© Паулсен, 2017

© Monica Kristensen and Forlaget Press, Oslo 2008

Published by agreement with Copenhagen

Literary Agency ApS, Copenhagen

На небольшом холме лежали двое и следили за церковью. Был ранний вечер, но луна уже заливала бледным светом пустынный заснеженный пейзаж, населённый тенями. Из снега местами торчали чёрные голые ветви низкорослых деревьев, забравшихся так далеко на север и скорчившихся от нехватки света и питания.

Церковью был простой бревенчатый сруб с узкими щелями-окнами по обеим сторонам двери. Церковь казалась старинной, да такой она на самом деле и была. На крыше располагалась труба, сложенная из нетёсаного камня, а на коньке с краю был прибит высокий косой крест, грубо вырубленный из дерева. Из трубы шёл дым. Прошло не меньше часа с тех пор, как от едва видимой дороги к церкви подошли двое – высокий мужчина с мешком за плечами и маленький мальчик. Вдалеке виднелся припаркованный автомобиль.

Изношенная и грязная военная форма не спасала тех, кто лежал на холме, от холода. Они представляли себе, каково было бы сейчас сидеть там, в деревянном домике, в тёплой комнате, имея тёплую еду и питьё. Но дать о себе знать они не отваживались. Время ещё не пришло. Им можно будет спуститься, когда совсем стемнеет и они убедятся, что больше никто не придёт.

Было самое начало марта, 1941 год. На другой стороне границы, на много миль к югу от промёрзшей русской тундры, через несколько недель разразится великая битва. Погибших будет столько, что трупы останутся лежать на поле боя, меж стволов деревьев в редком еловом лесу, у сожжённых домов и разрушенных церквей. Друзья вскоре станут врагами и перестанут видеть друг в друге людей. Солдаты обеих сторон забудут, ради чего воюют. У них будет одна цель – дожить до следующего дня, и победителей в этой войне не будет.

А ещё дальше на юг уже чертили планы и готовились возводить целые кварталы бараков, домов и бетонных бункеров, которые позже назовут Аушвиц, Заксенхаузен, Дахау и Майданек. На севере же русская военная машина вынесет невыносимое, встретит все направленные на неё удары – и ответит с такой же жестокостью.

Но два человека на холме ничего об этом не знали. Они были дезертирами, хотя сами себя так не называли. В конце концов, они были норвежцы, уроженцы Йёвика. Они сбежали из немецкого снайперского подразделения, действовавшего глубоко в тылу врага и получавшего приказы непосредственно от берлинского штаба. Им назначено было быть элитой, но всё вышло не так. И вот они лежат на холме в Пасвике, одни в пустынном и незнакомом месте, далеко от людей. Они уходили от русских, от финнов, от немцев и норвежцев. Беглецы в рваной одежде, которые вот-вот уснут и никогда больше не проснутся.

Не таким они себе представляли возвращение в Норвегию. Их отец служил в полиции. Оккупанты, которые при ближайшем рассмотрении оказались самыми обычными людьми, гоняющимися за собственной выгодой, быстро завоевали симпатии этого надменного и недалёкого человека. Но его сыновья страдали от всеобщего презрения и мелких издевательств, хотя никто из земляков не отваживался унижать их в открытую.

Оттар был старшим. Он хотел выдвинуться, мечтал сделать карьеру. Не приходилось сомневаться, что немцы рано или поздно покорят всю Европу, поэтому он решил встать на их сторону. А младший брат, Нильс, был тихим и домашним, и ему было всё равно, какой дорогой пойти. Он тянулся за братом. Вот так они и попали в норвежский набор элитных солдат для войск СС, что сулило быстрое продвижение по службе, деньги и почёт. Строй молодых людей, записавшихся добровольцами, чтобы внести свой вклад в борьбу Германии против большевиков, инспектировал сам премьер-министр Видкун Квислинг. Но мама всё равно плакала.

– Тебе обязательно и Нильса с собой брать? – спрашивала мать с мольбой в голосе. – Ему ведь всего семнадцать.

Как всегда. Бедняжка Нильс, мамин любимчик. Для неё он никогда не совершал промахов, ни в чём ни разу не был виноват, никогда. И всё-таки Оттар любил братишку, который был на два года младше. Без Нильса и вербоваться бы не стоило. А уговорить брата на большое приключение было проще простого. Так уж повелось: куда Оттар, туда и он.

Поначалу всё было так, как он и расписывал брату. Путешествие в Осло, встреча с другими добровольцами, торжественная церемония на ипподроме, где присутствовал сам Генрих Гиммлер вместе с премьер-министром и другими шишками из партии «Национальное единство»[1]. И снова дорога – в отборочный лагерь возле австрийского города Грац. Братьев охватило такое возбуждение от приключения, что они не могли толком ни есть, ни спать. Потом был тренировочный лагерь, дух товарищества, дисциплина… Приключение продолжалось.

Но вскоре пришло разочарование. Они думали, что всех норвежских солдат соберут в одном из трёх полков танковой дивизии СС «Викинг», в том, который получил название «Нордланд». Но вместо этого их разбросали кого куда, перемешав с финнами, выходцами из Восточной Европы и прочим разношёрстным сбродом.

Оттара и Нильса отправили в Польшу. Пошли бесконечные переброски, почти без боёв. Оружие и снаряжение оказались громоздкими и тяжёлыми, а кормёжка – скверной. На норвежцев и всех остальных иностранцев немецкие солдаты посматривали свысока.

Затем передислокация на север, к российской границе. Туда, где через несколько месяцев пройдёт Восточный фронт. Тем временем зима принесла с собой холода и такую безнадёжность, какой братья раньше и вообразить не могли.

Нильс начал поговаривать о побеге и о том, как бы им вернуться в Норвегию. После того как разбили лагерь, он стал часто плакать. Забирался в спальный мешок и плакал – только грязные светлые вихры торчали из мешка. И глаза у Нильса стали какие-то мёртвые.

Должно быть, произошла ошибка, их приняли за финнов, и несколько человек вдруг попали в плен к русским, в том числе и братья. Они надеялись, что недоразумение разрешится, как только поймут, что они норвежцы. Но время шло, а они всё так же обретались в одной куче с другими солдатами – чехами, поляками, финнами и единственным англичанином. Все попытки объясниться ни к чему не привели, не помогло даже то, что на них была форма немецких солдат. Офицеры командного состава были всё время пьяны и время от времени расстреливали случайного заключённого, чтобы держать остальных в страхе.

Их отправили на север: сначала везли в открытых вагонах, затем повели пешком. Они шли по грязным дорогам в глубь страны, и того, кто падал, расстреливали без малейшего колебания. Наконец они вышли на большую равнину, где был лагерь для военнопленных – кучка сараев, обнесённых тремя рядами колючей проволоки. Там братья провели около двух месяцев, но потом пришёл приказ всех пленных ликвидировать. Бараки надлежало сжечь, сровнять с землёй. Зачем русским тратить силы на заботу о чужаках?

Угрожая оружием, пленных заставили лечь на снег, и по ним поехали танки. Оттар лежал на земле, прижав к себе Нильса.

В нескольких метрах от братьев танк остановился, забуксовав в ледяной мешанине из человеческих тел и грязи. Было уже далеко за полночь. Русские разошлись по палаткам и крепко напились. Вдруг вдали взметнулось пламя – это горели бараки с оставшимися пленными. Теми, у кого не хватило сил подняться и выйти.

После ухода русских Оттар ещё долго лежал неподвижно, чувствуя, как идущий от земли холод всё больше сковывает тело. Но в конце концов он решился подняться, встал на четвереньки. Никто не начал стрелять, поблизости не оказалось ни одного русского солдата. Другие пленные не шевелились, даже брат. Он поднял Нильса и пошёл, не разбирая дороги и даже не пытаясь спрятаться. Нильс был без сознания, и он то тащил его по земле, то нёс на руках. Наконец они упали в какие-то кусты и заснули.

Разбудил их свет, пробивавшийся сквозь пелену тумана. Вскоре они набрели на пустую хижину, нашли там дрова и остатки еды: не случись этого, в тундре осталось бы на два окоченевших трупа больше.

К ним медленно возвращались силы. В хижине они пробыли несколько дней, Оттар точно не знал сколько. Они ели прогорклое масло, которое нашли в узком шкафчике, и остатки чего-то, что некогда было мукой, а теперь больше напоминало чёрную крупу с жучками и прочими насекомыми. Они ели коренья, траву и листья – всё, что только могли найти.

Пришёл день, когда братья достаточно окрепли, чтобы двинуться дальше. Зима была в разгаре, и вся тундра лежала под снегом. Они старались идти, избегая больших дорог. По ночам рубили ветки и, как могли, сооружали шалаш. Но холод пробирал до костей, не давая уснуть, и они дремали, не отключаясь от горьких мыслей.

Однажды вечером братья увидели вдалеке русские войска, идущие маршем на юг. Несколько мучительных минут, окаменев от страха, они наблюдали за змеящейся линией людей, так похожих отсюда на муравьев. После этого Оттар решил идти на северо-запад. И снова им повезло: они наткнулись на одинокую ферму, окружённую редкими деревцами. Жившие там пожилые супруги заперлись в спальне. Но они были так напуганы, а допотопное ружьишко, которым они пытались защищаться, так мало могло помочь, что меньше чем через час братья перенесли их трупы в разваливающийся сарай, а сами на несколько недель расположились в доме. Ни один из них не догадывался, что Рождество давно наступило и прошло.

Они питались жалкими запасами, которые старики заготовили на зиму, но через несколько недель еда подошла к концу, и им пришлось двигаться дальше. Решили идти к норвежской границе. Больше всего они боялись очутиться в Финляндии: языка они не знали, а драться пришлось бы с людьми, гораздо более привычными к зиме, чем они сами. Они, как могли, определяли направление: днём – по солнцу, в ясные ночи – по звёздам.

В один из дней они вышли к широкой, покрытой льдом реке и, то и дело спотыкаясь на закоченевших ногах, стали перебираться на другой берег. Ночь наступила раньше, чем они достигли его. Неподалёку они увидели палатку, в которой спали двое немецких солдат. Не думая о том, что эти люди сражаются на той же стороне, что и они сами, братья убили обоих, забрали оружие и форму, вот только годных сапог оказалась всего одна пара. Оттар отдал их Нильсу, а тот молча принял.

