась на тех танцах. Барон Альфонс де Ротшильд[80] приехал к нам за несколько дней до этого праздника, чтобы мы изготовили для нее платье. Она выразила желание иметь наряд, который бросался бы в глаза и соответствовал цветам, под которым выступали лошади ее брата, герцога Пемброка, на скачках. Несколько его лошадей должны были участвовать в скачках «Гран-при» через несколько дней после бала. Идя навстречу ее пожеланиям, мы сделали очень простое платье из белого тюля с желтыми розами, перевязанными красными лентами – цвета ее брата, – и красными розами, перевязанными желтыми лентами.

Эта девушка, о которой сохранилось много воспоминаний, была очень высокой, более шести футов[81]. Ее статность в сочетании с подлинной красотой и необычайной грацией наделала в Париже много шума. Я хорошо помню, как все на балу в английской колонии сразу же затихали, а потом начинали громко гудеть, когда эта милая, стройная, статная девушка входила вместе с братом, который был на несколько дюймов выше своей сестры!

Она была, сначала как леди Грей, а потом как маркиза де Рипон, одной из самых влиятельных покровительниц нашего заведения на рю де ла Пэ – не потому, что ее заказы были крупнее, чем у других, но потому, что она была влиятельной светской фигурой в Лондоне последней четверти девятнадцатого века. Можно было даже сказать, что она была неофициальной королевой Лондона в последние два десятилетия XIX века, настоящим светским оракулом.

Что очень удивительно, никто никогда не думал о ее необычном высоком росте. Леди была наделена даром не выглядеть высокой, но заставлять других казаться маленькими. Никто не мог превзойти ее грацией и статностью. Я видел ее раз в платье с шлейфом из синего бархата, вышитого серебром, с нижним платьем из белого атласа. Она спускалась по лестнице – испытание для любой женщины, – и я не нахожу другого слова, чтобы описать ее, кроме старинного – видение. Большинство из английских дам, которые приходили к нам, были почти столь же высокого роста. Между прочим, англичане считают высокий рост ценным качеством у женщины. Я вспоминаю свой разговор с одним англичанином о леди Грей, и в ответ на мое заявление: «Конечно, она очень красива, но, в самом деле, она чуть-чуть высоковата», – он поднялся, поглядел на меня и энергично произнес: «Но именно такие женщины становятся матерями наших высоких, стройных мужчин».

Другая юноноподобная красавица, которая появилась на этом же английском балу, была милая мадам Поржес. Это было вскоре после ее замужества, на ней было свадебное платье из серебряного тюля, отделанное розами. Единственной драгоценностью была бриллиантовая диадема в волосах, но ее совершенство не требовало драгоценностей. Я никогда не видел женщин с таким прекрасным лицом, плечами и шеей. Однажды мой отец изготовил для нее костюм павлина из белого бархата поверх лимонного тюля, с искусным рисунком из жемчужин и серебряных перьев и таким же белоснежным плюмажем по краю декольте. А кожа мадам Поржес была такой белой без всякой пудры и макияжа, что никто не мог точно указать границ между вырезом платья и кожей даже при ярком освещении.

Ее муж был когда-то одним из главных участников компании знаменитых рудников «Де Бирс»[82], но продал свою долю акций партнерам. Он был богат, как Крёз[83], и построил себе точную копию Дворца Почетного легиона в Рошфор-ан-Ивелин, который во время Первой мировой войны был превращен в госпиталь. Раненые с благодарностью вспоминали квалифицированное лечение многих величайших специалистов, которые там работали.

Миссис Генри Уайт в веронском костюме, изготовленном для бала в Девоншире Домом Ворта, 1899

Жан Филипп Ворт в костюме индийского раджи. Костюм создан за 24 часа

Костюм павлина, принесший галантное признание превосходному цвету кожи мадам Поржес, был всего одним из сотни, изготовленных отцом для великих красавиц. Он славился своей способностью придумывать необычные маскарадные костюмы, и когда бы ни появилось объявление о костюмированном бале, женщины толпами стремились к нему, прося изготовить что-нибудь отличное от обычной показной мишуры подобных увеселений, и часто всего за двенадцать часов до события! Но он никогда их не подводил! Одной из самых знаменитых дам, которая обращалась к нему за такими костюмами, наряду с обычным своим гардеробом, была герцогиня Медина-Сели. Близкие называли ее «Ужасная герцогиня». Эта великосветская дама пользовалась большим влиянием в Мадриде еще с времен Викторианской эпохи и неустанно поддерживала свое верховенство. Это не всегда легко было делать, потому что общество Мадрида ограничивалось маленьким и недоступным кругом. Одни и те же люди посещали все праздники, и остроумие и социальные возможности друг друга вызывали у всех скуку. Костюмированные балы особенно вводили в отчаяние тех, кто хотел выйти за пределы банальности. Маскарадные костюмы, которые можно было раздобыть в местных лавках, казались убогими, лишенными оригинальности и изысканности. «Ужасная герцогиня» даже не помышляла об обычных маскарадных нарядах, хотя они и принимались остальной светской знатью Мадрида. Обычно она посылала отцу властные телеграммы, требуя нечто забавного, что бы поразило соотечественников, – и это за восемь дней до бала!

Ворт быстро изготовил ей костюм русалки, который, без сомнения, вызвал бы сейчас смех, но в то время он выглядел как ниспосланное небом чудо: из переливающегося зеленовато-голубого тюля с двумя рыбьими хвостами из ткани, с вышитыми серебряными чешуйками. Сзади был пристроен шлейф поверх широкой юбки. Опасаясь, что у ее парикмахера недостаточно опыта работы с прическами русалок, отец послал прекрасный парик из мягких длинных волос, украшение из ракушек на лоб и шелковую сеть, инкрустированную жемчужинами и ракушками, которую надо было надевать поверх парика.

Костюм прибыл в день бала, а ровно в полночь «Ужасная герцогиня» триумфально вошла в нем в бальный зал. Его приветствовали восторженными восклицаниями, а праздник остановился, пока она не была усажена на стол, который пронесли по залу под шумные приветствия.

Получив от нее вторую телеграмму, отец долго размышлял, а потом представил результат мадам Медина-Сели по телеграфу. Она заявила, что очень довольна его проектом, и он тут же приступил к изготовлению одного из самых ослепительных – в буквальном смысле – своих костюмов. Его замысел подошел бы для одной из богинь Людовика XIV, если бы такие создания существовали. Он был таким же темно-синим, как полночь, а маленький лиф держался на бретельках, твердых от драгоценных камней. В качестве фона для этой нежно-синей красоты Ворт изготовил жемчужно-серый бархатный купол, заканчивающийся парадным шлейфом. Подкладку он сделал из розового атласа, щедро вышитую серебром и жемчугом. Этот купол несли четверо маленьких негритят, одетых в ослепительно-белые костюмы. Это был настоящий фурор! И снова появление «Ужасной герцогини» было настоящим триумфом!

Платье от Ворта, покрытое декоративной сеткой, 1860

Другая великосветская дама, которая всегда считала, что маскарадный костюм может сделать лишь мой отец, была принцесса де Саган, глава светского общества и при Империи, и во время правления Мак-Магона. Она давала костюмированные балы в своем «Отеле Саган» – Валенсей-Саган, очень подходящей декорации для таких великолепных событий. Это всегда было вершиной сезона. Я вспоминаю, что для одного из них Ворт скопировал костюм турчанки XVIII века с одной из картин Ванлоо[84]. И она принимала своих гостей, стоя на верху лестницы при входе в «Отель Саган», одетая в облегающие восточные шальвары и обольстительную чадру.

Эскиз платья Ч. Ф. Ворта «павлин» для бала-маскарада по заказу принцессы де Саган, 1864

Вскоре после этого мадам де Саган давала знаменитый Бал зверей, а затем широко обсуждаемый Сельский бал. Бал зверей имел значительный успех, но все же был раскритикован, а многие из важных женщин-консерваторов высказывали сожаления. Для Сельского бала, очень забавного, роскошь «Отеля Саган» – представьте себе сельский бал, устроенный в таком дворце! – была прикрыта гирляндами из цветов и веток.

Для Бала зверей Ворт сделал для этой знаменитой хозяйки костюм павлина, включавший в себя шлейф, или хвост, сделанный их перьев декоративных птиц, и бриллиантовый головной убор, над которым возвышалась голова павлина с хохолком.

Впрочем, для этого бала мы изготовили огромное число костюмов, многие из них я забыл. Там был костюм ибиса, изготовленный для маркизы д’Эрве де Сен-Дени[85], на предыдущем балу де Саган она была в костюме Минервы[86]. Это было величественное платье из шелкового газа, вышитое всеми оттенками розового, чтобы соответствовать оперению цапли. А вместо традиционного головного убора, заимствованного с рисунков египетских богинь, Ворт сделал маленькую бриллиантовую диадему с крыльями ибиса, спадающими до ушей, и нитками бирюзы и бриллиантов, свисающими столь низко, что они могли покрыть лиф. Еще один красивый и оригинальный костюм отец придумал для мадам Ламберт, дочери Гюстава де Ротшильда[87], в котором она была на Балу зверей. Он был голубой с серебром, с поясом вишневого цвета. Требуемый эффект джунглей достигался шлейфом, сделанным из тигровой шкуры, и капюшоном в форме головы одного из этих хищников. Капюшон был устроен так, что прикреплялся к волосам с помощью клыков животного. (В таком же головном уборе часто рисуют Геракла.) Крупные драгоценные камни не давали этому головному убору соскочить, а шея была обмотана нитями жемчуга.

Портрет королевы Елизаветы I в знаменитом бархатном платье, вышитом изображениями глаз и ушей. Фрагмент работы Исаака Оливера «Портрет с радугой» (1600)

Императрица Евгения. Фрагмент работы Ф. К. Винтерхальтера «Портрет императрицы Евгении» (1852)

Чарльз Фредерик Ворт. Фото Чарльза Ретлинджера. Musée de la Mode de la Ville de Paris

Бальное платье от Чарльза Фредерика Ворта, 1850-е годы. Рисунок Шарля Пилатта. Фонд Александра Васильева

Бальное платье от Чарльза Фредерика Ворта, 1860-е годы. Рисунок Шарля Пилатта. Фонд Александра Васильева

Бальное платье от Чарльза Фредерика Ворта, 1850-е годы. Рисунок Шарля Пилатта. Фонд Александра Васильева

Бальное платье от Чарльза Фредерика Ворта, 1860-е годы. Рисунок Шарля Пилатта. Фонд Александра Васильева

Великая княгиня Мария Николаевна, сестра императора Александра II, в платье работы Дома моды «Ворт», 1857. Фонд Александра Васильева

Визитное платье на кринолине из тафты, Worth and Boberg, 1860. Фонд Александра Васильева

Елизавета Австрийская в бальном платье Ч. Ф. Ворта. Фрагмент работы Ф. К. Винтерхальтера (1865)

Маскарадное платье «Павлин», изготовленное Ч. Ф. Вортом для принцессы де Саган, 1864

Платье для визитов от Ч. Ф. Ворта, ок. 1880 года

Дневное платье от Ч. Ф. Ворта, ок. 1885 года

Дневное платье от Ч. Ф. Ворта, 1889

Дневное платье от Ч. Ф. Ворта, ок. 1895 года

Вечерняя накидка от Ч. Ф. Ворта, 1898–1900 годы

Маркиза д’Эрве де Сен-Дени в костюме Минервы эпохи Регентства, Париж, 1880-е годы

Все четыре баронессы Ротшильд приходили к нам, но из них моя мать предпочитала не ту, которая носила этот головной убор на маскараде, а баронессу Альфонс де Ротшильд. Она действительно была мила, в ней было что-то восточное, и умела носить вещи. Я вспоминаю, как встретил ее в Опере в жемчужно-сером платье с золотыми виноградными гроздьями на юбке и с ниткой бриллиантов в волосах. А во лбу, как пламя, горел один крупный камень. Я должен был согласиться, что она достойна восхищения мадам Ворт, тем не менее находил свою мать более милой.

Среди многих платьев, созданных отцом для Бала зверей, был один костюм Медузы. При этом это была медуза в стиле Людовика XV, со змеями, вышитыми блестками, обвившимися вокруг бедер, и головным убором в виде головы змеи. Этот костюм носила вторая мадам Анри Шнейдер, поразительная женщина, осветившая 1870-е годы. Она была настоящей красавицей, черноглазая, с прекрасным профилем камеи, великолепными зубами, тонкой талией и восхитительными плечами. Через два года после смерти ее сестры, первой мадам Шнейдер, она вышла замуж за своего шурина, как было сказано, чтобы не разлучаться с его сыном и своим племянником, о котором она заботилась после смерти его матери и своей сестры и которому была предана. Ее сестра тоже была очень красива, но совсем в ином роде. По своему колориту она очень напоминала императрицу Евгению. У нее были такие же золотые, с красноватым оттенком волосы, такой же цвет лица, напоминавший цветок лилии, та же совершенная красота. Моя мать всегда сравнивала ее с Мадонной, и в ее улыбке действительно было что-то божественное.

Леди Рендольф Черчилль в костюме византийской императрицы, изготовленном Вортом для бала в Девоншире, 1899

Ворт изготовил несколько костюмов для второй мадам Шнейдер. Это был знаменитый костюм Богини Ночи, сшитый из темно-синего бархата, расшитый бриллиантами. На волосы надевалась диадема из сапфиров и бриллиантов, специально для этого изготовленная. Затем для Сельского бала отец сделал скромное платье из желтой материи, к нему полагалась огромная шляпа, какие можно встретить у крестьянок в провинции Ко, но легко стилизованная под эпоху Людовика XV. Мадам Шнейдер была в этом костюме очаровательна, и, как всегда, ее появление встречали легким шепотом восхищения.

Как это забавляло великосветских дам, прикидывавшихся скромными! Там была маркиза д’Эрве де Сен-Дени, которая появилась на том же балу в лохмотьях, как будто девушка-попрошайка. Ее прекрасные волосы были свободно распущены, на голове платок, старая соломенная шляпа поверх него и большая корзина с цветами в руках. Маркиза изображала, что продавала цветы. Какая неудовлетворенность была в этих существах, рожденных для благополучия, если такие маскарады вызывали у них восторг?

Кстати, именно тот же бал позволил проявиться очаровательному образчику отцовского деспотизма. За годы до этого, точнее, когда императорский принц начал посещать знаменитые «понедельники» императрицы, некая мисс Пайн, хорошенькая юная американка, была включена в список гостей в качестве некоего противоядия против официальности важных приемов. Вскоре она стала одной из любимых клиенток отца, и ему очень нравилось создавать для нее красивые вещи, не только потому, что она была любезной и красивой, но поскольку на ней хорошо сидели туалеты. Со временем эта дама стала невестой некоего мистера Бишофсхайма и получила carte blanche в отношении ее приданого. Поэтому она пришла к Ворту в сопровождении своей будущей снохи и заказала с исключительным вкусом и чувством меры ровно столько платьев, сколько было нужно, и ни платьем больше. Однако, несмотря на ее сдержанность, мистер Бишофсхайм удивил отца, запросив у него скидку. Никогда раньше в нашем магазине не слышали о подобных вещах. Большинство нашей клиентуры либо платили наличными, либо оплачивали счет в течение этого года без вопросов. Отец сказал что-то в этом роде жениху мисс Пайн, но тот настаивал на скидке. Наконец, чтобы уладить дело, но в основном чтобы доставить удовольствие будущей снохе невесты, мадам Голдсмит, одной из его красивейших клиенток, к которой он испытывал глубочайшее уважение и симпатию, Ворт пошел на уступку скаредному жениху, но предупредил: сделанное им платье – последнее для его невесты. И он сдержал свое слово. Никакая дипломатия со стороны мадам Голдсмит или будущей мадам Бишофсхайм не могла заставить его изменить свое решение. И только раз, по случаю Сельского бала, им удалось его перехитрить.

Американская клиентка в платье от Ворта с великолепными жемчугами, 1900-е годы

Когда мадам Бишофсхайм получила свое приглашение на бал, она решила, что только Ворт смог бы найти что-то подходящее для бала, и в отчаянии пришла ко мне и заказала костюм. Ничего не подозревая о том маленьком инциденте, я принял заказ. В тот же вечер, когда отец узнал об этом, он, естественно, расстроился, но, учитывая обстоятельства, оставил заказ в книге. Тем не менее на следующее же утро он сел за стол и написал своей бывшей любимой клиентке, что ее заказ на костюм для Сельского бала был принят без его ведома. Но поскольку он уже принят, то будет исполнен, но в дальнейшем заказы больше приниматься не будут. Да, он был упрямец, этот Ворт-старший!

Результат этой записки был странным. Модистка мадам Бишофсхайм, услышав, что ее важная клиентка восхищается платьями Ворта и сожалеет о невозможности больше у него одеваться, эта практичная особа подкупила одну из наших портних копировать наши платья в нерабочее время. Когда это стало происходить, некоторые знакомые говорили нам: «О, я уже недавно видела такое платье на мадам Бишофсхайм», «Удивительно, но это в точности как новый туалет мадам Бишофсхайм». Мы ломали голову, как совершенно новая модель, только что придуманная отцом, могла так скоро попасть в руки подражателей? И мы пришли к выводу, что где-то появилась утечка, провели расследование и поймали с поличным эту портниху и уволили ее.

Другой клиент, с которым отец сумел свести счеты после оспаривания, был лорд Дадли. Он принадлежал к тем особенным мужчинам, которые настолько заботились о том, как одета жена, что даже оговаривали некоторые детали туалета. Лорд написал моему отцу, заказал платье для леди Дадли, описывал его с мельчайшими подробностями, вплоть до отделки платья орхидеями ручной вышивки… Чтобы этот экзотический цветок, к тому же вручную вышитый, был использован в числе других весьма дорогих отделок, стоимость платья поднялась. И когда лорд Дадли получил наш счет, отказался его оплачивать. На этот раз отец не отступил, как сделал это в случае с мистером Бишофсхаймом, но обратился в суд и выиграл дело – в Лондоне, представьте себе, у английского судьи. И лорд Дадли оплатил счет!

В Лондоне герцогиня Манчестерская, впоследствии герцогиня Девонширская, играла почти такую же роль, как и принцесса де Саган в Париже: ее особенностью были также «эффектные появления». И та и другая испытывали огромное счастье, когда приходилось планировать какой-нибудь великолепный прием или костюмированный бал.

Леди Листер-Кей в веронском костюме от Ворта, изготовленном для бала в Девоншире, 1899

У герцогини Девонширской было три дочери от первого брака, леди Госфорд, леди Дерби, и третья, имя которой я не помню. И они были ее неоценимыми помощницами. Когда колоссальные увеселительные мероприятия, которые она устраивала в Девонширском дворце, планировались как костюмированные балы, они все набрасывались на Ворта, чтобы только он изготовил им костюм, и костюм должен быть лучше, чем у сестер, точно так же, как это было перед каждым балом великой де Саган. И снова ему удавалось всем им угодить. Его идеи были неисчерпаемы. Если задуматься о тысячах платьев, которые он смоделировал, о сотнях женщин, кому отец создавал платья, о бесчисленных революциях в женской одежде, им совершенных, о его безграничных требованиях к оригинальности, можно поражаться тому, что Ворт никогда не повторялся. И это действительно так. Для него каждый наряд становился новым творением, каждая женщина – еще одним вдохновением, а каждый маскарад – еще одной возможностью. Но, скорее всего, наиболее ярким или, по крайней мере, наиболее дорогостоящим из маскарадных костюмов, созданных воображением моего отца, был костюм не для женщины, а для мужчины, для герцога Мальборо[88], который женился на прекрасной дочери К. Вандербильта[89].

Хотя магазин на рю де ла Пэ нередко сталкивался с причудливыми заказами, требование герцога, не допускавшее отказа, сделать костюм для Девонширского бала было некой диковиной, которой не видел еще белый свет и Дом Ворта. Тем не менее мы согласились принять его заказ после нескольких смущенных протестов. Нам пришлось работать над костюмом Людовика XV из бархата цвета соломы, вышитым серебром, жемчугом и бриллиантами. Жилет был изготовлен из великолепного белого с золотом дамаста[90], с точной копией очень редкого старого рисунка. Каждая жемчужина и бриллиант были нашиты вручную, и у нескольких девушек эта работа заняла почти месяц. Если бы герцог не настаивал на том, чтобы его костюм был совершенством, мы бы никогда не осмелились на такую дорогостоящую работу. Когда надо было составлять счет, я боялся приниматься за него. Но в конце концов, когда я подвел итог, вышло около пяти тысяч франков – сейчас бы это было пятнадцать тысяч, или тысяча долларов. И это за костюм, который будет надет всего на один вечер. Однако, когда специально заказывается дамаст и украшается ручной вышивкой и драгоценными камнями, невозможно избежать подобного счета, который столь же в своем роде роскошен, как и костюм.

