© Forlaget Press, 2008

© Паулсен, 2017

Архипелаг Шпицберген (он же Свальбард) – обширный полярный архипелаг, расположенный в Северном Ледовитом океане между 76°26’ и 80°50’ северной широты и 10° и 32° восточной долготы. Принадлежит Норвегии.

Лонгиер (он же Лонгйир, Лингиир, Лонгъир, Лонгиербьюен) – крупнейший населенный пункт и административный центр норвежской провинции Свальбард (архипелаг Шпицберген) с населением 2100 человек.

«Стуре Ношке» – государственная горнодобывающая компания, располагающаяся на полярном архипелаге Шпицберген. Была образована в 1916 году в качестве подразделения американской компании Arctic Coal Company (ACC).

«Угольные крошки» – детский сад в поселке Лонгиер.

Кнут Фьель – офицер полиции, сотрудник администрации губернатора Шпицбергена.

Хьелль Лоде – консультант по культурному наследию Шпицбергена.

Анна Лиза Исаксен – губернатор Шпицбергена.

Стейнар Ульсен – горный инженер компании «Стуре Ношке».

Туна Ульсен – жена Стейнара, воспитательница детского сада «Угольные крошки».

Элла Ульсен – их дочь.

Ингрид Эриксен – заведуюшая детским садом «Угольные крошки».

Ларс Уве Беккен, Кристиан Эллингсен – шахтеры, по совместительству криминальные элементы.

Трулте Хансен – пожилая дама, общественная активистка.

Тур Бергерюд – пилот авиакомпании «Эйрлифт».

Лина Бергерюд – жена Тура.

Эрик Хансейд – офицер полиции, сотрудник администрации губернатора.

Фрёдис Хансейд – жена Эрика.

Пер Лейквик – старый шахтер, контужен при аварии.

Том Андреассен – заместитель губернатора, по совместительству начальник полиции.

Харальд Энебакк – сотрудник Красного Креста.

Люнд Хаген – шеф КРИПОСа, национальной службы уголовных расследований.

Ян Мелум – сотрудник КРИПОСа.

Отто Карлсен – офицер полиции, эксперт-криминалист.

Лонгиер

Четверг 22 февраля 13.30

Он укрылся за большим сугробом и осторожно двинулся вперед. За спиной также высились сугробы, скрывая дорогу к домам в районе Бломюра, где жили в основном холостые шахтеры. Временами мимо проезжала машина, но свет фар скользил над его головой. Прохожих в последние полчаса тоже не попадалось. Вряд ли кто-либо мог его заметить в его укрытии. Сам же он видел все и вся.

Стоял крепкий мороз. Он поплотнее натянул капюшон, отогнув на лоб меховую опушку. Спустя какое-то время внизу зашевелились. Крохотные фигурки принялись бегать и копошиться в снегу, которого много навалило прошедшей ночью. Он присмотрелся и почти сразу увидел ту, кого искал. Глаза его довольно сощурились. Малышка, маленький медвежонок, и сегодня вышла на прогулку. Она скатилась с горки, снег вмиг облепил ее с ног до головы. Затем она поднялась на четвереньки, шлепнулась, но вскоре снова была на ногах. Тут к ней вприпрыжку подбежали два кролика. Один – зеленый, с почти оторванным ухом, которое болталось у щеки. Другой – синий. Он пристально смотрел, как все трое скрылись за сарайчиком на другом конце детской площадки.

Через несколько минут он подполз поближе. Знал, что за сарайчиком они могли перелезть через ограду. Там намело сугроб, так что это даже самым маленьким было под силу. Но они не всегда этого хотели. Когда он делал им знак подойти поближе, они просто стояли и смотрели на него ясными удивленными глазами, будто не понимая, чего ему от них нужно.

Отважится ли он угостить их сегодня? Может, дать апельсин? Нет, слишком холодно. Сладости наверняка надежнее. Это они любят. Он снял перчатку и начал шарить в глубоких карманах.

Четверг 22 февраля 16.10

– Это администрация губернатора? – в голосе женщины слышалось раздражение.

– Нет, вернее, да. У телефона Кнут Фьель, дежурный. Извините, просто я сейчас дома и готовлю ужин. Администрация закрыта, поэтому[1]…

– Ясное дело, закрыта. Иначе бы меня не переключили на вас. Это же дежурный номер? – на том конце провода явно были настроены решительно.

– Разумеется. Простите. Так что случилось?

– Ну, – она вздохнула. – Тут такое дело. Возможно, это прозвучит немного… – она замялась. – Но мне кажется, что нам ничего не оставалось, как позвонить вам.

«Ну, давай уже, говори», – подумал про себя Кнут. Он предвкушал долгий ленивый вечер на диване у телевизора. Но вслух ничего не сказал. Молчание – это часто хороший способ заставить людей говорить.

– Меня зовут Ингрид Эриксен, я заведую детским садом «Угольные крошки». Случилось так, что… в общем, мы не можем найти одного из детей. Мать работает в садике. После обеда она хотела забрать дочь, но оказалось, что той нигде нет. Мы обыскали весь детсад. К тому же ее верхняя одежда тоже пропала. Сапоги, шапка, комбинезон и варежки, все исчезло.

Кнут провел рукой по волосам. Он даже не знал, что ответить. Ему казалось, всему этому должно было быть какое-то совершенно простое объяснение. Потому что дети на Шпицбергене не пропадают. Он не мог вспомнить ни единого случая.

– Да, мы, конечно, не думаем, что… я имею в виду… Лонгиер – город небольшой. У нас здесь все на виду. Мы не считаем, что случилось что-то криминальное. Но дело в том, что… сейчас такой мороз. Ниже минус двадцати. Мне страшно подумать… Что, если она одна, сорвалась с уступа или заблудилась, или…

– Она могла выйти из садика самостоятельно? – Кнут наконец-то начал собираться с мыслями. – Она в состоянии сама одеться?

– Да, конечно. Ей скоро шесть. Но наружные двери у нас всегда заперты, а задвижки расположены высоко, детям не дотянуться. Да и зачем ей уходить одной? Никто из детей так ни разу не делал. Обычно их забирают родители или кто-то, о ком родители известили нас заранее. С этим у нас строго. Но…

– Но?

– Возможно, отец мог забрать ее не предупредив.

– Если отец забрал ребенка, разве можно считать его потерявшимся? Мать заезжала домой проверить? Кстати, о ком вообще речь?

Ингрид Эриксен снова вздохнула.

– Мы звонили им домой. Мы тут все-таки не полные идиоты. Отца зовут Стейнар Ульсен. Он горный инженер в «Стуре Ношке». Пропала его дочь Элла. Вы бывали у них дома несколько раз после Рождества. Семейные скандалы, помните?

Судя по всему, жители Лонгиера никак не связывали понятия «неразглашение» и «защита частной жизни» с деятельностью администрации губернатора. Заведующая садиком, как и большинство местных, считала, что сотрудники администрации в курсе деталей всех дел в полицейском участке. Впрочем, Кнут и правда навещал Стейнара Ульсена по долгу службы. Но не из-за скандалов.

Она продолжала.

– К сожалению, ваш визит не помог. Только вчера он так напился, что сломал мебель и свалился с лестницы. Но об этом не стали заявлять. В прошлые разы полицию вызывали соседи, но Туна слишком лояльно относится к мужу. А еще ей, наверное, стыдно. Мы пытались втолковать ей, что все эти семейные ссоры вредят дочери. Вчера она потребовала развода, и все закончилось рукоприкладством и угрозами. Поэтому она убеждена, что Стейнар тайком забрал Эллу из садика. Чтобы ее припугнуть.

– Другими словами, Туна Ульсен просит полицию сопровождать ее домой? Чтобы уладить ситуацию с отцом?

– Да, именно, – откликнулась заведующая с заметным облегчением в голосе. – И вы вполне можете поговорить с ним жестко.

– В наши обязанности не входит угрожать людям, – ответил Кнут. – Но я бы, наверное, мог объяснить ему, какие последствия будет иметь обвинение в похищении.

Он надеялся, что заведующая не услышала, как он вздохнул, когда клал трубку.

Среда 3 января 08.20

Рано утром Стейнар Ульсен явился в отдел кадров. Он нервничал, осознавая, что эту возможность никак нельзя упускать. Его ждал первый рабочий день в качестве горного инженера компании «Стуре Ношке».

– У вас не будет второго шанса произвести первое впечатление, сами понимаете, – доброжелательным тоном сказал кадровик, не ведая, как перепугал этим новоиспеченного горного инженера. Хотя откуда им в «Стуре Ношке» знать о том, как нехорошо все закончилось на его прежнем рабочем месте в Тромсё. Об этом он, разумеется, не особо распространялся на собеседовании, да и в Тромсё вряд ли кто-либо стал болтать.

Парень в отделе кадров в большом синем здании на пристани просто хотел проявить любезность. Он должен был провести Стейнару Ульсену экскурсию по Седьмой шахте, а приступить к своим обязанностям горному инженеру предстояло днем позже. Но в последнюю минуту кадровику позвонили, и Стейнару пришлось одалживать машину и ехать на шахту самому. Ему надо в надземное здание, проинструктировал кадровик. Найти все будет несложно. Из города туда ведет только одна дорога. Она так и называется «Дорога на Седьмую шахту». Стейнару просто нужно было ехать навстречу грузовикам с углем, пока он не увидит огромные ворота шахты. Заблудиться практически невозможно.

Дорога поднималась в гору крутым серпантином и вилась над городом по краю обледенелой отвесной скалы. Один неосторожный поворот руля – и машина полетит вниз на самое дно долины. Невысокое алюминиевое заграждение кое-где несло на себе следы сорвавшихся в пропасть авто. Лед под колесами припорошило снегом. Стейнар тащился со скоростью не больше тридцати, почти останавливаясь при встрече с огромными грузовиками. Он свернул не туда на единственной развилке и весь вспотел, разворачиваясь на крохотном пятачке.

Надземная часть Седьмой шахты прижималась к горе. Стейнар припарковался у каких-то бараков и побежал к входу, поскальзываясь на смеси льда и угольной пыли. Въезды в шахту были гигантские, по высоте вдвое больше обычного дома. Двери поменьше вели в огромный внутренний холл. Здание было, по сути, ангаром для джипов с рабочими, которые въезжали в гору и выезжали наружу. Уголь поднимался на поверхность по конвейерной ленте в другом месте. Этот вход предназначался только для людей и оборудования.

Вдоль одной из стен ангара высилось несколько многоэтажных бараков. На верхнем этаже в окне стоял человек в больших наушниках и следил за происходящим внизу. Увидев Стейнара, который двинулся было нерешительно в сторону бараков, он сделал ему знак идти в обратную сторону.

Новый горный инженер опоздал. Когда он в спешке вбежал в раздевалку, дневная смена уже шла к джипам. В дверях он столкнулся с группой мужчин, одетых в шахтерские робы, с безразличными лицами и внимательными глазами. Они прошли мимо, не удостоив его взглядом. Старший смены поспешил за остальными, но бросил на ходу:

– Ларс Уве и Кристиан отвезут тебя в забой на шахтном джипе. Они все тебе здесь покажут и ответят на все вопросы.

Он вышел, но голос по-прежнему слышался сквозь приоткрытую дверь:

– Кристиан, пусть он переоденется. Каску пусть возьмет белую, не синюю. И без глупостей. Вы знаете, о чем я.

И, вспомнив в последнюю минуту, бросил в сторону нового инженера:

– Добро пожаловать. Надеюсь, вам у нас понравится. Конечно, будет… – остаток фразы потонул в гуле заведенного двигателя.

Стейнар осмотрелся. Раздевалка представляла собой грязную комнату, уставленную видавшими виды металлическими шкафчиками. Под залапанными зеркалами стояли ящики с касками и сапогами. Вдоль одной из стен висел ряд раковин. Еще один шкафчик, шире и ниже остальных, содержал согласно наклеенной бумажке «Самоспасатели, респираторы, аккумуляторы для фонарей на касках».

На низкой деревянной скамье посреди раздевалки сидели двое. Это им предстояло показать новенькому шахту и ознакомить его с техникой безопасности, а также с негласными правилами. «Пусть он почувствует, что ему здесь рады», – как высокопарно выразился горный мастер. Но у этой парочки были другие планы. Они неторопливо докуривали, стряхивая пепел в стоявшую между ними жестянку, полную окурков.

– Привет, – сказал им новый горный инженер, стоя в проеме двери.

Шахтеры поднялись и не спеша двинулись к нему. Появление нового инженера не должно было сильно повлиять на их работу. Когда горный мастер спросил, не против ли они показать новичку шахту, они не выказали особого энтузиазма.

– Почему мы? Может, лучше кто-нибудь из конторских или управляющий, или… – ворчливо пробурчал Ларс Уве. Горный мастер терпеливо объяснил, едва сдерживая раздражение, что, как они и сами наверняка прекрасно знали, в глубине забоя возникли трудности с транспортерной лентой, так что и управляющий, и сам мастер до обеда будут там.

– Ну ладно, мне пофиг, – ответил Кристиан в своей обычной манере.

Просто из озорства, а эти старые горняки любили временами проделывать подобные шутки с новичками, они убрали заграждение перед въездом в давным-давно закрытый участок шахты. Его законсервировали много лет назад, но что-то все же тянуло туда людей – что-то древнее, грозное и пугающее во тьме низких неукрепленных тоннелей. «Экскурсоводы» планировали заехать туда на джипе и посмотреть, поймет ли новый горный инженер, что современная шахта так выглядеть не может. Насколько им было известно, до приезда на Шпицберген он работал в Тромсё: там что-то случилось в тоннеле, соединяющем разные концы острова.

Поначалу они вели себя на удивление вежливо. Представились, сказали новоприбывшему инженеру «добро пожаловать» и выдали ему комбинезон, резиновые сапоги и каску с фонариком. Прикрепили аккумулятор к ремню на поясе и снабдили его респиратором, кислородным баллоном и самоспасателем. Но стоило ему расслабиться, как они принялись запугивать его серьезными немногословными инструкциями касательно всего, чего ему стоило остерегаться. Они переглядывались, качали головами, как будто боялись сболтнуть лишнего. Наконец они рассказали ему о джипе с кузовом, в котором ему придется ложиться на спину, чтобы не задеть головой оборудование, провода и камни, торчащие из креплений свода. Но новенький и так уже наверняка в курсе? В ответ он просто пожал плечами. Чего тут бояться, ерунда.

Примерно десять минут они ехали нормально, сидя, по широкому главному тоннелю в глубь горы. Это была главная артерия всей шахты: высокий тоннель с бревенчатыми опорами вдоль стен и хорошим освещением. Но вот они приблизились к забою номер двенадцать. Здесь за некрутым поворотом можно было увидеть вход в заброшенную шахту. Старый, невероятно низкий штрек зиял черной пастью. Начальники догадывались, что старую шахту иногда использовали для всяких-разных дел, и со стороны руководства шахты было строжайше запрещено въезжать в этот штрек. Но за все то время, что они проработали в шахте – Кристиан шесть лет, а Ларс Уве целых девять, – они ни разу не слышали, чтобы там кого-то завалило.

Джип, низкий, с большим широким кузовом, свернул в узкий тоннель и медленно затрясся по ухабам. Над входом в выработку болталась одинокая лампа, и на этом освещение заканчивалось. Только фары высвечивали путь между черных стен, полных зарубок и неровностей, оставшихся после угледобычи. Новый инженер нервно улыбнулся шахтерам и улегся на дно джипа, оперев голову на подголовник.

Кристиан схватил его за плечо и закричал сквозь рев мотора:

– Скоро ты поймешь, почему мы боремся за повышение зарплаты. Хуже работы в Норвегии не найти. В этом меня никто не переубедит. А начальство сидит спокойненько в своих кабинетах и наваривает на нас вдвое больше.

Новоприбывший не слыхал ни о каких забастовках на предприятии, но все же кивнул. После почти года в качестве безработного он радовался полученной работе. И всем причитавшимся надбавкам. Но сейчас ему было не до того. Они углублялись в тоннель, который становился все ниже и уже. Вскоре бока джипа уже скрежетали об стены выработки, машина, вихляя, медленно продвигалась вперед. С потолка на них сыпались кусочки угля. В свете налобных фонарей клубилась угольная пыль. Новый инженер закашлялся и кое-как вытащил респиратор, призванный защитить легкие от пыли.

Ларс Уве лежал, откинувшись в водительском кресле, и вел джип туда, где старый штрек разветвлялся на несколько рукавов. Света едва хватило, чтобы не врезаться в покосившийся дощатый сарайчик. Машина проехала еще немного, затормозила, но двигатель остался работать. Он тихо урчал и подрагивал, как зверь. Кристиан и Ларс Уве сползли с сидений и встали на колени, пригнув головы под низким потолком.

Шахтеры замахали новичку. Парень выглядел уже достаточно перепуганным. Надо бы ему рассказать, что они над ним подшутили. Но новый инженер их опередил.

– Я что-то не вижу никаких следов добычи. Где оборудование, транспорт и тому подобное?

Он сощурился в свете фар. И резко пригнулся, услышав, как где-то в тоннеле с потолка упал камень. Он не хотел прямо говорить им, что они заехали куда-то не туда. Но надеялся, что сейчас они повернут и поедут обратно как можно скорее.

Кристиан мотнул головой, так что луч фонаря упал на несколько метров дальше в глубь штрека. И осветил кучу осыпавшихся камней, которая почти завалила тоннель.

– Нет, ты прав, – сказал он. – Но мы хотели показать тебе место, где погиб один из наших товарищей. Место, про которое мы вспоминаем каждый день, когда спускаемся в забой.

Ларс Уве удивленно обернулся. Что это Кристиан там плетет? В Седьмой шахте много лет не было никаких происшествий, с начала восьмидесятых, когда Пер Лейквик попал под обвал. Но он выжил, хотя, надо признать, так до конца и не оклемался. Говорят, он больше никогда не спускался в шахту и стал разнорабочим на поверхности.

– И это может случиться вновь, – продолжал Кристиан. – Тот, кто недооценивает старую шахту, вскоре ощутит на себе ее месть.

– Да хватит уже, Кристиан. Поехали обратно. – Ларсу Уве казалось, что шутка затянулась.

Новый инженер растерянно смотрел на шахтеров. До него начало доходить, что его разыграли. Но он не хотел показать, что повелся.

Внезапно погас фонарь на каске Ларса Уве.

– Черт, – выругался он. – Довольно уже. Надо отвезти его в забой, иначе, сам знаешь, у мастера будет, что нам предъявить.

Но его товарищ стоял и светил в зияющую тьму тоннеля.

– Слышишь скрежет? Это гора предостерегает нас. Гора живая.