Но, похоже, удача от них отвернулась. День за днём они шли, избегая дорог и людей. Оттар полагал, что они уже в Норвегии. Оба смутно понимали, что их арестуют в любом случае: для норвежцев они предатели, для немецких властей – дезертиры. План братьев был таков: уйти на юг и затеряться среди своих, прикинувшись бойцами Сопротивления в бегах.

Они шли, они ползли, они мёрзли и голодали. Приграничные земли, по которым они пробирались, были пустынны. Иногда вдалеке мелькала широкая замёрзшая река. Они искали какой-нибудь дом, где можно было бы разжиться едой, но им ничего не попадалось до тех пор, пока, поднявшись на очередной холм, они не увидели небольшую церковь.

По весне сад вокруг старого каменного дома в английском городке Блайленд расцвёл за считаные дни. Японские вишни преодолели робость и оделись в нежно-розовое цветочное облако. Себастьян Роуз вышел из машины и с удовольствием вдохнул ароматы сада. В такие дни, как этот, он был благодарен Эмме за её упорное нежелание переезжать из дома своего детства в Корнуэлле к месту его работы в Бристоле. Последние километры за рулём – мимо лугов, где пасутся лошади, вверх по вязовой аллее – стоили ежедневных мотаний между штаб-квартирой полиции и сельской глушью.

День клонился к вечеру, гравийная дорожка была освещена мягким светом. Он заглянул в кухонное окно и, как обычно, побарабанил пальцами по стеклу. Но сегодня Эмма его не услышала. Она сидела за столом сгорбившись, спиной к нему. Зато левретка Люка своим диким и безумным танцем у входной двери оповестила обожаемую хозяйку, что мужчина, который живёт с ними вместе, вернулся домой.

– Ну как, оживлённое сегодня движение на дорогах? – Эмма не встала, а только слегка обернулась к нему и рассеянно улыбнулась. Себастьян пожал плечами. На кухне было подозрительно тихо: не булькали кастрюли, не попискивала духовка.

– Может, пойти поесть в паб? – дипломатично предложил Себастьян. Блайленд не назовёшь большим, в нём едва ли наберётся пятьдесят домов, и все они словно сторонятся друг друга, отступая за газоны и высокие каменные ограды. Но у перекрёстка четырёх дорог уже в Раннем Средневековье образовалась маленькая площадь. На ней в тени большого дуба размещались почта, церковь и постоялый двор.

– Ох, Себастьян, прости! Я думала приготовить пирог с бараниной и картофельное пюре. Но получила письмо. Кажется, это приглашение. Я присела на минуту и совсем забылась. Ничего, если мы просто останемся дома? Нам нужно кое о чём поговорить.

Поужинав омлетом и готовым куриным супом, они перешли в гостиную и заняли два кресла у эркерного окна в сад. Люка спала в своей корзине на кухне и во сне, судя по звукам, жестоко расправлялась с какой-то мелкой живностью. Себастьян зажёг трубку, отпил кофе из чашки. Эмму определённо что-то беспокоило.

– Как я тебе уже сказала, сегодня с почтой пришло приглашение. Только вот адресовано письмо было не мне. Оно на имя моего отца.

Какое-то время Себастьян сидел молча. Отец Эммы умер больше пятидесяти лет назад. Себастьян всегда знал, что об отце Эмма вспоминает с бесконечной скорбью, и понимал, каким потрясением было для неё прочесть на конверте его имя.

– Ну, Эмма, это очень странно. После стольких лет. А кто отправитель?

– Оно из Норвегии, от организации, которая называет себя Союзом ветеранов войны в Арктике. Конечно, им известно, что он давно скончался, но они пытаются связаться с кем-то из родственников. У них есть только адрес, который был у него в 1941 году.

– Как это для тебя тяжело… – Себастьян наклонился и взял её за руку. Но Эмма ещё не закончила. Она протянула ему конверт.

– Прочти и скажи: мне принять приглашение?

Они сели в автобус. Народ глазел на странную пару: саам в рабочей одежде – в загвазданной коричневой кофте, с ножом в ножнах на поясе, в сапогах, примотанных к ногам кожаным шнуром. И белобрысый мальчишка, большеглазый, перепуганный. Но напугал его явно не саам. Мальчик прижимался к грязной кофте и время от времени что-то тихо ему говорил. Саам молча качал головой, а один раз ответил:

– Потерпи немного. Мы почти приехали.

Впереди сидело несколько немецких солдат. Но, несмотря на малое количество пассажиров и относительно тёплую погоду – около двух градусов ниже нуля, автобус даже самую маленькую горку преодолевал с трудом. Перед каждым препятствием шофёр жал на тормоз, выходил из автобуса и производил какие-то манипуляции с газогенератором, после чего автобус дотягивал до вершины холма. На спускавшемся к реке склоне, с которого ветер сдувал снег, жёлтыми пятнами торчали пучки прошлогодней травы. Сильно промёрзшая земля оттает только через два-три месяца, но на идущих поверху участках дороги уже стало скользко из-за инея, который намерзает на щебёнке ночью и тает днём.

Миккель Сирма и мальчик сошли в Сванвике. Они быстро дошли до здания полиции – вытянутого в высоту деревянного дома, где у ленсмана была и приёмная, и небольшая квартирка на втором этаже. Ленсманом был молодой парень, и все в округе знали, что границы между личным пространством и рабочим местом для него не существовало. Если после звонка в дверь он не открывал, посетители просто заходили внутрь и садились ждать.

Когда ленсман Кнутсен спустился из своей кухни, держа в руке кружку с кофе, Миккель Сирма и мальчик уже стояли посередине его кабинета. Ленсман не слышал, как они вошли, и поэтому вздрогнул. Саама он знал и считал человеком честным и порядочным. Но кто этот мальчик?

– Лучше ленсману съездить в старую русскую церковь ниже по реке, – негромко сказал саам.

– А к маме мы не поедем? – Мальчик потянул его за кофту. Его личико сморщилось, он готов был разрыдаться. – Папа сказал, чтобы я сразу шёл к маме, а прошло уже много времени.

– Это сын священника из Гренсе-Якобсельва. Они с отцом поехали проверить наши церковные дома, те, в которых не служат.

– А сам священник?

Но саам только головой покачал и повторил, что ленсману надо ехать в церковь как можно скорее. Есть же у ленсмана машина. А они сами сначала на автобус сядут, а потом на лодке доберутся до Гренсе-Якобсельва, и мальчик будет дома.

Кнут Фьель сидел на кровати в гостиничном номере и перелистывал старые бумаги из папки историка. Дубликаты, сделанные по старинке, под копирку. Местами букв уже было не разобрать, скоро они совсем исчезнут. У него в руках оказались дела, которые расследовались задолго до его рождения. И всё-таки в этих пожелтевших листках что-то было. Ему даже казалось, что он узнаёт старый рапорт и человека, который его написал. Как будто какое-то смутное воспоминание или дежавю.

– Ну? Что ты об этом думаешь? – Хьеллю, советнику губернатора по культуре, надоело ждать, пока Кнут что-нибудь скажет. Он сидел в одном из двух гостиничных кресел, подбрасывал в воздух арахис из открытой коробочки и пытался ловить орешки ртом. Половина оказывалась на полу. Историка из Тромсё, который в этом номере жил, это, похоже, сильно раздражало.

Хьелль Лоде считал, что историк зря так серьёзно относится к невнятным утверждениям пожилой женщины, которой просто хочется верить, что её сын жив. У него не нашлось времени, чтобы как следует изучить содержимое папки прежде, чем звонить Кнуту Фьелю. Самолёт с Большой земли только что приземлился, и дел у него было по горло – ветеранов надо было встретить и заселить в отель «Северный полюс», а за порядок отвечал именно он. Лоде поднялся.

– Я пойду. Так ты готов завтра читать доклад прямо с утра? Это будет в Доме, а не здесь, не в отеле.

Повернулся к Кнуту.

– Может, поужинаешь с нами вечером? Глянешь на участников встречи. Не то чтобы я поверил в какой-то риск или во что-то подобное. Но на всякий случай?

– Риск? – повторил Кнут. – На всякий случай? Но одним вечером можно и пожертвовать. Других планов у него всё равно не было.

Когда советник губернатора ушёл, повисла неловкая пауза. Историк явно был не в своей тарелке. Они заговорили разом и смущённо улыбнулись.

– Ладно, ты первый, – сказал историк.

– Я вот думаю, ты правда веришь, что это дело для полиции? Почему ты, собственно, связался с Хьеллем? Мероприятие вполне могло пройти тихо и мирно – если бы ты никому ничего не сказал. Ты единственный считаешь, что один из участников не тот, за кого себя выдаёт. Думаешь, он опасен? Представляет угрозу для остальных?

Историк немного смутился.

– Не знаю, что и думать. Когда будет время, прочти старые рапорты пасвикского ленсмана. Увидишь – этот парень на мелочи не разменивался. Мы говорим об убийствах, и жестоких. Возможно, их было несколько, на это указывают рапорты. А потом – летом сорок первого – они внезапно прекратились. Я заинтересовался этим делом, потому что мои исследования показывают: гражданский сыск во время Второй мировой войны был делом нелёгким. Особенно в Финнмарке. Население Сёр-Варангера в то время едва ли достигало десяти тысяч. Но когда началась оккупация, в первые же несколько месяцев в Северную Норвегию было переброшено больше двухсот тысяч немецких солдат. Хуже всего дела обстояли в городах, в частности, в Киркенесе. А…

Историк оборвал себя на полуслове. Вздохнул.

– Прошу прощения, тема войны на севере очень меня интересует. Могу говорить об этом часами. А у тебя, конечно, совсем нет времени?

– Действительно нет, – улыбнулся Кнут. – А папку не одолжишь? Всего на один вечер? Верну обратно завтра прямо с утра.

– Конечно, бери. Хьелль Лоде прав: к встрече это дело никакого отношения не имеет. Так что бери. Только будь с документами осторожнее. Это ведь оригиналы – насколько мне известно, других копий нет. Я, конечно, всю стопку сфотографировал, только настоящих бумаг микрофильм не заменяет – у них есть свой запах, и ещё, знаешь, это особое ощущение от старой выцветшей бумаги, когда держишь её в руках.

Сотрудник Полярного музея начинал Кнуту нравиться. Ему импонировало внимание к деталям, в котором он узнавал себя. Внешнее же сходство ограничивалось самыми общими чертами: светлые волосы, средний рост, непримечательная внешность, возраст – тридцать с небольшим. Но по каким-то неявным приметам они друг друга опознали: ни с одним другим участником встречи Кнут бы не стал на прощание хлопать себя по колену и говорить: «Окей, тогда до вечера?»