Графиня Колбрук в платье от Ворта на балу в Девоншире, 1899

Очень близки, по крайней мере по своему великолепию и необычности, к костюмам, которые Ворт создавал аристократам Лондона и Парижа для сказочных маскарадов, были придворные наряды, которые он изготовил для великосветских дам России. Среди девяти королев, носивших туалеты от Ворта, были три русские царицы. Первую, жену Александра II, бабушку царя, убитого большевиками, и сестру, как я полагаю, королевы Вюртембергской, мы никогда не видели, шили все платья по модели, специально подготовленной по ее размерам, и отсылали их даже без примерок. Кстати, ее датская последовательница, Мария Федоровна, сестра Александры, королевы Англии, начала приезжать к нам, когда была еще женой Великого князя, и осталась одной из наших самых верных клиенток до самой смерти.

Она отличалась вдумчивостью и скрупулезностью. Например, незадолго до того, как ее сын, Великий князь Николай, собрался жениться, Мария Федоровна написала нам и просила прислать рисунки и образцы тканей, чтобы она смогла заказать дюжину или более платьев в подарок своей будущей невестке. Царица писала, что ей очень бы понравилось розовое платье, вышитое серебром и отделанное французскими розами. Невеста могла бы надеть его на прием во французском посольстве в честь молодых. Мы сразу же отправили посылку морем. Но Ее Величество не смогла сделать выбор или отправить заказ, так как внезапно скончался царь Александр III, и двор погрузился в траур на целый год. Конечно, за год мы обо всем забыли, пока однажды с удивлением не получили отложенный заказ полностью. По истечении официального срока траура Мария Федоровна напомнила нам о заказе и сделала выбор из присланных материалов и фасонов.

Русская императрица Александра Федоровна в коронационном платье, Москва, 1896

Но некоторые ткани, которые она выбрала, к этому времени уже не выпускались, но мы были столь тронуты ее тонкостью и вежливостью, что специально их заказали, а не стали предлагать Ее Величеству поменять свой заказ.

Естественно, именно через Марию Федоровну мы стали шить и туалеты для последней русской императрицы, которую ожидала трагическая судьба.

Последняя царица приезжала в Париж с официальным визитом, где я имел случай увидеть ее. За исключением того, что ее лиф был слегка коротковат, что в некоторой мере лишало силуэт элегантности, императрица была статной, высокой и весьма красивой. В действительности и она, и ее сестра, жена Великого князя Сергея, слыли красавицами. Я видел ее дважды, когда она представала во всей своей красе. В первый раз, когда выходила из Оперы после торжественного представления, а второй – на открытии моста Александра III в Париже, когда двенадцать маленьких девочек, все в белом, среди них была и моя дочь, подносили ей огромный куст орхидей двух с половиной метров в высоту.

Но из всех троих мы считали самой приятной и очаровательной Марию Федоровну. Когда эта принцесса стала царицей, она заказала Ворту сшить ей мантию из бархата розового цвета, целиком вышитую серебром. Эта великолепная мантия стала одной из главных принадлежностей ее официального наряда, и она надевала ее по многим официальным случаям. Когда сын Николай взошел на престол, она заказала, чтобы этот рисунок серебряной вышивки был повторен еще раз на лиловом бархате, что более подходило к ее возрасту и титулу королевы-матери.

Модель для той и другой мантии, которые носили при российском дворе, должна была получить одобрение церемониймейстера. Единственным разрешенным отклонением от установленного была длина шлейфа, но даже это определялось положением особы при дворе. Например, если шлейф царицы составлял четыре метра, великая княгиня должна была носить шлейф в три метра семьдесят пять сантиметров, а просто княгини – три метра пятьдесят сантиметров и т. д. Помимо этой мантии, одежда, предписываемая при российском дворе, была, как я уже говорил, странной и необычной настолько, что ее можно было надеть на знаменитый бал де Саган или Девонширский. Она состояла из белого нижнего сарафана, который должен застегиваться или, по крайней мере, казаться застегнутым от шеи до низа подола. Для торжественных случаев пуговицы часто дополнялись брошью с бриллиантами или драгоценными камнями, специально нашитыми на сарафан. К костюму полагался особый головной убор, носящий название «кокошник». С него свисала длинная сетка, изготовленная из нитей синели[91], подобная испанской сетке из бархата, чтобы в нее убирать волосы. Примерно до 1850 года волосы могли свободно лежать в этой сетке, но в дальнейшем сложился обычай носить высокие прически, сетка автоматически стала короче. Кокошник, к которому она была приделана, всегда был инкрустирован драгоценными камнями, а многие добавляли бахрому из бриллиантов, что создавало впечатление, будто головной убор полностью покрыт бриллиантами. В придачу к этому бриллиантовому головному убору с сеткой, окутывавшей волосы, каждая женщина, появлявшаяся при дворе, должна была носить вуаль из прозрачной кисеи или кружев, которая спускалась ниже колен.

Платье от Ч. Ф. Ворта для княгини Строгановой, 1893. Фонд Александра Васильева

Царица и ее свита носили этот костюм с выверенным по длине шлейфом, сверкающим головным убором и причудливой вуалью не только по торжественным, официальным случаям. Также они должны были воздерживаться от ношения черной одежды. Признанным цветом старинного российского двора был белый.

Другой случай, когда цвет играл важную роль при этом великолепнейшем из всех дворов, представлялся, когда полк, в котором царица числилась полковником, проходил парадом перед Их Величествами. Все дамы должны были надевать цвета соответствующего полка: белое платье с отделками красным и золотом.

В России также устраивались пышные костюмированные балы. Самый большой даже получил название «безумного дня», когда все танцевали день и ночь напролет, с двух часов дня до двух часов ночи. На нем преобладали костюмы в стиле Людовика XVI, хотя было много таких, которые не претендовали на такое происхождение, но проявлялось столько фантазии, что иногда они казались странными.

У них был еще один обычай, одновременно интересный и забавный, о котором нам рассказал один из наших русских клиентов. По-видимому, обычно в первый день нового года все придворные дамы приходили во дворец в своих самых изощренных и разукрашенных платьях – наряженные уже в восемь часов утра, представьте себе! – чтобы выразить свое уважение Их Величествам. Получалась странная процессия: каждая участница несла шлейф впереди идущей дамы, подобно тому как в цирке слон цепляется хоботом за хвост впереди идущего собрата. Это было божественное зрелище! Изысканные и часто чрезвычайно красивые женщины в своих усыпанных драгоценностями платьях, в сверкающих кокошниках, в бесценных кружевных накидках и вуалях, соединившиеся вместе четырехметровыми шлейфами, подобно выступающим в цирке слонам. Этот строй сохранялся до момента, когда они оказывались в нескольких шагах от царя и царицы, когда каждая дама исполняла глубокий реверанс. И хотя это могло выглядеть смешным, требовались сила и ловкость, потому что шлейф каждой из дам весил немало. Я припоминаю, как одна русская красавица, для которой я только что закончил придворную мантию ужасающего веса для одного из таких новогодних шествий, приподняла этот туалет и воскликнула: «Бедная мадам… – назвав имя дамы, которая всегда следовала за ней в этой процессии, – как она это будет нести!»

Великая княгиня Елизавета Федоровна в княжеском наряде XVII века для бала в Зимнем дворце, 1903

И говоря о парадных шлейфах, самый изощренный или, по крайней мере, самый тяжелый, когда-либо вышедший из нашей мастерской, был тот, который отец изготовил для жены русского посла в Берлине, назовем его господин Б. Подобно лорду Дадли, он был большим любителем изысканных нарядов и проявлял искренний восторг, когда видел свою жену роскошно одетой. Для него драгоценных камней на одежде или вышивки никогда не было слишком много. Его жена, принадлежавшая к одной из знатнейших русских семей и обладавшая огромным, независимо от мужа, богатством, на этот счет была полностью с ним согласна. И однажды они решили заказать такую придворную мантию, с великолепием которой не могла бы сравниться ни одна мантия в истории. Она была изготовлена по моде, принятой в правление Генриха VIII, только еще более украшенной. И это было поистине роскошное произведение, но очень тяжелое. Боже мой!

В условленное время замечательный наряд был закончен и отправлен. Наступил торжественный момент, и мадам Б. надела его. Естественно, когда она шла из экипажа или к нему, шлейф несли слуги. Но когда она благополучно доехала до дворца и ее поразительный шлейф развернулся позади нее во всей красе, дама с ужасом обнаружила, что не может сделать ни шага, ни вперед, ни назад. Даже если бы она была прикована цепью к земле, не чувствовала бы себя более беспомощной. Снова и снова бедная женщина пыталась сдвинуть шлейф, но он не шелохнулся. Она сжала зубы и снова попыталась сдвинуть его с места. Никто не осмелился засмеяться. Один или двое из гостей, лучше владевшие собой, застенчиво давали ей советы. Она сделала последнюю попытку – и потеряла сознание! Ничего не оставалось, как доставить леди домой, ее бездыханное тело в одном экипаже, а шлейф – в другом!

Несомненно, русская клиентура была исключительной. В дневное время русские женщины одевались очень просто, настолько неприметно, что нельзя было отличить Великую княгиню от одной из ее дам, в шерстяных платьях и маленьких шляпках для прогулок или катания на санях. Зато вечером и во время официальных приемов они просто расцветали в своих нарядах, которые можно было сравнить только со сказками «Тысячи и одной ночи». Со времен Екатерины Великой было невероятно модно носить драгоценности, и самые важные придворные церемонии, по существу, были выставкой камней.

Великая княгиня Александра Иосифовна с дочерью, Великой княжной Ольгой Константиновной в зимних манто с муфтами, СПб., 1865

Наряду с тремя царицами мы одевали великую княгиню Марию, сестру императрицы Александры. У нее была привычка приходить в нашу мастерскую на рю де ла Пэ в сопровождении полдюжины дам. Они обычно усаживались вокруг Ворта, когда он рассказывал о фасоне платья, описывал его цвет, отделку и детали фасона. А когда отец заканчивал пояснения, Великая княгиня говорила: «Я хотела бы, чтобы оно было белое». И тогда одна за другой дамы из ее свиты вставали по очереди и бормотали: «Если вы не возражаете, я хочу, чтобы мое было голубым», – или «розовым», или «желтым», пока каждая не выбирала для себя цвет платья. Таким образом, за полтора часа отец мог продать сотню платьев. Оговаривался только цвет, а что касается фасона или материала, ему давался карт-бланш. Две недели спустя великая княгиня и ее дамы возвращались для примерки и всегда выражали восторг по поводу того, как ему удалось подчеркнуть самые лучшие черты каждой из них.

Плащ, изготовленный Ч. Ф. Вортом для ближневосточной королевской особы. Вид спереди и сзади, ок. 1890 года

Именно таким способом Ворт любил работать больше всего, чтобы ему не мешали советами и он мог бы осуществлять свои идеи. Честно говоря, он только так и работал. Ни одна женщина не приходила в его мастерскую с указаниями, намереваясь, например, заказать розовое платье. Если отец считал, что она должна заказывать голубое, то каким-то невероятным образом дама всегда оказывалась с голубым платьем, а указания оставались при ней.

Знаменитый зонт, изготовленный Ч. Ф. Вортом для ближневосточной королевской особы. Вид сверху и сбоку, 1890-е годы

Ни отсутствие времени или терпения, ничто не могло помешать отцу, если он считал правильным материал, цвет или фасон. И хотя он всегда был сама вежливость и дипломатия, Ворт никогда не отступал, пока клиентка не убеждалась в достоинствах выбора отца по сравнению с ее собственным или, по крайней мере, не выглядела убежденной. И всегда самые упрямые и упорствующие в своем мнении в конце концов оказывались самыми довольными, особенно когда кто-то восклицал, как идет ему этот ранее отвергаемый цвет, материал или фасон. Таким образом, Ворт-отец решительно настаивал на своем, никого не обижая. Это была одна из граней его таланта, которая в конце концов привела к тому, что все клиентки стали слепо доверять ему и никогда не спорили с его решениями и советами. И это оказалось нужным, особенно с американскими клиентками, которые никогда не смотрели на модель. Они просто сидели спокойно и слушали, в то время как он, задрапировав свою руку материей, кратко излагал свои предложения. В ответ они говорили что-то вроде: «Кажется, это очень привлекательно. Продолжайте». И все.

Жан Филипп Ворт в белом костюме, черной рубашке и перчатках. Этот снимок был напечатан во всех журналах того времени

Это превратило его в диктатора. Он жил, почти совсем удалившись от внешнего мира, за исключением случаев, когда люди приходили к нему в мастерскую. И здесь он был властелином, обожаемым своими родными и сотрудниками, и любое его слово принималось во внимание всеми, от королев до простых женщин. Ворт даже умел убедить императрицу Евгению, когда представлялся случай. Естественно, со временем он потерял благоговейный страх перед кем бы то ни было, будь тот хоть членом королевской семьи или очень богатым человеком, и признавал выше своего только авторитет двоих – Бога и императора. Конечно, сам он этого никогда не говорил, но я понял это, проработав с ним рядом почти сорок лет. Вдобавок к этому он очень ревностно относился к своему положению и авторитету. Мне приходилось соблюдать крайнюю осторожность, вторгаясь в его особую епархию – создание фасонов и разработку новых тканей, чтобы не задеть его чувств. Но при этом он тщательно обучал меня ремеслу, и самой заветной его мечтой было то, что я пойду по его стопам.

Следует принять во внимание то влияние, которое оказали на пошив дамской одежды общественные настроения политиков. Время правления Мак-Магона, в 1870-е годы, оказалось волшебной сказкой, и кутюрье процветали. В это счастливое десятилетие была открыта Гранд-опера́ в Париже. На этой важной церемонии присутствовало общество, состоявшее из всех знатных людей мира. Там были мэр Лондона и его свита, испанская королева Изабелла и ее сын, недавно заново восстановленный в статусе наследника, и это добавляло еще больше блеска знатному собранию. И не было в эту ночь более гордой и счастливой матери, чем Изабелла Испанская. После представления архитектор Гарнье, автор этого величественного проекта, под наблюдением которого в течение четырнадцати лет проходило строительство, появился среди муниципальных гвардейцев на своей знаменитой лестнице из мрамора и оникса. И по сигналу ожило целое море невиданных красок, роскошных платьев и невероятных драгоценностей, все крутились вокруг него с громкими приветствиями, прославляя его талант. Это была незабываемая ночь, окрашенная сказочной красотой, как и другие выдающиеся события режима Мак-Магона.

У этого президента был явный талант придавать блеск тем великолепным событиям, которые обычно отличались чопорной формальностью и скукой. Мне кажется, что даже красавицы расцвели при его правлении, как никогда раньше. Это были красивая графиня де Вильнёв и изысканная маркиза де Галифе. Последнюю обычно описывали как ангела из-за ее деликатной, бесплотной красоты. Однажды Ворт одел ее как небесное создание для какого-то костюмированного бала, с тех пор к ней «прилипло» небесное прозвище Ангел.

И именно при правлении Мак-Магона мадам ван Хоффман, американка, ставшая настоящей парижанкой, устроила великолепный прием, на котором присутствовали все гордые аристократы города. Одна из дочерей блестящей хозяйки вышла замуж за барона Штумма[92], крестного сына старого Бисмарка и владельца огромных немецких сталелитейных заводов. Другая дочь стала женой маркиза де Мореса, впоследствии герцог Валламброза[93].

Платья Дома Ворта, 1898. Музей Метрополитен, Нью-Йорк

В тот веселый период знаменитая графиня ди Кастильоне, ставшая клиенткой моего отца, пустилась в одну из своих самых поразительных эскапад. Эта аристократка была воплощением чудачества и прославилась на этом поприще. Она первой появилась на людях в платье с праздничным шлейфом, то есть за юбкой тащился шлейф длиной в добрых пять метров. Этот костюм она дополнила тем, что воткнула перо, торчащее вверх над ее сильно взбитой прической а-ля Помпадур. Вирджиния надела этот необыкновенный наряд на бал в министерстве, и эта сенсация с забавным пером и поразительным шлейфом обсуждалась годами.

Когда возраст совершил свое неизбежное посягательство на ее красоту, графиня была безутешна и заперлась в своей квартире на Вандомской площади. Она не допускала к себе даже старых знакомых, за исключением очень немногих, и разговаривала с ними через небольшое окошечко или отверстие в стене комнаты. Потеря положения царствующей красавицы стала для нее трагедией всей жизни.

В период президентства Мак-Магона экстравагантность и великолепие костюмированных балов достигли своего апогея. Именно тогда вызывающая всеобщее восхищение мисс Монтгомери превратила в сенсацию свое умное и насмешливое лицо и безупречный вкус в одежде. Она появилась на балу де Саган в поразительном костюме «охотник Людовика XV»: высокий посох, шляпа с перьями и все остальное, что я для нее изготовил. Ее партнером в этот вечер был красивый американский юноша по имени Риджуэй, любимец женщин, позже он женился на прелестной мисс Монро. На нем тоже был костюм «охотника», и поскольку этот маскарад был необычен во всем, те двое «stopped the show»[94], как говорят на Бродвее.

Графиня де Пурталес, урожденная Бюсьер, тоже была знаменитостью этого блестящего десятилетия. Эта очаровательная аристократка была одной из самых красивых женщин столетия, но, к несчастью, ее лицо не было фотогеничным, и ни один снимок той эпохи не смог отдать ей должное. Обычно она всегда посылала мне свои фотоснимки в платьях, которые я шил для нее. Я припоминаю снимок, сделанный за год до ее смерти, в платье, изготовленном для свадьбы одной из ее внучек, и другой – где она была моложе, подписанный для меня, но ни один из них не давал представления о ее красоте. Кстати, что касается фотографий, приглашений и пожелтевших на солнце благодарностей, то в этом наши клиенты были неизменно внимательны и милы. И мадам Персиньи[95], и мадам Валевска, верные приверженцы Ворта, всегда приглашали нас принять участие как в домино, так и на разных балах, которые давали в своих министерствах. Баронесса де Пуйи, которая ввела моего отца в наиболее строгие и консервативные семейства предместья Пуйи и ко двору, когда он еще начинал свою карьеру, всегда поступала так же. Баронесса была несколько полновата, что в те дни не считалось недостатком, а пышность была не таким нежелательным качеством, как маленькая грудь (!), но у нее были восхитительные глаза, совершенные белые зубы, а улыбка настолько обворожительная, насколько ее владелица была добра.

После Мак-Магона президентом стал Греви[96], и общество немедленно потеряло свой блеск. Наступил неизящный буржуазный период, во время которого приемы и балы стали скучными, глупыми и потеряли всю свою изысканность.

После Греви пришел Карно[97], а затем Казимир-Перье[98], и остатки светского блеска пропели свою лебединую песнь. Нельзя отрицать, что политики влияют на восхитительные атрибуты более красочной стороны существования. Обеды или танцы – мы называли их балами в 1870-е годы – и другие развлечения подобного рода лишаются изящества, если не соприкасаются с юмором, яркостью и неуловимым обаянием общения. И когда общество становится скучным, мода будет тяжеловесной или, как говорят, викторианской. Следующие после политиков, от кого зависит судьба моды, это женщины театра, полусвета или аристократия, которые пережили свои короткие моменты в лучах славы.

Меня так часто спрашивали, как рождается мода, формируется и входит в мир. Я понял, что среди страниц, посвященных одежде и политике, может найтись место и для описания процесса возникновения моды.

Расцвет и падение любой моды – это естественное проявление человеческой извращенности. Где-нибудь, когда-нибудь какому-нибудь великому кутюрье приходит в голову идея придумать новую модель – например, кринолин. На первый взгляд она может показаться абсурдной и, несомненно, слишком смелой, слишком бросающейся в глаза, чтобы сразу понравиться среднестатистической консервативной женщине. Но ваш прозорливый дизайнер вначале и не учитывает эту среднестатистическую женщину. Скорее всего, он просто бросает внутренний взгляд на свою клиентуру и выбирает из нее такую женщину, как мадам де Меттерних, известную своими нарядами и красотой и которая в то же самое время занимает такое прочное положение, социальное или какое-нибудь другое, что может себе позволить проявить инициативу, рискнуть быть отличной от других.