Он обернулся и осветил бледное лицо новенького. Какое-то время они стояли молча, все трое. Только мотор гудел тихонько в нескольких метрах от них. Но они отчетливо слышали и другие звуки: плеск воды, сочившейся по стенам и капавшей на пол, треск, резкий шум падающих камней.

– Кое-кто верит, что в горе есть естественные разломы, некоторые настолько широкие, что сквозь них может пройти человек. Никто не знает, куда они ведут. Но говорят, что там видели тени. И слышали голоса.

Снова повисло молчание.

– Вот как-то так.

Кристиану тоже наконец-то надоело ломать комедию. Пора уже было выбираться из старой выработки, пока он сам не начал верить в свои басни.

Стейнар стоял ближе всех к джипу. Он повернулся, и в ту же минуту свет от его фонаря упал на тоннель, откуда они приехали. Стейнар испуганно вскрикнул и замахал рукой в направлении стены:

– Что? Что это?

Кристиан схватил его за руку, но Ларс Уве уже протиснулся вперед. Он подбежал к джипу и вспрыгнул за руль. Остальные едва успели заскочить в кузов и лечь на дно, как он уже выжимал заднюю скорость.

– Берегись! – это Стейнар заметил опасность. Но было уже поздно. Ларс Уве с грохотом врезался в стену тоннеля. Задний конец кузова вклинился под скальный уступ и застрял. Но ненадолго. Джип вырвался из западни, ревя мотором и скрежеща боками о камни. В тот же миг кусок стены обрушился им в кузов. Кристиан, лежавший с краю, не пострадал, но инженер серьезно поранил лоб острым осколком камня.

Неприятности продолжали преследовать их и по возвращении. Они в спешке влетели в надземное здание как раз тогда, когда там стоял горный мастер. Последний, разумеется, бросился к ним, чтобы узнать, что, черт возьми, тут творится. У него глаза на лоб полезли, когда он увидел груду камней в изрядно помятом кузове и нового инженера с залитым кровью лицом.

– Что случилось?

Мастер понял, что наконец-то поймал двух старых пройдох на горячем.

– Мы обсудим это позже. Эй, раненый! Вы же новый горный инженер, верно? Первый рабочий день? Да уж, красота. Вам срочно нужно к врачу. Я отвезу. Машина стоит у конторы.

Он повернулся и пошел к выходу, не дожидаясь ответа. Стейнар сорвал с себя каску и ремень со снаряжением и сунул все Кристиану, который быстро прошептал:

– Не вздумай, мать его, ничего рассказывать. Иначе…

Стейнар не стал слушать окончание фразы, заковыляв так быстро, как мог, вслед за мастером на улицу, в мерзло-серый снежный январский день. Только сейчас он почувствовал, что поранил еще и ногу.

Четверг 22 февраля 17.15

Кнут взглянул на наручные часы. Было уже четверть шестого. Прошло больше часа с тех пор как Элла пропала, если брать за отправную точку время, когда мать принялась ее искать. Но в реальности она могла отсутствовать и дольше. Оказалось на удивление трудно точно установить момент, когда сотрудники детского сада видели ее в последний раз.

– Она же каждый божий день в садике, – сказала Ингрид Эриксен извиняющимся тоном. – Не так уж просто вспомнить, когда она после обеда последний раз попадалась на глаза.

Они по-прежнему сидели на кухне в доме Ульсенов в Бломюре. Мать Эллы, напуганная и несчастная, только отчасти следила за тщательной реконструкцией рабочего дня. Она обхватила себя руками, как будто пытаясь согреться, и качалась из стороны в сторону на стуле, повторяя в разной последовательности:

– Когда мы пойдем ее искать? Это безумие, забирать ребенка, ни слова мне не сказав. Нужно найти Стейнара. Когда мы уже пойдем их искать? Что если…

Медленно и осторожно, с помощью заведующей Кнут собирал, как паззл, разрозненные события в единую картину.

– Насколько я понял, Элла также ненадолго пропадала в первой половине дня? И вы говорите, такое случалось и раньше, с другими детьми?

Туна Ульсен растерянно уставилась на Ингрид Эриксен.

– Элла исчезала из садика? Мне про это никто не говорил. И когда?

Взгляд ее оживился, в нем появилось что-то, похожее на надежду. Но почему ей показалось обнадеживающим то, что дочь пропадала несколько раз?

Ингрид Эриксен в смущении перевела глаза на красочный календарь с рецептами греческой кухни, висевший над холодильником.

– Она исчезала ненадолго. Где-то минут на пятнадцать, около того. Но мы ума не приложим, куда деваются дети. Случается, особенно когда мы уводим их с прогулки, что кто-то прячется. Вот только неясно, где.

– Зимой с детьми так много хлопот. Их нужно раздеть, кто-то просится в туалет, в раздевалке образуются горы из одежды и обуви. Только разведя их по игровым комнатам, мы наконец можем понять, все ли на месте.

Плечи Туны Ульсен снова опустились. Она явно надеялась на что-то другое.

– Около половины третьего Элла уже была в помещении. Так что все, что случилось до того, наверное, не так важно? Когда мы пойдем искать Стейнара? Это его рук дело. Но он любит Эллу, а значит, с ним она в безопасности, в этом я уверена.

Она снова начала потихоньку раскачиваться на стуле.

Кнут взглянул на заведующую, но та в ответ почти незаметно покачала головой. Было что-то еще, о чем она не рассказала и о чем в данный момент не хотела говорить. Но с этим можно подождать до тех пор, пока они не останутся наедине. К тому же Кнут разделял мнение матери: скорее всего, Эллу забрал Стейнар Ульсен.

– Я думаю, вы правы, – он ободряюще улыбнулся. – Наверное, пора начинать поиски. Не забывайте, что у нас ушло не так много времени на то, чтобы исключить все места, где Эллы нет. Она не ушла домой ни с кем из друзей. Ни ее, ни отца не видели ни в одном из кафе и ресторанов города. Это выяснилось быстро. И это повышает наши шансы найти ее в ближайшее время. Есть еще идеи, где они могли бы быть?

Понедельник 15 января 19.00

– Могу я посмотреть бюллетени? – Трулте Хансен понимала всю неловкость ситуации. Но желание узнать, что же пошло не так, было сильнее. Подруги отвели глаза, а управляющий Шпицбергенского общественного объединения, казалось, не поверил своим ушам.

– Разумеется, не можете, – ответил он сердито. – В этом весь смысл письменного голосования.

– Но в правилах об этом ничего не сказано. Там говорится о письменном голосовании, а не о тайном, – Трулте не думала так просто сдаваться. Вероятно, случилась какая-то ошибка. Кто-то неправильно понял, за что они голосуют.

Комитет по подготовке Праздника солнца проводил свое первое заседание в самом центре Лонгиера, в одном из кабинетов Бизнес-центра. На дворе стояла середина января, пора было поторапливаться с приготовлениями. Меньше чем через два месяца, как всегда 8 марта, солнечный диск поднимется над горизонтом, и его свет озарит верхнюю ступеньку крыльца старой больницы. В городе это событие ознаменовывало приход весны. Празднование было масштабным, с шествием по улицам, играми для детей на центральной площади, танцами во дворце спорта и оркестром, выписанным из Осло. Не каждый удостаивался чести возглавить подготовку такого мероприятия.

Трулте Хансен была самопровозглашенной главой комитета последние девять лет. И не сомневалась, что возьмет на себя бразды правления и в этот раз. Так было бы лучше для всех. Она имела договоренности, знала нужных людей и все подводные камни. Большой ошибкой было выбрать вместо нее молодую, красивую и пробивную жену пилота «Эйрлифта».

За нее наверняка голосовали новенькие, такие как эта новоиспеченная учительница начальной школы. Если она и вправду отдала свой голос за фру Бергерюд, Трулте придется рассказать ей о своей работе в школьном руководстве. Те, кто недооценивал положение Трулте в Лонгиере, должны были получить урок. Тем не менее она ощутила, как сердце легонько сжал страх, природу которого она пока не понимала.

Фру Бергерюд воспользовалась воцарившимся молчанием, чтобы взять слово. Она предложила перенести детские забавы с площади на территорию детского сада «Угольные крошки».

– А то ведь малыши могут замерзнуть, – добавила она и с улыбкой оглядела собравшихся. – 8 марта на улице еще зима.

Можно подумать, она что-то об этом знала. Приехала на архипелаг вслед за мужем только в конце октября.

«А она время зря не теряет», – подумала про себя Трулте и переглянулась с парой подруг. Все знали, что фру Бергерюд закрутила роман с новым сотрудником администрации. Он и недели не пробыл на Шпицбергене, как их уже видели входящими вместе в его квартиру. Бедная фру Хансейд, такая милая и порядочная.

Комитет до позднего вечера занимался составлением программы праздника. Фру Бергерюд также избрали, несмотря на горячие протесты Трулте, ответственной за проведение аукциона и сбор средств на благотворительность. Поэтому по дороге от Бизнес-центра до площади женщины не особенно разговаривали друг с другом.

Темный силуэт выступил внезапно из тени бронзовой статуи шахтера. Фру Бергерюд вскрикнула, больше от неожиданности, чем от испуга.

– Неужели нельзя ничего с ним сделать? – спросила она раздраженно. – Он выглядит как бомж. Почему он шатается, где придется, и подкрадывается исподтишка?

– Он имеет право выглядеть, как ему заблагорассудится. Он ничем не хуже остальных, – ответила строгим тоном одна из женщин.

– Конечно, но он же пугает людей. Я слышала, что по вечерам он стоит под окнами и подглядывает, как люди раздеваются перед сном.

– Вот этого он точно не делает, – вмешалась в спор возмущенная Трулте. – Пер Лейквик всю жизнь трудился в шахте. И таким, какой он есть, его сделал несчастный случай. Но он добрый человек. И я не допущу, чтобы кто-то говорил о нем плохо, даже если этот кто-то недавно приехал и еще не до конца освоился. К тому же обычно людям хватает ума задергивать шторы в темное время года, а не стоять голой и не демонстрировать прохожим свои прелести.

Довольная своей отповедью, Трулте едва сдержала улыбку.

Четверг 22 февраля 19.30

– О, простите, – сказал Эрик Хансейд, подняв глаза. – Не подумайте, что мы тут секретничаем. Мы с Анной Лизой просто стояли и гадали, с чего начать. Все же согласны, что дело не терпит отлагательств?

Он склонился над губернатором, которая сидела за письменным столом и листала заметки Кнута. Эти двое разговаривали так тихо, что ни Том Андреассен, ни Кнут не могли их расслышать.

«Мы с Анной Лизой», – хмыкнул про себя Кнут. Но попытался скрыть раздражение. Вслух он сказал лишь, что важно сделать все, что нужно, в правильном порядке. Именно потому, что надо спешить.

– Это же я занимаюсь этим расследованием, раз уж я нынче дежурю и принял вызов?

Том Андреассен, заместитель губернатора и по совместительству начальник полицейского отделения, не мог не замечать яростного соперничества двух своих подчиненных, но не понимал его причину. Оба были новенькими. Кнут прибыл в качестве летнего сотрудника в прошлом году, а Эрик Хансейд получил место за пару месяцев до Рождества. Оба были педантичны и прилежны в исполнении полицейских обязанностей. Хансейд с амбициями, явно искал повышения. А вот энтузиазм Кнута относительно Шпицбергена заметно поугас. Он признался Андреассену, что жалеет о своем приезде и хочет вернуться на Большую землю, в идеале в свой родной Древшё. Поэтому конкуренция между двумя молодыми полицейскими возникла как будто на пустом месте, и сложно было сказать, почему же они не нашли общего языка. Андреассен в этом случае пользовался избитым «не сошлись характерами». Это объясняло многое.

– Насколько мне известно, никто еще не лишал меня звания начальника полицейского отделения, по крайней мере пока.

Он произнес это шутливым тоном. Том Андреассен – известный дипломат.

– По-моему, нам нужно следовать установленному порядку. Розыск возглавлю я сам.

Он подошел к столу Анны Лизы Исаксен и взял заметки Кнута.

– Пока у нас нет никакого расследования. Только розыск одного или нескольких пропавших.

– Розыск, – отозвался Кнут. – Губернатор, начальник полиции и два офицера. Не густо в плане ресурсов.

Губернатор глубоко вздохнула.

– Я считаю, что наш единственный выход – созвать добровольческие поисковые отряды Красного Креста и пожарной службы. Кто-то из родителей тоже наверняка вызовется помочь. Если бы мы только могли надеяться, что поиски не привлекут внимания широкой общественности… А то ведь никогда нельзя быть уверенным. Нельзя забывать и про другие возможности.

Они обзвонили все шестнадцать семей, чьи дети посещали «Угольные крошки», и спросили, видели ли те Эллу, когда забирали своих детей. Увы, безрезультатно. Она никому не попадалась на глаза. Но это еще ничего не значит, уверяли они. После обеда всегда такая суета.

Кнут рассказал про следы в сугробе за оградой детской площадки:

– Нельзя полностью исключать, что их оставил ребенок. Но они больше похожи на следы взрослого человека. Ума не приложу, как ребенок мог пробраться через такую массу снега. Там глубина больше метра.

Эрик Хансейд перевел на него взгляд и произнес тягучим картавым бергенским выговором:

– Не стоит корить себя за то, что не сообщил нам об этом раньше. Ребенок вряд ли ушел бы из садика в одиночку. По крайней мере по глубоким сугробам. Если только она не чувствовала, что ей что-то угрожает?

– Но я ведь указал в отчете… Анна Лиза?

Почему Эрик Хансейд вечно заставляет его оправдываться? И с каких это пор он стал экспертом в детской психологии?

Хансейд сделал вид, что не заметил враждебный тон Кнута. Как подобает уроженцу Бергена, он был преисполнен самоуверенности и даже любил, когда ему перечили. А еще ему нравилось командовать. На фоне Кнута, который не умел сдерживать раздражения, из-за чего казался несговорчивым и ворчливым, Хансейду несложно было производить впечатление надежного и опытного полицейского.

Андреассен прервал дальнейшие споры:

– Есть три возможных объяснения, почему Элла исчезла. Ее мог забрать отец, она могла уйти сама, наконец, ее мог увести или похитить кто-то еще. Последнее я считаю маловероятным. Но на улице холодно, а потому нам надо спешить. Прежде всего надо проверить, не могла ли она заблудиться и упасть в глубокий сугроб.

– По словам матери и заведующей детским садом Элла была тепло одета. Современные зимние комбинезоны для детей обычно толстые и подбиты флисом. Плюс на ней была меховая шапочка с завязками под подбородком, которая хорошо защищает лицо. А на ногах – теплые шерстяные носки и сапожки на овчине. Так что, несмотря на собачий холод, я думаю, в таком одеянии она имеет все шансы продержаться несколько часов.

– Если девочка покинула детский сад одна, она не могла уйти далеко. Мы должны прочесать каждый миллиметр сугробов вдоль дорог вокруг детского сада. Нетронутый снег можно не проверять. Слава богу, после обеда почти не сыпало. Я предлагаю вам, Анна Лиза, остаться здесь и координировать наши действия.

Он едва не ляпнул «сидеть на телефоне», хотя именно это и имел в виду. В администрацию в любой момент могли позвонить и сообщить, что Элла Ульсен нашлась.

Всем не терпелось начать поиски. Но Хансейд не мог сдержаться.

– Не забудьте изучить следы, которые обнаружил Кнут, – бросил он через плечо, первым покидая кабинет.

Вторник 19 декабря 14.20

Офицер полиции Эрик Хансейд пробыл на Шпицбергене уже два месяца, когда к нему наконец присоединилась жена. Она долго колебалась, не могла решиться. Но сидя в самолете до Лонгиера, сомневаться было уже поздно.

Что-то изменилось. Поначалу ей казалось, что все дело в самом месте, холоде, темноте и грандиозных пейзажах. Когда она сошла с трапа самолета и увидала гигантский ангар и пассажиров, которые, как цепочка муравьев, потянулись в сторону дверцы по соседству с огромными воротами, ее на мгновение охватила паника. Клубы дыма поднимались от машин, которые стояли с работающими двигателями. Огни аэродрома ослепили ее. В первый момент она не увидела ничего вокруг, только черную стену. Все это выглядело как сцена военного фильма, где действие происходит в какой-то далекой стране. Так что сначала она даже не заметила обжигающего ледяного ветра.

Он встретил ее в зале прилета. Обнял и погладил по спине, как будто пытаясь ее согреть.

– Ты что, все время ходишь в форме? – удивилась она. Он казался таким чужим.

Он улыбнулся ей широкой приветственной улыбкой. Дружелюбно, как гостю.

– Ну, на Шпицбергене это обычное дело. К тому же это не совсем форма.

Он провел рукой по черной зимней куртке с губернаторской эмблемой на одном плече.

Они стояли у багажной ленты в примитивном зале с бетонным полом и дощатыми стенами, которые когда-то были белыми. Ее чемоданы выгрузили одними из последних. Он вынес их к большому черному автомобилю с белой надписью «Губернатор» по бокам. Он оживленно болтал. Рассказывал ей, что они будут делать, что он взял отгул на остаток дня и повезет ее сейчас в новую квартиру, которую им посчастливилось получить. Что он еще не перевез туда свои вещи из предыдущего жилища. Она сама может решить, как обставить их новый дом. При этом он постоянно озирался.

– Ты еще кого-то ждешь? – спросила она.

Они поехали в направлении Лонгиера по узкой грязной дороге. И тут она увидала горы. Нависающие над ними подобно лицам гигантов, которые наклонились разглядеть мелких насекомых. И фьорд – белый и плоский, как ковер. Ошеломляюще огромный. Поселение далеко впереди, казалось, вцепилось в скалы, боясь свалиться на лед.

Дорога вилась вдоль этой бесконечной равнины. Но она заметила также несколько домов на другой стороне фьорда.

– Там кто-то живет? – спросила она удивленно.

– В тех домах? Нет, это просто старые развалюхи, остатки английской шахты начала века. Сейчас там никто не живет.

И вот взгляду открылась широкая долина, в которой лежал город, где ей предстояло жить, возможно, не один год. Он посмотрел на нее, когда они проехали причал и по правую руку перед ними развернулся Лонгиер.

– Красиво, да? Похоже на бриллиант в оправе, правда? Все эти переливы огней.

Но она ничего не ответила, потому что арктический городок показался ей пустынным и ненастоящим. Как будто он появился тут ненадолго и вскоре исчезнет под лавиной.

Они долго ехали вверх по холму, между рядами красных таунхаусов. Он остановился у одного из них почти на самой вершине холма. Дом был погружен во тьму, ступеньки крыльца замело снегом.

– Прости, – начал оправдываться он. – Мне бы следовало хотя бы почистить крыльцо. Просто, понимаешь, я живу в комнате в здании администрации. Одному так было проще. И фонарь, кажись, сломался?