В конце концов ленсмана Кнутсена соединили с начальником полиции в Киркенесе. Но говорить с ним надо было осторожно. У шефа была скверная привычка цепляться за второстепенные детали и приплетать их к какому-нибудь другому расследованию. Чаще всего дело оборачивали против ни в чём не виновных людей, с которыми хотело свести счёты руководство Финнмарка, гревшее руки на незаконной торговле.

– Я прочёл ваш рапорт. – Голос у начальника был скрипучий и неприятный. – Тот, что пришёл с автобусом. Он недостаточно подробный, скажу я вам.

– Тогда вам уже известно, что в посёлке Гренсе-Якобсельв убит священник. Возможно, это ограбление, которое пошло не по плану. Священнику сорок один, он из Южной Норвегии. Жил в пастырском доме вместе с семьёй – женой и сыном. Тело обнаружено в русской церкви к юго-востоку от Сванвика. В той, заброшенной. Убийство совершено с особой жестокостью.

– Я исхожу из того, что семью вы уже допросили?

– Во всяком случае, я с ними поговорил. Приехал к ним вчера поздно вечером, после осмотра церкви. Место преступления опечатано. Но нам, вероятно, потребуется помощь. Похоже, что убийца – или убийцы – забрали автомобиль священника, коричневый форд 1932 года выпуска с газогенератором.

– Мы тут обсудили это дело…

Ленсман поудобнее уселся в кресле. Он знал, что сейчас будет: длинный монолог начальства от лица всего киркенесского штаба.

– В первую очередь мы должны спросить себя, почему священника убили. Может быть, он коммунист? Может быть, он выдавал опасные для государственной безопасности тайны? Ведь эта церковь расположена недалеко от границы?

Ленсман попробовал возразить:

– Да, но по ту сторону границы Финляндия, а не Россия. Как вам известно, финны с Германией не воюют…

– Вероятно, преданные отечеству норвежцы решили, что всему есть предел. Может быть, они поймали его с поличным? Но с ним был сын, как вы пишете? Это обстоятельство следует изучить подробнее. Проще говоря, попробуйте надавить на семью. Был ли священник коммунистом? Я могу отрядить кого-нибудь отсюда в Гренсе-Якобсельв на лодке, чтобы допросить жену и ребёнка…

Кнутсен снова решил, что пора вмешаться:

– Но мальчишке всего пять. А жена убита горем, понятное дело. Допрос ничего не даст, они только перепугаются. И ничего не расскажут. К тому же…

Голос начальника полиции превратился в лёд:

– Эти жалкие людишки прикрываются женщинами и детьми. Прячутся среди гражданских и думают, что их это спасёт. Нет, вы слишком мягкосердечны, ленсман Кнутсен. Впрочем, вам простительно. Сколько лет вы на службе в этой пустыне? Пять? Н-да. Но сейчас пришли другие времена. Закон и порядок превыше всего. Мы не позволим предателям Родины прятаться за спинами женщин и детей. Мы этого не потерпим. Они должны понять, что всё бесполезно. Нужен показательный пример. Советую вам выполнять ваши обязанности. А то не заметите, как окажетесь без работы.

– Я только хотел сказать, что существуют и другие, более эффективные способы получить показания. – Ленсман сглотнул. Он балансировал над пропастью начальственных подозрений.

– Ну, поскольку сами вы до этого не додумались, я приказываю вам отправиться в немецкий гарнизон в Пасвикской долине.

Начальник полиции был не из этих мест и не утруждал себя изучением географии вверенного ему округа. Он рассчитывал на повышение и предвкушал скорый переезд на юг.

– Тамошнему коменданту стало известно о шпионе, направляющемся в Сёр-Варангер. Возможно, он уже прибыл. В этом случае немцы должны были перехватить радиосигналы, доказывающие, что в ваших краях кто-то поддерживает связь с русскими. Я жду, что вы приложите все усилия и разоблачите предателя.

Самолёту с Большой земли с погодой повезло. Он сделал круг над старым шахтёрским посёлком Лонгиер на семьдесят восьмом градусе северной широты и стал снижаться. Роузы наконец закончили ругаться.

– Господи, какая красота, ты только посмотри! – Себастьян Роуз прилип к окошку. Под ними высились горы и сверкали на полуночном солнце ледники. Эмма достала фотоаппарат. Она, конечно, знала, что снимки выйдут нечёткими, но не могла не щёлкнуть.

– Как ты думаешь, какая из гор Опера?[6] – спросила вдруг Эмма. Самолёт начал посадку и стремительно пошёл вниз. Эмме пришло на память трагическое крушение российского реактивного самолёта Ту-154, случившееся на Шпицбергене в прошлом году. Перед самой посадкой самолёт сошёл с курса и влетел прямо в гору. На борту был сто сорок один человек. Не выжил никто.

Себастьян Роуз бросил на жену быстрый взгляд. В последние недели она стала непривычно нервной, легкоранимой. Плакала, когда думала, что он не видит, о чём-то надолго задумывалась и не говорила о чём. Обычно такая разумная и отнюдь не сентиментальная. И, может, как раз потому, что они никогда не ссорились, случившаяся размолвка стала потрясением для обоих. Но теперь всё позади – думал Себастьян. Кажется, поездка на Шпицберген подняла ей настроение, она радовалась, что встретит друзей отца.

Когда их автобус остановился у отеля «Северный полюс», было уже поздно, но Эмма ложиться спать не захотела. Она села на край широкой двуспальной кровати и сверкнула на него глазами.

– Другие тоже не спят. Ты разве не слышишь?

Солнечный свет заливал каждый уголок номера. Ветер раскачивал незакрытую створку окна, звякала оконная задвижка. Себастьян вздохнул и задёрнул шторы.

– Эмма, это отель. Ну конечно, кто-то устраивает у себя в номере шумную вечеринку и изо всех сил мешает соседям. А нам с тобой лучше лечь. Семинар начинается рано утром, в девять. Осталось всего несколько часов.

– Встреча. – Эмма говорила рассеянно. – Никакой это не семинар. Мы будем вспоминать мёртвых. Те, кому есть о чём сожалеть, смогут сказать об этом вслух и, возможно, получить прощение.

Она так и осталась сидеть. Не поменяла позы, пока он был в ванной. Наконец произнесла:

– Пожалуй, я пойду прогуляюсь.

– Нет, никуда ты не пойдёшь. Ты не будешь одна ходить по Лонгиеру среди ночи. – Страх за неё накатил так внезапно, что он не смог сдержаться. И тут же получил обидную отповедь:

– Не разговаривай со мной таким тоном. Ты врал мне о моём отце. И я должна после этого тебе доверять и тебя слушаться? Ты этого добиваешься, да? Решать всё за всех?

– Эмма, я тебе не врал. Ни разу.

– Да уж. – Лицо её стало пунцовым. – Не врал, пусть так. Но ты далеко не всё рассказал мне о том месте, в которое тебя отправили зимой сорок первого. Ты и сейчас молчишь о том, что скрывал от меня все эти годы. Прикидываешься, что рассказывать больше не о чем. А как это назвать, если не ложью?

– Эмма… – Себастьян не находил слов. Она права. Он о многом ей не рассказал. Острое чувство вины заставило его замолчать. А хуже всего то, что кое-кто из ветеранов знает то же, что и он. От этой мысли его жёг стыд. Тот ветеран там тоже был. И это благодаря ему отца Эммы тогда, больше полувека назад, уволили из лагеря, в котором восьмилетний Себастьян Роуз провёл ужаснейшие месяцы своей жизни.

Ленсман поехал осмотреть место, где нашли машину священника. Несмотря на поздний час, над горизонтом тяжёлым серым шёлком переливался свет. А ведь ещё только самое начало весны. Через несколько недель солнце вообще перестанет заходить. Лёд в реке уже трескается. Но ледоход не начался, и реку легко можно перейти. Перебраться на другую сторону, где земля, то вздымаясь грядами лесистых холмов, то опадая, тянется дальше и дальше – через Мурманск, через шахтёрский город Никель, по Кольскому полуострову, через Архангельск и Печору и ещё дальше к востоку на бесчисленные километры – до самого Ледовитого океана. С незапамятных времён это русские земли. Но теперь за рекой финская территория – согласно Тартускому мирному договору, заключённому между Россией и Финляндией в 1920 году. Немцы ведут строительные работы в разных местах, сооружают безопасные переправы. У оккупационных властей явно свои планы.

На берегу реки покой – как благословение в мягком вечернем свете. Ленсмана разрывало от любви и беспомощности. Его дорогая, драгоценная страна. Придёт день, и немцы уйдут – но до тех пор много чего нужно сохранить и защитить и о многом позаботиться.

Ленсман припарковал свою машину довольно далеко на дороге. На земле ещё лежал снег, но сугробы подтаяли и съёжились. Он огляделся и пошёл вдоль следов шин, внимательно глядя себе под ноги: ни единой зацепки, чтобы судить о том, кто первым обнаружил машину. Её хорошо спрятали. Кто-то явно столкнул её вниз, к воде, а она застряла в кустах. Поблизости, справа от машины, видна была только одна цепочка человеческих следов – от съезда с дороги и обратно. Тот или те, кто обнаружил находку, явно торопились отсюда убраться.

Не было сомнений в том, что перед ним автомобиль священника. Номера совпадали, а кроме того, не так много было коричневых фордов в Северной Норвегии, да ещё с газогенератором. Священник пригнал машину с юга, когда получил приход в Киркенесе. Тогда она была под завязку нагружена кухонной утварью, игрушками, одеждой, постельным бельём – всем тем, что берут с собой, переезжая в новый дом. Нынешнему содержимому машины вряд ли кто обрадуется. На переднем пассажирском сиденье сидел мертвец. Одет он был в немецкую солдатскую форму. Стрелял в висок из девятимиллиметрового «люгера», который до сих пор держал в руке. В левой.

– Почему на пассажирском сиденье? – задумался ленсман. Он обошёл машину, раздвигая кусты. Отвёл в сторону ветки и открыл водительскую дверцу. Ключ вставлен в замок зажигания. Так зачем он пересел с водительского сиденья? Что-то здесь не стыкуется. Тело упало вперед, к лобовому стеклу. Ленсман стиснул зубы и откинул его обратно к спинке. Рану в виске окружали чёрные подпалины. Кровь из раны обильно текла на лицо, но не смыла следов пороха. Копоти много, значит, пистолет прижимали к голове.