Выбрав свое главное действующее лицо, ваш модельер затем встречается с ней и убеждает надеть свое новое платье. Если ему повезет с новым фасоном и дамой, кто его будет носить, успех нового предприятия будет моментальным. Через неделю каждая женщина, принадлежащая этому кругу, закажет платье подобного фасона. Через месяц женщины менее высокого общественного положения будут носить его копии. Через два месяца громко заявившая о себе мода станет уже привычной. А через три женщинам она надоест, и они станут искать способы изменить ее, сделать более индивидуальной или необычной. К несчастью, на этом этапе они обычно прибегают к преувеличению, чтобы сделать оригинал лучше, и изящный и изысканный фасон, как это было в случае кринолина, вскоре теряет свое прежнее очарование и становится смешным и вульгарным. А как только мода становится вульгарной, она умирает. Тогда бедный кутюрье должен ломать голову, чтобы найти что-нибудь новое. Обычно ему это удается, потому что дизайнер с одной идеей в запасе недолго остается дизайнером. Приблизительно через неделю некая очаровательная и влиятельная женщина появляется в театре или на скачках в красивом платье, у которого линии юбки, рукавов и корсажа отличаются от того, что было раньше, – и вот, новая мода родилась.

Из-за такой требовательности моды голова кутюрье должна находиться в постоянной работе и придумывать что-нибудь новое. И он не смеет пропустить малейшей мелочи жизни, сколь ничтожной она бы ни была, которая могла бы ему дать подсказку или вызвать вдохновение.

Например, знаменитое платье-туника, вызвавшее революцию в портняжном деле во времена блестящей Второй империи, было навеяно женщиной-крестьянкой, заколовшей свою юбку сзади поверх нижней юбки. Неважно, что ни крестьянка, ни ее убогое платье, ни ее грубая нижняя юбка сами по себе были непривлекательными. Достаточно, если что-то из этих трех деталей подсказало Ворту идею надеть две юбки одну поверх другой, придав фигуре бесконечную грацию и очарование. Более того, две юбки можно сшить из разных тканей, разного цвета, с бесчисленным разнообразием фасонов и множеством всяческих отделок.

Отцу особенно повезло, что его главными героинями были мадам Меттерних и моя мать. Как хорошо я помню день, когда мадам Ворт и принцесса ввели вызвавшую скандал моду появляться на улице без верхней одежды! В то время считалось, что женщина не должна выходить на улицу или появляться на скачках – в любом месте за пределами своего дома – без мантии, шали или толстой накидки, которые бы скрывали очертания ее фигуры и особенно талию от вульгарных взглядов. Даже летом считалось крайне неприличным появляться без верхней одежды. Эта преувеличенная скромность в конце концов надоела Ворту, и он задался целью покончить с ней: изготовил платье ярко-зеленого цвета для мадам де Меттерних – впоследствии он так и стал называться «зеленый а-ля Меттерних» – и розово-голубое платье из тафты для моей матери и убедил надеть эти наряды на скачки без мантии или плаща. Вместо этого на плечах мадам де Меттерних развевалась маленькая кружевная накидка, полностью прозрачная, она даже не прикрывала переда платья. А легкая присборенная кружевная накидка, почти не заметная среди разноцветной тафты, отделанная по краю кружевом из Шантийи, служила верхней одеждой для мадам Ворт.

Когда мать и принцесса прибыли на скачки в своих очаровательных нарядах без плащей, они вызвали сенсацию, как будто были в трико. Но через две недели на трибунах не было видно ни одной накидки или шали, и все дамы чувствовали себя свободно, хотя их фигуры не были скрыты. С тех пор женщины выходят на улицу летом без шалей и накидок, если им это нравится, и даже в некоторых случаях зимой появляются в плотно прилегающих плащах, что считалось бы оскорблением нравов до того дня, как принцесса надела платье зеленого цвета на Гран-при и появилась там без плаща.

Еще одна мода, которую придумал Ворт, чтобы внести какое-то разнообразие, – это использование кимоно или японских рукавов с большими проймами в верхней одежде. Он назвал их «Тай Кун» в честь посетившего Парижскую выставку 1867 года брата японского императора.

Парижская мода, 1900-е годы

Первое пальто из котикового меха было еще одним его стремлением ввести что-нибудь новое. Прежде чем он ввел этот вид одежды, который ожидала такая невероятная популярность, мех никогда не использовался для изготовления пальто, за исключением меховых подкладок. Такая подкладка носила название «а-ля рюсс», и я вспоминаю некую женщину полусвета, вернувшуюся из России и вызвавшую волнение таким пальто на меховой подкладке. В моей юности только кучера носили пальто мехом наружу. Но чтобы шить пальто из меха, как теперь! Женщина Викторианской эпохи скорее поместила бы полосу ваты, подбив низ своего пальто! Другие времена, другие нравы.

Мадам Катинка-Фери в 1900 году начала использовать меховые пелерины для вечерних туалетов

Кроме того, удача играет не последнюю роль в становлении моды. Например, однажды мадемуазель де Фонтанж[99] была на охоте и в пылу погони потеряла свою шляпу, ее волосы распустились, их подхватил ветер, они растрепались и упали на глаза. Она в раздражении оторвала ленту от своего корсажа и завязала волосы на затылке. Когда Людовик XIV, который тоже принимал участие в охоте, увидел ее в таком виде, заявил, что никогда не видел ее такой красивой. Можно не говорить, что все женщины в пределах слышимости на следующий же день появились с прическами «а-ля Фонтанж». Кроме гостиных и скачек, мода возникает в основном в театре. Настоящий артист может взять всего один костюм и так насытит его своим обаянием и грацией, что он станет особенным, на удивление самого кутюрье. Тогда все женщины в окружении немедленно примут его, безрассудно полагая, что он придаст им частицу своей прелести.

Леди Педжет в средневековом костюме от Ворта, 1900-е годы

Рассказывают, например, об одной женщине в затруднительном финансовом положении. Чтобы раздобыть немного денег, она взяла какой-то желтый материал, принесла его Рашель[100] и умоляла купить. Эта ткань совсем не понравилась великой актрисе, но доброе сердце победило хороший вкус, и она купила, не веря, что когда-нибудь ее использует. Однако позже, перебирая свою одежду, она увидела ее и, будучи довольно экономной, решила сшить из нее костюм для одной из своих ролей. И как ни странно, когда актриса появилась в этом костюме, зрители, находясь под очарованием ее личности, очень хорошо его восприняли. И с тех пор в моду снова вошел желтый цвет.

Еще один раз мода сошла со сцены и проникла в более аристократические круги – это костюм «корзинка», столь популярный при Людовике XIV. Простое изучение одной из картин этого периода покажет, что это была мода и для мужчин, и для женщин, танцующих в балете. Отличительной чертой этих чрезвычайно изысканных костюмов являлось расширение на бедрах. Мало-помалу эта характерная деталь все увеличивалась, пока наконец потребовалось увеличить раструб и укрепить его маленькими стальными обручами, известными как «корзины».

Примерно в то же время появилось на горизонте прекрасное создание, более известное своей красотой и страстями, которые она зажигала, чем своим драматическим дарованием. Она вызвала ревность у некой высокопоставленной дамы двора. Чтобы ей не нанесла поражение актриса, дама, увидев ее красивый костюм с конусообразным расширением на бедрах, решила заимствовать эту идею. Вскоре она предстала при дворе в восхитительном платье «с корзиной». В результате эта очаровательная мода быстро была воспринята другими, просуществовала долгое время и даже стала официальной моделью одежды на королевских приемах. Например, Мария Антуанетта могла позволить своим фрейлинам выполнять свои обязанности без «корзин», но даже ей этикет не позволял распространить это разрешение на официальные случаи.

Многие из актрис, с которыми имел дело Дом Ворта, помогали вводить новую моду. Первая появилась на моем горизонте – великая Ристори[101]. Мы иногда обедали вместе, и она была с нами очень дружна. Она была современницей, последовательницей и соперницей Рашели. В течение нескольких лет эта актриса была звездой «Одеона»[102], и ее успех в этом театре сравним только с успехом незабываемой Дузе[103] сорок лет спустя. В прессе того времени разгорелась полемика, кто более талантлив – мадам Ристори или Рашель. Ристори играла все знаменитые роли Рашель, в том числе Федру и Медею, и таким образом спор имел большой материал для сравнения. Ворт сделал несколько костюмов для Ристори, но она приходила к нему в основном для современных платьев. Я помню, как однажды он делал для нее мантию, которая представляла собой не что иное, как арабский бурнус из белого газа и атласа с шелковым капюшоном, и уговорил носить его в качестве вечерней верхней одежды. Что это была за сенсация!

К несчастью, я впервые встретился с мадам Ристори, когда та была уже старой. Это был один акт из «Марии Стюарт», показанный на некоем благотворительном представлении. И хотя мне было тогда около пятнадцати лет, она показалась очень пожилой. Но все же я был достаточно взрослый, чтобы понять, что, несмотря на преклонный возраст, Ристори не утратила своего артистизма.

После мадам Ристори была мадам Дош, создавшая роль «Дамы с камелиями» в Париже. Я увидел ее в этой пьесе Дюма через пятнадцать лет после премьеры, и ее игра оставалась столь же совершенной и бесконечно волнующей. Никто, за исключением Дузе, никогда не превзошел ее в этой роли. А интерпретация Дузе была полностью противоположной, потому что мадам Дош следовала традиции.

Элеонора Дузе в пьесе Г. Д’Аннунцио «Город мертвых»

Другая звезда «Комеди Франсез» и Дома Ворта была Арну-Плесси[104]. Поскольку она и директор «Комеди Франсез» часто расходились в понимании ролей, у них то и дело возникали горячие споры насчет костюмов. Он не разрешал нарушать банальную традицию выступать на сцене в чрезвычайно длинных платьях, например в пьесе «Дом Пенарван»[105]. Все ее усилия одеваться оригинально вызывали бурю критики или хвалебных статей в прессе, которые то кидали ее в пропасть, то возносили на вершину. Отец исполнял все ее идеи, как интересные, так и не очень, и шил все ее костюмы, включая тот, который был на Селимене[106].

Первая актриса, удостоившаяся чести стать обладательницей платья, которое понравилось императрице, была Мария Делапорт[107]. Императрице Евгении, как правило, не нравилось ни одно платье на сцене, но Делапорт, обаятельная актриса, не обладающая большой красотой, но очень грациозная, разбила это предубеждение. Ее Величество, увидев на сцене такое очаровательное платье, заказала нам немедленно изготовить в точности такое же. Мадемуазель Делапорт была близкой подругой Александра Дюма-сына, и этот знаменитый писатель часто приходил с ней в Дом Ворта и помогал выбрать костюмы.

Другим клиентом нашего салона был писатель Сарду[108]. Он обычно приходил с мадам Антониной, которая играла главную роль в его пьесе «Рабагас». Мадам Антонина не добилась большой славы в театре, но получила весьма завидную репутацию как дама, умеющая одеваться. Но я, впрочем, уверен, что в этом нет вины Сарду. Я вспоминаю, как Ворт с большим трудом смог убедить его согласиться на красное платье с вишневыми лентами. Такое сочетание смело нарушило все его предвзятые представления о правильном сочетании цветов.

Именно мадам Антонина привела к нам Сару Бернар[109]. Божественная Сара начала с того, что рассказала отцу, как Дом моды наших соперников испортил платья, и поэтому необходимо срочно, через три дня, два новых платья. В ходе разговора выяснилось, что вообще-то ей нужно не два платья для спектакля, а все пять и три из них шьет какой-то другой кутюрье. Отец сказал, что его абсолютно не волнует соревнование с другим Домом. Сара поспешила его успокоить и для большей уверенности заказала три других платья. Однако, несмотря на свои заверения, великая актриса не надела три последних платья на первое представление. Первые два она надевала, но три были от соперничавшего Дома. Я никогда не видел отца более разгневанным, он назвал это дешевым мошенничеством. На следующий день он отомстил, отправив своего кассира к мадам Бернар со счетом за все пять платьев и запиской: если она немедленно не оплатит счет, ему придется вычесть из ее зарплаты. Это был весьма сильный поступок, но все считали, Сара этого заслуживала. Не стоит упоминать, что мы больше никогда не видели мадам Бернар.

Однако немногие, с кем мы имели дело, вели себя подобно Саре Бернар. Слово Мари Фавар было таким же твердым, как облигации. Эта великая актриса была одной из наших самых известных героинь, ее поклонницей была императрица. Она обладала редким эмоциональным даром, создала главные роли во многих пьесах Эмиля Ожье[110] и Виктора Гюго. Последний раз я ее видел в роли бабушки в «Арлезианке»[111]. Фавар обладала способностью придавать восхитительный штрих оригинальности всему, что она делала, и всему, что она носила.

Сара Бернар, Нью-Йорк, 1916. Фонд Александра Васильева

Три звезды, о которых я должен, хотя бы вкратце, рассказать – это мадемуазель Фаржёй[112], мадам Паскаль и мадам Бланш Пьерсон[113]. Мадемуазель Фаржёй почти забыта теперь, но в свое время была представлена нам Эмилем де Жерарденом, в нескольких пьесах которого она была занята. Мадам Пьерсон закончила свою карьеру в «Комеди Франсез» ролями дуэний, а раньше олицетворяла молодость и красоту в театре «Жимназ». Мадам Паскаль поехала в Санкт-Петербург в то время, когда Ворт изготовлял все ее костюмы, и имела там большой успех. Софи Круазетт[114] носила два прекрасных костюма – в них состоялся ее дебют, – они до сих пор сохранились в «Комеди Франсез». Она была стройной, приятной особой с теплым тембром голоса и соблазнительным ртом. После первого появления мы ее не видели долгое время. Установка или политика в «Комеди Франсез», конечно, повлияли на временные неудачи в ее карьере. Но, когда Сара Бернар внезапно ушла из театра, мадемуазель Круазетт была снова призвана играть ее роли, за два дня до представления. Поскольку во время своего вынужденного перерыва в работе мадемуазель Круазетт достигла «рубенсовской» полноты, а мадам Сара всегда была тощая, как скелет, ни один костюм не подошел восхитительной Софи. После нескольких отчаянных попыток она побежала к Ворту и стала умолять его прийти на помощь. И он смоделировал и сшил костюм из темного тисненого бархата примерно за сутки. Но даже в такой спешке ему удалось схватить дух персонажа. Господин Перрен, директор «Комеди Франсез», рассыпался в благодарностях не только за оперативность в сложной для них ситуации, но и за то, что это позволило не нарушать расписание объявленных спектаклей. Да и костюм был очень хорош.

Жанна Самари[115], знаменитая своим роскошным смехом, только мимоходом прошла через «Комеди Франсез» и Дом Ворта. Она была великой актрисой в комедийных ролях или второго плана.

Мари Толлер из труппы «Комеди Франсез» создала две или три значительные роли, но не получила широкой известности, носила первый костюм в стиле Людовика XV из совершенно белого атласа, который Ворт скопировал с картины Натье[116]. Ворт-отец делал и театральные, и современные костюмы для сестер Броан, Огюстины, обладавшей заметным талантом и умом, и Мадлен, замечательной красавицы, в ее красоте не было ни следа тяжеловесности. Огюстина была очень близорука, и вспоминаю, как однажды она спросила, какого это цвета, а потом начала восхищаться этим!

Но самый странный заказ, который Ворт когда-либо получал, был сделан для хорошенькой и талантливой Мари Луизы Марси – костюм для Селимены из «Мизантропа». Мари Луиза была очень молода, когда впервые появилась в этой роли, и настаивала, чтобы отец сделала костюм как можно более строгий и скромный, потому что «Селимена была старой женщиной, ей было двадцать восемь лет». Другие ее костюмы, в том числе для «Полусвета», я сделал сам. Она больше не служила в «Комеди Франсез». Удачное замужество послужило причиной ее раннего ухода из театра.

Мария Луиза де Марси. На фотографии ей двадцать лет, и она хотела платье от Ворта, которое подошло бы «старой даме двадцати восьми лет», 1880-е годы

В своем Доме мы изредка встречали мадемуазель Мюллер, артистку огромного дарования, слишком быстро покинувшую «Комеди Франсез», и мадемуазель Рейшемберг, которая вышла на пенсию только в шестьдесят лет. Всю жизнь она играла инженю[117], роли, для коих, должен признаться, она не подходила даже в молодости.

Только для порядка я заканчиваю этот список актрис «Комеди Франсез», знакомых с Домом Ворта, упоминанием о мадам Барте[118]. Было бы самонадеянным с моей стороны пытаться оценить величие этой женщины, которую весь мир называл божественной. Как многим известно, она была первой артисткой, награжденной орденом Почетного легиона. Я знал ее более тридцати лет и делал костюм для прощального вечера, когда она оставила сцену, и все ее платья после этого. Наряду с артистками «Комеди Франсез», были многие из театрального мира, украшавшие собой платья, рожденные вдохновением Ворта. Одной из них была Лили Лангтри[119], лондонская красавица, известная под именем «Лилия из Джерси»[120]. Это был вполне заслуженный титул, благодаря несравненной красоте ее плеч и кожи. Красота Лили не была классической, хотя нос имел греческие очертания, но был более обворожительным, голова изящной формы, прекрасные глаза, великолепные зубы и стройная фигура.

Лили Лангтри в платье от Ворта, ок. 1895 года

Миссис Лангтри первая появилась в костюме из джерси. Он состоял из синей юбки в складку, объединенной с облегающим верхом красным поясом. Ее появление на каком-то спортивном мероприятии вызвало большую сенсацию, но, безусловно, бо́льшая часть успеха была обусловлена ее великолепной фигурой. Она ввела это новшество в моду, поразила воображение общества и сделала повальным увлечением. К несчастью, очень немногие обладали фигурами, хоть сколько-нибудь схожими, а костюм из джерси катастрофически подчеркивал все недостатки.

Миссис Лангтри, известная как лондонская красавица еще до того, как появилась на подмостках, имела огромный успех в Англии, который я приписывал ее замечательной фигуре, прозрачной коже и умению носить вещи в такой же степени, как таланту, несомненно дарованному ей Богом. Она сыграла в «Школе злословия»[121], для этой пьесы Ворт изготовлял костюмы. Ее первым мужем был Эдуард Лангтри, позже она вышла замуж за Хьюго де Бета и стала реже появляться у нас. Но из всех нововведений, которые ввели в моду великие женщины театра, одно из самых великих, по моему мнению, сделано американской певицей Эммой Имс[122]. Не так уж давно мадам Имс была яркой звездой оперы и заменила Патти в «Ромео и Джульетте». О ее успехе известно всему миру. Однажды она собиралась в одну из своих гастрольных поездок по Америке, пришла ко мне, чтобы заказать несколько костюмов, в том числе для Маргариты из «Фауста»[123].

В те времена традиционный костюм Маргариты был проклятием с первого дня, как только я его увидел в тринадцать лет на великой Кристине Нильссон. Я всегда считал анахронизмом, когда молодую городскую девушку, почти сельскую, приехавшую на ярмарку, одевают в белое кашемировое платье со шлейфом двухметровой длины. А затем в сцене церкви она выходит в столь же абсурдном костюме, но на этот раз сиреневом. Мадам Имс пришла ко мне, и я понял, что мне представилась возможность открыто выступить против этой идиотской традиции и сделать ей более подходящий костюм.

Жан Филипп Ворт в костюме Капулетти в пьесе Шекспира «Ромео и Джульетта», 1880-е годы

Когда я рассказал, что у меня на уме, эта добрая и умная женщина была в восторге от моего предложения и разрешила мне одеть Маргариту так, как девушка ее положения должна быть одета. Костюм для первого акта я сделал из бежевой ткани с желтовато-бежевым лифом. Я сделал подкладку сиреневого цвета и добавил бледно-голубую ленту в прорези рукавов, чтобы придать новый оттенок и сохранить легкий намек на молодость. Другой костюм я изготовил из черной материи. Головной убор был из зеленого бархата с вышитой золотом каймой и белой вуалью, туго завязанной под подбородком, как на портретах Гольбейна[124].

Эмма Имс в роли Маргариты в пьесе «Фауст» в костюме от Ворта, 1880-е годы

Когда мадам Имс появилась во втором костюме, в черной юбке, край которой был приподнят и задрапирован поверх ее руки, позволяя увидеть краешек белой нижней юбки, платье произвело настоящий триумф. Это, конечно, очень порадовало меня, не только по личным мотивам, но и потому, что я был безмерно счастлив: театр наконец был готов принять костюмы, подходящие к обстоятельствам и характерам действующих лиц пьесы.

Эмма Имс в концертном платье от Ворта, ок. 1905 года

Эмма Имс в роли графини из пьесы «Свадьба Фигаро» в костюме от Ворта, 1895

Позже мадам Имс прославилась благодаря своим костюмам, особенно в Америке. Большинство из них мы скопировали с исторических источников. Она была исключительно добросовестной, и когда ее персонаж требовал этого, могла даже казаться полной – довольно трудно поверить, что столь прекрасная женщина могла согласиться на это.