Они запрокинули головы и уставились на неработающую лампу.

У него ушла всего пара минут на то, чтобы очистить ступеньки, но она уже успела продрогнуть в своем новом пуховике. Чемоданы стояли рядом. Она чувствовала себя совсем беспомощной. Но он легко взбежал на крыльцо и отомкнул дверь. Красавчик в черной куртке. Почему ему не холодно? Она схватила один из чемоданов и поволокла его через дорогу.

– Нет, нет, позволь мне…

И вот они внутри. Он нажал выключатель. Ничего не произошло.

– Что, и тут света нет?

Они прошли на ощупь через темную прихожую и поднялись по лестнице на второй этаж, где уличный фонарь с другой стороны дома светил в окно, отбрасывая на ступеньки черные тени. Зашли в гостиную. Он опустил чемоданы. Но свет не включался и там. И было холодно. Маленькое облачко пара вылетело у него изо рта, когда он заговорил.

– Фрёйдис, дорогая, прости. Кажись, я забыл позвонить коммунальщикам и попросить их подключить электричество. – Он забежал на кухню и стал открывать шкафчики, один за другим. Ему повезло найти свечку, которую он поставил в кружку и поджег зажигалкой.

– Так-то лучше. Поуютнее.

– Ты носишь с собой зажигалку? Курить начал, что ли?

Он обернулся с деланно бодрой и вежливой улыбкой на губах.

– Знаешь, что? Я сейчас поеду в офис и позвоню в коммунальную службу. Они в момент все подключат. Ты побудь пока здесь. А я заеду в магазин и куплю немного еды.

Он выскочил за дверь и сбежал вниз по лестнице, не дав ей опомниться и запротестовать.

Она зашла в гостиную и уселась на чемодан. Другой мебели там не было. Он не жил в этом доме. Посидев несколько минут, она встала и пошла осматривать комнаты. Нигде никакой мебели, только холод и темнота. Она поняла, что что-то было не так. Что ее здесь не ждали.

Четверг 22 февраля 21.30

Кнут и начальник Красного Креста Харальд Энебакк заехали на снегоходах во фьорд в районе между аэропортом и углепогрузочным причалом, чтобы отогнать от города белую медведицу с медвежатами. Лунный свет заливал ледяную поверхность фьорда, высвечивая мельчайшие неровности на их пути. И все же они ехали медленно. Мороз проникал даже сквозь толстые снегоходные комбинезоны. Кнут был рад подогреву руля и теплу машины, согревавшему его ноги. Многочисленные обморожения, которые он получил в начале зимы, еще болели.

Как-то совершенно естественно получилось, что руководство операцией взял на себя начальник Красного Креста. План состоял в том, чтобы отогнать медведей к мысу Ревенесет, чтобы те продолжили свой путь в направлении Билле-фьорда. Но Харальд Энебакк не спешил приближаться к медведям, после того как они их нашли. Он остановил снегоход, не выключая мотор, и знаками велел Кнуту сделать то же самое.

– Смотри, – Харальд указал на несколько черных точек позади трех желтых силуэтов, медленно шагавших по льду.

Кнут приподнял щиток шлема, стянул с лица шерстяной шарф и прищурился. Из-за холода он не стал надевать очки. Они лежали в одном из внутренних карманов его комбинезона.

– Там люди?

– Похоже на то, – Харальд не спешил слезать со снегохода.

Кнут задумался.

– И что будем делать? Получается, с этой стороны медведицу гнать нельзя. Иначе она побежит прямо на них.

Пар от дыхания маленькими белыми облачками поднимался над их головами. Они стояли неподвижно всего несколько минут, но Кнут уже чувствовал, как мороз обжигает щеки.

– Ну, надо либо обгонять и объезжать медведей спереди, либо поворачивать и ехать вдоль берега.

Шеф Красного Креста опустил щиток шлема и выжал рукоятку газа.

Он предпочел поехать вперед, несмотря на то что этот путь был длиннее и вынуждал их приблизиться к кромке ледового покрова. Вскоре Кнут заметил, что снегоход Харальда, ехавшего впереди, стал вилять из стороны в сторону. Большие волны со стороны открытого моря разламывали лед на льдины, и те терлись боками. То, что издалека казалось надежной целостной плоскостью, в реальности было сборищем множества мелких льдин, возможно, не больше нескольких метров в диаметре. И эти льдины медленно двигались относительно друг друга.

У Кнута по спине пробежал холодок. Он попробовал двигаться строго по следу Харальда. Это получалось невыносимо медленно. Но спустя несколько мучительных минут они подъехали к трем фигурам, стоявшим посреди фьорда каждый у своего снегохода. Самый высокий из троих снял шлем. Это оказался Хуго Халворсен, шестнадцатилетний сын одного из боссов «Стуре Ношке». Начальник Красного Креста кивнул ему, не говоря ни слова. Они стояли и смотрели на медведей, которые, не обращая внимания на гул моторов, продолжали свое движение вверх по фьорду.

Кнут уже встречал Хуго Халворсена, и он с любопытством взглянул на двух других подростков. Он узнал пятнадцатилетнюю девушку, которую сотрудникам администрации в течение зимы не раз приходилось отвозить домой из городских пабов. Второй, белокурый невысокий паренек, был товарищем Хуго и тоже не избежал общения со стражами порядка. Когда Кнут перевел глаза обратно на Хуго, то столкнулся с ироничным, почти презрительным взглядом.

Девушка заметила Кнута и узнала в нем полицейского.

– Мы же не делаем ничего такого, – с вызовом воскликнула она.

Кнут улыбнулся.

– Ну, я не уверен, что все мои коллеги согласились бы с вами. Вы наверняка знаете, что согласно новому природоохранному закону запрещено пугать или провоцировать белых медведей.

– Но мы же ничего не сделали. Мари никогда раньше не видела белых медведей и хотела только… – белокурый паренек повернулся к нему со злым огоньком в глазах.

– Я видел, – продолжил Кнут спокойно, – что вы не гнали медведей. Насколько я вижу ситуацию, вы вели себя примерно. Заглушили двигатели, чтобы не напугать животных. Все как по правилам.

Шеф Красного Креста кивнул, не отводя глаз от трех фигур вдалеке.

– Мы просто наблюдаем, – мягко, едва слышно произнес Халворсен.

– Как думаешь, куда они направляются? – Харальд Энебакк обратился к подросткам впервые с тех пор, как они подъехали. Он спрашивал Хуго как равного.

– На север, – Халворсен взмахнул рукой. – Они идут вверх по фьорду и еды там, скорее всего, не найдут. Но, может, им известно больше нашего? Что если лед на севере скоро расколется? Они наверняка на пути к Вейде-фьорду. Весной, когда кольчатые нерпы рожают детенышей, там всегда много медведей.

Пока они беседовали, медведи подошли ближе. Медведица наконец заметила их. Она подняла голову и принюхалась. Хуго осторожно наклонился вперед и снял снегоход с тормоза. Медведица застыла на какое-то время, соединив лапы, – силуэт, растиражированный во множестве скульптур из стекла и фарфора. Медвежата зашагали дальше, обогнав мать.

– Это не к добру, – тихо произнес Харальд. – Она нервничает, когда детеныши отходят далеко. Я думаю, нам нужно немного отойти.

Но было слишком поздно. Медведица внезапно пришла в движение: начала с нескольких медленных шагов, но постепенно разогналась и побежала в их сторону.

– Хуго! Хуго-о, что мне делать? – девушка запрыгнула на снегоход и нажала рукоять газа. Но забыла сняться с тормоза. Мотор взревел, закашлял и остановился.

– Черт, – Хуго Халворсен взглянул на Кнута с Харальдом. – Медведица, кажись, немного не в настроении. Наверное, не помешало бы вам достать винтовки.

Шеф Красного Креста уже открыл оружейную сумку, прикрепленную позади снегохода. Но медведица быстро приближалась и была уже на расстоянии не больше пятидесяти метров от них. Кнут нащупал оружие и снял его с предохранителя.

– Не стреляйте! – Хуго Халворсен нажал на газ, раздался рев двигателя. Его черный «тандеркэт» рванул вперед. Прямо на медведицу.

– Что он творит? – закричал Кнут начальнику Красного Креста. – Он что, хочет ее задавить?

Снегоход Хуго обогнул медведицу и проехал всего в нескольких метрах от нее. Медведица рванулась к машине и встала на задние лапы. Но Халворсен не стал тормозить. Он поехал, все прибавляя скорость, в направлении медвежат. Маленькие белые комочки неуклюже бросились бежать, все дальше от матери. Только почти настигнув их, Хуго сбавил скорость и продолжил гнать их перед собой в более спокойном темпе.

Медведица замерла и некоторое время стояла неподвижно, принюхиваясь. Но уже через мгновение она припустила вслед за «тандеркэтом» и медвежатами.

– Фигасе скорость! Да она так сейчас догонит Хуго, – воскликнул второй подросток. – Поедем за ними?

Но Харальд Энебакк покачал головой. Он опустил ружье. Медведи были уже недосягаемы.

В последний момент, когда медведица уже готова была броситься на снегоход, Хуго Халворсен резко свернул в сторону и по длинной дуге вернулся к остальным. Медведица еще несколько метров бежала вместе с детенышами. Но, не слыша больше пугающего рева мотора, животные постепенно успокоились и двинулись неспешной трусцой к противоположному берегу фьорда.

Кнут кивнул Халворсену.

– Вот это уж точно было незаконно. И мне совсем не улыбалось вернуть тебя отцу в черном пластиковом мешке.

– Да уж. И теперь медведи двинулись прямо в Лонгиер.

Но шеф Красного Креста сказал это с улыбкой. Все могло кончиться гораздо хуже.

– Что будем делать? Сейчас нет особого смысла снова пытаться их отогнать. Разгоряченным белым медведям непросто бывает остыть. Поэтому они обычно двигаются медленно, хоть и считаются одними из самых быстрых хищников на планете.

– А вы не могли бы провести их мимо города? – предложил Хуго. – Вам же наверняка больше нечем заняться в такую прекрасную морозную ночь? Или что вы там все ищете?

Пятница 13 января 14.30

Кровь и остатки разделанной туши лежали у края длинной открытой площадки, упиравшейся в крутую скальную стену. Над ними возвышалась гора, с виду совершенно непроходимая. Ночь стояла безлунная, и темное небо черной бархатной перчаткой укрывало пейзаж. Они не выключали двигатели снегоходов, поставив их треугольником рулями вовнутрь. Из-за света фонарей звезд было не различить. А значит, беззаконные дела происходили под покровом тьмы.

Убитый олень был из небольшого стада, состоявшего из двух самцов, одной самки и годовалого олененка. Вообще-то они планировали застрелить их всех. Но первый выстрел прозвучал слишком рано. Животные бросились в гору, и только этот самец остался лежать. Не самый крупный, довольно тощий для середины зимы. Когда они срезали все сало, от туши едва осталась сотня кило.

Трое мужчин привычными движениями разделали убитого зверя и, разделив мясо на равные куски, упаковали их в целлофан. Они не заботились о том, чтобы убрать за собой, так как знали, что люди редко захаживают в эти места. «Не пройдет и недели, как песцы все здесь подчистят», – пробормотал один из браконьеров. Голос приглушал шерстяной шарф, закрывавший от холода нижнюю часть его лица. Двое других ничего не ответили на это очевидное утверждение. Погода не располагала к праздной болтовне. Ветер усилился после того, как они выехали из Лонгиера. Недостаточно сильный, чтобы называться штормом, он, однако, обжигал кожу лица подобно лезвию опасной бритвы.

Троица быстро погрузила добычу на сани позади одного из снегоходов. Двое других саней остались пустыми, если не считать канистр с бензином и нескольких ящиков с надписью «Спасательное снаряжение». Но они рассчитывали подстрелить еще оленей с обратной стороны горы. Впрочем, если не получится, не страшно. Мясо шло в довесок. Основную прибыль приносило содержимое ящиков.

В другое время года остатки оленьей туши и следы браконьерства увидали бы издалека. Но дело было в середине января, полярной ночью, которая длилась не один месяц. Так что обнаружить их могли, только подъехав вплотную к месту преступления. К тому же этот район лежал в стороне от проторенных путей. Снегоходная лыжня в направлении самых популярных точек острова проходила значительно южнее.

Треугольник снегоходов распался, и вскоре цепочка огней потянулась вдоль края крутого обрыва. Сказочно красивое зрелище, если бы не рев моторов. От оленя остались жалкие крохи, не способные рассказать ничего о браконьерах.

Пятница 23 февраля 06.30

– Люнд Хаген у телефона.

Даже в такую рань голос шефа КРИПОСа[3] звучал бодро и четко. Кнут в нескольких словах обрисовал ему ситуацию. Он встал около шести и уселся на кухне с мобильником в руке, положив перед собой свои корявые и замызганые заметки. Но прошло еще полчаса, прежде чем он позвонил.

– Простите, что звоню так рано. И домой. Я подумал, может быть, вы могли бы нам что-то посоветовать?

Люнд Хаген едва сдержал зевок.

– Вы подумали, понятно.

На другом конце провода повисло молчание. Кнут услышал в трубке шлепанье босых ног по полу. Затем, судя по звукам, Люнд Хаген зажег сигарету.

– Дело кажется довольно простым. Вы думаете, что ребенка из садика забрал отец, так? Но не можете найти отца, а следовательно, и ребенка. Я все верно уловил?

– Да, мы не видим никакого другого логического объяснения, почему девочка исчезла. Знакомые родителей говорят, что отец вполне мог сделать это, чтобы напугать мать.

– Хм, – в трубке на несколько секунд стало тихо. – Я не знаю Лонгиер так хорошо, как вы. Но все это кажется очень странным, учитывая тот факт, что вы гораздо более изолированы от внешнего мира, чем обычное поселение на материке. И вы не нашли ничего, несмотря на тщательные поиски? Появись они в городе поздно вечером, когда детям уже положено спать, люди бы их заметили.

Люнд Хаген опустился в кресло в гостиной и окинул тоскливым взглядом безжизненные черные деревья за окном своей виллы в Нурстранде. Если бы не этот звонок, он мог бы спать еще как минимум час, прежде чем присоединиться к колонне машин в серой слякоти шоссе на пути в штаб-квартиру в Осло. Но он знал, что администрация губернатора редко просила КРИПОС о помощи. И что-то в рассказе Кнута не клеилось. Какая-то досадная мелочь, которую его сознанию никак не удавалось ухватить.

– Да-да, Кнут, нам, наверное, нужно вас навестить. Я посмотрю, кто из следователей сейчас свободен. Но есть определенные формальности, которые вам сначала придется уладить. Как руководитель отдела по расследованию убийств я мог бы, разумеется, запустить весь процесс с нашей стороны. Но будет лучше, если губернатор подаст формальный рапорт о возможном похищении и попросит помощи. Вы же думаете, что речь идет о похищении?

– Я все улажу.

Но Кнут не был до конца уверен в успехе. Возможно, он зря позвонил Люнду Хагену. Нехорошо получится, если они объявят Стейнара Ульсена в розыск без веских причин. И как отреагирует Том Андреассен на то, что он запросил поддержки КРИПОСа, когда поиски еще не закончены и у них на руках нет ничего, подтверждающего уголовный характер дела?

Он слушал вполуха дальнейшие рассуждения шефа КРИПОСа.

– …и все же что-то тут нечисто. Как-никак, вы все же на Шпицбергене, Кнут. Как много там домов, где они могли бы укрыться? Я, конечно, понимаю, что нужно время на то, чтобы обыскать все летние хижины и охотничьи домики в отдалении от города. Но вам бы уже следовало их найти.

Люнд Хаген на мгновение зажмурился, вспомнив изнурительную поисковую операцию, которую КРИПОС проводил в районе Ню-Олесунна прошлым летом.

– Вы в самом деле не нашли ни одного следа? У вас должно остаться не так много мест для поисков.

– В прошлом году мы тоже так считали, – ответил Кнут. – По-вашему, я не думал об этом? Мы говорили то же самое, когда искали голландского туриста в окрестностях Ню-Олесунна.

Несколько секунд трубка молчала.

– Все верно, Кнут. Но только он был мертв. Покойника спрятать легче. Уж не думаете ли вы, что?.. Вы что, ищете труп?

Пятница 19 января 16.30

Анна Лиза Исаксен сидела в своем кабинете и перебирала старые бумаги, которые давным-давно следовало выбросить. Она слышала, как в коридоре открываются и закрываются двери: люди заканчивали свои дела и расходились по домам. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась блестящая лысина старшего менеджера:

– Ну что? Вам еще долго?

Он был человеком педантичным и ответственным. Но говорить с ним о полицейских делах не имело смысла. Губернатор улыбнулась и помахала бумагами, которые держала в руках:

– Надо бы мне уже раскопать эти залежи. А то скоро я стола не буду видеть за всеми этими кипами.

– Как знаете. Тогда желаю вам «доброго вечера».

И он быстрым шагом удалился в сторону выхода.

Постепенно все звуки стихли. В приемной зазвонил телефон, но после пары гудков был переведен на автоответчик. Этим вечером дежурил Том Андреассен. Анна Лиза почувствовала укол совести. Из-за незакрытых вакансий офицера полиции и начальника по охране окружающей среды все штатные полицейские были перегружены работой. К тому же их пресс-секретарь больше времени проводил на Большой земле, чем на архипелаге. На Тома свалилось слишком много: он не только исполнял обязанности начальника полиции, но иногда вел еще и дела из природоохранного отдела.

Анна Лиза вспомнила разговор недельной давности с исследователем северных оленей из Норвежского Полярного Института. Они обязаны были что-то предпринять. Исследователь выразился совершенно ясно. Если губернатор не рассмотрит его отчет о возможном браконьерстве – он не подавал заявления в полицию, поскольку не имел надежных улик, – он пойдет к журналистам «Свальбардпостен». Норвежский Полярный Институт наверняка раструбит повсюду о недостаточной реализации природоохранного законодательства, за введение которого ратовали большинство политиков на Большой земле.

Она вздохнула. Исследователь предполагал, что браконьеры действуют к востоку и, возможно, к северу от Лонгиера. Он считал, что света уже достаточно, чтобы произвести разведку с вертолета. Кровь будет видна как черные пятна на снегу, сказал он. Но кого ей послать на эту разведку? Видимо, нового офицера, Хансейда. Он производит впечатление компетентного и опытного специалиста. Исследователь тоже должен лететь, чтобы локализовать стадо.