Кнутсен заставил себя оттянуть убитому веко и посмотреть, какого цвета у того глаза. Голубые. Волосы вполне могли быть светлыми, но из-за грязи и запёкшейся крови определить их цвет было трудно. Лицо тоже было грязным. Возможно, он несколько недель не мылся. Борода отливала рыжиной, как часто бывает у блондинов. Мужчину даже худым назвать было трудно, так он отощал. Скулы туго обтянуты кожей. Руки – не руки, а кости с когтями. Ладони неописуемо грязные, загрубевшие и в ссадинах.

Ленсман выпрямился. Тишина вокруг машины заставляла его нервничать. Он чувствовал спиной чей-то взгляд, хотя был совершенно уверен, что поблизости никого нет. Вытащив ключ зажигания, он захлопнул дверцу машины и запер её на замок. Конечно, взломать её ничего не стоило, но автомобиль был совершенно пуст – если не считать трупа. На заднем сиденье ничего, в бардачке тоже пусто. Никаких тайников в багажнике и под капотом. Ни следа ценностей, украденных из заброшенной русской церкви.

Кнутсен вернулся на дорогу к своей машине. Что ему рассказывать в Киркенесе? Вот проблема. Всё произошедшее в машине и вокруг было довольно ясно. И ещё кое-что он мог сказать точно: несмотря на немецкую форму и пистолет, убитый почти наверняка был норвежцем.

Дом культуры, или просто Дом, возвели в Лонгиере в пятидесятые годы прошлого века, тогда же, когда и столовую в Свердрупбюене, и с годами он почти не менялся, пользуясь популярностью не только у туристов, но и у местных жителей. И Дом, и столовая вполне соответствовали тогдашнему так называемому индустриальному стилю, который всего через десять лет расползся по всем швам. Это были места, где шахтёры пили пиво и расслаблялись между сменами. Они соседствовали с барачным кварталом в старой части города, названной в честь Эйнара Свердрупа, многолетнего директора компании «Стуре Ношке». Того самого, который погиб во время бомбардировки судов «Исбьёрн» и «Селис».

Со временем в Доме нашлось место для кафетерия, ресторана и небольшого магазинчика. На втором этаже находились кинотеатр и зал, вмещающий до нескольких сотен человек. Именно здесь приехавший из Тромсё историк должен был прочесть свой доклад об операции «Фритхам», развернувшейся на Шпицбергене в мае 1942 года.

Даже спустя несколько недель после доклада в редакцию местной газеты «Свальбардпостен» продолжали приходить отзывы на это выступление. Общим, пожалуй, в них было одно – недовольство.

Почему доклад не назначили на вечер, ведь вечером прийти и увидеть фотографии смогло бы больше людей? И раз уж на то пошло – почему не организовали повтор, чтобы старшеклассники тоже смогли узнать о войне в Арктике? А сами ветераны – был им оказан подобающий почёт? Разве краткой и незамысловатой речи губернатора достаточно? Ведь всем ясно было, что она ни малейшего понятия не имеет о трагедии, разыгравшейся на льду Грен-фьорда более пятидесяти лет назад. И почему историк говорил главным образом об эвакуации Шпицбергена осенью сорок первого – историческом событии, никак не связанном с операцией «Фритхам»?

Справедливость требует признать, писал в своём ответе редактор, что связь эвакуации с военным походом историк в своём докладе подробно обосновал. Хорошо, но раз уж зашла речь о прочих событиях военного времени, то почему не была упомянута подлинная трагедия, запятнавшая военную историю «Стуре Ношке»? Почему ни слова не было сказано о ледоколе «Исбьёрн» и попытке шахтёров сбежать на нём в Англию весной сорок первого?

Но задавать эти вопросы начали только тогда, когда всё уже было позади – и доклад, и встреча ветеранов, и скандальное завершение, о котором потом предпочитали не упоминать.

В фойе было полно народу, люди встречали знакомых, общались, снимали верхнюю одежду и сдавали её в переполненный гардероб, выстраивались в очередь на лестнице, ведущей в зал. Двери зала оставались закрытыми, пока все ветераны не заняли свои места. Всё-таки они были уже очень пожилыми людьми и передвигались с трудом. Некоторые опирались на трость.

Чету Роузов Кнут Фьель не видел почти год, но тут же узнал их в толпе: приятного высокого мужчину с волосами песочного цвета и его маленькую пухлую спутницу с белым румяным лицом, обрамлённым седыми локонами, – оба были такими английскими, что могли бы служить эталоном самого понятия «англичане».

– Кнут! – На лице Эммы засияла улыбка.

До начала доклада оставалось ещё несколько минут, чтобы обменяться новостями. Они познакомились, а затем и подружились в прошлом году, когда расследовалось громкое дело о трупе, обнаруженном у выхода из Конгс-фьорда, и с тех пор поддерживали контакт с помощью писем и по телефону. Но о своём участии в этой встрече супруги Кнута не предупредили.

– Вот, хотели устроить тебе сюрприз. Поэтому Пол Йохансен и доставал тебя просьбами приехать в Ню-Олесунн именно на эти выходные.

– Кнут, как же приятно снова тебя видеть! Я так рада! Все снова соберутся в Ню-Олесунне – вы с Полом и мы с Себастьяном. Как будто время остановилось. Только на этот раз будем просто отдыхать.

– Так расскажите, почему вы здесь. Вы как-то связаны с этой встречей? К тому же у меня и в этом году есть для вас интригующая арктическая загадка. На этот раз – пятидесятилетней выдержки.

Кнут улыбался. Но Себастьян Роуз посмотрел на него как-то странно:

– Как ты, может, знаешь, меня в списке приглашённых нет. Присматриваю за женой, которая имеет скверную привычку попадать в неприятности. – Он взглянул на Эмму, которая сердито отвернулась и смотрела куда-то в сторону.

– Себастьян, вот зачем ты так? Мы много раз об этом говорили. Ты уверял меня, что понимаешь, почему я хочу участвовать. Ты сам сказал, что я должна принять это приглашение. – Голос Эммы слегка дрожал.

Себастьян Роуз вздохнул.

– Конечно, ты должна участвовать. Я просто тебя поддразниваю. Твой отец был героем войны. Сейчас его друзья и товарищи собрались здесь, на Шпицбергене, чтобы вспомнить о военных событиях в тех местах, где он погиб. На всю жизнь будет память. И благодаря твоему присутствию воспоминания других участников тоже обогатятся. Им будет очень интересно взглянуть на фотографии и письма, которые ты привезла. Но я бы ни за что на свете не отпустил тебя сюда одну.

Наконец все ветераны заняли предназначенные для них места. Доклад можно было начинать. Очередь поползла вверх по лестнице в зал. Кнут успел шепнуть Роузу:

– Нам нужно поговорить, и как можно скорее. Когда приедете в Ню-Олесунн, сразу иди в губернаторский домик.

Инспектор британской полиции поднял брови и изобразил обречённость.

– Да уж, можешь не сомневаться, я приду. Мне тоже есть что тебе рассказать. Только между нами. Эмма этого слышать не должна.

В понедельник священника похоронили у часовни короля Оскара II. Все скамьи в маленькой каменной часовне были заняты, народ стоял вдоль стен и в центральном проходе. Выдался погожий весенний день. Яркие лучи солнца били в витражные окна, выстилая пол световым ковром. Ветер утих, и даже холод не мог сдержать птичьего пения. Одетая в чёрное вдова сидела на первой скамье, отведённой для родственников. Между бабушкой и дедушкой виднелась светлая головка сына. Никому не давали ни подойти к нему, ни поговорить. На тех, кто пытался, устремляла тяжёлый взгляд его мать. Старики, как колонны, с двух сторон подпирали маленькую семью. Они беспомощно и смущённо смотрели на собравшихся людей. После убийства прошло пять дней.

В качестве отправной точки своей проповеди епископ избрал сюжет с пропавшей иконы – борьбу архангела Михаила за спасение человека от козней зла. Для того, кто искренне раскаивается, сделать это никогда не поздно – сказал он и обвёл взглядом своих слушателей. Однако что пользы прийти спустя много лет и признаться в преступлениях, совершённых в надежде, что война и нужда всё покроют? Драгоценное достояние церкви должно быть возвращено сейчас, сказал епископ, а не сокрыто в целях обогащения. Каждый человек должен следовать примеру своих наставников. Смирение и покорность ведут к спасению.

На одной из дальних скамей сидел Миккель Сирма.

Ленсман Кнутсен внимательно следил за всеми, кто пришёл на похороны. Но убийца, конечно, уже далеко от Сёр-Варангера. Ну как можно было не найти ни единого следа мотоцикла? Все эти блокпосты на пятидесятой государственной дороге и бесконечные немецкие грузовики просто обязаны были его засечь. Ленсман почти разуверился в своих предположениях относительно убийств. По крайней мере, первого.

Позже примерно половину прощавшихся пригласили на кофе в тесный домик священника. Кухня и гостиная мгновенно заполнились народом. Чтобы не нарушать приличий, в спальни не заходили и на второй этаж, куда вела крутая и узкая лестница, не поднимались. Когда внутри стало не протолкнуться, некоторым гостям в выходной одежде пришлось дрожать от холода во дворе. Епископ предпочёл сидеть в тепле, пока другой священник дрожащим голосом читал псалмы для тех, кто остался снаружи.

По случаю похорон вдове выделили дополнительные продуктовые талоны. Она получила ржаной хлеб, сельдь и небольшой кусок масла. Кроме того, подали кофе из заменителя и жидкий бульон из вяленой баранины. Президент полиции сидел на диване с высокой спинкой в гостиной, в непосредственной близости от епископа. Он всё больше молчал. Смотрел по сторонам и не понимал, зачем он здесь. Работать с вдовой оказалось трудно. Почти на все вопросы она отвечала, что не знает. Мальчишка был так напуган, что писался в штаны, как только к нему обращался полицейский. Что само по себе подозрительно – считал начальник полиции. Он просил ленсмана, который вроде бы имел какое-то влияние на семью, выяснить, что ребёнок успел увидеть в церкви до того, как отец его отослал. Но у его терпения есть предел.

Наконец гости разошлись. Солнце высветило все грязные и мокрые следы, оставшиеся на старом деревянном полу, в кухне громоздились горы грязных чашек и мисок, огонь в печи потух, и в доме сразу сделалось холодно.

– Иди в спальню, ляг поспи, – ласково сказала мальчику мать. Лицо у него посерело от усталости и от необходимости быть на людях, все силы уходили на то, чтобы не убежать. – Я скоро приду.

– Нет, позвольте ему остаться ещё ненадолго, – попросил ленсман, – у меня для него кое-что есть. Он пошёл к машине. Вернулся и поставил на стол небольшой стакан морошки.