Другая американка, ставшая самой верной и любезной нашей клиенткой, была мадам Нордика[125]. В Париже она пела мало, но ее карьера в Америке, Англии и Германии была долгой и замечательной.

Две певицы, которые не были причиной реформ костюмов или интересных новшеств, но стали верными приверженками Ворта, – это Аделина Патти и Альбани[126]. Я уже писал о Патти, мы были ее эксклюзивными кутюрье, и мои родители – ее хорошими друзьями. Это она привела к ним мадам Альбани. Мадам Альбани, которая позже стала фавориткой Ее Величества королевы Виктории и оставила сцену после замужества с мистером Гайем, всегда говорила отцу: «Вы даете мне возможность выглядеть хорошенькой, а об остальном я позабочусь сама».

Затем была очаровательная Сибил Сандерсон[127], так рано умершая, для которой мы сделали несколько костюмов и все городские платья, и для Розы Карон[128] мы шили не только театральные костюмы, но и несколько концертных и вечерних туалетов.

Нелли Мельба в платье от Ворта, 1904

Мадам Мельба[129] пришла к нам по рекомендации наших бельгийских друзей. Она всегда была верна нам и до сих пор остается нашей клиенткой и, надеюсь, останется еще надолго. Естественно, за эти годы мы сделали ей бесчисленное количество очаровательных платьев, как для сцены, так и для повседневной жизни. Но, наверно, наиболее поразительными были платье и праздничная мантия для сцены свадьбы в «Лоэнгрине»[130]. Этот костюм она надевала как в Америке, так и в России, когда пела партию Эльзы. Царица послала за Мельбой во время перерыва между действиями, чтобы та зашла в ее ложу.

Шлейф для оперы «Лоэнгрин», изготовленный Домом Ворта для Нелли Мельба

Ее Величество хотела внимательно рассмотреть и восхититься великолепием этого костюма вблизи. Он был сделан из золотистой ткани, обильно вышит, и по низу шла широкая византийская кайма, на которой были медальоны с ангелами с разноцветными крыльями, каких можно видеть на старинных фресках. Заметное отступление от традиционного костюма Эльзы!

Кристину Нильссон привел ко мне партнер моего отца мистер Бомберг. Она была высокой застенчивой девушкой, чья крайняя сдержанность не давала возможности предположить в ней талант эмоциональной актрисы и певицы. У нее была замечательная карьера в «Лирическом театре»[131], где она создала роль Королевы ночи и пела эту партию в ее первоначальной тональности, что редко кому удавалось сделать. Она оказалась скромной, без капли заносчивости, хотя знала себе цену. Мне часто приходилось видеть вечерами после ее выступления сцену, полностью заваленную цветами. Не меньший успех имела она в Америке. Я вспоминаю, что по возвращении после триумфального сезона она говорила отцу, что никто бы не пришел на спектакли, если бы не ее костюмы!

Другая артистка, которая настаивала на том, что костюмы были причиной ее успеха во время гастролей в Америке, была Женевьева Уорд[132]. Я не знаю, вспоминают ли ее имя сегодня, но когда она впервые пришла к нам, считалась великой трагедийной актрисой. В день ее первого визита отец был очень занят и доверил мне заботу о ней. И я приступил к изготовлению ее тридцати костюмов, моих первенцев – увы, как давно это было! Я создал их в соответствии с моими собственными идеями. Когда костюмы были закончены, я показал их отцу и получил одобрение, он назвал их совершенными. А Ворт не был склонен к лести. Как раз наоборот.

Когда отец доверил исполнение этого ответственного заказа мне, то просто следовал своей линии поведения – научить меня и моего брата ремеслу и подготовить нас к своей отставке, дав нам возможность обрести опыт и практические знания, необходимые для этого. Мы должны были принять эту тяжелую ношу, когда он будет призван сбросить ее со своих плеч. Весьма странно, но, когда нам выпадал особый успех при выполнении какого-нибудь задания, у него появлялась небольшая ревность. Но мы любили его очень сильно и старались не затрагивать чувств поспешным стремлением оказаться на его месте раньше времени. Чаще всего нам удавалось щадить его гордость, потому что искренняя привязанность – великий учитель такту.

Отец был протестантом, но религия стала верой в меньшей мере, чем линия поведения, которой он был верен всю жизнь. Это в основном заключалось в том, что он никого не обижал, если это было по-человечески возможно, и делал добро столь часто, сколько было в его власти, – простой, внешне легкий, но тем не менее очень трудный свод жизненных правил.

Он никогда не ходил в церковь по воскресеньям, но никогда не пропускал Божий дом, неважно – католический или протестантский, чтобы не зайти туда и не помолиться или помедитировать. И на каждый Новый год отец в первую очередь по утрам вел нас к святой Клотильде и там проводил три четверти часа в молчаливой молитве. Чаще всего в эти холодные зимние утренние часы в полутемном соборе не проходило службы. Он всегда начинал день, каждый день, посвятив десять – пятнадцать минут чтению главы из Библии. Часто, закончив чтение, отец делал яркие комментарии прочитанного.

Он всегда ссылался на свою утреннюю набожность как на прекрасное нравственное упражнение, с которого надо начинать день.

Кроме того, у него была привычка всегда, когда ему везло, вносить некоторые средства на благотворительность, когда родился сын или удавалось какое-нибудь рискованное предприятие. Он считал обязательным делиться своей удачей с теми, кто не столь благополучен. И поскольку он не хотел проявлять свою приверженность к какой-нибудь религии, всегда делил свой дар на две равные части, одна шла пастору, а другая – кюре. Он не соблюдал религиозных обрядов, никогда не ходил на исповедь, верил, что протянутая рука помощи какому-нибудь обездоленному бедняку представляет собой больший дар Богу, чем зажигание сотни свечей. Однако, когда дело касалось его детей, отец легко уступил желанию матери, чтобы мы были воспитаны в католической религии. Таким образом, я формально католик, но в более поздние годы стал все более следовать религии отца. Это непросто. Все время себя спрашиваешь, отдаю ли я полной мерой или просто пытаюсь найти компромисс? Был ли я откровенно груб с этой глупой старухой, хотя мне нетрудно быть с ней добрее? Было ли мое мнение об этом человеке неверным? Не обидел ли я того человека, не подумав? А если это так, то как я могу исправить это? Для меня это более реально, чем облаченный церковный хор, фимиам или монотонно бормочущий священник. Это более по-христиански.

Хотя Ворт родился и воспитывался в Англии, его склад ума, вкусы и стремления смогли найти свое выражение лишь во Франции. Для него Франция была настоящей родиной.

Он никогда не отрекался от Англии, но его чувства к стране, которая его приняла, были несравненно глубже. Люди иногда его упрекали, что своим делом он помогал наращивать промышленность Франции, в частности в Лионе. На это отец отвечал: «Но как я мог помочь промышленности? Я всем обязан Франции. Она дала мне возможность выразить себя, всячески способствовала моим успехам в работе, она была всем для меня. Мне кажется честным, когда я выражаю свою благодарность тем, что делаю все в моей власти, чтобы способствовать ее процветанию».

Миссис Джеймс Браун-Поттер в роли Джульетты в костюме от Ворта, ок. 1895 года

Как я ранее упоминал, Ворт всегда отказывался использовать ткани, изготовленные не во Франции, и проводил энергичную кампанию против англомании, которая до сих пор распространена во Франции. Считалось, что это повальное увлечение английской модой и тканями возникло во время Реставрации. Это было тогда, когда политические эмигранты, в том числе Людовик XVIII, Карл X и Луи Филипп, после изгнания вернулись во Францию. Лично я полагаю, что одержимость во Франции английскими вещами началась раньше, скажем, во времена Людовика XVI. По меньшей мере, можно судить по надписям на некоторых гравюрах того периода, таких как «Полонез по-английски», «Левит по-английски» и так далее. Кроме того, на картинах Джошуа Рейнолдса[133] и Гейнсборо[134] можно заметить, что английский стиль был в большой чести во времена Марии Антуанетты. Таким образом, я убежден, что англомания охватила Францию задолго до Реставрации. Как бы то ни было, Ворт, несомненно, победил эту тенденцию, убедив тех, кто все еще был верен традициям Луи Филиппа, отказаться от влияния королевы Виктории, которая была диктатором моды в Лондоне, и снова передать «кубок» моды Парижу.

Во время войны 1870 года отец вел себя так же, как самые безупречные граждане Франции. Он не завербовался в армию, но заботился о раненых, посвятив этому свои средства и сердце.

Мисс Кейт Брайс в костюме а-ля Веласкес, заказанном по телеграмме и созданном за 24 часа

Отец был крайне суеверен и приписывал чрезмерное значение пустяковым, казалось бы, событиям. Как многие англичане, он слепо верил во влияние Луны на состояние дел и всегда был убежден, что если видел молодой месяц через окно, занавеску или сквозь облака, то должен обязательно столкнуться со сложностями в магазине, вплоть до следующего новолуния. Но если он видел нарождавшийся месяц в его первой четверти совсем ничем не загороженный, был так же твердо уверен: его ожидает большой успех и благополучие весь этот лунный месяц. Не мне судить или объяснять такую суеверность. В Англии это очень распространено, и, без сомнения, отец усвоил это еще в раннем детстве.

Между прочим, вера в предзнаменования удержала его от одной из самых удачных сделок, которые можно было вообразить, – это покупка здания, где располагалась фирма Ворта, на рю де ля Пэ. Он никогда не позволил бы нам купить его из страха, что это может изменить удачу и подвергнуть риску успех. Дважды в его жизни владельцы здания выступали с предложением купить его, и оба раза отец отказывался.

И поскольку его воля и желания были для нас святы, мы никогда не спорили и не оказывали никакого давления, чтобы переубедить его и купить это здание. Так что до этого дня, после более половины века, что мы занимали дом № 7 на рю де ла Пэ, он не является собственностью Ворта.

Другим проявлением сильного суеверия со стороны отца был его страх перед десятым марта. Его друг герцог де Морни умер в этот день, и по мере того, как возраст моего отца увеличивался, он боялся этой даты все больше. Каждый раз, когда он чем-нибудь легко заболевал в начале месяца, всегда очень беспокоился, пока роковое число не проходило. В этом суеверии было что-то пророческое, потому что именно десятого марта Ворт умер.

В 1895 году он вернулся с юга Франции, из Ниццы и Монте-Карло, после приятного и спокойного отдыха. Вскоре после его приезда в Сюрен, в субботу, он взял своих внуков и повел их в театр на спектакль «Наполеон» в театр «Порт сен Мартен». Он простудился и во вторник, когда пришел в магазин, сказал мне: «Я сегодня плохо себя чувствую и не смогу заниматься делами. Я думаю, день отдыха мне не повредит». Остаток дня он провел лежа, но когда вернулся вечером домой, заверил меня, что будет снова на ногах в четверг.

Мадам де Жеанзе в платье для презентаций от Ворта, ок. 1910 года

Вечером следующего дня, в среду, я пришел, чтобы посмотреть, как он, и нашел весь дом в волнении. Доктор был в доме и сказал мне, что отец сильно болен, в его легких застой и болезнь, по-видимому, распространяется очень быстро. Это вызывает у него некоторое опасение. Было сделано все возможное, но болезнь отца осложнилась старым и очень серьезным диабетом. Ему становилось все хуже, он дожил до следующего воскресенья, до рокового числа 10 марта, когда и умер.

Чарльз Фредерик Ворт на миниатюре, исполненной незадолго до его смерти в 1895 году

Трудно найти слова, чтобы выразить то потрясение, которое произвела на меня его смерть. Он для меня всегда был таким сильным и крепким, таким непобедимым, таким полным жизни, что мне никогда не приходило в голову, что он может умереть. Молния, ударившая прямо передо мной, не поразила больше. Наконец-то я понял, как это чувствовать себя больным от горя. Затем, вдобавок к этой ужасной неделе грусти и отчаяния, наступила мука, которая называется «торжественные похороны».

Более двух тысяч человек пришли выразить последнее уважение моему отцу. Он лежал в гостиной, которую я преобразовал в часовню. После состоялось шествие к «Храму звезды», где мы снова должны были пожимать руки еще двум тысячам человек, пришедшим высказать свое сочувствие. Тяжесть последней церемонии оказалась невыносимой, и меня отвели домой, дав предварительно морфин.

Чарльз Фредерик Ворт был похоронен в Сюрене, как того и желал, и я заказал ему надгробие, которое он планировал. Я только добавил одну деталь: это была часовня над могилой, куда могла бы ходить молиться моя мать. Он не рассчитывал, что уйдет первым, и не подумал об этом.

Мадам Мария Ворт после смерти мужа, Париж, 1896

После объявления о его смерти мы были засыпаны письмами и телеграммами со всех концов света. Все они были полны искренней скорбью от потери гения. У нас есть два альбома толщиной как словари, где собраны эти послания и статьи из газет. Они пришли от королей и королев, аристократов и крестьян, горожан и артистов, от бедняков и миллионеров. Но одно послание, лучше всего выразившее то, кем был Ворт для них, было телеграммой от ссыльной императрицы Евгении, она заканчивалась словами: «Во времена моего благополучия и горя он всегда был самым верным и преданным другом. Евгения».

После смерти отца мы с братом Гастоном продолжили традиции Дома Ворта. Все думали, что после ухода гениального главы Дома заведение постепенно уйдет в забвение. Однако оно возродилось, подобно фениксу, из пепла. Более того, в течение шестидесяти лет существования наш Дом с каждым годом увеличивался, и в этом была заслуга мудрого руководства и управления моего брата. Гастон родился финансовым гением. Этот дар он применял не только для развития нашей фирмы, но и на пользу всей швейной промышленности. Он организовал Профсоюзную палату для защиты интересов кутюрье, число их к этому времени сильно увеличилось, и Общество взаимопомощи, обеспечивавшее пособия по болезни, и пенсионный фонд для служащих – все это до тех пор не было известно, пока брат не организовал. По запросу министра торговли Гастон составил книгу статистики и других интересных данных, которые убедили власти, только цифрами, в коммерческом значении кутюрье и в необходимости его защищать.

Что касается нашего собственного Дома, брат отвечал за открытие в последние годы XIX века очень успешного филиала в Лондоне. Его первоначальная идея состояла в том, чтобы открыть что-то вроде офиса, куда могла бы приходить наша английская клиентура и заказывать платья, которые затем изготовлялись в Париже. Но вскоре он обнаружил, что наши лондонские заказчики хотели видеть модели, и таким образом офис вырос в целое предприятие, включавшее в себя не только салон, где демонстрировали модели, но оснащенные рабочие мастерские, где эти модели можно было копировать. Ткани в Англии были дешевле и общие расходы меньше, так как надо было демонстрировать всего двадцать или тридцать моделей, в то время как в Париже – пятьсот, да и копируемые модели не были эксклюзивными. Благодаря этому мы могли шить платья примерно на пять – десять процентов дешевле, чем в Париже. Для английской клиентуры главная привлекательность была в том, что отпадала необходимость поездок в Париж на четыре-пять дней к кутюрье для примерки.

Жан Филипп Ворт, ок. 1908 года

Гастон Ворт, брат и партнер Жана Филиппа и отец будущих последователей

Только во время войны 1870 года мы не развивались, и все дела оказалось в застое. Мы с матерью, лишенные финансового чутья, были очень довольны, что у нас есть такой сын и брат, потому что он занимался нашим благополучием, был чрезвычайно тщателен, заботясь о финансах, и, я должен признать, сколотил все состояние, которым мы обладаем. У него был собственный офисный отдел, как и у меня, собственный штат работников, полная свобода и величайшее доверие матери и мое. И за двадцать лет нашего партнерства – быть может, благодаря тому, что сферы нашей деятельности не пересекались, – в наших отношениях никогда не возникали недоверчивые и раздраженные нотки. Не так давно адвокат, который занимался делами отца, а потом и нашими, воскликнул, обращаясь ко мне: «Я никогда не видел такой семьи, как ваша, Ворты. Обычно между родственниками одни только споры, но вы, кажется, всегда хотите дать друг другу больше». Я сказал, что мы чувствуем друг к другу большую привязанность, а обоюдное доверие истинное, а не символическое. С самого начала мы всегда советовались друг с другом. В денежных вопросах моя мать и я всегда говорили: «Спроси Гастона. Только он может тебе ответить на этот вопрос». А все, что касалось платьев, тканей или фасонов, Гастон всегда переадресовывал мне, на которого легли полномочия отца. Первое, что мы сделали после смерти обожаемого диктатора моды, – отправили большой заказ на самые великолепные ткани, которые только существовали, производителям шелка в Лионе, чтобы доказать им: нет никакой опасности, смерть их великого благодетеля и защитника никак не отразится на их промышленности. Единственной нашей целью, как и при жизни отца, было развитие индустрии роскоши Франции, продолжение традиции использовать лучшие ткани, что, между прочим, было одной из составляющих славы нашей фирмы, моделировать и использовать для клиентуры такие материалы, которые не могут быть найдены больше нигде. Мы имели возможность делать все это до начала ужасной войны[135], разрушившей нашу жизнь и ограбившей нас.

Прежде всего, она отняла самых способных служащих. Прежде чем мы успели научить других, в дело вступили машины и заменили ручной труд, а некоторые замечательные ткани не могли быть изготовлены машинным способом. На непрофессиональный взгляд могло бы показаться, что в 1926 году носили больше роскошных тканей, чем в любой другой период истории. Здесь подходит старая поговорка – «Не все золото, что блестит». Эта серебряная и золотая тесьма и шнуры, которые были тогда в моде, были получены с помощью химических процессов при использовании позолоты или меди. Обработанные таким образом ткани было дешевле изготовлять, чем шелк.

На самом деле настоящий шелк стал почти такой же редкостью, как динозавр. На это есть много причин. Во-первых, валютный курс в Японии стал неблагоприятным. К тому же рынок шелка по большей части находится в Лондоне, где надо платить в фунтах стерлингов. И все эти несогласования в мировых финансах поставили бедную Францию с ее упавшим в цене франком практически в невозможное положение как агента по закупкам. Шелк-сырец, который стоил сотню франков перед войной, теперь – около семи-восьми сотен франков, если его вообще можно было достать. Встав перед таким препятствием, производители шелка в Лионе не захотели закрыть свои фабрики, а разработали блестящую идею изготавливать ткань из отходов шелка. Они стали использовать в процессе изготовления ткани наряду с шелковыми нитями металлические. Кроме того, они не использовали крашеные нити, а производили окраску уже готовой ткани, что дало особые, необычные оттенки. Металлические нити, заменившие прежние шелковые в этом современном материале, были в четыре раза дешевле.

Наука заменила шелк и внесла изменения в технологию производства бархата. Он тоже стал окрашиваться после изготовления, при этом он становится более мягким и эластичным. Но, конечно, его качество не соответствует прежним стандартам. Но даже при всех новшествах стоимость ткани за метр повысилась с тридцати до трехсот франков. Иногда я задаю себе вопрос, что бы случилось, если бы произошло возрождение моды тридцатилетней давности, когда на платье уходило до двадцати пяти метров материала?

Но увеличилась не только цена ткани, но и стоимость отделок. Например, рассмотрим маленькие клеящиеся бусины, которые в большом количестве используются в наше время при изготовлении платьев. Их обычно продавали партиями по двенадцать дюжин, теперь же их продают поштучно. Перед войной мы готовили костюм Иде Рубинштейн[136] для «Дамы с камелиями», он был украшен семью тысячами «бриллиантов», чашечка которых была окрашена вручную. Посчитайте в уме: семь тысяч «бриллиантов» по двадцать пять сантимов за штуку – это нынешняя стоимость!

Помимо материалов и аксессуаров кутюрье сталкивается с возросшей оплатой труда. В 1912 году он платил швее сто пятьдесят франков за пошив платья, теперь же трудно найти за пятьсот. Обычно он платил первой портнихе мастерской пятнадцать тысяч франков в год, теперь – сто, и с трудом может удержать ее даже за эту зарплату.