Она рассеяно листала стопки документов. За несколько недель до того она рассортировала все, что было, по трем пластиковым боксам с пометками «Входящие», «Исходящие» и «К рассмотрению». Но сейчас боксы почти полностью скрылись под горой корреспонденции, которую она еще не успела разобрать. Многое из этого следовало выбросить, что-то – вернуть в архив, а часть дел передать Тому Андреассену. Она прекрасно знала, что тот, в свою очередь, направит их Кнуту Фьелю, который из-за обморожения ног выполнял преимущественно бумажную работу, по крайней мере пока. А Кнут был безжалостно эффективен. После его работы из кипы заявлений к рассмотрению оставалось всего ничего.

Постепенно все привычные фоновые звуки утихли. Она заметила, что слегка дрожит. За окнами дуло все сильнее. Время от времени порывы ветра кидали в окно охапки сухого снега, шуршащего по стеклу. Фонари внизу на пристани казались призрачными пятнами света. Дорогу стало заметать. Она встала и задернула шторы, и кабинет сразу наполнился теплом и уютом. Но старший менеджер не закрыл за собой дверь, и темнота коридора просачивалась в комнату.

Она поежилась и усилием воли прогнала от себя мысли о том, что сидит совсем одна в огромном пустом здании. Пора идти домой. Хватит на сегодня уборки. Остаток кипы можно разобрать и завтра. К тому же она на машине, и если не поспешит, то рискует завязнуть в снегу, который обычно быстро заметает дорогу у подножия Шэринги.

Анна Лиза положила кипу бумаг обратно в стопку непросмотренной почты, но задела ее, так что та рассыпалась по полу. Она наклонилась раздосадованно, чтобы поднять документы, и застыла с пачкой писем в руках. Прочитала приклеенный поверх стикер, подписанный рукой Андреассена. «Вероятно, просто ерунда, проделки какого-то приколиста, – сообщал он. – Ничего конкретного. Слишком мало зацепок. Я ничего не буду с этим делать, пока не услышу ваше мнение. Как видите, конверты без штемпелей, то есть их просто оставили в приемной. Но секретарь не помнит, чтобы получала их».

Конверты были скреплены с письмами. Они лежали сверху и частично скрывали написанное на первом листе. Хотя текста явно было не много. Она убрала конверты. «Шрифт Times Roman, 12-й кегль», – отметила она на автомате. И одно-единственное предложение. Посреди листа. «Кое-кто должен умереть».

Всего семь листов. На последнем листе, лежавшем в самом низу, текст изменился. Но обыденный шрифт и расположение остались теми же. «Кое-кто умрет».

Прошли недели с тех пор, как Фрёйдис Хансейд приехала на Шпицберген, и жизнь ее совершенно изменилась, но совсем не так, как она себе представляла. Она часто ощущала едва уловимый аромат духов от снегоходного комбинезона и черной куртки мужа, висевших в прихожей. Ее мужа, полицейского.

– Чем ты занимаешься, когда сидишь дома одна? – спрашивал он иногда с ноткой заботы в голосе. – Неужели нельзя придумать себе какое-нибудь занятие, чтобы убить время? Хобби. Что-нибудь полезное.

К счастью, Трулте Хансен, пожилая вдова, что жила неподалеку от них, пригласила Фрёйдис поучаствовать волонтером в организации Праздника солнца. Теперь она могла отвечать Эрику, что занята этим.

Фрёйдис ожидала, что Тур Бергерюд позвонит после той субботы в начале января. Но, может, он боялся, что трубку поднимет Эрик? Она придумывала различные способы пересечься с ним как бы случайно. Поначалу она заглядывала в кафе «Горняк» всякий раз, когда ходила за покупками в супермаркет. Но день за днем она сидела за столиком одна. Дамочки за большим круглым столом в глубине зала смотрели на нее с сочувствием и нередко подходили поболтать. В конце концов ей стало невыносимо неловко вот так сидеть, вращая чашку на блюдце и уставившись на входную дверь. К тому же это могло вызвать ненужные домыслы. Так что в кафе она ходить перестала.

Чета Бергерюд жила неподалеку от них. Несколько раз в день она проходила мимо их квартиры, делая небольшой крюк по пути в центр. Предлогом, если бы таковой понадобился, служило отсутствие машины, на которой ездил муж. Поначалу она торопливо проходила мимо их дома, но постепенно стала замедлять шаг и всматриваться в освещенные окна. Как это обычно бывает, Тур Бергерюд не осознавал, насколько хорошо его было видно с улицы. Иногда она останавливалась в тени огромного сугроба и смотрела на него так долго, что совсем переставала чувствовать свои замерзшие ноги. И только боязнь быть обнаруженной заставляла ее сдвинуться с места.

Четверг 24 января 18.30

Три траулера подобно кораблям-призракам качались на медленных волнах среди густого льда. Был конец января, и, несмотря на полярную ночь, команда могла разглядеть на северо-востоке очертания берега – черную массу гор, увенчанную серо-стальным сиянием. То были льды крупного ледника Вестфонна, который, отражая лунный свет, делал пейзаж похожим на ворота мифической Фимбулвинтер[4]. Креветочные траулеры держались на приличном расстоянии друг от друга. Морские льды лежали вокруг так плотно, что в любую минуту могли прийти в движение. И тогда суда могло прибить друг к другу или зажать во льдах.

Капитан «Эджёйа» стоял в рубке и то и дело поглядывал на часы. Нужно было внимательно следить за временем смены прилива и отлива. Судно лежало слишком близко к берегу. Он пробормотал себе под нос, что в отлив льды двинутся на север и вдоль берега станет посвободнее. В прилив же, наоборот, лед прибьется к земле и устремится вниз по проливу, лежавшему прямо по курсу. И вот приближалось время, когда отлив сменялся приливом. Но ему не нужно было объяснять это двум другим капитанам. Он был младшим из них, его траулер был меньше, и, хотя он сошел с верфи гораздо позже и имел более современное оборудование, главную роль в арктических водах играл опыт.

Траулеры шли, под завязку набитые замороженными глубоководными креветками. Суда направлялись на юг, к материку, чтобы сгрузить свой улов рыбзаводу и дать команде заслуженную передышку. Они стремились побыстрее прибыть в порт и еще быстрее вернуться обратно в рыболовецкую зону к северу от Шпицбергена, чтобы не упустить свою выгоду. Но пройти через пролив Хинлопена в этих льдах? Нет уж, риск был слишком велик.

Капитан «Исхавстрола» отошел в заднюю часть рулевой рубки, уселся возле радиопередатчика, поднял микрофон и вызвал коллег на частоте 2346 МГц. Он посчитал, что в этих широтах их все равно никто другой не услышит. Они не встречали других кораблей с тех самых пор, как вышли из Ню-Олесунна и прошли мимо острова Амстердам. Ловить тралом креветок к северу от Шпицбергена было специфическим занятием, которое большинство капитанов оставляли на долю самых безбашенных авантюристов.

– «Поларйента», «Поларйента», «Поларйента». Это «Исхавстрол», двадцать три сорок шесть. Как слышите?

Повисла небольшая пауза, заполненная треском радиопомех.

– Слышу-слышу. Это капитан «Поларйенты».

Потрепанный 87-футовый креветочный траулер уже больше двадцати лет бороздил моря, и капитан его плевать хотел на формальности.

– Куда намылились?

Ему не очень улыбалось болтаться в паковых льдах Ледовитого океана, которые постепенно прижимали судно к берегу. Но все трое условились в этом сезоне держать друг друга в поле зрения. А у Харальда с «Исхавстрола» было неоконченное дельце с ребятами из Лонгиера, которые планировали выехать на север от города и подвезти товары для Большой земли. Это был бизнес Харальда, и двое других капитанов в него не вмешивались. Харальд привык все делать по-своему, без лишних вопросов. У него был самый крупный траулер, и в трудную минуту хорошо было иметь его на своей стороне. Многим траулерам в водах Шпицбергена он пришел на помощь, когда возникала нужда отбуксировать их в ближайшую гавань. Но идти на юг через пролив в этих льдах? Двум другим судам такая перспектива совсем не улыбалась.

Харальд озвучивал свои соображения по радио, не упоминая самого дела:

– Скорее всего, это будет Сорг-фьорд. У меня кишка тонка заходить в бухту Киннвика в Мурчисон-фьорде. И для тех, кто подъедет с юга, дорога будет покороче.

Оддеманн, капитан «Эджёйа», вмешался в разговор:

– Не нравится мне это. Что, все трое пойдем? Харальд, ты не забыл, что у меня самое мелкое судно. И без прочной обшивки корпуса. У «Девки» та же фигня, – сказал он, имея в виду «Поларйенту»[5]. – Скоро начнется прилив. Сам знаешь, как стремно может быть в устье Хинлопена. Бах – и тебе навстречу на скорости в пять-шесть узлов идет стена льда.

Положа руку на сердце, Харальд и сам не особо рвался идти в злосчастные Северные Ворота. Однако он думал, что стоит ему зайти в Соргфьорд, к югу от верхнего края пролива, и внезапные изменения в движении льдов будут ему уже не страшны.

– Оставайтесь снаружи, – ответил он бодро. – Я зайду один. Если через двенадцать часов от нас не будет вестей, выходите на поиски. Но, чур, ни звука губернатору, только в самом крайнем случае. Нам она тут нафиг не нужна.

Ни заход в пролив Хинлопена, ни траловый вылов креветок в его водах запрещены не были. Пока что. Но губернатор на пару с Норвежским Полярным Институтом всячески ратовала за придание проливу природоохранного статуса. Соответствующий акт находился еще на стадии разработки и рассмотрения в различных ведомствах, имевших полярный отдел или как-то иначе заинтересованных в данном вопросе. В министерстве рыбной ловли ни тот, ни другой вариант не вызывал особого энтузиазма. Траловый вылов креветок в проливе Хинлопена в силу своих довольно скромных показателей не имел особого экономического значения для кого-либо, кроме непосредственных участников промысла. Совсем иначе обстояло дело с выловом трески. Береговой охране было поручено пристально следить за судами из разных стран в Баренцевом море и в безлюдных водах к востоку от него. Разумеется, патрулям полагалось присматривать и за мелкими креветочными траулерами, действовавшими вблизи архипелага. Однако недостаток средств воздушного патрулирования и скромное количество судов, не способное охватить колоссальные океанские пространства, делали эту задачу практически не выполнимой. Даже скоростные катера береговой охраны не могли быть в двух местах одновременно.

Дежурный Шпицбергенского радио дремал в потертом офисном кресле в диспетчерской вышке аэропорта. Вечернее дежурство выдалось скучнее обычного. Самолет с Большой земли прилетел и улетел обратно. В конце января пассажиропоток между Тромсё и Лонгиером был не сказать, чтобы очень интенсивным. Несколько человек, съежившись от холода, протрусили от ангара к самолету. Но уже через час взлетная полоса была темна. Посадочные огни погасли, в темноте одиноко мигало лишь несколько сигнальных фонарей. По краям летного поля крутилась поземка как предзнаменование непогоды, которую уже несколько дней обещали метеорологи Гидрометцентра. «Да, да», – вполголоса вздохнул дежурный. Случись снежная буря, и по радио сразу начнется галдеж. Траулеры и дрифтеры не приставали к берегу без крайней необходимости. И случалось, что они медлили с этим дольше, чем нужно.

Но пока погода стояла тихая. Ночь была морозной, ясной и лунной. Мерцающие точки звезд усеяли небо до самой линии горизонта. Магнор, так звали дежурного, налил себе кофе и включил радиопередатчик. Можно было услышать немало забавного по каналу, который суда использовали для связи друг с другом. Но об улове они никогда не говорили. И о координатах тоже. Если траулер находил рыбное место, команда, как правило, предпочитала ни с кем не делиться своей удачей.

Корабль береговой охраны «Столбас» шел на север от острова Медвежий. Но по пути они получили другой приказ, так что им пришлось сделать крюк на восток от Хопена, где три испанских траулера якобы ловили треску сетью со слишком мелкими ячейками. Два русских траулера и один норвежский стояли на якоре к северо-востоку от Шпицбергена, а три норвежские рыболовные шхуны отправились в обход северо-западного угла и бросили якорь в устье пролива Хинлопен. Магнор прибавил звук. Кажется, они собираются идти на юг через пролив. Они там что, с дуба рухнули? При нынешнем прогнозе Гидрометцентра этот путь был чистым самоубийством. Дежурный принялся в нерешительности грызть ногти. Следует ли звонить губернатору? Или не стоит вмешиваться в дела, которые, строго говоря, не входят в обязанности берегового радиооператора?

Пятница 23 февраля 14.30.

Полицейские полагали, что следователь из КРИПОСа по приезде в Лонгиер первым делом захочет осмотреть канатку. Но у Яна Мелума были другие планы.

– Можно ли собрать детей из детского сада? Я бы хотел поговорить с теми, с кем обычно играла Элла Ульсен.

Он взглянул на часы. Вечером пятницы можно было заняться куда более приятными вещами вместо того, чтобы трястись в заледенелой машине на пути из аэропорта в Лонгиер. Его чемодан с утепленной спортивной одеждой, годами без дела пылившейся в шкафу, лежал на заднем сиденье.

– Им это вряд ли понравится, и родителям, и персоналу, – лицо Тома Андреассена посерело от недосыпа. – А что будем делать с поступившими сообщениями?

На выходных дежурил Кнут Фьель, но он забыл телефон в приемной. Весь поток сообщений обрушился на автоответчик. В администрации с такой ситуацией столкнулись впервые.

– Сколько поступило звонков?

– Семнадцать сколько-нибудь значимых. И, кроме них, еще пятьдесят настолько бредовых, что и в расчет принимать не стоит.

– Пусть кто-то, кто хорошо знает местных, прослушает все сообщения, полученные на настоящий момент, и рассортирует их по степени значимости.

– А что со станцией канатки?

– Проследите за тем, чтобы здание заперли, а территорию оцепили. Я не спец в техническом осмотре, а потому вряд ли обнаружу там что-либо новое.

– Но… – Том почесал затылок и скорчил неуверенную гримасу. – Может статься, я что-то просмотрел. Скоро уже сутки, как Элла Ульсен пропала.

– Вы сами сказали, что маленький ребенок никак не мог бы подняться на станцию самостоятельно, без помощи взрослого. И мы знаем, что они уехали оттуда – возможно, в новое укрытие. Куда именно, установить трудно. Насколько я понял, вы уже обыскали все самые очевидные места. Но никто не опросил других детей в садике. А им, быть может, есть, что нам рассказать. Например, что сказала Элла, прежде чем исчезнуть. Знала ли она заранее, что ее заберет отец? Возможно, она даже знала, куда они поедут? Поэтому так важно как можно скорее поговорить с детьми.

Родители с детьми съехались в детский сад со всех концов города. Никто не протестовал. Они могли представить, каково было Туне Ульсен. И хотели сделать все, что в их силах, хотя и не особо верили в то, что дети могли что-то от них скрыть. Прихожие заполнили теплые комбинезоны, куртки и сапоги, так что пришлось задействовать и внутренние помещения. Детей и взрослых направляли в самый большой зал садика. Туда снесли все лавки и стулья из соседних комнат. Под конец народу набилось столько, что припозднившимся родителям пришлось стоять вдоль стен.

Андреассен попросил Кнута составить компанию следователю из КРИПОСа. Мелум взялся разъяснить, каким образом следует опрашивать детей, и Кнута впечатлило то, как тот смог привлечь и удержать внимание большого сборища обеспокоенных родителей и шумной детворы.

– У кого-то остались вопросы? – спросил Мелум в конце выступления.

Один из родителей отделился от стены и задал вопрос:

– Как долго это продлится? А то мы как раз садились обедать, когда от вас позвонили.

«Недовольные всегда спрашивают первыми, – подумал Мелум. – Напуганные, как правило, подтягиваются потом».

Родители устремились к выходу, а Мелум уселся на низкую скамейку в углу. К удивлению Курта, он не делал никаких попыток завязать разговор с детьми, просто сидел и наблюдал за их играми. Очень внимательно. Спустя несколько минут Кнут тоже их заметил – небольшую компанию мальчишек, которые сидели в другом углу и украдкой поглядывали на полицейских. Мелум встал, не спеша пересек комнату и уселся на пол между ними.

– Привет, – сказал он, глядя в сторону, на одного из родителей, играющего с другими детьми.

– Здра-аа-сте, – дети настороженно уставились на следователя.

– А вы того, полицейский, да? – задал вопрос один из мальчиков постарше.

– Верно, полицейский. Я вчера прилетел с Большой земли, чтобы помочь кое в чем вашему губернатору. Вы же знаете, что Элла Ульсен не вернулась вчера из садика домой. Так что теперь нам нужна ваша помощь.

– Она не губернатор никакой, – захихикали дети. – А губернаторша.

Мелум тоже улыбнулся.

– Есть идеи, куда она могла подеваться? Элла?

– Куда ты подевалась, угольная крошка, неужто потерялась, угольная крошка. Трам-пам-пам, трам-пам-пам, та-ра-ра-ра-рам-пам… – затянул хор звонких детских голосов.

– Так поет Ингрид, когда мы прячемся, – сообщил самый маленький из компании, бросив на Мелума застенчивый взгляд из-под длинной челки. – И тогда мы выходим, потому что она дает нам печеньки.

Мелум кивнул.

– Я близнец. Но Арне Одд на меня не похож. Потому что два яйца, понимаете, – самый маленький толкнул в бок одного из мальчиков, и Мелум увидел между ними фамильное сходство.

– Ты имеешь в виду, что вы не однояйцевые?

Второй близнец мотнул головой. Он явно смущался, но тоже хотел что-то сказать.

– Она застряла. Я сидел внутри и следил за дверью, но ее не было, когда остальные заходили.

– А ну-ка заткни варежку, – самый старший из мальчиков покраснел до кончиков волос.

– Но ведь так и было. Она застряла под домом. Мне пришлось уйти, потому что за мной пришла Хайди. Но я не стал запирать дверь. Так что она, наверное, зашла позже… – его нижняя губа немного дрожала.

Мелум замер и бросил взгляд на Кнута с целью убедиться, что тот слышит их беседу. Кнут осторожно кивнул.

– Что значит, Элла застряла? А как вам удалось забраться под дом?

– Да это плевое дело, – последний из компании тоже захотел принять участие в беседе, раз уж их тайну все равно раскрыли. – Я могу вам показать.

Он поднялся.

И в этот момент у Кнута зазвонил мобильный. Он вышел в коридор, чтобы ответить.

– Кнут? Это Хьелль. Я сижу в офисе и прослушиваю все сообщения, поступившие на наш автоответчик за последние часы. Много чепухи. Ну, не то, чтобы совсем. Но много того, что не имеет отношения к делу. Сплетни о Стейнаре Ульсене, об отношениях в семье. Но пара-тройка наводок может быть полезна. По-моему, вам нужно расспросить об этом детей. Многие видели неподалеку от садика высокого крепкого мужчину. Он якобы прятался в тени окрестных домов. И людям показалось подозрительным, что он стоял не шелохнувшись, как будто подглядывал за детьми. На улице собачий холод, поэтому не удивительно, что людям показалось странным, что кто-то полчаса торчит у ограды садика.