– Только для тебя. В этих ягодах много витамина С. Да ты и сам знаешь, ведь тебе скоро в школу?

– Ох, школа. Как же нам теперь быть? – Женщина беспомощно смотрела на свои руки. За эти несколько дней она заметно похудела. – Школа-то закрыта, уроки ведут дома, по очереди. А мы теперь в Гренсе-Якобсельве никто. Работы у меня нет. Одним нам не справиться. Знаете, что сказал ваш шеф? Он предложил, чтобы ребёнок пожил у родителей на юге.

Родители священника были так потрясены ужасной смертью сына и так устали с дороги, что поднялись в спальню сразу, как только позволили приличия.

– Я на это не решусь. Он должен быть со мной, иначе я не вынесу. – Она подняла на ленсмана расширившиеся от ужаса глаза.

– Не волнуйтесь. – Он положил руку на стол возле её руки. – Я думаю, разумнее не разлучать его с вами. Он очень смышлёный мальчик и, видимо, знает больше, чем говорит. Будет нехорошо, если он решится что-то рассказать, а вас не будет рядом.

Они немного помолчали.

– Попробую добиться разрешения на отъезд на юг для вас обоих, – нарушил тишину ленсман. – Вам следует отправиться домой, к своим. Никто не знает, на сколько затянется эта война. Я думаю, она будет долгой. С едой всё хуже. Ваша семья живёт на ферме, верно? На юге определённо лучше.

Ленсман поднялся.

– Но попробуйте всё-таки разговорить сына, когда окажетесь в безопасности. Нехорошо, что он несёт свою ношу в одиночку. Ему может прийти в голову, что в смерти отца есть и его вина, – ведь отец отослал его из церкви.

Вдова тоже поднялась с места и схватила его за руку – беспомощный и формальный прощальный жест.

– Спасибо за всё, что вы для нас сделали. Я никогда этого не забуду. Но пообещайте мне одну вещь. Найдите того, кто убил моего мужа, и добейтесь наказания. Хочу, чтобы он вечно горел в аду и раскаивался в том, что наделал.

Два необдуманных обещания. Пустые гарантии двум разным людям. Миккель Сирма хочет вернуть икону в церковь. Вдова священника хочет найти убийцу. А что он может, кроме как стараться изо всех сил?

Он выскочил из проулка между двумя высокими каменными домами. Судя по запаху, этот укромный уголок не обходили вниманием те, кому требовалось отлить по-быстрому. От испуга у него свело мышцы шеи, накатила тошнота. Совершенно неожиданно буквально из ниоткуда вынырнул полицейский и окликнул его. Прямо посреди улицы, среди толпы, от которой, как ему казалось, он ничем не отличается.

– Эй, ты! – кричал полицейский. – А ну-ка, стой! Что это у тебя за поясом? Ты что, не знаешь, что ходить по улицам с оружием запрещено?

Впервые с тех пор, как они с братом, перейдя границу, очутились в Норвегии, его остановила полиция. Что прямо-таки удивительно, если отважиться и припомнить все обстоятельства. Скольких он успел убить, вернувшись на родину? По его подсчётам выходило, что как минимум пятерых, – хотя в последний раз ему не хватило времени перерезать жертве глотку. Того паренька он убил из-за одежды, которая была ему нужна. Старался не тратить много времени на ликвидацию. Он ведь считал себя солдатом, профессионалом, а не каким-нибудь дилетантом. Но когда орудием убийства становился нож, под конец он всегда перерезал горло. Чтобы наверняка. К тому же так они быстрее умирают. А если их вдруг застигнут врасплох, жертва с перерезанным горлом не сможет произнести последних слов и уличить палача. Если же он использовал револьвер, то ограничивался единственным выстрелом в висок. Этого всегда хватало.

Несколько недель он прожил на уединённой ферме у моря, вдали от городов и других поселений. Он боролся с собой, старался взять себя в руки и перестать вздрагивать от малейшего шума, но в теле хозяйничала тревога. Каждую ночь ему снились кошмары, и часто он просыпался оттого, что слышал крики и рыдания. Кричал и плакал он сам, больше было некому. В конце концов ему пришлось оттуда убираться – люди стали на него коситься.

Возможно, в большом городе с его беспрестанным движением будет безопаснее? Он отправился в Харстад и быстро освоился на его оживлённых улицах, хотя никогда прежде там не бывал. Ни один человек в городе не может его узнать, в этом он был уверен. Одежда, которую он носил, не отличалась от того, что было надето на других. Коричнево-серая рубашка, брюки и жилет из простой грубой шерсти, которая царапает кожу и заставляет чесаться. Большая хлопковая сумка с лямкой через плечо. Странным могло показаться разве что отсутствие куртки – всё-таки ещё не лето. На шее был неумело повязан какой-никакой галстук. Брюки были великоваты, на талии их удерживал вытертый узкий ремень. На ногах сапоги из прочной толстой кожи. Нож он засовывал за пояс и под штаны. Наверное, полицейский заметил торчащую рукоятку.

Он и не думал повиноваться, наоборот – инстинкт подтолкнул его к бегству.

Выскочил на широкую, заполненную народом улицу. На бегу прочитал табличку: «Хавнегатен». Полицейского на хвосте не наблюдалось, но медлить всё равно не стоило. Почти перед самой дверью маленького кафе он наконец сбросил скорость и сделал несколько медленных шагов, выравнивая дыхание. Постоял на пороге, осмотрелся. В кафе были сплошь немецкие солдаты, но никто из них и головы не повернул, поэтому он тихо и неспешно направился к маленькому круглому столику, за которым уже сидел молодой парень.

– Можно? За другими столами свободных мест нет. прикинулся тихоней. Немного испуганным приезжим с юга.

– Конечно, садись. – Паренёк наклонился вперёд. – И притворись, что мы знакомы. – Он подмигнул весёлым карим глазом и понизил голос: – Похоже, ты только что от кого-то удирал. Я тоже – всего несколько минут назад. За тобой гонятся? Да, много не болтай, просто кивни. А то кто-нибудь может и задуматься, чего это понадобилось южанину так далеко на севере. Как раз сейчас в округе полно ребят из хирда. Я тебе что-нибудь закажу.

Ему даже и говорить-то почти не приходилось. Давно он не встречал таких простодушных людей, как сосед по столу. Весёлый, открытый, все карты сразу на стол. Назвался он Ларсеном. Сказал, что работал на подрядчика, который перестраивал несколько казарм на окраине Харстада. Прошлогодняя бомбёжка городу почти не повредила, в центре разрушено всего несколько домов. Но для всей этой бюрократии, которую наплодили немцы, нужны конторы и склады. А Ларсен сегодня поутру здорово нахамил пришедшему на стройплощадку немцу. За что его как следует вздули и пригрозили отправить в Финнмарк строить дороги. Ему только и оставалось, что унести ноги. Домой было нельзя, хорошо ещё, успел брата предупредить, – тот двинул прямиком домой и избавился от имевшегося оружия. Теперь надо драпать. Или в Швецию, или на Шпицберген. Ларсен выбрал второе.

– Шпицберген?

– Ну да. – Парнишка наклонился ещё ниже и сделал вид, что разглядывает прохожих, шепча одними губами: – Им там в шахты народ нужен. Многих работяг оттуда откомандировали на строительные работы и разводку дорог по всей стране. Угледобывающей компании «Стуре Ношке» нанимать почти некого. Даже Государственная служба занятости ничем помочь не может. Слыхал я, что они берут народ просто так, чуть ли не с улицы. А сам не хочешь попробовать? Как по мне, ты из тех, кому надо свалить, и по-быстрому. Ведь не просто так ты здесь очутился, а?

Он не мог понять, какие чувства испытывает – то ли презрение, то ли что-то, больше всего похожее на симпатию. Вот он тут сидит и – подумать только! – с беззаботным видом слушает ровесника, весельчака, который влип в историю и теперь отправляется в путь, рассчитывая подзаработать деньжат и неплохо провести время. Вот жизнь, которую он оставил так давно, что теперь смешно даже мечтать к ней вернуться. Жизнь, которой он хотел до рези в глазах. Жизнь, которую ему не дано прожить.

Автобус был собственностью угледобывающей компании, он приводился в движение старым дизельным мотором, который на холостом ходу дрожал и трясся, как больная зверушка, а под нагрузкой отрыгивал едкий чёрный дым, закрывающий водителю задний обзор. Числился он за отделом кадров, но ежедневно отвозил и забирал рабочие смены шахты номер семь. Сейчас он ехал в гору с группой ветеранов, чуть ли не ползком преодолевая крутые повороты.

Рядом с ним села англичанка. Он нерешительно улыбнулся, уверенный, что она видит просто неуклюжего и растерянного старика.

– Как думаете, грустно будет смотреть на новые шахты?

Она наклонилась к нему и говорила громко и отчётливо, как будто он туг на ухо. Он что-то пробурчал. Поймал её сочувствующий взгляд.

– Вы ведь шахтёр? Должно быть, это был для вас настоящий кошмар – бомбардировка? Когда земля так близко. Я даже не представляла себе. Как доклад? Больно было увидеть эти снимки?

Она что, помолчать не может? Он сел назад, чтобы побыть в покое и подумать. Около водителя стоял консультант из «Стуре Ношке» и пытался перекричать шум мотора. Наклонившись вперёд, он сделал вид, что изо всех сил прислушивается к его рассказу. На самом деле ему было всё равно: ни новое оборудование, ни дома, возведённые в Лонгиере за последние пятьдесят лет, нисколько его не волновали.

Он словно очнулся ото сна, и пробуждение было внезапным и неприятным. До недавнего времени он чувствовал себя в безопасности. На многие годы и думать забыл о том, что вообще-то богат. Мечтать о лучшей жизни было опасно. Жизнь, которую он вёл, мало-помалу сделалась такой основательной, такой надёжной, что мог пройти год, а он и не вспоминал о другой, прежней. И вдруг оказывается, что бесконечная борьба с угрозой разоблачения вовсе не закончена. Чудовище, которым он был когда-то, вернулось – оно напугано и держится настороже.

Он чуть не плакал от досады, жалея, что вернулся на Шпицберген. Но откуда ему было знать, что эта встреча окажется для него опасной? Как-никак он в течение многих лет поддерживал связь с другими ветеранами. Приглашение на встречу было невероятной удачей в том числе и потому, что ветеранам предлагали несколько дней провести в Ню-Олесунне. Наконец-то он сможет забрать те вещи, не вызывая никаких подозрений. Долгие годы небогатой жизни, возможно, подошли к концу.