Но вернемся к первому году того поразительного века! В 1900 году мы получили предложение участвовать в организации Парижской выставки. Брат пришел ко мне и спросил, что я об этом думаю. Я ответил: «Да, принять участие – это хорошая идея, но только при одном условии. Мы должны представлять наши фасоны на восковых фигурах в простых позах, а вечерние платья должны демонстрироваться при искусственном освещении, потому что при дневном свете невозможно правильно о них судить». Он согласился со мной, и после того, как мы разработали детали этой идеи, Гастон в качестве главы фирмы собрал устроителей выставки и представил наш план: разделить большой зал на четыре части, оформив каждую из них в соответствии с временами года. Например, фоном для осени будут скачки в Лоншане; для зимы – большой зал в имении аристократа; для лета – курорт на берегу моря; для весны – дефиле. Места в декорациях должны были быть выбраны или получены по жребию участниками выставки. Таков был план в общих чертах. Но коллеги ничего этого не сделали, назвав это странным маскарадом, неуместным и не стоящим рассмотрения. Мой брат вежливо подчинился воле большинства и поместил нашу коллекцию вместе со всеми остальными. Но из-за того что участников оказалось больше, чем подходящего места, скромно выбрал один из темных углов зала.

Парижская мода 1895 года

А я, следуя нашему первоначальному плану, поставил маленький стенд в углу, где расположил декорацию гостиной в стиле Людовика XVI и поставил там сцену из английской жизни. Модель, представляющая аристократку, одетую в полагающийся по регламенту придворный костюм, со своей сестрой, которую она должна представить королеве. Дама полулежала на софе в великолепном платье для чаепития; ее молодая сестра предлагает чай гостям; служанка держит вечернее манто; и еще одна дама в белом костюме. Эти персонажи позволили использовать все материалы, от парчи до простой ткани, и все стили, от наиболее изысканного до униформы. Все было сделано настолько реалистично, что зрители не прекращали восхищаться этой экспозицией. Пришлось поставить полицейского перед помостом, чтобы регулировать продвижение проходящей мимо толпы, и за шесть месяцев выставки два раза меняли покрытие пола.

В наши дни, конечно, восковыми фигурами уже никого не удивишь, и подобные сцены обычны. Но в те времена это было смелое новшество. Наши соперники, убедившись, что в таком странном маскараде могло быть что-то полезное, громко сожалели, так как не прислушались к нашему плану.

Показ мод на восковых манекенах, конец XIX века

Одна из моих первых клиенток после того, как я принял обязанности отца в должности дизайнера Дома Ворта, была симпатичная графиня Ньюкаслская, дочь мистера Хоупа, богатого банкира, который был временным владельцем невезучего «Голубого алмаза»[137]. Мне было поручено сделать платье для презентации, и я очень волновался. Но мне повезло, и платье имело успех. Оно было сделано из атласа, почти белого цвета, как тыльная сторона листьев тополя, украшенное по моде эпохи Людовика XVI кружевом, сделанным из тончайших блесток, повторяющим на атласе очень тонкий старинный узор алансонского кружева. Веточки роз образовали вышитые венки. Короткий шлейф был изготовлен из бархата цвета тополиных листьев, вышит серебром и с подкладкой из розового атласа. Цвет кожи герцогини был характерным для англичанок цветом лилии, и в костюме оттенков лунного света она была очень изысканной.

Другие великосветские дамы пришли ко мне – герцогиня Бедфордская, герцогиня Вестминстерская, маркиза Винчестерская и герцогиня Портлендская. У последней была поразительная коллекция комплектов драгоценных украшений в витиеватом стиле 1890-х годов. Несмотря на то что дама одевалась крайне просто, они привлекали к ней всеобщее внимание, например в оперной ложе. Леди Балвер-Литтон, жена вице-короля Индии, которая была столь же очаровательна, как и герцогиня Портлендская, часто приходила вместе с ней. Леди Литтон пользовалась в Индии репутацией элегантнейшей женщины, по ее словам, благодаря роскошной коллекции туалетов, которые мы изготовили для нее специально для этой страны. И она, и вице-король очень тепло относились к Ворту-старшему и, когда он был жив, часто приезжали к нам в Сюрен, в дом. Они проводили с ним время за чашкой чая со свойственной им очаровательной простотой.

Еще одной нашей английской клиенткой была очаровательная леди Элен Винсент, чья красота увековечена в портрете а la antique, где она изображена босой и одетой лишь в белую драпировку. Затем у нас появилась знаменитая Марго Асквит[138], тогда еще мисс Теннант, которая однажды развеселила принца Уэльского (позже Эдуарда VII) костюмом Лой Фуллер[139], известной эксцентрической танцовщицы. Принца развлекала не только леди Аскит, но и леди Нейлор-Лейленд, урожденная мисс Чемберлен, восхитительная американка, которая была фавориткой в Лондоне, благодаря своей красоте и уму. При серьезной мине и глубоком тембре голоса ее шутки были очень забавны.

Именно этой даме я как-то сшил платье за два часа, для чего мне пришлось призвать всю свою изобретательность. Она пришла однажды незадолго до шести часов и расстроенно заявила: «Мистер Ворт, я только что приехала из Лондона и нашла приглашение к обеду в саду Тюильри. Принц Уэльский будет там почетным гостем. Что же мне делать?» Несколько секунд я был в недоумении. А она еще добавила: «Более того, я в трауре». Я помолчал немного, совсем обескураженный, а потом, почти против своей воли, произнес: «Дайте мне все украшения, которые у вас на этом платье». Я послал за замечательным белым кружевом, которым задрапировал лишенное всех украшений платье, закрепил его с помощью прекрасного пояса из белого атласа с черными цветами, и в восемь часов, немного более часа спустя, она уже была в саду Тюильри, ожидая Его Величество, принца Уэльского. Ее друзья принялись обсуждать новое платье, и восторг удвоился, когда они узнали, что в шесть часов его еще не существовало. Наряду с леди Нейлор-Лейланд, самыми верными приверженками нашего Дома моды были леди Дюфферен, бывшая маркиза Эйвская, и леди Уорвик. Когда последняя ударилась в политику, она отказалась от таких женских увлечений, как наряды. Но ее сестра, леди Элджернон Леннокс, не потеряла изящного пристрастия к усовершенствованию своего гардероба, и можно было не сомневаться, что всякое платье, сделанное нами для нее, имело большой успех.

Но что касается верности, награду в этом заслужила мадам де Кандамо, мы одевали ее более шестидесяти лет. Некоторое время тому назад она пришла ко мне и сказала: «Знаете ли вы, мистер Ворт, что в этом году мы с мужем празднуем золотую свадьбу?» И я ответил: «Точно так же, как и мы, потому что вы приходите к нам уже пятьдесят лет». И она продолжает к нам приходить! Не далее как в прошлом году ее муж выбрал мех, из которого мы сделали прекрасное пальто. Хотя эта дама была маленького роста, благодаря ее вкусу и элегантности она всегда бросалась в глаза. В ее одежде никогда не было ничего фальшивого. Например, в жемчужном ожерелье, купленном много лет тому назад, не было ни одной дефектной жемчужины, а ведь в то время жемчуг еще не полировали, не отбеливали и не снимали наружного слоя, как делают в наши дни. Они были от природы совершенны!

На втором месте после мадам де Кандамо была маркиза де Жокур, одна из великосветских дам Второй империи. У меня есть ее портрет в платье от Ворта, сшитом в 1866 году, а другой – в костюме, который она надевала в 1912-м на бал, устроенный принцессой Жаклин Мюрат. Наряд на второй фотографии был скопирован с любимого платья императрицы Евгении, и в свои семьдесят лет маркиза де Жокур оказалась одной из самых красивых дам на балу. До самой смерти она чудесным образом сохранила молодость. Я вспоминаю, как шил ей платья «принцесса». Она примеряла его на корсет, но при ее подтянутой, юной фигуре могла бы носить без него. Дама была в некотором роде оригиналкой и однажды появилась в желтом платье, украшенном подсолнухами. Женщина, для которой я с восторгом придумывал фасоны платьев, обладала одним из самых высоких титулов во Франции – герцогиня Дудовиль. Ее муж, граф де Ларошфуко, герцог Бизаксиа, был послом в Лондоне после войны 1870 года и играл там значительную роль. Она приходила к нам главным образом, чтобы заказать себе парадные платья, которые всегда изготавливались с учетом ее восхитительных драгоценностей. Например, платье из простого черного бархата служило для «демонстрации» пяти рядов бриллиантов, обычно она надевала их в оперу. Ее невестка, именно к ней перешел родовой высокий французский титул, также увлекалась простотой наряда и прекрасными драгоценностями – рубинами, бриллиантами и изумрудами, достойными королевы. В прошлом году, когда она приехала в Мадрид на свадьбу сына с очень красивой жительницей Мадрида, я сделал платье для ее личной аудиенции с королем и королевой из белого панбархата, украшенное белым мехом, и с длинным шлейфом. Одна из ее дочерей вышла замуж за принца Сикста Бурбонского, и для нее я придумал длинную вуаль, ниспадающую от диадемы до конца шлейфа, что стало весьма популярным у невест. Другая дочь вышла замуж за герцога дю Морни, правнука того герцога дю Морни, который женился на Анне Мюрат, о ней я писал раньше. Одним из первых моих нововведений было украшенное блестками платье. Оно в большей или меньшей степени копировало наряд на портрете императрицы Жозефины в Лувре и было сделано из красивого французского крепа – тогда еще не было шифона – и покрыто маленькими серебряными блестками. Я показал его нескольким клиенткам, и некоторые заказали его, но на следующий день одна из них раскаялась и пришла ко мне отменить заказ: она опасалась, что платье слишком странное. Сорок лет тому назад женщины шарахались от новшеств и всегда волновались, «что об этом будут говорить». Тем не менее платье с блестками из жемчужно-серого материала и белого атласа была самая недавняя мода для испанской маркизы и русской княгини, и хотя женщины говорили, что ни за что его не наденут, со временем эта модель вошла в моду.

Мастерская корсажей Жана Филиппа Ворта, 1907

Дочь Жана Филиппа Ворта в платье для званого обеда, 1908

Другое платье, навеянное империей, ставшее очень модным, было сделано из тюля на плотно обтягивающем чехле фасона «принцесс». Одна из моих соперниц зашла столь далеко, что убедила свою лучшую клиентку прийти ко мне и купить это платье, чтобы иметь оригинальное платье «принцесс» от Ворта, с которого могла бы делать копии в своей мастерской. Из пяти испанских королев, которые оказали нам честь своим покровительством, – королева Виктория, кузина короля Англии, с ней у меня были личные контакты, была последней. У этой дамы был обычай, всякий раз проезжая через Париж, заходить в наш Дом на рю де ля Пэ, не важно, заказывала она что-нибудь или нет. Она принадлежала к той редкой категории королев, которые выглядят в соответствии с обстановкой. Прекрасная, высокая, светлая, златовласая, с прозрачной кожей и чарующей улыбкой, она была чрезвычайно милым созданием и настолько доброй и грациозной, что никто не чувствовал себя подавленным от ее высокого социального положения. Ничто не могло превзойти ее любезность.

Однажды Виктория пришла в нашу мастерскую и сказала: «Я сегодня пришла не затем, чтобы что-нибудь заказать, мисс X. уже передала мой заказ продавщице-примерщице три недели тому назад. Но я просто зашла сказать вам “Доброе утро” и сообщить, что я очень довольна моими новыми платьями. Они просто очаровательны». Ее свадебное платье, заказанное императрицей Евгенией, было, конечно, изготовлено в Англии, потому что принцесса Баттенбергская не хотела и слышать, что оно будет сшито где-нибудь еще. Но с того времени, находясь в окружении наших клиенток, королева Виктория всегда приходила к нам и каждый год делала большой заказ, извиняясь, что не может заказать еще больше. Очевидно, политические соображения вынуждали ее покупать часть своего гардероба в Мадриде. Тем не менее часто эти платья были нашими моделями, закупленными мадридскими портными.

Леди Педжет в платье для чаепития Дома моды Ворта, ок. 1908 года

Отвлечемся ненадолго от одежды, потому что я хочу рассказать вам, насколько доброй может быть королева. Во время Первой мировой войны, этого ужасного катаклизма, охватившего весь мир в течение столь долгих мучительных лет, один из моих племянников попал в плен. После того как он провел в тюрьме три года, я услышал, что он может быть интернирован в Швейцарию. Конечно, ему хотелось оказаться снова со своей семьей, женой и тремя детьми, после стольких ужасных лет плена, и я попросил королеву Викторию и королеву-мать Кристину через посольство замолвить слово за моего племянника и спросить разрешения жить в моем доме в Швейцарии. Они откликнулись немедленно, очень деликатно, как будто эта большая честь была вполне естественной. Когда мой племянник прибыл в Швейцарию, его встретила вся семья. После этого я почувствовал, что должен поехать в Сан-Себастьян, где разместил временные офисы обслуживания испанских клиенток, которые не могли приехать во Францию, и попытаться выразить свою благодарность Их Величествам. В тот же день я обратился с просьбой об аудиенции, был принят королевой Викторией и королевой-матерью, и каждая уделила мне двадцать минут. Когда я вошел в будуар королевы Кристины, она воскликнула: «Наконец вы пришли, мистер Ворт». Хотя я делал ей свадебное платье, но лично не встречал. Она была сама любезность, сказала мне свой возраст без малейшего кокетства и спросила о моем; не нуждаюсь ли я в чем-нибудь для солдат, которым, как известно, я посвящаю много времени. Королева очень желала послать мне что-нибудь, что невозможно раздобыть в Париже.

Когда я расстался с ней, меня провели к королеве Виктории, грациозно встретившей меня стоя. На ней было белое крепдешиновое платье, просто сшитое и отделанное небольшим количеством кружев. Из украшений были только жемчужное ожерелье и рубиновая брошь. У меня вызвали благоговение ее грация, заинтересованность, обаятельная улыбка и сочувствие, но ни в коем случае не ее социальное положение. Она высказала пожелание, чтобы поскорее наступил мир – это было в сентябре 1918 года – и чтобы Франция заняла свое место в мире.

Несмотря на тот факт, что она всегда сокращала свои заказы, ими нельзя было легкомысленно пренебрегать. Почти каждый год королева Виктория заказывала придворную мантию для больших празднеств или по случаю дня рождения короля. Эти придворные мантии были особенно великолепны. Одну целиком покрывала вышивка с бриллиантами. Мантия изготавливалась из бархата – каждый год разного цвета – с подкладкой из серебристой ткани. Во время процессии по случаю дня рождения эти придворные мантии представляли собой эффектное зрелище. Они ниспадали во всю свою длину позади королевы и ее дам во время шествия. А по «великим четвергам», когда королева, невероятно величественная и украшенная драгоценностями, совершила обряд мытья ног бедным, они привносили пышности в эту дворцовую церемонию. «Великий четверг» и день рождения короля были самыми важными праздниками в Испании.

Леди Тодд в вечернем платье от Дома моды «Ворт», 1906

Дочери королевы Виктории, несмотря на их юность, уже стали нашими клиентками. Недавно я немного пообщался с ними и поразился их воспитанности. Однажды, наблюдая за двумя очень молодыми девушками, почти девочками, они сидели рядышком на диване в одном из моих салонов, я подумал, что они похожи на инфант, чьи фото видел в Сан-Себастьяне, и спросил у продавщицы-примерщицы, кто же эти девочки. Когда она подтвердила мое предположение, я подошел и заговорил с ними. При моем приближении обе встали и оставались стоять во время всей нашей беседы. Это был трогательный знак уважения к пожилому человеку, их научили почтительности к возрасту, независимо от положения.

Их бабушка, королева-мать Кристина, бывшая эрцгерцогиня Мария Кристина и вторая жена Альфонса XII, стала одной из наших клиенток во время подготовки к ее свадьбе, и с тех пор она всегда оставалась очаровательной и доброжелательной. Я помню, как первой сделал ей шлейф для придворного платья. Он достигал четырех метров в длину, был изготовлен из черного бархата, вышитого серебряными лилиями, с фестончатыми краями. До этого шлейф всегда укреплялся на талии, но я придумал добавить к нему два бархатных рукава, вышитых тем же узором, и заложил складки на уровне плеч. Королеве Кристине так понравилось, что она приняла это новшество, и все последующие шлейфы укреплялись на уровне плеч. Некоторые дамы из свиты все же оставались верны прежней моде, их шлейфы укреплялись на талии.

К этому новому шлейфу я сделал для нее платье из черного атласа, украшенное кружевом шантийи и вышитое серебром. Она надела его на прием, где сидела рядом с королем впервые в роли королевы-регентши. Свадебное платье Кристины было заказано нашему Дому моды ее свекровью, королевой Изабеллой, через посредство герцогини де Сесто, ранее герцогиней де Морни. Оно было сделано из белого атласа, вышито серебром и украшено алансонским кружевом, из которого был также сделан венок с флердоранжем. Его парадный шлейф достигал четырех с половиной метров, полностью вышитый лилиями. Поскольку достаточного количества кружева с одним и тем же рисунком невозможно было найти, нам пришлось использовать два вида кружева. Это не было необычным. Даже свадебное платье императрицы Евгении было сделано с оборками из трех видов алансонского кружева разного рисунка.

Мы также шили первую придворную мантию и предшественницы королевы Кристины, королевы Мерседес, первой жены Альфонса XII, оно было подарено ее свекровью Изабеллой. Платье к ней было из белого атласа, вышитое серебром, а шлейф длиной четыре с половиной метра из красного бархата был отделан горностаем и расшит золотом гербами со львом и башней. В это же время мы сделали мантию для Изабеллы с парадным шлейфом синего цвета с вышитыми золотыми лилиями. Королева Мерседес умерла вскоре после своей свадьбы.

Изабелла, свекровь Мерседес и Кристины, была второй из пяти испанских королев, которые обращались к нам. Первой была старшая королева Кристина, мы обслуживали ее и во время изгнания в Париж. К несчастью, это продолжалось недолго, потому что она умерла вскоре после своей ссылки в Париж. Однако Изабелла была одной из лучших клиенток. Она обычно приходила в наш магазин на рю де ла Пэ, когда хотела. Мы принимали ее по-королевски, что приводило ее в отличное настроение. Она была крупной женщиной, почти неуклюжей, но, несмотря на кажущуюся неповоротливость, ее осанка была величавой, а манеры королевскими. Изабелла обожала наряды и имела слабость к темным оттенкам розового цвета. Вплоть до дня своей смерти она восклицала в разговоре с отцом: «Как я люблю розовый цвет!», но она произносила его как «росовый». Когда королева хотела, то бывала чрезвычайно любезной, никогда не уходила из нашего магазина, не справившись о здоровье нашей матери, а потом брата и меня, а наши примерщицы, которые ходили во дворец Кастилии примерять какое-нибудь платье, всегда возвращались в магазин с приветом отцу.

Однако королева не всегда желала быть доброй. Однажды я был свидетелем отказа дать аудиенцию некоему испанскому дворянину, который по каким-то причинам вызвал ее неодобрение. Это была прекрасная иллюстрация королевского неудовольствия. Она поднялась и громовым голосом произнесла «нет» посреднице, которая пришла просить за него, что заставило бедное создание броситься прочь подобно испуганному кролику.

В Португалии Дом Ворта обслуживал двух королев. Первой была Мария Пиа, дочь Виктора Эммануила; она произвела на нас впечатление великосветской дамы, очень щедрой и царственной. Ее нельзя было назвать красивой, но в ней было какое-то величие: профиль выдавал большую силу характера, он действительно был немного грозным. Но королева была проста и грациозна, хотя первое впечатление было противоположным. Ничто не было слишком прекрасным, или слишком роскошным, или слишком дорогим для Марии Пии. После того как она овдовела, стала часто приходить в наш магазин и, само собой разумеется, была очень приятной и выгодной клиенткой.

Консуэлло, герцогиня Мальборо, в платье Дома моды «Ворт», 1900-е годы

Леди Керзон, урожденная Лейтер, одна из самых красивых женщин своего времени, в платье от Ворта, ок. 1900 года

Леди Уиндхэм (Мэри Мур) в костюме а-ля Ван Дейк от Ворта для пьесы «Сирано де Бержерак», 1897

Ада Реган в костюме эпохи Ренессанса

Лили Лангтри в платье для чаепития от Ворта, 1900-е годы

Нелли Мельба в роли Виолетты из оперы «Травиата» в костюме работы Дома моды «Ворт», 1900-е годы

Элеонора Дузе в роли Памеллы в платье от Жана Филиппа Ворта, Париж, 1900-е годы

Леди Паджет в костюме Клеопатры работы Дома моды «Ворт», 1897

Легкое платье, которое было на дочери Жана Филиппа Ворта на балу в 1900 году

Платье от Ворта с бисерной бахромой, 1913. Из коллекции Александра Васильева

Бальное платье от Ворта, 1913. Из коллекции Александра Васильева

Рисунок Жана Филиппа Ворта, 1916. Фонд Александра Васильева

Рисунок Жана Филиппа Ворта, 1916. Модель «Кардинал». Фонд Александра Васильева

Рисунок Жана Филиппа Ворта, неглиже-комбинация, 1916. Фонд Александра Васильева

Рисунок Жана Филиппа Ворта, 1916. Вечернее платье. Фонд Александра Васильева

Рисунок Жана Филиппа Ворта, 1916. Фонд Александра Васильева

Ее преемница, королева Амелия, по-настоящему не стала нашей клиенткой. Во время подготовки ее свадьбы все приданое было распределено между всеми парижскими домами моды. Ее мать, герцогиня Галиера, очень близкая подруга графини Парижской, привела ее к нам. В этот единственный визит к нам графиня Парижская заказала для себя очень красивый парадный шлейф из вишневого бархата на подкладке из розового атласа, который надевался поверх белого атласного платья и прекрасной вечерней шали. Этот заказ положил конец нашим отношениям с португальским двором, который вскоре после этого был распущен[140].