– Согласен. Звучит странно. Я передам Яну. У нас тут как раз случились кое-какие подвижки с некоторыми из детей. Они стали кое-что рассказывать. Но…

Хьелль Лоде не дал ему договорить.

– И еще одна вещь. Один из звонивших сказал, что он, возможно, знает, кто этот мужчина, подсмотрщик, как он его назвал. Но сообщать нам отказывается. Так что, видимо, придется переговорить с ним с глазу на глаз.

Пятница 25 января 17.30

Кристиан с Ларсом Уве выехали из города, предварительно подняв вокруг своего отъезда как можно больше шуму. По пути на заправку за горючим для снегоходов они заглянули в «Горняк» и в паб, по возможности заводя громогласные беседы со всеми знакомыми. Распевали песни. Топали нарочито громко на входе и выходе своими большущими снегоходными ботинками. Спрашивали во всеуслышание, не видал ли кто Стейнара Ульсена.

– Куда, черт его дери, запропастился этот придурок? Если увидишь его, передай, что мы уезжаем. До Вейде-фьорда путь не близкий.

Они вынесли немало ящиков из чулана Кристиана, где те простояли на холоде несколько недель. Загрузили ими под завязку сани, а сзади на багажники снегоходов прикрепили ружья. В Лонгиере вряд ли остался хоть кто-то, кто не знал, что эта троица с Седьмой шахты отправилась за город, планируя первую остановку в хижине у Билле-фьорда, а дальше – до русского шахтерского городка Пирамида, а может, и до самого Вейде-фьорда. Кто знает, как далеко на север их занесет? Потому неудивительно, что они везут с собой так много горючего и провианта. И вернутся они не раньше позднего вечера воскресенья, так что ничего страшного, если от них не будет вестей до самого понедельника. Но, когда наконец все хлопоты были улажены и Кристиан с Ларсом Уве сидели на заглушенных снегоходах посреди фьорда, больше не было причин ломать комедию.

– Так он подтвердил, что едет с нами? – спросил Кристиан, не сводя глаз с горизонта.

Ларс Уве боязливо покосился в его сторону.

– Нет, но он обещал подъехать к хижине в Билле-фьорде. Тогда сам и спросишь.

– Он должен поехать с нами. Без него мы черта с два дотащим трое саней. А на двое все мясо не влезет. Весит-то оно не много, но места занимает будь здоров. Я тебе так скажу: если он не объявится, то я…

Но Ларс Уве не услышал, что Кристиан грозился сделать со Стейнаром, потому что тот уже опустил щиток шлема и повернул ключ зажигания, так что рев мотора заглушил остаток фразы. Снегоходы развернулись и выехали прямо на трассу, ведущую на северо-восток. Прятаться не имело смысла. Ведь все знали, куда они направлялись.

Еще задолго до того, как они оказались на высоте Пирамиды, следов снегоходов им стало попадаться заметно меньше, да и тех почти не было видно в стелившейся по льду поземке. Примерно раз в два часа они делали остановку: иногда только на перекур, а иногда устраивали настоящий привал, доставая термос с кофе из снегоходной сумки Ларса Уве. Но они никогда не останавливались надолго. Они тоже слышали прогноз на выходные.

В идеале планировалось продолжить путь той же ночью, пересечь ледник Миттаг-Леффлера, спуститься в Ауст-фьорд и по нему выехать к Вейде-фьорду. В это время года между ночью и днем не было особой разницы, так что они вполне могли не слезать со снегоходов до самого утра. Но они должны были дождаться Стейнара, который задержался на шахте в компании горного мастера и парочки инженеров с материка. И встретиться им нужно было там, куда Стейнар мог бы добраться в одиночку, не рискуя заблудиться. На восточном берегу Билле-фьорда, прямо у подножия горы Тюрелль, имелось подходящее место – старая заброшенная охотничья хижина. Все трое бывали там неоднократно.

Альтернативой хижине был Брюсбюен. Он располагался чуть дальше на север и представлял собой горстку деревянных избушек 1920-х годов, когда оптимистичный шотландец по имени Уильям Спирс Брюс после многих лет полярных исследований затеял на этом месте добычу угля. Как и многие другие коммерческие начинания на Шпицбергене, оно протянуло не больше пары лет. Но строения были сработаны на совесть. Их собирали, как детский конструктор, из готовых пронумерованных деталей. Несколько лет назад один из домов отреставрировали и устроили в нем полевую резиденцию губернатора. Потому имелся небольшой, но вполне реальный риск, что там их обнаружат. Так что троица все же предпочла встретиться в полуразвалившейся хижине примерно на полпути между мысами Фантомодден и Экхольм.

На карте это казалось совсем недалеко, но они поздно выехали из Лонгиера, и часы показывали начало десятого, когда они наконец добрались до цели. Хижина была в плачевном состоянии. Неподалеку похозяйничал белый медведь, распоров один из мешков с углем. Он также наполовину проломил дверь в сени. Потому, чтобы попасть в хижину, им первым делом пришлось разгрести большой сугроб. Но уже через час Ларс Уве стоял у очага и жарил яичницу с беконом, на столе лежали хлеб и масло, а Кристиан достал бутылку коньяка и разлил его, не скупясь, по кружкам. Приятели согрелись и сидели сытые и довольные в ожидании Стейнара. Быть может, ждать предстояло дольше, чем они рассчитывали.

Четверг 22 февраля 05.20

Стейнар Ульсен сидел на краю кровати, размышляя, что ему делать. Теперь у него и в самом деле были проблемы. Накануне вечером горный мастер сказал ему, что, если в течение месяца ситуация не улучшится, он будет вынужден расторгнуть трудовой договор в пределах испытательного срока.

Какого еще испытательного срока? Он и не подозревал об этом пункте своего контракта. Ни разу его даже не читал. Просто сунул в ящик письменного стола, который пылился без дела в углу гостиной. Стейнар ощутил приступ паники. Что с ним будет, если его уволят из «Стуре Ношке» и ему придется уехать со Шпицбергена? Нужно взять себя в руки. Прекратить пьянство, посиделки за полночь и все эти мутные делишки, в которые втянули его Кристиан и Ларс Уве. Впрочем, с последним, видимо, и так уже покончено. После поездки в Сорг-фьорд, в которой он не участвовал, они больше не захотят иметь с ним дел.

Но вопреки всем благим намерениям он снова проснулся, страдая от похмелья и укоров совести. Он почти не помнил событий прошлого вечера, кроме того, что лег на диване, потому что был зол на Туну и не хотел спать с ней рядом.

– Тебе нужно как следует ее проучить, – сказал Кристиан, услышав о семейных неурядицах Стейнара. Они с Ларсом Уве, как могли, поддерживали своего товарища. Но ни один из них не был женат. И им было невдомек, почему так сложно подвигнуть его на решительные действия.

В последнее время отношения между этими тремя утратили былую доверительность. И Стейнару не удавалось, как он ни пытался, выяснить, в чем дело. Разумеется, Кристиан с Ларсом Уве не говорили, что больше ему не доверяют. Но они стали его избегать. Впрочем, сезон и так близился к завершению. Креветочные траулеры уплывали на материк с официальным и неофициальным грузом на борту.

Кристиан взял недельный отпуск и планировал на день-два слетать в Тромсё, чтобы уладить все дела. Перевести деньги на счет Ларса Уве. А вот что делать с долей Стейнара, он еще не решил. Конечно, ему надо заплатить, но перед этим хорошенько пригрозить, чтоб тот держал язык за зубами. Хотя бедняга и так ходил весь пришибленный, да еще и дома у него было не все в порядке.

В общем, Стейнар лишился прежнего доверия. Кристиан с Ларсом Уве больше не сидели с ним за привычным столиком в пабе. Стоило ему подойти, как у них якобы возникали дела в других местах. Безо всякого предупреждения они отходили сначала к стойке, а потом и вовсе уходили, не попрощавшись, в «Кабачок» или «Карлсбергер». Стейнар решил, что все потому, что он не поехал с ними на Сорг-фьорд.

Стейнар расстраивался, как может расстраиваться лишь совсем одинокий человек. Он сердился по малейшим пустякам и все чаще зависал у телевизора с бутылкой водки, спрятанной под диваном. Наконец Туну это достало. Она набросилась на него, так что ему пришлось защищаться. Не мог же он мириться с подобным поведением! И, может статься, тряхнул ее чуть сильнее, чем следовало. Внезапно в дверях показалась Элла, разбуженная шумом в гостиной. Она забилась в истерике, и он никак не мог ее успокоить. В конце концов он шлепнул дочь по щеке. Элла резко замолчала посреди всхлипа и уставилась на него широко распахнутыми глазами. Казалось, она перестала дышать. Затем мать с дочерью сбежали вниз по лестнице и заперлись в детской. После того как Элла заснула, Туна поднялась в гостиную и сообщила ровным ледяным голосом свои условия. Они разводятся. Она забирает Эллу и уезжает домой. И постарается, чтобы Стейнар как можно реже навещал дочь.

Он заметался по комнате, швыряя все, что попадалось под руку, в жену. Но в этот раз она была неумолима, и ее решимость напугала его даже сквозь хмель. Все кончилось тем, что она ушла спать к себе, а он остался в гостиной и пил, пока не заснул. Завалился на диван, укутавшись в плед и пуская слюни на декоративные подушки. Посреди хаоса разбросанных и сломанных вещей, бутылок и битого стекла.

Который, мать его, час? Он что, проспал? За окнами было темно и тихо. Только иней поблескивал в свете фонарей. Он сел, сбросил одеяло и поежился. Неужели электричество отрубили? В комнате было чертовски холодно.

Стейнар потер лицо и одним махом осушил полупустой стакан, стоявший перед ним на столе между пепельницей, пустыми пивными банками и тарелкой с остатками засохшей еды. Но прозрачная жидкость оказалась вовсе не водой. Он икнул, ощутив, как алкоголь обжег горло. И сразу с испугом подумал про горного мастера. Да сколько же времени, етить-колотить? Куда он подевал свои часы?

Он нащупал пульт от телевизора. Спустя пару секунд на экране появилась картинка. Двадцать минут шестого, четверг, двадцать второе февраля.

Суббота 27 января 15.30

Шторм обрушился на суда как удар кулаком. В одно мгновение несколько мощных порывов ветра распахнули дверь командной рубки и хлопнули ею о порог. И в следующий миг их накрыло ненастьем.

– Господи боже, – только и успел воскликнуть Оддеманн на «Эджёйе», до того как на судно наехала серая пелена снежной бури. Ему не понадобилось звать матросов: они уже были на палубе и отчаянно пытались отсоединить канаты, связывавшие два траулера друг с другом. С этим нельзя было медлить ни секунды. Корабли поочередно вздымались друг над другом и со скрежетом терлись боками. Капитан «Поларйенты» уже запустил подруливатель на полную мощность, но в какой-то момент показалось, что траулеры обречены на столкновение. Однако стоило им потихоньку начать расходиться, как появилась новая опасность.

Несмотря на все усилия, корабли медленно подталкивало тяжелыми паковыми льдами в сторону от Северных Ворот, к противоположному берегу. Из-за прилива суда течением сносило к югу, в том же направлении дул и ветер. На мгновение Оддеманн озаботился судьбой команды «Исхавстрола», который, как он знал, только что покинул Сорг-фьорд. Они, по всей видимости, находились в нескольких морских милях южнее и выходили на связь всего полчаса назад. Но теперь уже не осталось времени на то, чтобы их предупредить. Каждое судно должно было в ближайшие часы справляться в одиночку и делать все необходимое для собственного спасения.

Четверг 8 февраля 08.00

Она лежала в постели с сухими глазами и пылающим лицом. Жар, хрипы в груди. Возможно, бронхит, если не пневмония. Она проявляла полное безразличие, когда он заговаривал с ней. Отворачивалась, не отвечала.

Поначалу Эрик Хансейд думал, что речь идет о сильной простуде. Он нарезал всевозможные фрукты, таскал ей стаканами воду и чай. Но она ничего не хотела. Он отпросился с работы, накупил газет и журналов, которые она не читала, проветривал спальню, приготовил ужин. Но она вставала с кровати только затем, чтобы сходить в туалет. И почти все время спала. Во всяком случае, лежала неподвижно с закрытыми глазами.

«Я умру», – внезапно выдала Фрёйдис ближе к вечеру. Это были ее первые за день слова, не считая односложных ответов на вопросы. И тогда муж позвонил в больницу.

Фрёйдис поместили в отдельную палату. Поскольку новое здание больницы было просторным, а пациентов в нем – немного, это на самом деле не являлось особой привилегией, а объяснялось простым стечением обстоятельств. И все же она чувствовала, что о ней заботятся. Ей начинало нравиться внимание окружающих. Доктор думал, что у нее воспаление легких, но оказалось, нет. Через несколько дней температура спала. Анализы крови вскоре нормализовались, и простуда отступила. Однако пациентка оставалась слабой.

– Никак не возьму в толк, – говорил врач. – Ей уже пора поправляться. А она лежит в полной апатии. Может, я что-то не учел?

Он уже собирался назначить новые анализы, которые следовало провести в губернской больнице в Тромсё. Но ему подмигнула медсестра Ханна:

– Предоставьте это мне.

Она зашла в палату и села у постели Фрёйдис, которая, судя по всему, опять спала.

– Доктор хочет послать вас в больницу на материке, – обратилась она негромко к бледному неподвижному лицу. – Ему нужно, чтобы вы сдали несколько анализов, которые могут сделать лишь там. Дело в том, что он не понимает, почему вы не идете на поправку.

В комнате было тихо. На тумбочке горела лампа. За окном во тьме полярной ночи пронесся снегоход. Ханна сидела, положив руки на колени, и смотрела перед собой.

– Но, наверное, будет не слишком разумно, – добавила она еле слышно, – позволить вашему мужу остаться в Лонгиере одному?

Из постели послышался негромкий звук, но пациентка по-прежнему лежала неподвижно.

– Может, поправиться – не такая уж плохая идея? – сказала Ханна. Она наконец-то взглянула на кровать и сразу же отшатнулась. Фрёйдис открыла глаза и уставилась на нее немигающим взглядом.

Суббота 27 января 14.30

Кристиан и Ларс Уве курили, укрывшись за стеной покосившейся исследовательской станции на Сорг-фьорде, когда у них над головами внезапно появились огни вертолета. Товарищи мигом приготовились к выезду. Позади снегоходов прицепили трое саней, в которых теперь болталось лишь несколько канистр топлива на обратную дорогу.

– Они подумывают садиться, – Кристиан потушил окурок носком сапога. – Поедем через перевал. Не отставай, чтобы не потерять меня из виду.

Он обошел станцию и ногой распахнул дверь. Так внутри быстро наметет сугроб. Хотел было зайти и насыпать снега в буржуйку, но потом решил, что она и без того быстро остынет. Затем метнулся к снегоходу и включил зажигание.

Ларс Уве ехал следом почти вплотную, едва не наезжая на сани Кристиана. Горный склон был практически отвесным. Они налегли на рули и что есть мочи выжимали газ. Важно было не потерять скорость, иначе они могли перевернуться и скатиться вниз. Оба понимали, что на крутом подъеме – пан или пропал. Либо въехать на сумасшедшей скорости на вершину, в надежде, что им хватит места, чтобы затормозить и не свалиться с обратной стороны. Либо перевернуться, скатиться вниз по склону и затем выкапывать снегоходы и сани из глубокого снега. Если еще повезет.

Но у них получилось. За валунами на вершине перевала оказалась небольшая впадина. Там они ударили по тормозам, выключили моторы, подползли к краю и увидели, как прямо под ними, рядом со станцией, приземлился вертолет.

– Кажись, прояснилось малость? – с надеждой в голосе произнес Ларс Уве. – По-моему, их видно довольно хорошо.

– Не думаю, – Кристиан высморкался в снег. – Небось, просто чертяка решил чуток отдышаться.

– И что будем делать? Поедем дальше или?..

– Вообще я планировал отсидеться на станции. Думал, вертолет полетит дальше, в бухту Моссель. Но им вздумалось сесть здесь. Немного странно, нет, как думаешь, Ларс Уве? Откудова бы им знать, что мы здесь, а?

– Да не-еее… – протянул Ларс Уве. Он понял, что Кристиан был в ярости.

– Уж не инженеришка ли наш настучал? Типа пожертвовал нами, чтобы подмазаться к начальству и властям? Мне просто интересно, Ларс Уве. Я ничего такого не утверждаю. Пока что. Но если это он, мой друг, то… гореть ему синим пламенем.

Время шло, и вскоре два товарища потеряли всякую надежду на то, что вертолет поднимется и улетит куда-нибудь в другое место. Маленькие фигурки у подножия горы выгрузили из «СуперПумы» багаж, законтрили лопасти, укрыли носовую часть машины и один за другим скрылись в домике. Ветер снова усилился, и снег повалил гуще. Кристиан встал на ноги и огляделся. Покачал головой:

– Эти места мне не знакомы. Не стоит съезжать вниз, пока видимость не улучшится. Придется задержаться здесь на несколько часов, пусть метель утихнет.

Товарищи утоптали снег, подтащили все сани к снегоходам и прислонили их боком так, что образовался своеобразный навес. Кристиан вынул походные маты и спальники и протянул их Ларсу Уве.

– Надо прилечь. Кто знает, как долго еще лукавый думает бесноваться.

Пятница 23 февраля 06.30

– Хочу домой к маме. Где мамочка? – Элла проснулась в одиночестве на диване в контрольном пункте.

Но Стейнар бегом вернулся к ней, стоило ей открыть дверь в огромный ледяной холл. Он вернул ее в тепло и достал остатки еды и термос с остывшим какао.

– Мы, конечно, поедем домой к маме, если ты этого так хочешь. – Он видел по ее глазам, что она ему не верит. – Но как же тогда наша поездка за город? Мы же хотели повеселиться, только ты и я?

– Но мы же не поехали за город.

– Твоя правда. Но я собирался показать тебе, куда прибывают подарки из недр горы. Ну, там, где живет Юлениссе. А ты заснула. И мне жалко стало тебя будить.

Элла пила какао и молча смотрела на него.

«Боже мой, – думал он, – что же мне делать?»

Мысли в его голове слились в непрерывное беззвучное причитание. Весь город будет над ним смеяться. Его уволили. Туна хочет от него уйти. Он больше никогда не увидит Эллу. Может, его даже посадят? Боже мой, боже мой, боже… Ему бы сейчас хоть каплю спиртного, чтобы немного успокоить нервы. Чтоб хоть на секунду вернуть мыслям ясность. Но домой ему ехать нельзя. Нельзя и… Стрелки часов приближались к половине седьмого утра.