Он решил рискнуть и попробовать продать всё вместе, сразу, как только вернётся со Шпицбергена. Может быть, в Лондоне? Или в Берлине? Он знал о чёрном рынке военных трофеев, процветающем в обоих этих городах. Следовало действовать осторожно и избегать необдуманных поступков. Письмо и открытка, полученные историком от его матери, представляли определённую угрозу. Если эти двое, офицер из администрации губернатора и историк, будут с ними возиться, кто знает, до чего они докопаются? Ему нужно выяснить, что ещё есть в папке.

– У меня тоже есть фотографии. С «Исбьёрна» и «Селиса».

Он удивлённо посмотрел на соседку – на этот раз его удивление было искренним. О чём это она болтает? Вот, вспомнил. Она же спрашивала, каково было смотреть на немецкие фотографии, сделанные с бомбардировщика. Он всё ещё улыбался. Да что она вообще понимает, эта бойкая английская дамочка? Сидит тут в своей незабудковой куртке, ведёт светскую беседу. Их же учили быть солдатами, всех без исключения – разве не ясно? Среди ветеранов не было ни одного человека без тайн. За те годы, что он состоял в Союзе ветеранов войны в Арктике, ему довелось услышать большую их часть.

– Вы знаете, я не касалась вещей отца, пока не получила приглашения на эту встречу. Они так и лежали в чемодане у нас на чердаке.

– Что за фотографии? – Наконец до него дошло, о чём она говорит. О том, что осталось ей от отца, английского капитана, офицера связи Джорджа Фрея.

– Лежали в конверте. Я, конечно, сначала письма прочла, а потом нашла плёнку. Бедный отец, он делал фотографии по пути из Гринока в Исландию и как-то ухитрился отправить плёнку вместе с письмом, в котором поимённо перечислил всех, кого снимал. Понимаете, он хотел, чтобы мать разослала фотографии родственникам. Но сообщение о том, что он утонул у берегов Шпицбергена, пришло раньше письма. Плёнка все эти годы пролежала в чемодане. Я нашла её несколько недель назад и сразу проявила. Может быть, на одной из фотографий вы? Хотелось бы вам увидеть себя тогдашнего?

Он подумал было, что ослышался. Плёнка? Фотографии с кораблей? И вдруг он вспомнил. Словно чья-то рука крепко стиснула все его внутренности. Он не мог дышать, привстал с сиденья, но упал на англичанку, потому что автобус сделал резкий разворот перед огромными воротами в шахту.

– Остановите автобус, – закричала дочь Джорджа Фрея, – человеку плохо. Но автобус и так уже остановился.

Он стал объяснять, что это недоразумение. Просто ему показалось, что автобус уже паркуется, и он встал, чтобы идти к выходу. Беспокоиться не о чем. К счастью для сопровождающего из «Стуре Ношке», пожилой мужчина не ушибся. И экскурсия могла продолжаться по графику, без задержек. А вот дочь Джорджа Фрея посмотрела на старика очень странно.

Когда возле Медвежьего острова они попали в свирепый шторм, к нему впервые за два года проявили доброту. Он в жизни не страдал от морской болезни – ни разу не был в открытом море на большом корабле, а рыбалка на озере Мьёса, куда его изредка брали в детстве, не считается. Он ожидал чего угодно, только не морской болезни, которая отняла у него все силы и сделала равнодушным ко всему, кроме тошноты и качки.

А начиналось путешествие по морю так гладко, что даже не верилось. На борту было полно пассажиров, едущих на Шпицберген. Из конторы «Стуре Ношке» он помчался на пристань и одним прыжком перепрыгнул трап. Но оказалось, что можно было и не спешить. Угольная баржа «Мунин», принадлежавшая Бергенской судовой компании Якоба Хёде, была к отплытию не готова. О точном времени отплытия никто не знал – пассажиры толпились, не понимая, куда девать багаж, палубу загромождали ящики, ожидающие загрузки в трюм, а хирд и морская полиция пытались поддерживать хоть какой-то порядок.

Ему отвели место в узком непроветриваемом помещении вместе с пятью другими пассажирами. Обычно здесь складывали канаты и резиновые покрышки, пустые и заполненные ящики. Руководителей и должностных лиц, разумеется, поселили в каюты. Немногие женщины, бывшие на борту, также получили места с вентиляцией, располагающиеся выше ватерлинии. А остальные девятнадцать пассажиров, шахтёры, едущие в Лонгиер и Свеа, были размещены там, где нашлось место. Его шестёрке повезло найти четыре подвесные койки. Харальд Ольдерволл, бывалый морской путешественник и ветеран Шпицбергена, сказал, что везение тут ни при чём, главное – молниеносная реакция: оценив вместимость кают, он поторопился занять койки. Так что благодарить нужно его – заключил Ольдерволл, давольно поглаживая свою густую тёмную бороду. И потому будет только справедливо, если он получит целую койку. А четверым из них придётся делить две и спать по очереди.

Ему выпало делить место с тихим парнем лет тридцати, которому пообещали двойной оклад, если он согласится поехать поработать плотником на летний сезон. Все шестеро устроились кто на канатных бухтах, кто на ящиках – и принялись сравнивать условия в договорах. Он достал свой и внимательно его прочитал. Только сейчас он по-настоящему осознал, что нанялся шахтёром на вторую шахту и должен перезимовать в Лонгиере. Правда, оклад оказался приличный. В прочих пунктах он ничего не понимал. Держал язык за зубами и слушал.

Спустя полчаса стены и пол задрожали, а гул парового двигателя стал нарастать. Шестеро мужчин тесной группой двинулись по узким проходам меж заляпанных маслом и угольной пылью переборок и вверх по почти отвесным лесенкам. Он думал, что ни за что не сможет запомнить дорогу и в одиночку вернуться к тому месту, где оставил за канатной бухтой свои мешок и сумку. Тревога разрывала его изнутри, но он успокаивал себя тем, что сейчас, сразу после отплытия, никому не придёт в голову без разрешения рыться в его вещах. По пути в Лонгиер остановок не планировалось. Если кто-нибудь что-нибудь украдёт, вора быстро разоблачат, и сбежать ему будет некуда. Несомненно, все, кто был на борту, это понимали.

Наконец они поднялись на переднюю палубу и встали у перил рядом с остальными пассажирами. Харстадская гавань уже исчезла из виду. Скользили мимо шхеры и острова, залитые мирным вечерним светом. Море слегка волновалось, «Мунин» медленно покачивался на волнах. Харальд Ольдерволл ткнул его в бок и указал на высокого худого мужчину в кепке-восьмиклинке и с трубкой.

– Эйнар Свердруп, директор «Стуре Ношке». Рядом с ним – начальник над шахтами. По дороге туда мы обычно с шефами не якшаемся. И с бабами тоже. – Он подмигнул. – А вот как придём в Лонгиер, будет совсем другая музыка.

Его очередь лезть в койку ещё не подошла. Ему бы следовало бояться разоблачения, но спокойное движение корабля убаюкало страх. Вздохнув, он уселся прямо на палубу, спиной к переборке. За переборкой была каюта, и какое-то время до него доносились голоса и смех. Постепенно всё стихло.

Вечер тонул в свинцово-блестящем море, и суша превратилась в чёрный контур на фоне светлого неба. Время от времени он угадывал очертания дома, а иногда и целого посёлка. В три часа ночи корабль взял курс на гавань Тромсё, чтобы принять на борт дополнительное оборудование для шахт. Но он уже дождался своей очереди и лёг спать, избежав таким образом ужаса, который непременно испытал бы при виде немецких солдат и людей из хирда, вышагивающих по палубе и потрошащих каюты в ходе обыска. А когда наступило время завтракать и его наконец разбудили, корабль был уже в открытом море и держал курс на Медвежий остров.

Он сразу заметил перемены. Сильнее били в нос непривычные судовые запахи. А когда он попытался надеть брюки, то не смог устоять на ногах и упал на нижнюю койку, где спал Эйлиф Нильсен, молодой рыжий парень с заячьей губой. Эйлиф приоткрыл глаза и улыбнулся: «Спасибо, но нет. А вот как просидим на Шпицбергене несколько месяцев, тогда приходи – может, я и передумаю».

А вот Харальд Ольдерволл сразу всё понял, стоило ему взглянуть на позеленевшее лицо товарища.

– Хватайся за плечи. Я пойду впереди, ты – следом. Выйдешь на воздух – станет полегче.

Ну, это как сказать. Когда он поднялся на палубу, его стошнило: за борт отправилось всё то немногое, что он съел за последние сутки. Да ещё он, как назло, поднялся по трапу с наветренной стороны.

Лицо у него теперь было в липкой блевотине, волосы – тоже. Он перевесился через холодную стальную трубу ограждения и стал смотреть вниз, на морскую воду, бегущую вдоль борта. Что, если разжать руки и отправиться на морское дно? Ему ведь так скверно, что он всё равно скоро умрёт. И в этот самый момент он встретил сочувствие и помощь со стороны человека, которого едва знал: широкими уверенными шагами к нему подошёл Харальд Ольдерволл и вытер его лицо своим носовым платком. Затем, порывшись во внутреннем кармане своей шерстяной куртки, достал побитую оловянную фляжку, отвинтил крышку и протянул ему.

– Вот, держи, сделай хороший глоток и прополощи рот. Проглотишь, если захочешь. Помогает от морской болезни.

И речи не могло быть о том, чтобы он вернулся вниз, в это подобие каюты. Дрожа, он дополз до переборки. Ветер крепчал, и корабль, раскачиваемый волнами, кренился всё сильнее, так что ему пришлось улечься прямо на ледяную сталь палубы. Через некоторое время пришёл Эйлиф Нильсен и принёс шерстяной плед, которым его накрыл. А другой парень, имени которого он даже не знал, сходил на камбуз и принёс ему кофе и сухарь, чтобы он немного поел.

– Ну не можем мы дать тебе скопытиться, пока ты Шпицбергена не видал. – Харальд Ольдерволл присел с ним рядом. – Злой он сегодня, норд-вест. Дует от самой Гренландии. А как во льды войдём, станет получше. Старый лёд волны-то гасит, сечёшь? Правда, шуметь и вонять поболе будет, когда льдины пойдут. Ну да у нас на носу вон сколько места.

Он не понимал ничего из того, о чём говорит старший товарищ, и чтобы ничего не отвечать, просто кивнул и скорчился на палубе.