Королева Мария была единственным сувереном, которого я видел только издалека. Как правило, она выглядела как простая горожанка. Но я вспоминаю, что видел ее однажды выходящей из оперы – по-моему, в 1912 году, когда она выглядела настоящей королевой от макушки до пят. Другой раз она была хороша, когда ехала по рю де ла Пэ вместе с мадам Пуанкаре, в красном пальто из какой-то индийской материи, с золотой вышивкой, и шляпке с перьями. Слух о том, что она едет, вызвал в нашем Доме большое волнение, и я выдал служащим пакеты с лепестками бумажных роз. Они расположились у окон на всех этажах Дома и в тот момент, когда Ее Величество появилась, они вытрясли сверху эти лепестки. Ветер подхватил их, и в одно мгновение они устремились вверх розовым облаком и поднялись выше Вандомской колонны. Это и в самом деле было замечательное зрелище.

Хотя королева Мария не любила новшества, она должна была принять одно изменение в моде. Был выпущен декрет относительно уменьшения длины шлейфа, требуемой дворовым этикетом при представлении ко двору, тем самым укорачивалось время «дефиле», которое стало слишком утомительным. Естественно, чем короче был шлейф, тем быстрее двигалась процессия.

В Германии мы создавали модели старой императрице Августе, супруге Вильгельма I, через поверенного, то есть продавали берлинским портным, а они в свою очередь – Ее Величеству. Она любила все великолепное и всегда была очень богато одета. Прусская принцесса Виктория стала ее преемницей и нашей клиенткой до восхождения на трон. Мы всегда делали несколько платьев для нее каждый год, иногда продавали непосредственно ей, а иногда через поверенных.

Елизавета, австрийская императрица, никогда не приезжала в Париж, но тем не менее заказывала у нас три или четыре платья в год. Для нее платья не играли большой роли. Она любила простоту и почти всегда белое, жемчужно-серое или очень светло-сиреневое. Венские портные следили за тем, чтобы у них было хотя бы одно готовое платье по ее меркам. Супруга короля Бельгии Леопольда I – еще одна королевская особа, которую мы обслуживали через посредников, но ее преемница, обожаемая королева Елизавета, никогда не упускала случая зайти к нам во время своих поездок в Париж. Она была женщиной твердых убеждений, вела себя со спокойным достоинством, отличалась скромностью, непритязательностью и дружелюбием. К тому же королева оказалась очаровательно застенчивой и покраснела как молодая девушка, когда я предложил ей маленький букет орхидей, перевязанный ленточкой бельгийских цветов. Один или два раза в год мы отвозили несколько платьев в Брюссель. Когда мы приехали туда в последний раз, привезли замечательную придворную мантию для нее.

Единственная шведская королева, которую мы обслуживали, была супругой Густава, правившего в 1864 или 1865 году.

Эта королевская особа заказала у нас несколько платьев, чтобы доставить удовольствие партнеру моего отца г. Бобергу, шведу по происхождению, он поддерживал связи со шведским двором. Однако правители этой маленькой продвинутой страны не имели вкуса. При дворе царила простота, и королевская пышность там была почти неизвестна. Из-за своих связей с императорской семьей Германии королева Греции София никогда и не думала покровительствовать французской фирме, но ее свекровь, королева Ольга, дочь великого князя Константина, была нашей верной патронессой и время от времени посылала нам заказы.

Нашей единственной клиенткой в Италии была королева Маргарита, умершая зимой 1925/1926 года. Она была к нам очень дружественно настроена с самого начала, и мы посылали ей каждый год много нарядов непосредственно и через посредников. Наши отношения с ней всегда были весьма приятными, хотя и имели забавные затруднения, которые возникали не по нашей вине. Один раз мы изготовили ей платье для поездки в Россию. Когда она пришла на примерку, ее служанка – я не понимаю, каким образом, – забыла убрать полоску бумаги, на которой было написано крупными буквами «Ворт, 7 рю де ла Пэ, Ее Величеству, королеве Италии, синий атлас, вышитый жемчугом и серебром». Такие этикетки мы всегда прикрепляли к платьям, чтобы упаковщик мог свериться с партией товаров. Когда Ее Величество вошла в комнату, император Александр II посмотрел на нее и воскликнул: «Что это такое? Разве вы ходячая реклама Дома Ворта?» Королева Маргарита посмотрела вниз, увидела этикетку и рассмеялась до слез, а затем заявила: «По крайней мере, это доказывает, что платье новое». Однажды она попросила меня использовать кружева Бурано, патронессой которого она была, что привлекло несколько очень больших заказов итальянских аристократов, которые пришли в наш Дом. Политические события, изменения моды, которые сделали использование муранских кружев невозможным, позже прервали наши отношения. Ее преемница, как я понял, не обращала внимания на наряды, и мы никогда ее не видели.

Реклама духов Дома моды «Ворт»

Реклама духов «Dans la Nuit», 1926

Самые большие трудности возникали у нас с изготовлением одежды для императрицы Японии. Японский протокол, который с тех пор был изменен, в 1880-е годы был очень строгим. Некоторые участки тела должны быть закрыты, и никаких декольте! Но цена их не волновала. Я припоминаю одного посланника, ему была доверена миссия купить для Ее Величества соболиный мех. И он настаивал, чтобы я дал заверение, что этот мех «самый лучший, какой только может быть». Я сказал: «Шкурки великолепны, самые лучшие, какие я когда-либо видел, но не могу поклясться, что они лучшие, какие только могут быть». Но покупатель продолжал настаивать, требуя гарантии «самые-самые». В другой раз японский посол попросил меня изготовить придворную мантию из материала, изготовленного по французской технологии с японским рисунком. Он не оговорил стоимость, и я отделал его собольими хвостами, и Ее Величество выразила свое полное удовлетворение.

Совершенно естественно, что когда мы обслуживали королевские семьи каких-то стран, должны были также оказывать услуги и высокому окружению. Вместе с герцогиней Медина-Чели, «Ужасной герцогиней» из Мадрида, о которой я уже говорил, герцогиня Альба, сестра императрицы Евгении, была одной из самых важных наших испанских клиенток. Но она умерла молодой, и ее сын женился на дочери герцогини де Фернан Нуньес, одной из испанских аристократок. Эта дама имела характерную выдающуюся верхнюю губу Габсбургов и не могла претендовать на эпитет «хорошенькая», но она обладала энергией и индивидуальностью, что в сочетании с фактом, что ее зятем был герцог Альба[141], сделало из нее персону, которую высоко ценили при дворе.

Еще одной нашей опорой в Мадриде была графиня де Вилла Гонсало, ныне маркиза Бальбе Олмос. Она пришла к нам примерно сорок лет тому назад, чтобы заказать себе свадебное платье, и каждый год мы имели удовольствие принимать от нее заказ. Подобно герцогине де Меттерних, эта дама обладала талантом «вводить моду», и когда появлялась на скачках в новом наряде, он автоматически входил в моду. Она вышла замуж в один день со своей сестрой, «Ужасной герцогиней», и ничто во всей Испании не было столь потрясающим, как эта двойная свадьба. Эти знаменитые мадридские красавицы были одеты моим отцом и мною, при этом отец моделировал свадебное платье для будущей герцогини, а я – для будущей графини. Во времена, когда проходила эта свадьба, в Испании был обычай, чтобы женихи дарили своим невестам приданое, в том числе свадебное платье, обеденное, платье для подписания свадебного контракта, черное платье и костюм или плащ для путешествия. Интересная деталь заключалась в том, что все официальные платья были отделаны настоящим кружевом или мехом. Например, свадебное платье с алансонским кружевом, платье для подписания контракта с кружевом «малин» или валансьенским, а обеденное – с мехом. Столь благородный жест довольно скоро был забыт, хотя жених до сих пор дарит своей невесте свадебное платье и фату.

Одно из восхитительнейших испанских свадебных платьев я сделал сразу после войны для мадемуазель Итурви, которая выходила замуж за чехословацкого принца из семьи Гогенлоэ. У невесты фата плотно закрывала лицо по моде средневековых монахинь-бегинок[142], а венец из бриллиантов ее удерживал. Впечатление непорочности усиливалось юбкой, доходившей до пола, а не до колен по тогдашней моде, и рукава – до кончиков пальцев. Ее Величество королева Виктория сказала мне, что никогда в своей жизни не видела более милой невесты и такого подходящего для этого случая костюма. Среди итальянских аристократок мадам Мингетти, близкая подруга королевы Маргариты, была, наверно, самой важной нашей клиенткой. Позже у нас бывала прекрасная донна Франка Флорио, чье положение давало возможность удовлетворять свою любовь к роскошной одежде. Она обладала определенной интуицией выбирать платья, которые подчеркивали ее изысканность. Я вспоминаю, как она надела совсем простое белое платье из тисненого бархата на крестины императорского принца, где все остальные придворные дамы появились в украшенных вышивкой платьях. Подлинная простота и красота линий ее платья каким-то образом сделали другие платья избитыми и аляповатыми. Ее невестка, принцесса Трабиа, была тоже очаровательной, но совсем в другом роде, восхитительной и милой.

Реклама духов «Dans la Nuit», 1926

Реклама духов «Dans la Nuit», 1927

В России одной из наиболее верных приверженок Дома Ворта была морганатическая жена Александра II, Екатерина Михайловна Долгорукова[143], придворная дама царицы, которая родила царю нескольких детей и на которой он женился немедленно после смерти царицы. Разумеется, этот брак был морганатическим, супруга императора получила титул «светлейшей княгини Юрьевской».

Донна Франка Флорио в платье и пальто Дома Ворта, ок. 1900 года

Реклама духов «Dans la Nuit» и «Vers le Jour», 1927

Реклама духов «Dans la Nuit» и «Vers le Jour», 1927

Реклама духов «Vers le Jour», 1928

Реклама духов «Dans la Nuit» и «Vers le Jour», 1928

Три другие русские женщины, которые много значили для нас, были старая княгиня Барятинская, жена гофмаршала, первая по старшинству после царицы, и Великая княгиня Мария Павловна и две ее дочери. Княгиня Барятинская обычно заказывала по двенадцать бальных платьев для каждой из своих двух дочерей, старшая и наиболее экстравагантная из них была графиня Шувалова. Четыре из этих вечерних платьев были вполне простыми, четыре – более изощренными и следующие четыре – исключительно великолепными и предназначались только для самых торжественных случаев. К этому заказу двадцати четырех бальных платьев она всегда добавляла примерно пятнадцать платьев и накидок для себя. Она придерживалась старой моды и носила кружевной шарф, покрывая на вечерах обнаженные плечи. Когда принцесса входила в обеденный зал, где часто бывало прохладно, она накрывалась поверх шарфа чем-то вроде мантильи из перьев. Когда вечер подходил к концу, поверх кружев и перьев она надевала шаль, вышитую золотом и серебром. И наконец, покидая бал на санях или в карете, дама закутывалась в прекрасное пальто из черного бархата, подбитое песцом, лисицей или шиншиллой, доведя таким образом число накидок до четырех.

Ее дочь, графиня Софья Шувалова, вышла замуж за графа Бенкендорфа[144], посла в Лондоне. Она была такой же расточительной, как старая княгиня. В ее приданое входили тридцать пальто, пятнадцать летних платьев, пятнадцать зимних и великолепных придворных платьев. Все платья для официальных событий были отделаны настоящим кружевом. Однако такие заказы были в обычае прежней российской аристократии, которая подавала пример экстравагантности самым великолепным дворам в мире.

Следует упомянуть княгиню Орлову, российскую «мадам Меттерних», ее муж владел роскошным домом в Париже поблизости от улицы Варен. Великую княгиню, жену Великого князя Владимира, который с таким удовольствием заказывал платья для нее. Супругу Великого князя Сергея и госпожу Дурново, для которой мы сделали костюм римской богини войны Беллоны, так обильно украшенный драгоценными камнями, что не осталось свободного места на ее плечах, а она еще украсила драгоценными камнями и свой щит. Княгиня Оболенская, графиня Орлова, княгиня Давыдова, княгиня Мария Щербатова и мадам Паскевич-Половцева – эти дамы одевались великолепно.

Кстати, о последней существовала легенда. Ходил слух, что ее оставили на пороге перед дверью одного из богатейших российских аристократов, барона Штиглица. Лакей нашел ребенка, когда на звонок пошел открывать дверь. В России в те времена существовало поверье, что каждый из таких найденышей может быть царских кровей, их всегда холили и лелеяли. Барон и его жена немедленно удочерили подкидыша и сделали ее наследницей своего огромного богатства. Подтверждая эту легенду, госпожа Половцева была немного похожа на Екатерину Великую. Она предпочитала простоту, но простота эта была несколько забавной. Например, пальто было подбито великолепными песцами, каких мне раньше не приходилось видеть. В наши дни было бы невозможно купить такую подкладку из песцовых шкурок даже за триста или четыреста тысяч франков за штуку. И надо помнить, что все это нужно было для нескольких дюймов меха, который идет на подкладку. Однажды госпожа Половцева заказала праздничную мантию, которая должна быть бесподобной, но ни в коем случае не бросающейся в глаза. Она была изготовлена из роскошной материи цвета медной мушмулы и расшита серебром, золотом и стальной нитью по моде Людовика XIV. Напомню, что придворное платье, которое надевается с таким придворным шлейфом, должно быть застегнуто от шеи до низа. Придворное платье, которое я сделал для госпожи Половцевой для «медной» мантии, застегивалось на огромные бриллианты. Хотя ее нельзя было назвать по-настоящему красивой, эта дама везде была изысканной и элегантной. Она была покровительницей изящных искусств и обладала в России высокой репутацией благодаря ее вкусу к предметам искусства; ее дом славился великолепными коврами. Этот дом позже купил Великий князь Павел Александрович, примерно в 1910 году он вступил в морганатический брак с разведенной Ольгой Карпович, получившей титул княгини Палей.

Реклама духов «Dans la Nuit» и «Vers le Jour», 1928

Реклама духов «Vers Toi», 1928

Реклама духов «Vers Toi», 1928

Княгиня Ольга Валериановна Палей, морганатическая супруга русского Великого князя Павла Александровича, в обеденном платье от Ворта и венгерском головном уборе и драгоценностях от Картье, 1912

Так как этот брак вызвал большое недовольство при российском дворе, княгиня Палей осталась ненадолго в Париже, но во время войны и даже до нее царь вызвал своего дядю домой, и госпожа Палей была представлена ко двору как графиня Гогенфельсен, титул, дарованный ей кайзером. После войны она отказалась от этого титула по причине его германского происхождения и снова стала называться княгиней Палей – титул, принадлежащий российской короне. Трагедия, которая явилась причиной затворничества этой любезной дамы, так хорошо известна, что едва ли нуждается в пересказе. Ее муж, Великий князь, и сын были убиты большевиками в тот же самый день, когда ее уверили, что они получили амнистию и возвращаются домой. С тех пор она носила траур и жила только для двух своих дочерей, княжны Ирины и княжны Натальи, которые обе в то время были не замужем.

Княжна Натали Палей, в будущем актриса и манекенщица, супруга французского кутюрье Люсьена Лелонга, Париж, 1937

По моему мнению, величайшей аристократкой была актриса вовсе не благородного происхождения, но обладающая царственной душой, – Элеонора Дузе. Жена австрийского посла принцесса Волькенштейн привела ее к нам, и продавщица-примерщица, которая всегда обслуживала принцессу, занялась и мадам Дузе. И только во время ее второго или третьего визита я познакомился с ней лично и сделал это только потому, что возник вопрос, связанный с ее парижским дебютом в «Даме с камелиями». Она сказала, что никогда не носила драгоценностей и у нее их нет. Я возразил: «Но, мадам, в Париже вы должны носить драгоценности в этой пьесе, потому что французы не могут себе представить “Даму с камелиями” без драгоценных украшений. Мы должны учитывать историческое положение дел: Маргарита Готье была хорошо обеспеченной дамой». И я дал ей взаймы жемчужное ожерелье, стоившее тогда около тридцати или сорока тысяч франков. «Возьмите его, – произнес я, – и, когда вы выйдете на сцену, вы поймете, что это совершенно необходимо!» На следующий день актриса пришла ко мне, поблагодарила и сказала, что мои слова оказались настоящим пророчеством. В приливе чувств и волнения на сцене она держалась за ожерелье как за спасение!

Каждый видел Дузе на сцене или слышал бесконечные истории о ней, поэтому было бы излишне обсуждать ее сценическое мастерство или биографию. Но все же должен признаться: я опасался ее провала во время дебюта. Я подумал, что, будучи итальянкой, она станет чрезмерно жестикулировать и кричать. Но как только она вышла на сцену, я был несказанно удивлен. Нет слов, чтобы выразить ее простоту, естественность и очарование. Элеонора Дузе могла бледнеть или краснеть, становиться прекрасной или незамысловатой по собственному желанию.

Актриса Элеонора Дузе в модели от Ворта, Париж, 1904

Реклама губной помады, 1928

Реклама духов Дома моды «Ворт», 1928

Я никогда не переставал удивляться, как выразительно она носила свою одежду. Мадам Дузе была великой актрисой и необыкновенной женщиной. Однажды я приехал в Лондон и пошел на «Даму с камелиями». Ей как раз только что прислали созданное нами новое платье с обсужденным нами заранее декольте. Но когда я пришел к ней, она сказала: «Но, господин Ворт, я не решусь выйти на сцену в таком платье». Тогда я послал за куском тюля и дал ей, сказав: «Вы боитесь сквозняков, так как слабы и болезненны!» Не могу вам передать, насколько разнообразными приемами актриса заставила этот тонкий кусок ткани говорить за нее. Когда Арман Дюваль оскорблял ее, кидая банкноты в лицо, она закуталась в него, как бы стараясь защитить себя. Мелкая деталь, но в ней проявилась великая актриса, которая простыми средствами создает шедевр.

Мы стали хорошими друзьями, и, когда она приехала в Париж во второй раз, я увидел, что годы сыграли злую шутку с ее внешностью. Я приложил много усилий, чтобы преодолеть это трагическое деяние времени: убедил носить парик, показал, как наносить косметику на лицо и, наконец, подарил увеличительное зеркало, точно такое же, какое было у меня. Когда Элеонора увидела себя в этом зеркале-доносчике, то воскликнула: «Боже мой – уберите его!» – «Нет, – ответил я, – это друг, и он всегда будет говорить вам правду». После этого, я уверен, она стала меня считать своим советчиком и верным другом, поэтому, когда ей ничего не надо было шить, она приходила ко мне за ободрением и утешением. С полной откровенностью, используя всю свою ловкость, я говорил ей, в чем она была совершенна и что у нее не получалось. Я делал все ее сценические костюмы. У мадам Дузе был редкий дар заставлять видеть именно то, что она хотела.

Иногда она подводила меня к окну, указывала на растущее дерево с листьями, которые только что начинали желтеть, и говорила: «Я хочу платье этого оттенка коричневого», – или подходила к вазе, брала оттуда розу и просила: «Сделайте мне платье вот такого цвета».

Она зашла ко мне перед своими последними гастролями в Америку, и меня охватили ужас и тоска при виде того, как сильно она изменилась и как нездорова. Когда я услышал о ее смерти, с одной стороны, испытал удар, а с другой – облегчение: ее страдания закончились.