Накануне Кристиан отправился в Тромсё на небольшие зимние каникулы. Его квартира пустовала. А снегоход стоял неподалеку, в незапертой пристройке. Что если Стейнар одолжит его, оставит в пристройке собственную машину, а затем поедет с Эллой в загородную хижину Кристиана? Ту, что на мысе Винодден, сам он редко там бывает. Тогда он смог бы, как и задумывал изначально, сделать вид, что они с дочкой ездили за город. И сказать, что загодя обговорил это с женой. Это означало бы, что она напрасно подняла на уши сотрудников администрации и Красного Креста. Он почти смеялся от облегчения.

Стейнар взял в охапку Эллу, обхватил ее одной рукой и крадучись вышел на платформу у навесной лестницы. Как раз в это время мимо Централи проезжал автомобиль. К счастью, Стейнар успел заметить свет фар и шмыгнул обратно. Водитель никак не мог его увидеть: машина, не сбавляя скорости, поехала дальше, в сторону резиденции губернатора. Он спустился вниз по лестнице, одной рукой держась за перекладины, а другой прижимая к себе дочь. На середине пути ему пришлось остановиться и, неуклюже зацепившись локтем за перекладину, натянуть перчатки. Голые ладони невыносимо жег холодный металл. Элла сидела, не шелохнувшись, обхватив отца за шею. Онемевшая, с широко распахнутыми глазами.

Дверь машины открылась с трудом, сиденья были ледяными. Стейнар осмотрелся, прежде чем сесть за руль. В столь ранний час машин на дорогах было мало. Но почти все окна в резиденции губернатора горели, и стоянка не пустовала. Он развернулся и поехал по старой Бурмавейен в сторону отгрузочной пристани, где на фоне обледенелого фьорда чернели угольные кучи. Затем повернул обратно в город по Страндвейен. По дороге ему не встретилось ни одной машины.

Проезжая мимо рудоуправления, он заметил свет в окнах и пару машин неподалеку. Но на пути к квартире Кристиана было уже слишком много и автомобилей, и пешеходов. Незаметно сменить средство передвижения ему вряд ли удалось бы. Нужно было срочно что-то придумать, но в голову, как назло, ничего не приходило, а остановить машину он не мог. У него буквально душа ушла в пятки, когда он проезжал мимо отеля «Полар». Но белых «субару» в Лонгиере хватало. По крайней мере никто из встречных не сделал никаких попыток его остановить.

Не зная, куда податься, Стейнар практически на автомате свернул на дорогу к Седьмой шахте и покатил в глубь Адвентдалена. Перед ним распахнулся плоский пейзаж, где ледяной покров сливался со снежным. На заднем плане вдалеке вставали горы. На обочине показалась пара оленей, но они двигались медленно и не представляли никакой опасности. Сначала его удивило, что машин на дороге было так мало. Но проехав старую, темную и обледенелую научную станцию, принадлежавшую когда-то Тромсейской обсерватории по изучению северного сияния, он понял, почему. Угледобычу на Седьмой шахте временно приостановили. Разумеется, все дело в этом. Возможно, там остались только сторожа. Но на часах было еще меньше восьми. А значит, велик шанс, что в наземной части шахты вообще никого не будет.

– А куда мы сейчас едем, папа? – послышался робкий голосок с пассажирского сиденья.

Погруженный в собственные мысли, Стейнар совершенно забыл про Эллу. Его тут же охватил страх, но он попытался приободриться. Сейчас было важно сохранять спокойствие и действовать по задуманному плану. А план этот был хорош. Все еще можно было вернуть.

– Все, как мы договорились, Элла, – сказал он уверенным тоном. – Едем на шахту, я тебе там все покажу. Тебе же интересно посмотреть, где работает папа, правда? А потом мы заедем обратно в город, к дяде Кристиану, и возьмем его снегоход, потому что папин сломался. А затем отправимся за город.

Что-то больно сжалось у Эллы в груди. Она пыталась подобрать нужные слова, чтобы заставить папу отвезти ее домой. Ей ужасно хотелось к маме. Она чувствовала приближение чего-то темного и страшного. Сделав глубокий вздох, Элла спросила чуть дрожащим голосом:

– А мы возьмем с собой конфеты? Как думаешь, нам встретятся по пути белые мишки?

Она не хотела показать отцу, что боится. Сама не знала почему, но понимала: нужно делать вид, что все в порядке.

Машину заносило на крутых поворотах серпантина. Позади, в долине, мерцал огнями город. Стейнар успел привыкнуть к этой дороге, уже не трясся, как тогда, в первый рабочий день, когда Кристиан с Ларсом Уве решили над ним подшутить и отвезли в старую заброшенную шахту. Ему хотелось плакать от мысли, что он позволил этим двоим втянуть себя в их темные делишки.

Наземное здание шахты лежало в тени горы, освещенное, но совершенно пустое. Огромные строения, предварявшие вход в шахту, пугали своей безлюдностью, как будто случилась какая-то катастрофа и все разбежались, побросав снаряжение. Но громада вентиляции грохотала, как и прежде, всасывая свежий воздух и выводя на поверхность метан. Концентрация этого газа в двенадцатом штреке вплотную приблизилась к допустимой границе и угрожала взрывом. Лучше было держаться отсюда подальше.

Стейнар припарковался позади контейнера, и Элла вылезла из машины. Она немного замешкалась, разыскивая своего мишку. И расплакалась, когда поняла, что забыла его на Централи канатной дороги.

– Мы потом за ним заедем, – нетерпеливо сказал Стейнар. – Сама понимаешь, никто твоего медведя не возьмет. У него же написано «Элла» на лапке.

Но Элла все равно плакала. Мишке страшно. Он там совсем один, в темноте, высоко над землей. Пока отец открывал пустой контейнер и завозил в него машину, она стояла чуть поодаль, в тени, маленькая фигурка в медвежьей шапочке набекрень и не по размеру большом комбинезоне.

Они медленно зашли, держась за руки, в ворота наземного здания. Стейнар поднял глаза и увидел, что свет в сторожке не горит. На шахте не было ни души. Он мог спрятать Эллу где угодно. Они направлялись к раздевалке, когда Стейнар услышал какой-то звук. Гул, едва различимый на фоне шума вентиляции. Он выскочил за ворота и подбежал к краю парковки, откуда просматривалась вся дорога. И понял, что не ослышался. Свет фар какой-то машины неспешно полз вверх по серпантину. Он забежал обратно под крышу, схватил за руку дочь и зашагал так быстро, как только мог, чтобы не слишком напугать ребенка. Но Элла и так уже была напугана. Она просто не хотела показывать это отцу.

Главный штрек производил совсем другое впечатление, если идти по нему пешком. Все запахи воспринимались острее, между опорами по обеим сторонам тоннеля поблескивала горная порода. В одном месте со свода капала вода, собираясь в лужицу. Вода? Откуда бы ей здесь взяться? Но тут он вспомнил, что часть Седьмой шахты лежит под толщей огромного ледника. Внезапно он почти физически ощутил каждую тонну льда, довлеющую над ними. А подо льдом еще и уголь с гранитом. Стейнар замер и прислушался. Хруст и треск. Конечно, он знал, что в шахте не бывает абсолютной тишины. Но только сейчас до него дошло, что это хрустит и трещит под колоссальной тяжестью их такой маленький незначительный тоннель в глубине горы. И все толстенные бревна, подпирающие стены, все эти железные балки под сводами штрека и все страховочные распорки показались вдруг совершенно ненадежной защитой.

Это был внезапный порыв. Стейнар практически на автомате свернул из главного штрека в перегороженный тесный тоннель старой шахты. И сразу же успокоился. Тот, кто приехал на шахту, если и станет спускаться под землю, то сюда уж точно не пойдет. А машину его, спрятанную в пустом контейнере, они заметить не могли. Они с Эллой вряд ли оставили какие-либо следы.

Если б только им хватило времени захватить налобный фонарик и пылевые маски. А, может, не помешала бы и парочка самоспасателей? Но до опасной концентрации метана, струившегося из недр горы в двенадцатом штреке, было еще далеко. К тому же вентиляция уже вторые сутки работала на полную мощность. Так что вероятность взрыва в старой шахте была ничтожной.

Стоило Стейнару об этом подумать, как он тут же, словно для острастки, больно ударился лбом о выступ породы. Тоннель становился все ниже.

– Папа-а-а, папа! – Элла больше не могла сдерживаться. Куда они идут? У нее зуб на зуб не попадал от страха.

– Ты же хотела посмотреть мастерскую Юлениссе? Там, где он готовит всем подарки? А его жена варит шоколад для всех деток, что целый год хорошо себя вели? – голос его звучал фальшиво.

Он сам понимал, что его выдумка звучит неправдоподобно. Но Элле так отчаянно нужно было во что-нибудь поверить, во что-то, что даст надежду на выход из подземелья.

– А потом поедем за город?

– Да, так и сделаем.

Они целую вечность шли по тоннелю, спотыкаясь о камни и осколки угля. Идти становилось все труднее, они двигались на ощупь, в слабом свете фонарика. Впереди была кромешная тьма, которая источала горький запах опасности. Неужели память его подвела, и старая, покосившаяся времянка находится еще глубже?

Но вот далеко в глубине тоннеля показались очертания своеобразного сарайчика с полуразрушенной крышей, которая представляла собой прислоненные прямо к выступу горы доски. У стены стояла лопата с длинной рукояткой. Он уже знал, что на рукоятке старинным затейливым шрифтом выжжено «Отто». Они – он, Кристиан и Ларс Уве – пытались в некотором роде сохранить эту старую бытовку в заброшенной шахте. Контрабанда и браконьерство – не единственное, что их связывало. Они бережно относились к предметам, которые находили во время коротких заездов в заброшенные штреки.

– Ну вот, доченька, мы и пришли, – произнес Стейнар, и лицо малышки, казалось, немного посветлело.

Внутри бытовки было темно, хоть глаз выколи. Он вслепую прошел вперед, к скамейке, и нащупал свечку, которая по его воспоминаниям лежала там. Он зажег ее с помощью зажигалки, лежавшей в кармане куртки, лишь на долю секунды задумавшись о том, что это могло быть взрывоопасно. Но ничего такого не случилось: огонек свечи потрещал немного, прежде чем разгореться в полную силу, и вскоре ровное пламя свечи мягко осветило старые дощатые стены.

У стены, примыкавшей к горе, стояла скамейка и грубо сколоченный стол. По концам стола стояло что-то наподобие стульев, сбитых из старых ящиков из-под взрывчатки, разумеется, пустых. Кристиан обшарил всю крохотную комнатушку и не нашел ни динамита, ни детонаторов. Взрывчатку, найденную в тоннелях, они не трогали. Но другие предметы – старинные шахтерские фонари, каски, одну перчатку и парочку заржавелых кирок – они очистили и развесили в бытовке.

Стейнар осмотрелся:

– Ну вот, Элла, сама видишь. Но Юлениссе, вероятно, нет дома. Только инструменты висят, всегда наготове. Наверное, он вернется ближе к Рождеству.

В тоннеле было значительно теплее, чем снаружи. Он снял с дочери комбинезон и положил его на скамейку.

– Как думаешь, ты сможешь посидеть здесь часок, пока папа съездит в город к дяде Кристиану и возьмет снегоход? Одна нога здесь, другая там. Я уеду совсем ненадолго.

Но Эллу такой план привел в ужас:

– Я не хочу сидеть здесь одна. Что если придет шестой и заберет меня?

– Не говори глупостей, ты же у меня уже большая девочка. И ничего не боишься. Шестой за тобой не придет. Он приходит только к шахтерам, когда они копают уголь в забое. Чтобы напугать их. А так вообще он добрый, этот шестой. Между прочим, это он присматривает за мастерской Юлениссе, пока тот на Северном полюсе. Ну, что скажешь? – сымпровизировал Стейнар. Впрочем, он сам понимал, что сказочник из него так себе. Потому он поднялся, показывая, что обсуждать больше нечего.

Элла сокрушенно посмотрела на отца. Но внезапно ее лицо озарила улыбка:

– Гляди, папа. Может, шестой уже был здесь? И оставил для нас угощение. Наверное, знал, что мы придем.

Стейнар проследил за ее взглядом и вздрогнул. Прямо посреди скамейки у противоположной стены лежала пара пачек печенья и пакетик с шоколадками. Кто-то недавно явно заходил в старую бытовку.

У Стейнара земля ушла из-под ног. Кто это мог быть? Мысли путались, и на какой-то миг он испугался сильнее дочери. Но затем ему удалось собраться и отбросить глупые страхи. Верить в приведений и шахтерские байки было не досуг.

– Ты должна быть храброй девочкой и позволить папе отлучиться. Можешь скушать столько сладостей, сколько захочешь. Только гляди, не объешься. Я вернусь через полчаса. Вот, возьми мои часы. Когда длинная стрелка будет на двенадцати, а короткая – на пяти, я уже буду здесь. Тогда можешь начинать прислушиваться. Ты же услышишь мои шаги раньше, чем увидишь меня, верно? А еще я оставляю тебе еще одну свечку, пусть лежит рядом с той, что горит. Если первая догорит досюда… – он показал на нижнюю часть свечки, которую он поставил в старую коробку, проделав в той дыру, – просто возьми новую свечу и засунь в дырку. Тогда старая потухнет.

Элла глубоко вздохнула, губы ее дрожали:

– Папа, может, я могу поехать с тобой?

– Не глупи, дочка. Без тебя я обернусь гораздо быстрее. Просто посиди здесь и подожди немного.

И добавил, будто давно хотел сказать, но все забывал:

– Папа тебя очень любит. Ты же это знаешь, правда? Я никогда больше не оставлю тебя здесь одну.

Он быстро скрылся за дверью и закрыл ее за собой.

Элла сжалась клубочком на скамейке в дальнем углу комнаты, между пыльными досками и каменной стеной тоннеля. Накрылась с головой своим комбинезоном. Шаги отца звучали все глуше. Наконец она осталась совсем одна.

Пятница 23 февраля 19.30

Что-то невообразимое творилось на парковке у супермаркета. Сначала, когда на Стейнаре Ульсене вспыхнула одежда, поблизости почти никого не было. Но довольно скоро набежал народ из окрестных зданий, прежде всего из кафе «Горняк», все окна которого выходили на парковку. Кнут прибежал со стороны детского сада, расталкивая зевак и заранее содрогаясь от того, что ему предстояло увидеть. Вопли горящего человека становились все громче и под конец перешли в нечеловеческий вой. Но ничто не могло подготовить Кнута к тому ужасному зрелищу, что предстало его глазам. Это напоминало сцену из средневекового описания адских мук. Резкие черные тени на фоне языков пламени, трепетавших на ветру. Кнут заметил это не сразу, но, подойдя ближе, чуть не споткнулся о несколько фигур, стоявших на коленях у дымящегося клубка обгоревшей одежды. Вопли исходили от этого клубка.

– Боже, боже, боже… – Кнут узнал в еле слышном причитании голос Ханны.

С непокрытой головой склонилась она над обгоревшим телом, не способная ничего сделать.

– Ханна, – произнес он негромко и коснулся ее плеча.

Она подняла глаза и покачала головой:

– Не сейчас. Я жду Туре. Нам срочно нужен морфин.

Ее широко распахнутые глаза были полны отчаяния.

Кнут осмотрелся. Вокруг, чуть поодаль, стояли люди. На лицах их читался страх и сострадание. Большинство он узнал. Но главврача среди них не было.

– Он может умереть от боли и шока, – прошептала Ханна. – Нам нужно обезболивающее. Куда подевалась Туре?

Кнуту вдруг вспомнилась почему-то жуткая история из описания одного судебного процесса: во время крупного пожара мужчина убивал людей, получивших серьезные ожоги. Он поежился. Ему было нестерпимо жаль Ханну. Она видела все слишком близко, чтобы забыть. Но он ничем не мог помочь ни ей, ни бедняге, катавшемуся по земле.

Ян Мелум подошел следом за Кнутом. Но постарался вытеснить из сознания жуткую картину, сфокусировав внимание на следственных действиях. Поэтому он остановился в стороне от толпы и принялся изучать искаженные страхом лица. Спустя несколько минут он направился к огню за спинами зевак, внимательно осматривая землю вокруг. Закрыв лицо руками от жара бушевавшего пламени, он постарался подойти как можно ближе. В центре пожара он различил остовы двух автомобилей. Земля вокруг покрылась сажей, лед таял, образуя крупные лужи. Он кивнул собственным мыслям и вернулся к обгоревшей фигуре, катавшейся по земле. Наконец-то подоспела скорая. Народ стал расступаться, пропуская медперсонал. В следующую секунду к горящим машинам подкатили пожарные. Мелум вздохнул. Большинство следов происшествия скоро будут затоптаны.

Машина губернаторской службы тоже подъехала к месту трагедии и остановилась на некотором расстоянии от пожара. Мелум направился к ним.

– Вы в курсе, что здесь происходит? – Том Андреассен спрыгнул с водительского кресла.

Мелум покачал головой.

– Сейчас нереально никого опросить. Предлагаю оцепить район и отогнать народ. Пожарные, разумеется, держат все под контролем, но мало ли что.

Не успел он договорить, как в одном из полыхавших автомобилей прогремел взрыв, и пламя взметнулось вдвое выше прежнего.

– Черт, а это еще что такое?! – из полицейской машины выскочил Эрик Хансейд.

– Видимо, бензобак.

Пожарные уже поливали пеной горящие машины. Полиция тоже времени не теряла. Парковку оцепили. Всех, кто оказался внутри оцепления, попросили выйти за его пределы по тротуару между кафе и супермаркетом. Полицейские встали у заграждения и принялись записывать имена всех присутствовавших. Всех, кто мог что-либо рассказать, попросили задержаться в помещении кафе. Подозреваемых в случившемся пока не было. Офицеры были так шокированы, что едва ли успели задуматься о возможных причинах трагедии. Они просто действовали согласно опыту и полицейскому протоколу.

К своему большому удивлению Хансейд обнаружил, что его жена тоже находилась неподалеку, когда загорелись машины. С посеревшим ошеломленным лицом бродила она в толпе и, казалось, искала что-то. Поначалу он даже не сразу ее узнал. Она была такой изможденной и поникшей. Ее большой пуховик был распахнут и мотался из стороны в сторону.

– Фрёйдис?

Он подошел к ней и взял ее за руку. На какой-то миг показалось, что она и его не узнает. Взгляд ее был потухшим.

– Дорогая… Что ты здесь делаешь? Ходила в магазин за покупками?

Она улыбнулась ему странной улыбкой. У него похолодело внутри. С этим что-то нужно делать.

– Постой здесь минутку. Никуда не уходи.