К северу от Медвежьего острова они столкнулись с дрейфующими льдами. Первые редкие льдины мягко толкались в борта корабля, как будто несмело его приветствуя. Но совсем скоро куски льда плотно покрыли поверхность воды и предостерегающе заскрежетали по обшивке. Его это не тревожило – он ведь не знал повадок морского льда. Он просто был бесконечно признателен льдам за то, что судно и его вместе с ним перестало мотать туда-сюда.

Пришёл Харальд Ольдерволл с супом в большой белой корабельной кружке и сел рядом. Его что-то тревожило.

– Ох и уплотнился он в этот год, чтоб его! Я такого плотного льда и не припомню. И аж до Медвежьего. Они, чай, дали знать на «Исбьёрн» – то. На ледокол этот. Он не так чтобы большой и ходит на пару, но лёд ломает, тут ничего не скажешь. Они из Тромсё вышли тогда же, когда и мы.

Харальд посмотрел, как он скорчился под своим пледом, и добавил:

– Пойдём-ка с палубы. Холодает, Шпицберген на подходе.

Его проводили до места, уложили на койку Харальда, которую тот ему уступил, укутали в несколько пледов и чуть ли не с ложки накормили бульоном и гороховым супом. К счастью, большую часть времени он был один. Остальные собирались на палубе, следя за тем, как «Мунин» медленно и осторожно пробирается на север, отыскивая просветы во льдах. Он спал, укрывшись пледами и одеялами, и лихорадка понемногу отступала.

Он проснулся среди ночи и почувствовал себя совершенно здоровым и отдохнувшим. Какие-то люди спустились и легли спать. Каюта была наполнена звуками: царапаньем льда по обшивке, громким треском и лязгом, когда судно кренилось, тихим храпом и бормотанием.

«Убийства должны прекратиться, – думал он, глядя широко открытыми глазами на дно койки над ним. Вздрогнул от испуга – показалось на миг, что произнёс это вслух. – Нет, я ни о чём не жалею. Я был солдатом и делал то, что должно. Но нас взяли в плен, и всё пошло не так. Никто бы не смог». Ему вспомнилась смерть брата. После Сванвика он даже про себя перестал называть брата по имени.

Но дни, проведённые на «Мунине», что-то перевернули в его жизни, заставили задуматься о своей судьбе.

Начиналась какая-то новая жизнь. Товарищи. Люди, которым он, похоже, симпатичен. Если он убьёт снова, риск разоблачения увеличится. Общество на шахтах Шпицбергена небольшое и потому прозрачное. Но, превратившись в плотника из Харстада, сбежавшего из-за стычки с хирдом, он сможет наконец почувствовать себя в безопасности.

Должно быть, он заснул и видел сон. Когда очнулся, над ним стоял Харальд Ольдерволл и тряс его за плечо.

– Соберись и ступай наверх. Шпицберген на горизонте.

Он, спотыкаясь, поднялся по трапу и бросился к перилам. Сначала он ничего не видел. Но потом стал различать на севере серебристо-голубой зубчатый абрис гор и ледников, а над ним – странное сияние.

– Ледовый отблеск, – сказал Харальд почтительно и тихо. – Красивая она, наша полярная принцесса.

Другие парни из каюты тоже пришли. Они стояли у перил и взволнованно переговаривались. Один из них протянул ему руку.

– Тур Олуфсен. А вон там – мой брат Биргер. Ну а с Эйлифом Нильсеном ты уже знаком.

Рыжий повернул к ним голову и ухмыльнулся, но по-дружески.

– Не пожал руку раньше, потому что ты был весь в блевотине. Я такой свирепой морской болезни ещё ни у кого не видал.

Раздвигая льды, «Мунин» медленно пробивался вперёд. К вечеру они приблизились к Шпицбергену всего на две морские мили. Но пейзаж проступил яснее – горы с ледниками по склонам, белые, испещрённые проталинами равнины у берега. Чайки кружились над судном и кричали.

Мало-помалу мужчины разошлись, чтобы перекусить. А Харальд Ольдерволл остался. Он стоял, упёршись руками в перила, и смотрел перед собой.

– В день отхода я заглядывал в контору «Стуре Ношке», – заговорил он. – Встретил там парнишку из Харстада, который спешно надумал отправиться на Шпицберген. Уносил ноги от хирда. Уверен, тот парнишка был не ты.

Он застыл. В животе всё сжалось в твёрдый комок. Он заставил себя перегнуться через перила и посмотреть на лёд. Между бортом судна и кромкой льда был небольшой разрыв. Если тело крупного человека соскользнёт в воду, то затонет или будет измято и исковеркано до неузнаваемости. Никто ничего сразу не заметит, а потом будет поздно. Они стояли на корме, из рулевой рубки их было не видно. Он медленно повернулся. Нащупал за спиной рукоятку ножа.

Однако лицо у Харальда Ольдерволла было не злое, а, скорее, серьёзное и сосредоточенное.

– Опасные нынче времена, даже на Шпицбергене, – продолжал он. – У тебя наверняка были свои причины сменить имя. Может, ты его купил? Я это не к тому, чтобы ты мне всё рассказал. Лучше знать поменьше.

А может, всё-таки есть дорога, уводящая от пропасти? Он лихорадочно соображал.

– Ну, Ивар теперь уже на пути в Швецию, хочется верить. Понимаю, о чём ты думаешь, поэтому расскажу тебе кое-что ещё, но только всё должно остаться между нами. Видишь ли, я сейчас из Финнмарка, бегу от немцев. Это обо мне слухи ходят – мол, партизан на севере. Слыхал такое? Об этом в газетах писали, немцы рассчитывали, что меня выдадут, донесёт кто-нибудь.

Так складно всё выходило, что он еле сдерживал улыбку.

– У нас с Иваром с самого начала был план поменяться паспортами. Он ведь тоже из Сопротивления, но ему больше хотелось за шведскую границу. Да ты и сам это знаешь?

Харальд Ольдерволл покачал головой. Значит, случайная встреча. Не знал он толком паренька из Харстада.

– В Финнмарке немецкие солдаты и полиция ищут меня изо всех сил, по всем известным им каналам переправки беглецов. Мы решили, что затеряться на Шпицбергене для меня безопаснее всего.

Какую-нибудь секунду он думал о жалком мёртвом теле, которое он оставил в подворотне на Хавнегата. Вина за это ляжет на хирд. Когда его собеседник заговорил, он вздрогнул.

– Так ты собирался на запад, чтобы добраться до союзников? Думаешь дать дёру из Лонгиера? Нелегко это будет. Правда, есть там народ, который так же, как ты, думает. Ты их, верно, встретишь. Есть небольшая команда, они давно побег замышляют. Небось угон. Опасное дело.

Он позволил бывалому товарищу говорить и говорить, а сам только кивал. Мысли у него разбегались во все стороны. Какая гладкая у него вышла история. Даже слишком гладкая, чтобы быть правдой.

– А сумка твоя, над которой ты так трясёшься? Секретные документы там? Или радио? Я уж сказал остальным, чтоб до неё не касались.

Что можно на это ответить? Он молча кивнул, перегнулся через перила и сплюнул.

Харальд Ольдерволл выпрямился и почесал бороду.

– Ну так вот. Я просто подумал, что надо бы тебе сказать. Уж я прослежу, чтобы всё было тихо, ежели что услышу. И сам рот буду держать на замке, не сомневайся. Ёлки-палки, да что бы мы делали, не будь на свете парней вроде тебя, жизнь готовых за дело отдать?! Есть, конечно, маловеры, такие вас не жалуют, а коммунистов в особенности. Плюй на них. А в Лонгиере с тобой свяжутся, это я тебе точно говорю.

На этом разговор был закончен. Некоторое время оба молчали.

Внезапно Харальд Ольдерволл вскрикнул и показал на горизонте тонкий чёрный завиток дыма и еле видный контур корабля.

– «Исбьёрн»? Какого чёрта он там делает? Он идёт на юг! А кто будет прокладывать нам канал от мыса Линнея?

Секретарша «Стуре Ношке» провела Кнута по коридору первого этажа. За дверью в конце коридора оказалась небольшая комнатёнка. Окон в ней не было, стены заставлены стеллажами с учётными книгами, документами, фотографиями и корреспонденцией. В комнате царил полумрак, несмотря на включённый верхний свет. Не приходилось сомневаться, что компания тщательно следит за своими архивами. Секретарше потребовалось совсем немного времени, чтобы найти коробки с бумагами сороковых годов и более поздние.

– Вот то, что вы ищете. Некоторые фотографии совсем крошечные. – Она выложила на стол лупу. Постучала по самой большой коробке.

– Документы и фотографии эвакуации здесь. Телеграммы центрального управления в Осло, а также обратные – от нас, из Тромсё и из Харстада.

Положила другую руку на стопку выуженных откуда-то пыльных папок.

– Думаю, полезнее всего вам будет просмотреть вот эти. И будьте с ними аккуратны, а не то я вам уши оторву.

Очень бережно секретарша выложила на стол перед ним пять больших пухлых конвертов. Внутри были пожелтевшие от времени рапорты, напечатанные на старой пишущей машинке, со вклеенными телеграммами, фотографиями и письмами. В пятом конверте он нашёл то, что искал.

Секретарша торопилась вернуться к другим делам и была уже в дверях, когда он её окликнул:

– Кто такой Сигурд Сульберг?

Ответила она уже из коридора:

– Управляющий харстадским отделением «Стуре Ношке» во время войны.

Вдруг её голова снова возникла в дверном проёме.

– Вы, конечно, знаете, что директор компании, Эйнар Свердруп, погиб, когда немцы бомбили ледокол «Исбьёрн»?

Кнут остался сидеть в тишине и тесноте комнаты. Слышны были удаляющиеся шаги, потом хлопнула дверь вдалеке. Теперь он один на один с документами.

Было что-то безыскусно-трогательное в обстоятельности толстых тетрадей, над которыми корпел тот давний управляющий. Очевидно, что ни одна деталь не пропала, не был пропущен ни один существенный момент из жизни харстадского отделения «Стуре Ношке».

Листая рапорты 1941 года, он не удержался от соблазна и прочитал все записи и телеграммы за отчётный период.

КЗ, ХО, 12 января: Квислинг по радио: Германия выигрывает войну, поэтому мы должны помогать Гитлеру с оружием в руках, это дело совести. Призывает норвежскую молодёжь вступать в полк «Нордланд». Он добился для норвежцев великой чести – права служить в СС!