Ида Рубинштейн, Париж, 1920-е годы

Другая актриса, о которой много говорили – и будут говорить, – была мадам Ида Рубинштейн. Она впервые появилась перед войной, думаю, в 1912 году, в роли мимической актрисы. Ида была одной из первых, которая сыграла Клеопатру с босыми ногами. Позднее она создала роль Зобейды в «Шахеразаде». Очень замысловатый костюм для этой роли был разработан Бакстом[145], и в нем было весьма трудно танцевать, но ей удавалось это делать с бесконечной грацией. Кроме Шахеразады я сделал все ее костюмы: для ролей Пизанеллы[146], Елены Спартанской[147] и шекспировской Клеопатры, и во всех она была великолепна. Примерно два года назад она имела огромный успех в «Даме с камелиями», которую она поставила сама и на свои средства. Я никогда не получал столько экстравагантных комплиментов, как за те, соответствующие стилю Второй империи, платья. Интересно отметить, что почти все хвалебные речи содержали фразу: «Насколько более элегантны были тогда платья, чем теперь». В Брюсселе мадам Рубинштейн удвоила свой парижский успех в роли Маргариты Готье. В этом городе люди буквально сражались за кресла в проходе. Следует признать, что ее талант был особого рода и не был понят современниками. Но жесты и позы актрисы обладали бесконечной выразительностью. Ее «Умирающий лебедь» Сен-Санса[148] был совершенством, а недавно я видел ее бесподобное исполнение роли в символической пьесе «Иштар»[149]. В ней единственным средством выражения был танец, и чтобы выразить некоторые фазы развития чувства, она скидывала один за другим предметы туалета, пока в последней сцене не предстала возрожденной, лишенной всего земного, «очищенная любовью» и… совсем обнаженная. И столь велико было ее мастерство пластического искусства, что зритель видел только красоту и чистоту, как на картинах Мемлинга[150].

Реклама духов «Je Reviens», 1929

Реклама духов «Je Reviens»”, 1929

Почетный легион. Маскарадный костюм

Индийская богиня. Маскарадный костюм

Пьеретта. Маскарадный костюм

Для всех трех фотографий позировала Перл Уайт, 1920-е годы

Миссис Джеймс Браун Поттер в «Даме с камелиями»

Миссис Хукер в костюме «Свобода, освещающая мир»

Мадемуазель Марнак в римском костюме

Реклама духов «Sans Adieu», 1929

Реклама духов «Vers le Jour», 1929

Позже она поставила интересную пьесу Достоевского «Идиот» в театре «Водевиль». Действие происходило около 1875 года, когда в моде были турнюры. И снова эта замечательная женщина заставила зрителей видеть прекрасное там, где легко можно увидеть смешное. Она появилась в роскошном красном бархатном платье, совсем простом, очень длинном, украшенном мехом песца. На голове была маленькая шляпка-ток с двумя длинными перьями. Великолепная шуба, которые носили в России для катания на санях, была сшита из черного атласа, стеганного до колена, на меховой подкладке, и отделана серебряной лисицей. Только исключительная женщина могла производить впечатление в таком объемном костюме.

Другая актриса из числа «творцов иллюзий» считалась Мэри Гарден[151], обожаемая парижская Мелизанда. Главным преимуществом мисс Гарден перед всеми другими певицами был ее своеобразный сценический дар, способность оживлять персонажи. Однажды, когда она пришла с одним из своих друзей в наш магазин на рю де ла Пэ, я не смог удержаться и сказал ей это, добавив, что лучшим доказательством подлинности моего восхищения является то, что я готов сделать ей костюм в любое время и на ее условиях. Результатом этого предложения был костюм, в котором она выступала в «Ромео и Джульетте». Поскольку я не желал, чтобы певица сильно тратилась, посоветовал надеть свадебное платье из предпоследнего акта.

К нему я добавил пелену из очень мягкого шифона, чтобы слегка изменить его вид, она должна быть завернута как мумия.

Когда мы обсуждали костюм, я предложил, чтобы Ромео приподнял бы эту пелену, когда наклонится над ней проститься и воскликнет: «Как она прекрасна». Как ни странно, этого никогда не делали, хотя странно было для Ромео восклицать это, не поднимая пелены. В этой пьесе мисс Гарден была замечательна: она вставала, пелена падала вдоль спины и развевалась позади, когда актриса спускалась из гроба, напевая и двигаясь, как женщина в наркотическом трансе. Самым поразительным для меня в отношении мисс Гарден была широта ее понимания многосторонности человеческой души. Могло бы показаться, что ее несравненная Джульетта была бы вершиной актрисы, но к этой своей интерпретации она добавила Мелизанду, Таис, Монну Ванну[152] и Луизу. Несколько лет тому назад я сделал ей костюм для «Джоконды»[153]. Мисс Гарден одна из многих прекрасных американок, которые были благосклонны к Дому Ворта. Я слышал, как кто-то шутливо заметил, что все соперники должны купить «Светский альманах» и добавить туда половину женского населения Соединенных Штатов – очаровательное преувеличение, но в нем, тем не менее, содержится зерно истины.

Но из всех американцев для Дома Ворта наибольшее значение имела семья Морганов. Во-первых, Джуниус Спенсер Морган[154] и его супруга были приверженцами моего отца еще задолго до того, когда Ворт-старший стал знаменитым. Я вспоминаю, как они пили чай в нашем загородном доме. За этим поколением последовал Джон Пирпонт Морган[155], который для меня был великим Морганом. Я не могу найти слов, чтобы выразить свою преданность ему и его семье. Они никогда не рассматривали меня как просто поставщика, а я никогда не думал о них как о простых клиентах. Мистер Морган, Джи-Пи Морган, как его обычно называли, испытывал страсть к прекрасным вещам и часто приходил в наш магазин, чтобы взглянуть на некоторые редкие новые материи, которые мой отец заказывал у мануфактурщиков, или чтобы купить платья для своей жены или детей.

Реклама духов «Sans Adieu», 1929

Реклама духов «Dans la Nuit», «Vers le Jour», «Sans Adieu», губной помады и пудры, 1929

Рисунок Жана Филиппа Ворта, 1916. Фонд Александра Васильева

Рисунок Жана Филиппа Ворта, 1916. Фонд Александра Васильева

Реклама духов «Imprudence», 1930

Реклама духов Дома моды «Ворт»

Рисунки Жана Филиппа Ворта, 1916. Фонд Александра Васильева

При жизни отца я очень редко вступал с ним в личные отношения, но через несколько месяцев после смерти Ворта-старшего, по случаю которой он прислал мне удивительнейшее письмо, я услышал, что Джон Пирпонт Морган находился в Париже. Я тут же послал одну из наших продавщиц, знакомую ему, чтобы сообщить: Дом Ворта продолжает вести дела настолько хорошо, насколько может. Он сказал посланнице: «Я больше не смогу прийти в Дом снова». Когда она вернулась и передала его ответ, я написал, что понимаю, моего отца невозможно заменить, но уверен, что он захочет увидеть совершенно необычный его портрет, помещенный в старом офисе. Мистер Морган пришел и долго стоял перед портретом. Казалось, портрет вот-вот заговорит. Затем он обернулся ко мне со слезами на глазах и сказал: «Он был для меня как брат», – и быстро выбежал из комнаты.

Позже он возвратился вместе с миссис Ланье и двумя другими дамами и произнес отрывисто: «Я пришел, чтобы снова посмотреть на этот портрет». Теперь лед растаял, и он говорил о моем отце, что такой гений не может быть никем заменен. На следующий день мистер Морган снова пришел и на этот раз сказал: «Покажите, что у вас нового», – и с этого дня стал верным и преданным мне, как раньше моему отцу.

Он не мог понять, как женщина может одеваться у какого-нибудь другого кутюрье. Его жена, застенчивая, спокойная и скромная, не желающая выделяться, и я уверен, она никогда не пришла бы к нам по собственному желанию, если бы не хотела угодить своему мужу. Но Джон Пирпонт обычно приводил ее, затем смотрел и говорил: «Вам надо это и то, и это, и вот это».

Реклама духов Дома моды «Ворт», 1927

Реклама духов «Imprudence», 1939

В 1910 году его внимание остановилось на платье, которое было сделано в большей степени для выставки, а не для обычной жизни, и он немедленно заказал копию для своей жены по цене около восьми тысяч франков, то есть больше пятидесяти тысяч франков в наши дни. Я полагаю, она надевала его всего один раз.

Кроме того, мистер Морган заказал для своей дочери бархатное платье темно-синего цвета, а на примерке девушка решила, что к ее коже синий цвет не подходит. Я сказал: «Это легко исправить», – и взял кусок прекрасных венецианских кружев и задрапировал их на плечах. Эффект был прекрасным, и мисс Морган выразила свое восхищение.

– Но сколько это стоит? – спросила она.

– Двадцать пять тысяч франков, – ответил я.

– О, уберите его скорее! – воскликнула девушка.

Показ вечерних платьев в Каннах в конце 1930-х годов (слева направо): Пату, Руфф, Аликс, Пакен, Вионне, Молино, Лелонг, Ворт, Ланвен. Фонд Александра Васильева

– Нет никакой необходимости использовать такое дорогое кружево. Его имитация тоже хорошо подойдет, – улыбнулся я и послал за имитацией, чтобы заменить настоящее кружево. Мистер Морган, который молчал во время всего разговора, внезапно спросил в своей резкой манере: «Не больше разницы, чем между настоящим жемчугом и фальшивым? – и принял решение: – Тогда я хотел бы, чтобы было настоящее кружево. Уберите имитацию».

В моем кабинете хранится прекрасный старинный персидский пистолет, инкрустированный золотом, серебром и бирюзой, который вызывал зависть у многих гостей. Это оружие подарил мне Джон Пирпонт Морган. Случилось так, что мы оказались с ним в Каире в одно и то же время, и однажды он сказал мне: «Поднимемся в мой номер, и я покажу вам, что купил». Я пошел вслед а ним и с большим интересом стал рассматривать только что купленное сокровище, а затем сказал: «А теперь пойдемте в мой номер, и я покажу вам, что я купил». Мы поднялись в мой номер, и я показал ему прекрасную маленькую черно-белую головку с золотом, необыкновенный предмет, каких я не встречал ни в одном музее, и пистолет, покупку которого еще обдумывал. Он был слишком дорог для меня, я показал его мистеру Моргану и спросил, не хотел ли бы он приобрести его. Он спросил: «А сколько он стоит?» Я ответил, и он решился: «Я беру его, если вы сможете устроить, чтобы они снизили цену». На следующий день я сказал комиссионеру о цене Моргана, и тот согласился. Когда я сказал мистеру Моргану, что заключил для него сделку, он сказал: «Хорошо. Теперь возьмите пистолет и поместите его в свою коллекцию в качестве памятного подарка от меня в знак воспоминания о вашем отце».

Подарок был столь щедрым, что я был обескуражен, но, зная характер этого человека, не осмелился отказаться.

Реклама парфюмерии Дома моды «Ворт», 1931

Реклама духов «Dans la Nuit», «Vers le Jour», «Sans Adieu», 1931

Рисунок Жана Филиппа Ворта, 1916. Фонд Александра Васильева

Рисунок Жана Филиппа Ворта, 1916. Фонд Александра Васильева

Реклама духов «Je Reviens», 1938

Реклама духов «Vers Toi», 1936

Но несколько дней спустя, когда я случайно наткнулся на любопытную маленькую вещичку, маленький фарфоровый глаз, быть может, возраста четыре тысячи лет, то купил его и привез в Париж, где у меня была очень красивая коробочка, выполненная в египетском стиле. Я послал глаз мистеру Моргану с маленькой запиской, в которой написал, что, поскольку я принял подаренный пистолет без всяких возражений, он должен принять этот маленький сувенир от меня, хотя бы для того, чтобы он приносил ему удачу. Впоследствии его сестра и все друзья говорили мне, что он обращается с ним, как ребенок с новой игрушкой. Он всюду носил глаз с собой в кармане и всех встречал словами: «Посмотрите, что я вам покажу, – и, вынув коробочку из кармана, открывал ее и показывал глаз со словами: – Посмотрите, что мне недавно подарил Ворт».

По большей части, отношение Джона Пирпонта Моргана к моему отцу и ко мне было доброжелательным и дружеским, как и со всеми, кто приходил в Дом Ворта. Обходительность, подлинная вежливость, заботливость, уважение, благородство, предупредительность были качествами тех, кто занимал высокие места под солнцем. В моих офисных книгах мало встречается тех, встреча с которыми не доставила бы мне удовольствия, и признаюсь, я не могу даже вспомнить их имена или те случаи, когда они проявляли свою невоспитанность.

Мы с братом часто обсуждали тот факт, что наш жизненный путь по большей части был приятным.

Мой брат Гастон отошел от дел через два года после окончания войны. Его место заняли его сыновья, Жан Шарль Ворт и Жак Ворт. Жак принял на себя сложные проблемы управления и финансов, а Жан Шарль, по всей видимости, пойдет по стопам своего деда и по моим в качестве дизайнера Дома. Мой брат был одним из гражданских лиц, потерпевших от мировой войны. Он пострадал физически и морально. Прежде всего, два его сына были на фронте, один из зятьев был взят в плен при Мобёже, а второй – убит после четырех ранений. Последние годы жизни брата были сплошной пыткой. Он не мог никого видеть, малейший шум вызывал у него истерику, и его было жалко не менее, чем других инвалидов войны, потому что он стал полным неврастеником.

Жан Чарльз Ворт, 1920-е годы

Жак Ворт, 1920-е годы

Он скончался в 1922 году. Из нас двоих именно его наградили орденом Почетного легиона. Многие спрашивали, почему этот знак отличия не был вручен мне. Скажу откровенно, когда впервые меня попросили обратиться с заявлением о вступлении в число награжденных этим орденом, я был очень польщен. Но затем я вспомнил, что мой отец, основавший наш

Рисунок Жана Филиппа Ворта, модель «Арменовиль», 1916. Фонд Александра Васильева

Рисунок Жана Филиппа Ворта, модель «Царевич» в русском стиле, 1916. Фонд Александра Васильева

Модели Дома моды «Ворт», 1931

Вечернее платье Дома моды «Ворт», 1931

Дом, реально создавший швейную промышленность как таковую, никогда не был удостоен этой чести, и я почувствовал, что мне не важно, удостоюсь ли этого. Я понимал, что мой успех в деле вполне достаточное вознаграждение. Мой брат получил награду не как кутюрье, а за Палату профсоюза, Общество взаимопомощи, он собирал бесконечные статистические данные и писал скучные отчеты и, в конце концов, был назначен президентом оргкомитета Всемирной выставки 1900 года. Последний титул гарантировал ему орден Почетного легиона, потому что из всей истории выставок известно: когда человек становился президентом оргкомитета, он автоматически получал эту награду.

Они пришли ко мне во второй раз, в третий раз, спросить, не хочу ли я принять эту награду, да и племянники настаивали. Но после войны я сказал, что не передумал и не буду носить ту же награду, которую давали нашим солдатам. Я считал, что награда принадлежит им. Тогда они пытались убедить меня, что я должен принять ее в качестве признания того, что я сделал для солдат во время войны. Но как я мог поступить иначе? В 1870 году я был слишком молод, чтобы сражаться, а в 1914-м – слишком стар. Помощь бедным солдатам была для меня единственным способом служить своей стране, и если награда должна быть дарована тем, кто служил своей стране, то имелось по меньшей мере триста тысяч человек, которые должны были получить ее раньше меня. Как я мог бы спокойно смотреть на тех, кто вернулся слепым или безруким, потерявшим все, что они имели, если бы имел эту награду?! Недавно я пригласил к завтраку трех слепых солдат. У них была всего одна рука на троих. Как бы я смотрел им в глаза?! На самом деле один из них сказал мне, что я более чем достоин ордена Почетного легиона, потому что отказался от него. Я никогда не приму эту награду, если только не осуществлю мечту моей жизни. Я всегда мечтал основать дом для слепых; у меня уже есть почти все нужные для этого деньги. Очень долго излагать здесь подробности моего плана, но он включает в себя школы для слепых, где бы их учили ухаживать за собой; помещение, где они могли бы жить за номинальную сумму, и дом для престарелых. Если бы я увидел, что этот план становится реальностью в кирпиче и цементе, а не в чертежах, до того как Великий Постановщик сочтет, что пришло время задернуть занавес на сцене, где разыгрывается драма моей жизни, тогда я почувствую, что заслужил свой Почетный легион.

Модель Дома моды «Ворт», 1931

Реклама духов «Requête», 1946

Реклама духов «Dans la Nuit», «Je Reviens», «Imprudence», «Requête», 1953

Косынка больших размеров из легкой ткани или кружев, которую носили в первой половине XIX века, перекрестив концы на груди и завязывая их на талии.

Маленькая косынка из ткани, отделанная по низу кружевом, которой заканчивался сзади женский головной убор типа наколки.

Кружевные зонтики.

Женская сумочка на длинном шелковом шнуре, украшенная вышивкой; надевался на руку.

Шелковая или полушелковая ткань, вышитая золотом или серебром.

Плотная ткань с мелкими поперечными рубчиками.

Репсовая ткань.

Тонкая, легкая бумажная, шерстяная, полушелковая или шелковая ткань для дамских платьев.

Очень тонкая жесткая прозрачная матовая шелковая ткань, выработанная мелкоузорчатым переплетением. Применяли для отделки платьев, изготовления воротничков, жабо и т. п.

Толстая шелковая ткань с блестящими узорами, употреблялась для драпировок и обивки мебели.

Человек, обращенный в прошлое, воспевающий его.

Морган, Джон Пирпонт (1837–1913) – американский предприниматель, банкир и финансист. – Здесь и далее прим. ред.

Молодые парижские портнихи.

Тонкая шерстяная и полушерстяная ткань, путем специальной обработки приобретает блестящую, глянцевую поверхность.

По, Эдгар Аллан (1809–1849) – американский писатель, поэт, литературный критик, представитель американского романтизма. Наибольшую известность получил за свои «мрачные» рассказы. Он создал форму современного детектива. Его творчество способствовало появлению жанра научной фантастики.

Ворт, Чарльз Фредерик (1826–1895) – французский модельер XIX века, первый всемирно известный дизайнер, создатель мод Haute Couture. Одевал самых богатых и влиятельных женщин своего времени: представительниц королевских династий и жен американских миллионеров. Ворту принадлежат немало изобретений в сфере модного бизнеса. Первым использовал манекенщиц для примерок, в 1868 году создал Синдикат Высокой моды, объединивший салоны, где одевались высшие круги общества.

Коро, Жан Батист Камиль (1796–1875) – французский художник и гравер, один из самых успешных и плодовитых пейзажистов эпохи романтизма, оказавший большое влияние на импрессионистов.

Картина Камиля Коро.

Виолле-ле-Дюк, Эжен Эммануэль (1814–1879) – французский архитектор, реставратор, искусствовед и историк архитектуры, идеолог неоготики.

Пинга, Эмиль – главный конкурент Ворта в 1860 – 1880-е годы, копировал великого кутюрье, используя более дешевые материалы. – Прим. А. Васильева.

Бальнеологический курорт во Франции на склонах массива Мон-Дор, в верховьях реки Дордоне. Термальные радоновые минеральные воды.

Сплетенное на коклюшках, белое льняное кружево с цветочным рисунком. – Прим. А. Васильева.

Фай – разновидность репса, плотная шелковая или шерстяная ткань, с тонкими поперечными рубчиками; муар – плотная шелковая или полушелковая ткань с волнообразным отливом или разводами, переливающимися на свету разными оттенками; грогрон – одна из тканей из группы гро, самых плотных шелковых французских тканей в рубчик; ворсовый бархат отличался от простого бархата более высоким и редким ворсом. – Прим. пер.

Энгр, Жан Огюст Доминик (1780–1867) – французский художник, общепризнанный лидер европейского академизма XIX века.

Хлопчатобумажная ткань, образованная сочетанием тонкой плотной основы с более грубым и редким поперечным утком, образующим рубчик.

Золотая, серебряная или мишурная (медная, оловянная) тесьма, золототканая лента, повязка, обшивка, оторочка.

Плетеные изделия – шнур, бахрома, кисть и т. п. для украшения одежды, мебели.

Нашивка из тесьмы, шитой золотом или серебром.

Полированный черный камень, разновидность каменного угля, из которого в XIX веке изготовлялись женские украшения. – Прим. А. Васильева.

Жаккар, Жозеф Мари (иногда Жаккард) (1752–1834) – французский изобретатель ткацкого станка для узорчатых материй (машина Жаккарда).

Оборка из ткани, закрывающая затылок. – Прим. А. Васильева.

Меттерних, Полина (урожд. Де Сандор) (1838–1921) – жена австрийского посла, принцесса, очаровательная и элегантная, задавала тон в парижской моде.

Евгения де Монтихо (1826–1920) – последняя императрица Франции, супруга Наполеона III. Славилась красотой, была законодательницей мод для всей Европы, клиентка Чарльза Фредерика Ворта.

Ватто, Жан Антуан (1684–1721) – французский живописец и рисовальщик, основоположник и крупнейший мастер стиля рококо.