Он подошел к Андреассену.

– Фрёйдис здесь. Должно быть, все видела. Кажется, у нее сильный шок. Ты не против, если я отвезу ее домой?

– Само собой, поезжайте. – Андреассен огорченно вздохнул. – Ты не виноват, что нам вечно не хватает людей. Но в данный момент, если использовать несколько неуместное выражение, нам повезло. С нами следователь из КРИПОСа.

Площадь потихоньку пустела. Скорая уехала в больницу неподалеку. Полицейские и столичный следователь стояли и смотрели, как пожарные тушили догорающие остовы машин.

– Вы действительно считаете, что пострадавший – это отец пропавшей девочки? – спросил Мелум. В его взгляде читалось недоумение.

– Да, это был Стейнар Ульсен, – ответил Андреассен и перевел взгляд на Кнута. – Слушай, тебе бы не мешало одеться. А то пожар уже потушили, так что рискуешь себе все отморозить.

Лишь сейчас Кнут заметил, что дрожит от холода:

– Я, наверное, сбросил где-то здесь куртку.

Он рассеяно осмотрелся, но его мысли явно занимало что-то совсем другое:

– Я послушал немного, что говорят люди. И многие утверждают, что первым загорелся сам Ульсен. Машины потом. Как такое возможно? Человек же не может ни с того ни с сего просто взять и вспыхнуть?

Мелум медленно кивнул:

– Я тоже это слышал. Но меня мучает другой вопрос, еще более мрачного свойства: можем ли мы с уверенностью сказать, что в сгоревших машинах никого не было? Что, если в одной из них кто-то спал? Например, ребенок…

– Нет, нет и нет… – Андреассен энергично замотал головой.

Лицо Кнута мигом осунулось, он отвернулся:

– Это невозможно. Такого просто не могло случиться. Так быстро. Сюда же сразу набежали люди. Они бы заметили, если бы в машинах кто-то был.

– По крайней мере кто-то живой, – подхватил Мелум, не сводя глаз с пожарных. Они стояли с гидрантами в руках и пристально смотрели на дымящиеся черные остовы.

Андреассен, казалось, вот-вот расплачется. Он думал про своих собственных детей, которые, дай бог, сейчас спокойно спали и не подозревали о том, что происходило всего в километре от них:

– У меня просто в голове не укладывается. Что творится сейчас у нас на острове? Тут всегда все тихо-мирно, все друг друга знают. И самое криминальное, что может случиться, – это дебоши, контрабанда спиртным и кое-что по экологии. И вдруг на нас свалилось все это. Я живу здесь уже почти пять лет, и я ничего не понимаю.

Он сунул руки в карманы черной куртки с эмблемой губернаторской службы.

– Может, мы стали слишком наивны? И начали воспринимать здешнюю тишь да гладь как данность? Кем нужно быть, чтобы украсть маленькую девочку? И убить ее отца? Где были мы, когда все это случилось?

– Том, послушай. Пока все это выглядит как несчастный случай. – Хансейд положил руку ему на плечо. – Сейчас нам нужно зайти в кафе и опросить народ. После этого ситуация, скорее всего, прояснится.

– Хорошо, если так, – вполголоса буркнул Кнут. – Но где дочь Стейнара Ульсена? Что с ней случилось?

Следователь КРИПОСа обернулся и в задумчивости посмотрел на полицейских:

– Я позвоню шефу. Нам нужен криминалист.

Андреассен кивнул:

– Мы оцепили, насколько это возможно, весь район как место преступления. Но что если пойдет снег? Имеет ли смысл укрывать машины брезентом? Или позволить пожарным их увезти?

Капитан пожарной команды подошел к полицейским. Высокий мужчина со спокойными серо-голубыми глазами. Казалось, тушить горящие машины посреди Лонгиера – обычное для него дело. Но его спокойствие было напускным.

– Мы закончили, – сообщил он. – Больше не разгорится. Странные дела, все-таки. Машины обычно не вспыхивают сами по себе. Но это уже ваша работа – выяснить, как так вышло.

– Вы не заметили, что бы в машинах был кто-нибудь еще? Пассажиры, которые не смогли выбраться до того, как полыхнуло?

Пожарный посмотрел на них с неопределенным выражением:

– Ну вообще-то мы сначала спасаем людей, а потом уже тушим. В машинах никого не было. Разве только в багажнике. Но, как я сказал, это уже ваша работа. Если потребуется помощь в изучении того, что осталось от машин, обращайтесь. Мы же пока оставляем их здесь?

Кнут повернулся к Андреассену:

– Слушайте, а как вам идея взять его на опрос свидетелей? На парковке явно случилось что-то из ряда вон. Это нельзя назвать обычным пожаром.

Пожарный демонстративно фыркнул, но все же направился вслед за ними в кафе.

Пятница 23 февраля 16.30

Весь мир ее был – три стены и гора. Несколько ящиков, стол и лавка. Но освещенная комната казалась безопасной. Тени жались по углам, совсем не страшные, мягкие и ласковые. Она слопала все шоколадное печенье, что лежало на скамье. И теперь ей немного хотелось пить, но пить было нечего.

Скорее бы папа вернулся. Она думала об обещанной вылазке за город и о снегоходе, на котором они поедут. Элла не боялась садиться на него, когда за рулем был папа. Тогда он сажал ее перед собой и крепко обхватывал руками, одновременно держась за руль. Как-то раз он даже дал ей порулить. Но поворачивать снегоход было тяжело, поэтому она могла рулить, лишь когда они ехали прямо по лыжне. Элла раздумывала, не надеть ли ей комбинезон. Она начала мерзнуть. К тому же ей хотелось подготовиться к возвращению отца.

За стенами бытовки был тоннель. Она приоткрыла дверь и осторожно высунулась. Но снаружи была непроглядная темень и странный запах. В комнате, напротив, пахло хорошо. Она понюхала упаковку из-под съеденного печенья. Вот бы еще немного. Элла почувствовала, что голодна. Но больше всего ей сейчас хотелось пить.

Первая свечка уже успела догореть, и она вставила новую, как научил папа. Она посмотрела на его часы, лежащие на столе. Длинная стрелка двигалась по кругу и до двенадцати еще не дошла. А короткая указывала на семь. Или на восемь? Да, все же ближе к восьми. Но что сказал папа про то, когда вернется? Она точно помнила, что длинная стрелка должна стоять на двенадцати. И она уже почти там.

Но тоннель был пуст. Элла начала напевать песенку, которую они учили в садике перед Рождеством: «Зажги свечу, пусть горит она ради всех детей на земле…» Но голос ее дрожал, и она только расстроилась. На самом деле ей не хотелось никаких поездок за город. Она хотела домой, к маме. Сидеть на кухне, кушать бутерброд с вареньем и запивать его молоком. Но об этом думать не стоит, потому что тогда ей становится страшно.

В мастерской Юлениссе оказалось очень скучно. Инструменты, что висели на стенах, были очень старыми и неказистыми. Интересно, почему он не раздобудет себе что-нибудь посимпатичнее, он ведь так много подарков всем дарит на Рождество. Странно это. Когда папа вернется, она расскажет ему про Калле из садика, который говорит, что про Юлениссе – это все вранье. Но если так, то кто же здесь тогда живет?

Элла осторожно подошла к лавке и заглянула в тень. Что если там спрятана бутылка газировки? Желательно «Соло». Ей нравилось «Соло», потому что в нем так много пузырьков. Если бутылку потрясти, то можно залить всю комнату. И тогда папа рассердится. Но она не желала больше об этом думать. К тому же никакого питья на скамейке не нашлось.

– Блин, – произнесла она про себя. – Блинский блин. Жопа.

Но она знала, что так говорить нехорошо, ей это сказали в детсаду. У Ингрид в таких случаях глаза становились грустными-прегрустными, и она гладила ее по голове. И тогда Элле тоже становилось грустно, так что слезы катились сами по себе.

Но непоправимое уже случилось. Тени по углам сгустились и сделались еще чернее. И тогда она поняла, что там, в темном углу, притаился зверь. Невидимый, он шипел на нее. Может, это кот? Большой черный кот с блестящими глазами и длинными когтями. Такой же, как тот, что поцарапал ее, когда она гостила у бабушки в домике у моря. «А ну, брысь, негодник!» – сказала бабушка. И кот убежал. Но оглянулся, прежде чем исчезнуть, и она запомнила его глаза. Он сощурил их недобро, будто ухмыляясь и думая: «Ну, погоди, я еще вернусь, когда бабушки не будет рядом».

Но в углу было тихо. Элла стояла, не шелохнувшись и почти не дыша, но так ничего и не услышала. Кот сделался невидимкой.

Ей стало очень страшно, и она снова запела: «…и если все поверят, то сбудется мечта…» Когда она пропела все три куплета, мыча там, где забывала слова, тени снова смягчились, а зверь стал крохотным и неопасным.

Пламя свечи на столе затрепыхалось. Эта свеча тоже вот-вот должна была догореть, но Элла обнаружила много огарков в коробке на скамье. Она достала тот, что подлинее, чрезвычайно довольная собой. Папа ее похвалит. Но что же он все не идет? Он ведь сказал, что уходит ненадолго. Элла легла на лавку и укрылась комбинезоном. Если ей удастся заснуть, то время пройдет быстрее, и папа разбудит ее, когда вернется. Скорее бы. Она встанет, потирая глаза, и скажет: «Привет, папочка. Ты уже вернулся?» И папа будет ласковым, и от него не будет дурно пахнуть, и он скажет ей: «Да, доченька, я вернулся. И раз ты такая молодец, то завтра мы купим тебе щенка».

Элле ужасно хотелось, чтобы ей купили щенка. Если бы он у нее уже был, они бы смогли здесь вместе поиграть. Он бы порычал на все страшные тени и облаял бы кота, если бы тот появился. А дома они могли бы спать в обнимку. Если только он не станет грызть ее кукол и Бассе, иначе придется ему перебраться на коврик. Она улыбнулась своим мыслям. Но тут же вспомнила, что Бассе сейчас один, в холодном месте высоко над землей.

Элла уснула ненадолго, и ей приснился щенок. Прошло много времени. Ужасно много времени. Уже почти догорела третья свеча, и ей пришлось достать еще одну. Она готова была расплакаться от мысли, что свет может погаснуть. Тогда тени вылезут из углов, а кот вернется, огромный и злой. А вдруг папа не сможет ее найти?

Она сидела, смотрела на свечу, и ей нестерпимо хотелось пить. Но тут вдалеке послышались какие-то звуки. Спустя какое-то время она поняла, что это кто-то идет. Папа сказал, что она услышит сначала его шаги. Она поднялась. Но сейчас же снова легла и накрылась с головой комбинезоном. Папа всегда шел легко и быстро, словно спешил куда-то. А эти шаги были медленными и тяжелыми, будто кто-то едва волочил ноги по земле.

Суббота 24 февраля 06.00

Медицинский борт приземлился в аэропорту Лонгиера в шесть часов утра, в субботу двадцать четвертого февраля.

– Ну, как долетели? – Ян Мелум заметил недовольное выражение лица своего начальника, пока они спешно проходили через темный зал прилета и усаживались в служебную машину.

Люнд Хаген второпях пожал руку Тому Андреассену, отдал ему свой чемодан и побыстрее запрыгнул на переднее сиденье.

– Едрена мать, какой же дубак! Чтоб я еще хоть раз… Согласны, Отто? – кинул он через плечо эксперту-криминалисту, который втиснул свой объемный канадский пуховик на заднее сиденье рядом с Мелумом.

– Ну, нас немного поболтало, но это обычное дело в небольших самолетах. Сильная турбулентность. Зато быстро добрались. Хотя все же жаль, что не было времени кинуть в чемодан ничего, кроме зубной щетки, бритвы и пары трусов.

– Да я не про дорогу, – откликнулся Люнд Хаген. – Я про то, что сюда меня больше не заманишь.

– Что-то верится с трудом, – ответил Отто, едва сдерживая улыбку. – Думаю, вас не холод так напрягает.

Он повернулся и подмигнул Мелуму:

– Ему пришлось использовать магическое слово на букву «К», чтобы нас пустили на медборт. Не говоря уже о Гардермуэне[10]. Мигалки, VIP-выход, все дела. Иначе у нас бы просто ничего не вышло. Надеюсь, оно того стоило. Как считаете?

Андреассен встретился с ним глазами в зеркале заднего вида.

– Да, я ведь правильно понял, что успех дела напрямую зависит от времени и ресурсов? – Люнд Хаген пристегнул ремень безопасности.

– Сложно сказать.

Андреассен проспал всего три часа перед тем, как ему пришлось отдирать себя от подушки, в полусонном состоянии натягивать одежду и снова выходить на холод. Мысли путались у него в голове. Слишком много всего случилось за такое короткое время.

– Мало того, что поиски девочки не дали никаких результатов. Так теперь мы вообще не знаем, что и думать. Мы два дня искали ее отца в неболь шом городке. А теперь, когда наконец нашли, не можем с ним поговорить.

Мелум хмуро посмотрел на криминалиста:

– Не следует недооценивать серьезность этого дела. Вам предстоит сложная работа. Сгоревшие машины по-прежнему стоят на месте происшествия.

Отто Карлсен не ответил. Он не имел привычки недооценивать дела, за которые брался. В кресле перед ним сидел Люнд Хаген и смотрел в окно на скованный льдом фьорд. Мимо них в сторону аэропорта пронеслась скорая.

– Заедем сначала в отель? – спросил он наконец.

Они позавтракали, прежде чем отправиться в администрацию губернатора. Сонный официант принес им кофе. В ресторанном зале царил полумрак, шведский стол был довольно скудным.

– Не похоже, что у них нынче много постояльцев, – буркнул Люнд Хаген, подозрительно глядя себе в тарелку. – Мне кажется, или они и правда жарили яйца на подсолнечном масле? Терпеть такое не могу.

– Да, пока народу немного. Но на следующей неделе ожидается наплыв. На Праздник встречи солнца. Одно из главных событий в этих широтах. Солнце поднимается из-за горизонта впервые в году. Будет шествие, карнавал, театральные представления и все такое. Куча туристов, отели забиваются под завязку, – Мелум залпом осушил стакан апельсинового сока и набросился на стаканчик йогурта.

Андреассен нетерпеливо раскачивался на стуле. Он взял себе только кофе и надеялся, что остальные поторопятся с завтраком, чтобы приступить к работе как можно скорее. Но, по мнению Люнда Хагена, расследование уже началось. Та его часть, которую он любил называть «разнюхиванием». Когда вырисовывается картина происходящего. Впитывается атмосфера места преступления. По-разному можно описать.

Он откинулся на спинку стула и направил спокойный взгляд на Андреассена:

– Так, значит, вам в полиции не хватает людей?

– Относительно объема работы – так и есть. Сейчас, когда Кнут вернулся, все вакансии полицейских у нас закрыты. Но наш участок не рассчитан на столь серьезные дела. Ведь обычно у нас на Шпицбергене все тихо-мирно.

– В утешение вам могу сказать, что большинство участков, с которыми работает КРИПОС, в случае тяжелых преступлений так же ощущает нехватку кадров, – Люнд Хаген уставился на чашку, которую он с отсутствующим видом вертел в руках. – Кстати, как дела у Кнута? Что он обо всем этом думает?

Адреассен огляделся, но поблизости никого не было. Официант исчез на кухне. Начальник полиции не любил обсуждать коллег.

– Он парень толковый, – ответил вместо него Мелум. – И у него имеются небанальные мысли касательно этого дела.

– Да, только он придает слишком большое значение тем следам за забором. – Андреассен взглянул на часы и встал из-за стола. – Ну что, едем? Анна Лиза Исаксен уже в офисе, Кнут тоже. Сможете расспросить его самого, что он думает о деле.

Суббота 24 февраля, 11.30

– Если бензобак пробит у синей машины, значит, целью преступника был ее владелец. Но зачем кому-то портить машину пилота вертолета? Есть идеи касательно возможного мотива? – Ян Мелум, главный тактик следственной группы, озвучил общее замешательство.

Полицейские переглянулись. Но Кнут развил мысль в другом направлении:

– Здесь важно, что возгорание не имеет отношения к Стейнару Ульсену. Ему просто не повезло, умереть должен был не он. Следовательно, дальнейшее расследование причин пожара не поможет нам найти Эллу Ульсен.

– Очень уж неуклюжим было это покушение на убийство, – Отто Карсен огляделся в поисках свободного стула. – Требовалось поистине неудачное стечение обстоятельств, чтобы бензин все-таки загорелся. Взорвать автомобиль совсем не так легко, как кажется.

– К тому же в тот вечер за рулем был не Тур Бергерюд, а его жена. Она приехала на собрание праздничного комитета, которое проходило в бизнес-центре неподалеку, – Том Андреассен внезапно вспомнил, что не сказал никому о том, что ему открылось в контрольном помещении Централи канатной дороги. Он вздохнул и поймал на себе пристальный взгляд Кнута. Знали ли остальные полицейские об отношениях между Эриком Хансейдом и Линой Бергерюд?

– Ее допросили? Я не видел ее имени в списке свидетелей, – Мелум принялся листать свои заметки.

– Нет. Она вышла со встречи, когда мы уже оцепили территорию. Как и остальные члены комитета. Окна комнаты, в которой они собирались, выходят на другую сторону. Они не знали, что происходит, пока кто-то не зашел к ним и не рассказал.

Кнут похолодел. У него родилось одно предположение. А тут еще и Андреассен сидит, потупившись. Что-то не сходилось в показаниях свидетелей. Он схватил со стола лист бумаги и стал рисовать временную ось событий на парковке. Но пока не стал ничего говорить остальным.

Анна Лиза взглянула на него:

– Знаете, Кнут, что-то в ваших словах напомнило мне про другую вещь.

– Да? – он поднял глаза, с неохотой отрываясь от собственных размышлений. – Что именно? То, что Ульсен не имеет отношения к пожару, хоть и стал его жертвой?

– Нет, конец фразы. Вы сказали: «должен был умереть». Помните те анонимные письма? Где они?

– Их забрал Хансейд, – отозвался Андреассен, не поднимая глаз от стола.

– И где же Эрик?

– Дома. Вроде как Фрёйдис снова разболелась.

– Не могли бы вы позвонить ему и узнать, куда он их положил?

Атмосфера в кабинете губернатора стала до крайности напряженной.

– Эрик говорит, что выбросил их. Ведь все сошлись во мнении, что это чепуха. Так он говорит. Он решил, что нет никакого смысла их хранить.

– Но что было в этих письмах? – спросил Люнд Хаген. – Как они связаны с делом?

Кнут оторвался от своих записей и поправил очки на переносице. Во взгляде читалась суровая решительность:

– Все, что связано с пожаром, может подождать. Мы должны найти Эллу Ульсен сегодня, иначе, если опоздаем, ее уже не будет в живых. Всего несколько человек могут иметь сведения, которые помогут ее обнаружить. Я думаю, нам следует вызвать их на допрос и хорошенько надавить.

Суббота 24 февраля 13.00

Кнут сидел в квартире на улице 232 и болтал о ловле форели. Он сам увлеченно рыбачил на мормышку, но его собеседник выдвигал какие-то уж совсем завиральные теории. И к тому же изготавливал мормышки из меха белых медведей. Кнуту так надоела эта болтовня, что он чуть не забыл, зачем пришел.

– Послушайте, пока мы совсем не отвлеклись от темы. Мне необходимо знать имя подсмотрщика, которого вы заметили на прошлой неделе возле садика. Таков порядок.

Мужчина оторвал взгляд от незаконченной мормышки, привязанной неловким узлом к куску дерева:

– Так то ж Пер Лейквик был. Дурачок косноязычный. Я разве не сказал?

Люнд Хаген в одиночестве сидел в переговорной, когда туда влетел Кнут. Но остальные тоже вскоре подтянулись. Какое-то время все молчали. Кому же еще, как не Лейквику быть подсмотрщиком? Призадумавшись, они вспомнили, что частенько встречали его на улицах города в любое время суток.

– Он любит детей, – сказал Андреассен. – Это всем известно. И карманы у него всегда полны сладостей. Но чтобы он… Он просто не мог…

– Нет, он не мог, – донеслось от дверей. Никто из них раньше не видел консультанта по культурному наследию таким сердитым.

Его низкорослая фигура дрожала, лицо раскраснелось.

– Не стоит совершать эту ошибку. Только потому, что человек увечный, потому что он не может говорить. Он любит детей, но он никогда бы намерено не причинил им вреда.

– Давайте мы все успокоимся, – сказал Люнд Хаген. – Нам нужно было выяснить, кто наблюдает за детьми в садике. И мы выяснили. Для порядка этого Лейквика следует допросить. Но он ни в чем не подозревается, поэтому это следует сделать вежливо и тактично. Возможно, он видел что-то, что могло бы нам помочь. Но отныне этот след в поисках Эллы Ульсен больше не является приоритетным.

Суббота 24 февраля 16.30

Мужчина шел широкими шагами вверх по склону, сгорбившись и чуть подволакивая ноги. Он был одет в старый, подбитый мехом анорак из желтовато-серого сукна, такого потертого, что определить его изначальный цвет было сложно. На голове у него была шапка-ушанка, на ногах – массивные кожаные сапоги, тоже очень поношенные, из-под голенищ которых торчало несколько слоев шерстяных носков. Руки покрывали кожаные рукавицы поверх варежек грубой вязки. В таком наряде ему был нипочем самый лютый холод, поэтому крутой подъем заставлял его попотеть.

Со стороны могло показаться, что он петляет по каменистому склону, сворачивая наобум, как будто ищет другой путь наверх. Но он знал, что делает. Маршрут его шел по своеобразной тропе, выложенной короткими, грубо отесанными бревнами, которые на самых крутых участках служили ступенями. Они все еще виднелись из-под снега на обдуваемом ветрами косогоре.

Он и не думал прятаться. На дворе стоял ранний вечер, было уже темно, как обычно в это время года – серо-стальные сумерки. К тому же никто и не смотрел в его сторону. Даже если кому-то случится в эту пору ехать в направлении Адвентдалена, вряд ли он станет поднимать глаза на эти пустынные высоты и высматривать человека, карабкающегося по заснеженному склону. Людей здесь почти не увидишь, ни зимой, ни летом. Все-таки мало кому было дело до полуразвалившихся надземных строений старой шахты.

Из всех шахт в Лонгиере она единственная не имела никакого номера. Предполагали, что отверстие в горе было остатками пробной выработки, одной из первых попыток добывать уголь, возможно, аж в 1916 году. А значит, эта небольшая копанка – ровесница шахты А1 со входом прямо над церковью? В наши дни от той шахты, что считалась самой первой в Лонгиере, сохранились лишь остов надземной части да угольный склад.

За пару лет до этого на Шпицберген приезжали археологи – международная группа, больше всего заинтересованная в раскопках заброшенного кладбища 1917 года, а также нескольких старых захоронений в окрестностях. Но одна энергичная канадка потащила Хьелля Лоде из администрации на воскресную прогулку к посеревшим от времени и непогоды остаткам строений на склоне Бреиносы. Консультант по культурному наследию вынужден был признать, изнуренный крутым подъемом, что здешние постройки мало походили на остатки «Американки», как народ прозвал шахту А1. Тут разработкой, вероятно, занимался кто-то другой.

Позднее многие находки в полуразрушенной надземной части показали, что некоторые тамошние инструменты относились к 1899 году – просто-напросто потому, что имя их владельца, вместе с датой, было выжжено на рукоятке. Может, то был год, когда давно почившему шахтеру выдали этот инструмент? А что, если этот инструмент принадлежал первому норвежцу, ставшему добывать уголь на Шпицбергене? Уж не остатки ли это той пробной выработки, что сделал Сёрен Закариассен из Тромсё, заплывший в Ис-фьорд в 1899 году?

В анналах трех угольных предприятий тех времен – «Кюллькомпание Исефьорд Шпицберген», государственной акционерной компании «Адвентдаленс Кюлльфельт» и «Арктик Коул Компани» – деятельность в этой таинственной шахте не нашла никакого отражения. После короткого всплеска культурно-исторического интереса к руинам старинной выработки исследования резко свернули. Один историк из Тронхейма попал под обвал в тоннеле и чуть не погиб. Его нашли мечущимся по дну долины Болтердален, исцарапанного и окровавленного, но с торжествующей улыбкой на губах. «Я нашел заросшие рельсы, – крикнул он с сияющей миной спасателям. – Только подумайте. Рельсы!»

После этого происшествия губернатор решил, что с него хватит, и объявил район старой шахты охраняемой территорией. А позднее выяснилось, на основании детальных снимков, сделанных тем самым историком, что то все же были не рельсы, а только шпалы, призванные, очевидно, облегчить спуск угля в деревянных тачках вниз по крутому склону.

Много лет спустя был обнаружен квершлаг, упиравшийся в один из штреков Седьмой шахты. Его почистили, но никто не отважился сильно углубиться в старые тоннели, такие низкие и непроходимые.

Суббота 24 февраля 17.00

– Юнас? Что сейчас планируешь делать? – Ян Мелум сидел на краю переговорного стола и беспокойно качал ногой. Наступил вечер субботы, а значит, он провел на Шпицбергене уже чуть больше суток. – Хочешь, я подведу предварительные итоги расследования? Это быстро. Время чертовски поджимает. Элла Ульсен по-прежнему сидит где-то одна, в темноте и холоде.

Люнд Хаген составлял какой-то список на листе бумаги и даже не поднял головы. Он выглядел усталым. Мелум бросил нетерпеливый взгляд на шефа.

– Комментариев не будет? Тогда я продолжу. Вот, что мы имеем на данный момент. Кнут возвращается из шахты. Он нашел часы, но так и не нашел девочку. Эрик Хансейд сидит в своем кабинете, бледный, как полотно. Завел со мной разговор о жене и ситуации в семье. Как ты наверняка сам догадался, я сразу же поспешил смыться.

Он снова взглянул на Люнда Хагена, который по-прежнему не отрывался от своего занятия.

– Губернатор Исаксен совсем расклеилась и тайком восстанавливает фасад в кабинете офис-менеджера перед интервью телевизионщикам. Добралась до помады. Доходяга-телетехник ползает по ее кабинету и налаживает прямую трансляцию. Том Андреассен – единственный, кто делает хоть что-то полезное: он ищет Пера Лейквика, третьего бесследно испарившегося человека в Лонгиере.

– Ты несправедлив по отношению к себе, – поднял глаза Люнд Хаген. – От тебя тоже есть толк. Сидишь тут и отчитываешь меня.

– Но, Юнас, черт побери. Мы должны что-то делать… – Мелум встал и подошел к окну. – Том говорит, что весь город в курсе происходящего. Всем известно про безуспешные поиски Эллы в Седьмой шахте, про смерть Ульсена… Что если это все-таки Лейквик ее похитил? Что если он перепугался всей этой шумихи и сделал что-то в панике? – Он обернулся и посмотрел на шефа КРИПОСа. – И что насчет ледоруба? Не кажется ли тебе странным, что он числится на балансе губернатора?

Наконец Люнд Хаген отозвался:

– Его наверняка украли. Отто говорит, на нем есть несколько отпечатков. Но смазанных. Да и с чем их сравнивать? Мы же не можем колесить по Лонгиеру и снимать пальчики со всех жителей?

Дверь открылась и в переговорную вошел Кнут. Его лицо и одежда были перемазаны угольной пылью.

– Ее там не было.

– Да, мне уже сообщили, – кивнул Люнд Хаген. – Еще что-нибудь нашли? Могла ли она быть там раньше?

– Сложно сказать. Я заехал к жене Стейнара показать часы. Говорит, его.

Воцарилась тишина. Кнут стоял посреди комнаты, поглаживая челку. Глаза поблескивали за стеклами очков.

– Послушайте, я тут подумал…

– Самое время. – Люнд Хаген снова принялся писать.

– Не мог ли он спрятать ее в другом месте шахты? Мне кажется, я припоминаю… Где запись допроса Беккена? Знаю, что это звучит немного безумно, но у меня есть чувство, что она была там. В бытовке. Пол был усеян обертками от сладостей.

Люнд Хаген положил ладони на стол и поднялся.

– Я за кофе. Кому-нибудь еще принести?

И бросил, проходя мимо Кнута:

– Мы все должны попробовать. К тому же вы уже оказывались правы.

Кнут проводил его взглядом:

– Какая муха его укусила?

Мелум сокрушенно покачал головой:

– По правде, мне кажется, что он испуган. Так много следов в разных направлениях. Шпицберген – странное место. Весь наш прежний опыт здесь не работает. Но это дело мы обязаны распутать. – Он встал и подошел к двери. – Стенограмма допроса в кабинете у Хансейда. Пойду возьму.

Однако Кнут его опередил. Он быстро зашагал по коридору в сторону кабинета Хансейда. Дверь его оказалась приоткрыта, внутри никого не было. Кнут в нерешительности застыл на пороге. Но затем зашел. Горела только настольная лампа, блокнот с записями обнаружился у телефона. Он опустился в офисное кресло и принялся листать, но нужные сведения никак не находились. Ему казалось, что Беккен, описывая первый рабочий день Ульсена, упоминал квершлаг в глубине старой шахты, где их джип чуть не застрял.

Он вернулся к началу и стал листать помедленнее. Вчитывался в предложения, записанные торопливым почерком Хансейда в виде ключевых слов. Сведений было немного, конкретики еще меньше. Ларс Уве мало что рассказал о квершлаге в старой шахте. Может, это было в допросе Кристиана? Описание квершлага могло быть в факсе от полиции Тромсё. А он, скорее всего, лежит у Люнда Хагена в переговорной.

Кнут сидел какое-то время неподвижно в полутьме кабинета, чувствуя, как его накрывает усталость. Расследование и поиски Эллы Ульсен словно бы окутало туманом. Однако времени оставалось отчаянно мало. Они тыкались вслепую как в кошмаре, обреченные, казалось, всегда опаздывать, потому что не замечали чего-то очевидного. Но сначала нужно было отмести все несущественное. Как эта история с контрабандой, не имевшая, как оказалось, никакого отношения к исчезновению ребенка. Кристиан Эллингсен, может, и хотел отомстить Ульсену, но его даже не было в Лонгиере, когда загорелись машины на парковке у супермаркета.

Письменный стол Хансейда был завален папками с делами и заметками. Кнута не интересовало ничего, кроме стенограммы допроса, но его внимание случайно привлекла лежащая между стопками бумаг небольшая раскрытая тетрадь. Он без особого интереса притянул ее к себе и пробежался глазами по страницам, заполненным убористым почерком, сначала безразлично, потом – с нарастающим беспокойством.

Суббота 24 февраля 18.20

Потолок обвалился на стыке Седьмой шахты и старой выработки. В «Стуре Ношке» другого и не ожидали. Вход в старую шахту был перекрыт с тех пор, как его обнаружили во время обвала пару лет назад. Теперь с потолка сорвался большой кусок породы, и груда камней поменьше, обрушившаяся следом, перегородила вход в выработку. Однако туда все еще можно было протиснуться с одной стороны.

– Что с уровнем метана? – горный мастер подошел к начальнику смены, ветерану, который всего пару недель назад перевелся сюда с Третьей шахты. Его сильной стороной было доскональное знание старинных методов угледобычи. Спешка не позволяла им завезти в тоннель машины, которые укрепили бы старый орт современными гидравлическими опорами. Но, по словам начальника смены, особого смысла в этом все равно не было. Гора растрескалась, как овсяное печенье.

– Чуть ниже верхних значений. Довольно стабилен.

Он кивнул горному мастеру:

– Пойдем их выводить?

– Это безопасно?

– Безопасно? – начальник смены глухо, невесело рассмеялся. – Так же безопасно, как перепихнуться с первой попавшейся портовой шлюхой.

Горный мастер задумался:

– Тогда вам решать.

– Пока там внутри есть люди, мы обязаны их предупредить… – он чуть ли не извинялся, что идет на такой риск. – Я пойду один. Больше и не надо.

Вскоре он уже шагал вглубь по направлению к старой бытовке. Фонарь на его каске освещал то одну, то другую сторону тоннеля. Низкие выработки, где свод почти смыкался с полом, исчезали в темноте за его спиной. Скоро гора совсем опустится и поглотит их. Тогда старая шахта исчезнет навсегда. Укреплять тоннели не имело особого смысла. Угольный пласт был тонким, с множеством прожилок обычной породы. Он не стоил разработки, как со временем поняли те, кто вел здесь пробную добычу почти сто лет назад.

Начальник смены редко бывал в горе один. Он наслаждался этим непривычным чувством и одновременно боролся со страхом темноты, обступившей его со всех сторон. Временами он замирал и прислушивался. Гора трещала и грохотала. Нагрузка на каменные своды была колоссальной. Что-то вот-вот должно было случиться. Незаметный сдвиг одного-единственного камня, внезапный камнепад в глубине горы, изменение, начавшееся с тихого щелчка, могло закончиться тысячетонным обвалом, который похоронит их всех. Он прибавил шаг.

Он нашел их у старой бытовки. Махнул им рукой и крикнул. Один из шахтеров – он узнал его по желтой каске – подошел к нему.

– Надо выходить?

– Немедленно. Бери полисмена и… – он огляделся, но не увидел белой каски, которую посетители шахты надевают, чтобы было видно, что они посетители. – А где он?

– Они с Маленьким Йоном пошли глянуть старые выработки. Жалко парня. Он был так уверен, что найдет следы девочки. Но этот Ульсен, наверное, все же не был идиотом. Кто в здравом уме потащит сюда ребенка?

Начальник смены пожал плечами. Его больше заботило, как поскорее вывести всех наружу.

– Давно они ушли?

– Нет, может, минут пять. Но этот синекасочный, он же медленно ходит. Вряд ли они успели далеко уйти.

– Беги за ними. Одна нога здесь, другая там. Надо выбираться.

Мурашки пробежали по спине начальника смены. Ему не нравились звуки горы, очень не нравились. Но не успел шахтер исчезнуть в тени бытовки, как появился другой: склонив голову он стремительно приближался коньковым шагом. Тоже в желтой каске.

– Нужно выбираться. Немедленно!

Внезапно прямо рядом с ними раздался грохот, и со стороны обвалившегося бокового тоннеля повалили густые клубы пыли.

Видимость резко упала до нескольких метров. Начальник смены различил бегущую навстречу фигуру. Другая фигура пробежала мимо бытовки в глубь горы. Он схватил за руку того, кто был поближе.

– Всех известили? Уже бегут назад в Седьмую шахту?

И услышал в ответ:

– Да, я видел, как кто-то пошел туда, где исчез синекасочник. А что, кто-то из начальства тоже спустился сюда? Кто бы то ни был, я крикнул ему вслед. Он в курсе.

Один за другим они кубарем вывалились из узкого лаза в тоннель Седьмой шахты. Лица, защитные очки и одежда были густо перемазаны угольной пылью. Сорвав с себя черные от пыли респираторы, они жадно хватали ртом воздух. Горный мастер стоял наготове у джипа. Он пересчитал их. Огляделся и пересчитал по новой.

– А где полицейский?

– Он на подходе. Маленький Йон пошел его предупредить. Они уже выходят.

– Но Маленький Йон, вон он стоит.

– Но я видел собственными глазами… в глубине квершлага за бытовкой… кто-то явно пошел за полисменом. Еще я видел кого-то в белой каске… – начальник смены растерянно обвел взглядом присутствующих.

– В старую шахту никто из руководства не заходил, – откликнулся горный мастер. – И все, кого я послал внутрь, уже вернулись. Все, кроме Кнута Фьеля, – добавил он и почувствовал, как у него засосало под ложечкой.

– Но… кто же тогда пошел за полисменом? – спросил начальник смены. Нехорошее предчувствие морозом пробежало по телу.

Больше они ничего сказать не успели. В тот же миг свод по всей длине старого тоннеля обрушился. Бревна, которые недавно вбили для поддержания крепи, переломало словно спички. Грохот был оглушающим, огромные клубы угольной пыли вырвались из проема старой шахты. Эхо прокатилось по тоннелям, квершлагам и штрекам вплоть до главной штольни. А потом стало тихо. Путь в старую шахту отныне был закрыт навеки.

17 февраля 2001 года.

Посмотри-ка на эту вырезку из «Нюа Вермландс-Тилнинген», Ян. Спустя почти пять лет наши предположения подтвердились.

Написана плотником Тиллером из Намсоса, работавшим в Лонгиере в 1947 г. Опубликована в газете «Свальбардпостен», № 10 за 1950/51 гг.

На Шпицбергене полицейское управление входит в администрацию губернатора.

Бюнад – норвежский национальный костюм, надеваемый по торжественным случаям (прим. пер.).

KRIPOS – Национальная служба уголовных расследований Норвегии (прим. пер.).

Фимбулвинтер – апокалиптическая трехлетняя зима, предшествующая рагнарёку в германо-скандинавской мифологии (прим. пер.).

«Поларйента» (норв. Polarjenta) переводится как «полярная девочка» (прим. пер.).

Норвежский Санта-Клаус.

Традиционное блюдо Северной Европы из мяса (солонины) и тушеных овощей (прим. пер.).

Аварийный радиобуй (прим. пер.).

Университетский госпиталь в Бергене, в Западной Норвегии (прим. пер.).

Аэропорт г. Осло (прим. пер.).

Перевод Л. Амеличевой.