Патти, Аделина (1843–1919) – итальянская певица, колоратурное сопрано. Пела во многих странах, прославилась исполнением партий Розины («Севильский цирюльник» Дж. Россини), Виолетты («Травиата» Дж. Верди), Маргариты («Фауст» Ш. Гуно) и др. – Прим. пер.

Рекамье, Жюли (1777–1849) – выдающаяся женщина своего времени, ее красота в сочетании с искренностью и умом покоряла художников (Давид, Жерар, Шинар). Создала свой салон, который превратился в интеллектуальный и артистический центр Франции, куда были вхожи самые знаменитые личности.

Матильда (1820–1904) – принцесса, дочь Жерома Бонапарта, ставшего королем Вестфалии (1807–1813), а затем, в 1850 году, маршалом Франции, вторым браком был женат на принцессе Катерине Вюртембергской. При Второй империи была хозяйкой блестящего парижского салона. – Прим. пер.

Кастильоне, Вирджиния ди (урожд. Ольдоини) – итальянская куртизанка, фотомодель. В шестнадцать лет вышла замуж за графа Франческо ди Кастильоне. Возлюбленная Наполеона III. С 1856 года постоянная модель фотографа императорского двора Пьера-Луи Пьерсона. По общему признанию современников, красивейшая женщина своего времени.

Супруга герцога де Морни (1811–1865), урожденная княжна Трубецкая, французского политического деятеля и финансиста, единоутробного брата Наполеона III.

Опера немецкого композитора Фридриха фон Флотова. – Прим. пер.

Даньян-Бувре, Паскаль Адольф Жан (1862–1929) – французский живописец реалистического направления.

Пурталес, Эдмон де (урожд. Мелани де Бюсьер) (1832–1914) – графиня, фрейлина императрицы Евгении.

Яркий узор в виде цветов по белому фону. – Прим. пер.

Александр II.

Английский фут составляет примерно 30 см.

Ткань, шелковая или шерстяная, которая вырабатывается из нитей с очень большой круткой, в некоторых случаях со специальными (креповыми) переплетениями.

Очень тонкая жесткая прозрачная матовая шелковая ткань, типа органзы, вытканная мелкоузорчатым переплетением.

Имеется в виду турецкий султан Абдул Месид, влюбленный в Императрицу Евгению, построил для ее приемов дворец Беллербей в Константинополе, на берегу Босфора. – Прим. А. Васильева.

Декоративный элемент, орнаментальная полоса с обращенным вниз узором в форме листьев, цветов, ступенчатых зубцов, равнобедренных треугольников и т. п.

Имеется в виду второе покушение на Александра II, совершенное в 1867 году польским эмигрантом Антоном Березовским.

Знаменитый алмаз около ста сорока карат, принадлежавший французской короне. – Прим. пер.

Имеется в виду франко-прусская война. После поражения в Седанской битве и сдачи в плен прусским войскам Наполеона III уехала в Англию.

Сын Евгении Луи-Наполеон погиб в 1879 году в войне англичан с зулусами.

Мюзар – скрипач, дирижер, автор танцевальных мелодий, придумал давать концерты под открытым небом. Ключевая фигура в развлекательной жизни Парижа середины XIX века. – Прим. пер.

Название бульварного театра в Париже. – Прим. А. Васильева.

Имеется в виду театр Итальянской комедии в Париже.

Монархическая группировка во Франции, выступавшая в период Реставрации в поддержку притязаний Луи Филиппа Орлеанского на королевский престол и добившаяся во время революции 1830 года провозглашения его королем.

Украшение на голове из перьев.

Нильссон, Кристина, графиня де Касса Миранда (1843–1921) – шведская оперная певица (сопрано). Она блестяще владела техникой бельканто и считалась соперницей самой знаменитой дивы Викторианской эпохи Аделины Патти. В 1872–1885 годах гастролировала в Петербурге и Москве. Об общест-венном резонансе этих гастролей свидетельствуют неоднократные упомина-ния Нильссон в романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина».

Фавар, Мари Жюстин (1727–1772) – французская актриса комической оперы, выступала в театре Итальянской комедии в Париже. Обладала выдающимся комедийным дарованием, искусством перевоплощения и огромным сценическим темпераментом.

Жирарден, Дельфина де, урожд. Ге (1804–1855) – французская писательница, жена журналиста и издателя Эмиля де Жирардена. – Прим. пер.

Имеются в виду революционные события в Париже в 1871 году, самоуправление продлилось 72 дня.

Тьер, Луи Адольф (1797–1877) – французский политический деятель, историк. Автор трудов по истории Великой французской революции. Первый президент Третьей республики (1871–1873). Член Французской академии.

Мак-Магон, Мари-Эдм-Патрис-Морис де (1808–1893) – французский военачальник и политический деятель, сенатор (1856–1870), маршал (1859), президент Франции (1873–1879).

Небольшой городок в Богемии, где в 1866 году состоялась битва между немцами и австрийцами, закончившаяся победой немцев. – Прим. пер.

Братья Гонкур – французские писатели, журналисты, Жюль де Гонкур и Эдмон де Гонкур. В 1900 году было учреждено Общество братьев Гонкур, и в 1903 году вручена первая Гонкуровская премия.

Мюраты – семья принцев, потомки Иоахима Мюрата, наполеоновского маршала и неаполитанского короля, и его жены Каролины, сестры Наполеона I.

Демидов, Анатолий Николаевич (1812–1870) – русский и французский меценат, действительный статский советник, князь Сан-Донато. Представитель рода Демидовых, младший сын Николая Никитича Демидова от его брака с Елизаветой Александровной Строгановой. Бо́льшую часть своей жизни прожил в Европе, изредка приезжая в Россию.

Столица, крупнейший город и порт острова Корсика.

Ямщик, сидящий не на экипаже, а на одной из лошадей. Иногда форейтор являлся помощником кучера, если лошади сцеплены цугом и кучер не дотягивается до передних.

Перл, Кора, урожд. Эмми Элизабет Крауч (1842–1886) – одна из самых знаменитых английских куртизанок, любовница Наполеона III.

У нее было прозвище Рыжая Луна.

Пайва, Тереза Ла, урожд. Лахман – дорогая парижская куртизанка. Некрасивая еврейская девочка родилась в Москве, в ранней юности вышла замуж за ткача, но вскоре отправилась в Париж в поисках успеха и путем упорного труда на древнейшей профессиональной ниве все-таки добилась своего и вышла замуж за португальского маркиза Ла Пайву.

Хаггард, Генри Райдер (1856–1925) – английский прозаик, юрист и специалист по агрономии и почвоведению; классик мировой приключенческой литературы. Наряду с Льюисом Кэрроллом и Эдгаром По основоположник жанра фэнтези. – Прим. пер.

Бенардаки, Дмитрий Егорович (1799–1870) – русский промышленник, крупный винный откупщик, владелец чугуноплавильных и железнодорожных заводов, создатель Сормовского завода, золотопромышленник. У него было три сына и пять дочерей. Видимо, здесь упоминается супруга одного из его сыновей.

Ноай, Анна де, урожд. Анна Элизабет Бибеско-Бассараба, принцесса де Бранкаван (1876–1933) – французская поэтесса, хозяйка литературного салона.

Древнеримская богиня брака и рождения, супруга Юпитера.

Древнегреческая богиня, олицетворение матери-природы.

Александра (1844–1925) – датская принцесса, дочь короля Дании Христиана IX, будущая супруга сына королевы Виктории, Эдуарда VII. – Прим. пер.

Ротшильд, Альфонс де (1827–1905) – французский представитель дома Ротшильдов, второй сын Джеймса-Майера Ротшильда. Глава семейной банковской конторы в Париже, затем один из директоров Французского государственного банка. Любитель-коллекционер. Подарил парижским музеям более шестисот картин, а в 1895 году был избран почетным членом Парижской академии искусств. Учредил шестьдесят стипендий для желающих обучаться высшим коммерческим наукам.

Выше 183 см.

Международная корпорация, которая занимается добычей, обработкой и продажей природных алмазов, а также производством синтетических алмазов для промышленных целей. Основана в 1888 году в ЮАР. Рекламный слоган – «A Diamond Is Forever».

Крёз (595–546 до н. э.) – последний царь Лидии в 560–546 годах до н. э. из рода Меринадов. Его богатство вошло в поговорки, о нем сложено много легенд.

Ванлоо, Карл (1705–1765) – французский живописец, самый известный из династии Ванлоо, происходящей из Голландии и обосновавшейся во Франции во время второй половины XVII века. Яркий представитель официального «большого стиля».

Лекок, Марк-Жан-Леон, маркиз д’Эрве де Сен-Дени (1822–1892) – известный в XIX веке французский интеллектуал, филолог, синолог-самоучка. Был заведующим китайским отделом Всемирной выставки в Париже в 1867 году, а в 1874-м занял пост заведующего кафедрой китайского языка Коллеж де Франс.

Древнеримская богиня, покровительница ремесел и наук.

Ротшильд, Гюстав де (1829–1911) – французский представитель династии Ротшильдов. Так же, как и его брат Альфонс, занимался банковской деятельностью.

Английский аристократический род. 1-й герцог Мальборо – Джон Черчилль (1650–1722) – английский военный и государственный деятель.

Вандербильт, Корнелиус (1794–1877) – один из богатейших и успешнейших предпринимателей США XIX века, основатель плутократического рода Вандербильтов.

Ткань (обычно шелковая), одно– или двухлицевая с рисунком (обычно цветочным), образованным блестящим атласным переплетением нитей, на матовом фоне полотняного переплетения.

Бархатный шнур.

Штумм, Карл Фердинанд (1836–1901) – германский промышленник и политический деятель. Стоял во главе промышленной фирмы братьев Штумм в Нейкирхене, Рейнская область.

Морес де, Антуан-Амадей-Мари-Венсан Манка де Валламброза, маркиз де Морес и де Монтемаджиоре (1858–1896) – потомок осевших во Франции итальянских и испанских аристократов. Женился на дочери американского банкира Медоре ван Хоффман. В 1883 году уехал в степи Северной Дакоты и основал город, который назвал в честь жены – Медора. Создал скотоводческое ранчо и компанию дилижансов. В одиночку ввязался в борьбу с чикагскими «скотобаронами» и разорился в неравном противостоянии. Убит в 38 лет.

Остановили шоу (англ.).

Персиньи, Жан-Жильбер-Виктор Фиален (1808–1872) – французский политический деятель, герцог, участвовал в попытках Луи-Наполеона захватить власть, участник переворота 1851 года, позже министр внутренних дел.

Греви, Жюль (1807–1891) – французский политик, президент республики в 1879–1887 годах. – Прим. пер.

Карно, Мари Франсуа Сади (1837–1894) – французский инженер и политический деятель, избран президентом республики в 1887 году. Убит в Лионе в 1894-м анархистом Казерио. – Прим. пер.

Казимир-Перье, Жан (1847–1907) – французский политический деятель, избран президентом в 1894 году. Ушел в отставку в 1895-м. – Прим. пер.

Руссель, Мария-Анжелика де Скорай, герцогиня де Фонтанж (1661–1681) – одна из многочисленных возлюбленных Людовика XIV.

Рашель, Элиза Феликс (1821–1858) – французская актриса, работала в «Комеди Франсез» с 1838 года, добилась ошеломляющего успеха, гастролировала по всей Европе, была в России в 1853–1854 годах. Среди ее поклонников был Николай I. Возродила на сцене классическую трагедию, великие драмы Корнеля и Расина. Вела бурную светскую жизнь, держала свой салон.

Ристори, Аделаида (1822–1906) – выдающаяся итальянская актриса. Лучшие образы – в ролях трагических. Много гастролировала по Европе, в 1861 году с ошеломляющим успехом выступала в России.

Театр в Париже, в 1990 году его переименовали в «Театр Европы».

Дузе, Элеонора (1858–1924) – итальянская актриса, имела оглушительный успех, много гастролировала.

Арну-Плесси, Жанна Сильвани (1819–1897) – популярная в XIX веке французская театральная актриса, работала в «Комеди Франсез», принимала участие во французском театре в Санкт-Петербурге (Михайловский театр), где играла в течение девяти лет и была высоко оценена императором Николаем I и русской аристократией.

Пьеса Жюля Санде (1858).

Персонаж комедии Ж. Б. Мольера «Мизантроп» (1666), возлюбленная Альцеста. В ее парижском доме происходит действие пьесы.

Делапорт, Мария (1838–1878) – французская актриса. Она не отличалась красотой, но была очень грациозной, обладала приятным голосом. Получила большое признание за тонко сыгранные роли в комедиях Дюма, Сарду, Мельяка, Барьера. В 1868 году приняла ангажемент в Санкт-Петербург и стала любимицей публики в Михайловском театре, где оставалась до 1875 года.

Сарду, Викторьен (1831–1908) – французский драматург, ему принадлежат более пятидесяти пьес.

Бернар, Сара (1844–1923) – французская актриса, одна из самых прославленных в истории театра. Работала в «Комеди Франсез», много гастролировала. В 1893 году приобрела театр «Ренессанс», в 1898-м – театр «Насьон» (ныне «Театр Сары Бернар»). Во время гастролей в Рио-де-Жанейро повредила ногу, которую пришлось ампутировать, но актриса не оставила сцену. Во время Первой мировой войны выступала на фронте. В 1914 году награждена орденом Почетного легиона.

Ожье, Эмиль (1820–1889) – французский драматург. В его многочисленных комедиях встречаются живые, метко схваченные с натуры картины французского общества того времени.

Пьеса Альфонса Доде.

Фаржёй, Анес (1819–1876) – французская актриса.

Пьерсон, Бланш (1842–1919) – французская актриса, имела большой успех.

Круазетт, Софи (1847–1901) – французская актриса русского происхождения. Работала в «Комеди Франсез». Светская куртизанка, героиня бульварной печати 1870-х годов, фаворитка графа де Шамбора.

Самари, Жанна (1857–1890) – французская актриса, модель многих полотен Ренуара.

Натье, Жан-Марк (1685–1766) – французский живописец, создатель нового стиля живописи – исторического портрета.

Актерское амплуа наивной девушки.

Барте, Жанна Юлия (1854–1941) – французская актриса, работала в «Комеди Франсез». В течение многих лет сыграла основные роли как в трагедиях, так и в комедиях.

Лангтри, Лили (наст. имя Эмили Шарлота Ле Бретон) (1853–1929) – выдающаяся английская актриса. Фавортика Эдварда VIII, работала с Оскаром Уайльдом, много гастролировала. Работала в театрах «Haymarket Theatre», «Imperial London», «Vaudeville». В 1909 году сорвала джекпот в одном казино Монте-Карло и купила обитель в Монако. Стала писательницей, написала много новелл и автобиографию «Дни, которые я знала».

Ее стали так называть после того, как в 1880 году известный художник Джон Миллес написал портрет Лили под этим названием.

Комедия Р. Б. Шеридана.

Имс, Эмма (1865–1952) – американская оперная певица (сопрано). Дебютировала в Париже в 1889 году в опере «Ромео и Джульетта» Ш. Гуно. Пела в Ковент-Гарден, «Метрополитен-опере». Автор книги воспоминаний (1927).

Опера Ш. Гуно по сюжету первой части трагедии И. Ф. Гете.

Гольбейн, Ганс (Младший) (1497–1543) – живописец, один из величайших немецких художников. Живописные произведения отличаются тонкой выработкой рисунка, пластичной моделировкой, прозрачностью светотени, сочностью и широтой кисти. Он перенес в Германию расцвет итальянского Возрождения, не утратив при этом своего национального характера.

Нордика, Лиллиан (наст. фамилия Нортон) (1857–1914) – американская певица (сопрано). Работала в Америке, Италии, Англии, Франции, в 1881 году в России. 1889–1908 годы – солистка в «Метрополитен-опере».

Альбани, Эмма (наст. имя Мари Луиз Сесиль Лажёнес) (1847–1930) – канадская оперная певица (драматическое сопрано). Выступала в крупнейших театрах мира, в том числе и в России.

Сандерсон, Сибил (1865–1903) – американская оперная певица (лирико-колоратурное сопрано). Дебютировала в 1888 году в Гааге, с 1889-го ведущая солистка в «Гранд-опера́». Гастролировала в Лондоне, Брюсселе, Нью-Йорке, Санкт-Петербурге (1891).

Карон, Роза (1857–1930) – французская оперная певица (сопрано). Дебютировала в 1884 году в Брюсселе.

Мельба, Нелли (1861–1931) – австралийская оперная певица (сопрано). Выступала в Европе, США, Австралии.

Опера Р. Вагнера на собственное либретто.

Театр в Кармартене, Англия.

Уорд, Женевьева (1837–1922) – американская оперная певица (сопрано). Графиня де Гербель.

Рейнолдс, Джошуа (1723–1792) – английский исторический и портретный живописец. Теоретик искусства, первый президент Королевской академии художеств.

Гейнсборо, Томас (1727–1788) – английский живописец, график, портретист и пейзажист.

Речь идет о Первой мировой войне. – Прим. пер.

Рубинштейн, Ида (1883–1960) – российская актриса и танцовщица. Дебютировала в частной постановке драмы Оскара Уайльда «Соломея» (1909) под покровительством Михаила Фокина. В 1909–1911 годах выступала в «Русских сезонах» Сергея Дягилева.

В 1653 году известный французский купец Жан-Батист Тавернье привез из Индии 115-каратный голубой алмаз. По преданию, он вырвал его из глаза каменного индусского божества. Легенда гласит, что за это святотатство он был проклят и вскоре окончил жизнь в страшных мучениях. К последующим владельцам фортуна была тоже не благосклонна: Людовик XIV, Людовик XV, Мария Антуанетта, Георг IV. В 1839 году алмаз приобрел знаменитый финансист Генри Филипп Хоуп. Затем алмаз сменил нескольких владельцев и в конце концов стал собственностью американского ювелира Пьера Картье. Историки подозревают, что именно этот талантливый маркетолог придумал историю о проклятии камня, чтобы поднять цену на бриллиант.

Асквит, Марго (1864–1945) – английская светская львица, писательница, супруга Герберта Генри Асквита, премьер-министра Великобритании (1894–1928).

Фуллер, Лой (1862–1928) – американская танцовщица. Стремилась возродить пластику древних греков и соединить ее с художественными идеями модерна. Наиболее известен ее проект «танец цвета Лой Фуллер». Учительница Айседоры Дункан. – Прим. пер.

В 1910 году была свергнута королевская власть в Португалии и провозглашена республика. – Прим. пер.

Герцог и Альба – испанские аристократы и гранды, владевшие городом Альба на реке Тормес.

Религиозное движение, возникшее в Европе в XII веке. Устав общины, тяготевший к монашескому укладу, был менее строгим. Они могли вступать в брак, выходить из общины, не давать монашеских обетов.

Долгорукова, Екатерина Михайловна (1847–1922) – русская княжна, с 1866 года фаворитка Александра II, с 1888-го – его морганатическая супруга.

Бенкендорф, Александр Христофорович (1783–1844) – российский военачальник, генерал, шеф жандармов и Главный начальник III Собственной императорской канцелярии.

Бакст, Леон Николаевич (наст. имя Лейб-Хаим Израилевич, или Лев Самойлович Розенберг) (1866–1924) – российский художник, родом из Гродно, сценограф, книжный иллюстратор, мастер станковой живописи и театральной графики, один из виднейших деятелей объединения «Мир искусства» и театрально-художественных проектов Сергея Дягилева.

Персонаж пьес Г. Д’Аннунцио «Пизанелла, или Смерть в цветах».

Спектакль по поэме Эмиля Верхарна.

Сен-Санс, Шарль-Камиль (1835–1921) – французский композитор, органист, дирижер, музыкальный критик и писатель.

Имеется в виду «Танец семи покрывал» из пьесы О. Уайльда «Соломея».

Мемлинг, Ганс (1435–1494) – крупнейший фламандский живописец второй половины XV века.

Гарден, Мэри (1874–1967) – американская певица шотландского происхождения, сопрано. Дебютировала в Париже в 1900 году. Первая исполнительница заглавной партии в опере «Пелеас и Мелизанда» К. Дебюсси по пьесе М. Метерлинка (1902).

Героиня одноименной пьесы М. Метерлинка (1902).

Одноименная опера А. Понкьеппи.

Морган, Джуниус Спенсер (1813–1890) – американский банкир и финансист.

Морган, Джон Пирпонт (1837–1913) – американский предприниматель, банкир, финансист. Сын Д. С. Моргана. В 1907 году предотвратил крупный банковский кризис, собрав пул частных инвесторов для ликвидации банковской паники. Известен как коллекционер, много дарил в «Метрополитен», спонсором и президентом которого являлся лично. В 1901 году выделил деньги Николе Тесле на строительство осветительной системы на Манхэттене.