Чёрные человечки, растянувшись цепочкой, двигались по льду в сторону «Исбьёрна», стоявшего у погрузочного причала. Капитан, находившийся в рулевой рубке, прищурился. Насчитал восемь маленьких фигурок. «Рановато для гостей», – подумал он. Весь вчерашний день народ из Лонгиера шёл сплошным потоком. Оно и понятно: ледокол был первым пришедшим в этом году судном. Но теперь уже хватит. Он ведь даже не завтракал.

«Исбьёрн» был готов принять на борт флотский мазут, вместе с углём заказано было девяносто пять тонн. Они едва успели пробиться сквозь льды к погрузочному крану у Лонгиера. Топлива оставалось меньше тонны, этого бы даже на полчаса работы парового котла не хватило.

Светало, но на небе сгрудились облака, погода стояла пасмурная, сырая. Холод собачий. Такой вот переменчивый в Арктике май. Иной год – тёплые дни и открытые фьорды, а в другой – холод и сплошной лёд.

Капитан достал бинокль. В группе не было ни одной женщины, только мужчины – насколько он мог разглядеть. Видать, любопытные шахтёры, которым охота взглянуть на ледокол. На всех большие куртки с водооталкивающей пропиткой. Один несёт с собой ружьё. Ничего удивительного – у белых медведей есть скверная привычка выскакивать без предупреждения не пойми откуда. Ходить без оружия опасно, даже если вы совсем недалеко от Лонгиера.

Наконец люди дошли до судна и исчезли из виду. Вскоре после этого до шкипера донеслись шум и голоса с юта. Гости поднялись на борт. Значит, сейчас будут мучить не его. Обычно посетителей по кораблю водил штурман или один из матросов. Капитан зевнул. Совсем скоро можно будет спуститься по крутому узкому трапу в кают-компанию, выпить кофе и позавтракать, а потом они примутся дальше ломать лёд в Адвент-фьорде. Он просил, чтобы угледобывающая компания отправила лошадей к их погрузочному причалу забрать почту и провиант. Но грузовой корабль «Мунин», везущий тяжёлое оборудование, вышел из Харстада уже два дня назад и может прийти в любой момент. Никакой приличной дороги между городом и мысом нет. Лошади не справятся с тяжело нагруженными санями в сыром талом снегу. Поэтому первое задание «Исбьёрна» в этом году – проложить во льдах канал до самой городской пристани.

Не успел он додумать эту мысль, как по радио пришло контрраспоряжение. Телеграмма из харстадского отделения: «Мунин» блокирован льдом у мыса Линнея. Могут они туда добраться и освободить его? Капитан посмотрел на первого штурмана, только что вошедшего в рубку. Первым штурманом был его сын.

– Спущусь вниз, поем. Когда загрузим мазут с углём, выгони лонгиерских на берег. Пойдём к Ис-фьорд-радио. Но канители ещё на час точно, так что покажи им паровой котёл и угости кофе.

– А как быть со вчерашним парнем, который просился к нам, чтобы выйти из фьорда? Он вроде на охоту собирался.

– Ну, так и быть. Только накажи ему сидеть в кают-компании, чтоб нам знать, где он. Чтоб не летал по кораблю и не пачкал тут всё, как вчера.

В плавании на «Анденесе» Себастьян Роуз поначалу участвовать не собирался. Но Эмма, её состояние и настроение, его очень беспокоили. Немного подумав, он решил, что её нельзя отпускать одну на осмотр останков кораблей, который норвежская береговая служба благородно предложила включить в программу. И как он только мог быть таким беспечным? Ведь ледокол «Исбьёрн» и шхуна «Селис» были, по сути, могилой её отца и двенадцати других погибших. Маловероятно, но всё-таки возможно, что камера маленького подводного робота передаст их достаточно чёткие изображения. Но даже если этого не произойдёт, поездка может стать для неё тяжёлым испытанием.

Самому себе Себастьян мог признаться, что отказывался от прогулки на «Анденесе» в основном из-за желания как можно больше оттянуть встречу с Робертом Эвереттом, вторым англичанином, приглашённым на встречу ветеранов. До сих пор ему везло. Эверетт слишком поздно прилетел из Лондона в Осло и потому не успел на ночной самолёт до Шпицбергена. Никто не получал от него известий, поэтому было решено, что корабль береговой охраны отойдёт от причала в два часа, как и было условлено. Себастьяна грела мысль, что у соотечественника нет никакой возможности успеть к отплытию.

И всё-таки он оказался на борту – тот самый Робби Эверетт, которого он не видал больше пятидесяти лет. Себастьян понимал, что разговора не избежать.

Будучи полицейским инспектором, Себастьян часто руководствовался собственной интуицией. Но своим коллегам в Бристоле он ни за что бы в этом не признался. Обычно он представлял дело так, будто все интуитивные прозрения исходят от Эммы. Это было несправедливо, поскольку, как правило, именно Эмма находила рациональные и продуманные аргументы, а он многие вещи просто чувствовал и предугадывал. К сожалению, в этот раз спросить её мнения он не мог. Отвлекать её в дни, которые она решила посвятить памяти отца, было просто-напросто бессовестно.

Мероприятие началось. Гостей приветствовал капитан судна, губернатор произнесла речь. Оба проявили благоразумие и говорили кратко. Представитель немецкой стороны тоже быстро закончил свой небольшой доклад. Диапозитивы у него были превосходные. Болезненно чёткие кадры, явно сделанные с воздуха, из немецких самолётов. Тонущий «Исбьёрн», уже наполовину скрытый водой, а на заднем плане, в том же ледовом канале, «Селис» в огне. И ползущие по льду крохотные чёрные фигурки.

Немец несколько раз предлагал слушателям задавать вопросы. Но никто ни о чём не спрашивал. Так он и стоял с прямой спиной, неподвижно глядя на ветеранов в первом ряду, словно в ожидании приговора. Макс Зайферт когда-то был молодым пилотом одного из тех четырёх самолетов, что пролили смерть на два небольших норвежских корабля…

«Да что со всеми этими военными, которые настаивают, чтобы их называли ласкательными именами? – думала Эмма Роуз. – Робби, Макс. Какие свои зверства они скрывают под маской милой общительности?» Она посмотрела на Себастьяна, который предостерегающе покачал головой. Чтобы читать все чувства Эммы по её лицу, вовсе не обязательно быть хорошим физиономистом. По крайней мере, в одном они были согласны без всяких слов: коротенький доклад немца причинил почти невыносимую боль. Как могут норвежцы просто сидеть и слушать такое? Перед ними стоит человек, который сбрасывал на них бомбы, а потом добивал раненых и расстреливал тех, кто без всякого прикрытия отчаянно полз к берегу, прочь от тонущих кораблей.

Все обычные в таких случаях слова и выражения были пущены в ход. Это было так предсказуемо и в то же время так возмутительно, что Себастьян Роуз уже подумывал встать и покинуть кают-компанию. Если коротко, то пилот просто подчинялся приказу и не знал ничего, кроме того, что Германия находится в состоянии войны, а ещё на основании донесения патрульного бомбардировщика «хейнкель 111» все решили, что два корабля принадлежат русским. Себастьян Роуз взглянул на российского консула из Баренцбурга и на его переводчика. Их лица оставались неподвижными, почти равнодушными. В конце концов, они были из стана победителей, и холодная настороженность стала для них естественной манерой обращения со старыми врагами. Русские никогда не забудут и не простят.

Но в одном Максу Зайферту отказать было нельзя: у него хватило мужества приехать сюда и встретиться с теми, кому он причинил столько зла. Ему совсем не обязательно было снова отправляться на Шпицберген. Себастьян Роуз сидел и гадал, почему старый офицер решил подвергнуть себя такому испытанию.

– Ничего себе совпадение. – Себастьян Роуз откинулся в кресле. – Я тебе сейчас такое расскажу, ты на стуле подпрыгнешь.

– Очень может быть. Я в последнее время довольно нервный. – Несмотря на несерьёзный тон, Кнут выглядел обеспокоенным. – С тех пор, как взял почитать старую папку с отчётами финнмаркской полиции. Положа руку на сердце, не быть. Случись то, что описано в этих рапортах, сегодня, служба уголовных расследований уже давно бы занялась этим делом. Но дело было пятьдесят лет назад. Не понимаю, каких действий от меня ждут. Хьелль Лоде всё спихнул на меня.

Незаметно отделившись от основной группы, двое полицейских встретились сразу после того, как небольшой самолёт с ветеранами приземлился в Ню-Олесунне. Кнут прямиком из аэропорта поехал в маленький деревянный домик, который служил сотрудникам губернатора и офисом, и гостиницей. За всю зиму сюда никто из Лонгиера ни разу не приезжал. Воздух в домике был сырой и затхлый, и Кнут сразу же открыл окно.

Себастьян Роуз пошёл с ветеранами в столовую, наскоро пообедал, извинился и ушёл раньше, чем Эмма успела спросить, куда это он собрался. Он не хотел, чтобы она услышала историю, которую он собирался рассказать Кнуту. А тот хотел сначала поговорить о событиях последних нескольких дней.

Рассказ Кнута Себастьяна изрядно удивил.

– И что тебя больше волнует? Старый убийца или возможность отыскать здесь, на севере, сокровище, украденное в годы Второй мировой?

– Большая часть шпицбергенских построек во время войны была разрушена. Что-то сожгли, что-то разбомбили. Вероятность того, что старинная икона пережила подобные события, весьма невелика. Так что ответ «нет», икона меня не очень интересует. Это просто очередная арктическая легенда, проросшая из зерна правды. А вот убийства меня беспокоят. По-норвежски ты не читаешь, так что нет смысла давать тебе старые полицейские рапорты, но я могу попробовать подробно перевести кое-какие отрывки…

– Думаю, суть я уже уловил. Может, позже… если что-то из этого выстрелит. В лонгиерский участок докладывал?

Кнут тяжело вздохнул.

– А ты бы доложил?

– Я – нет. Только здешние порядки с английскими сравнивать нельзя. После войны по улицам Бристоля шаталось немало убийц, были среди них и люди с фальшивыми паспортами. Вообрази себе всех этих солдат, вернувшихся домой. По сегодняшним критериям у многих наверняка диагностировали бы психические расстройства. Работы нет, общество изменилось до неузнаваемости, и к нему надо заново приспосабливаться. Все послевоенные десятилетия такими вопросами не задавались. Если бы до меня дошли подобные слухи, я бы просто закрыл на них глаза. Разумеется, если в участок не поступало заявления. В случае заявления расклад был бы совсем другой.

– Как думаешь, есть риск? Что во время встречи что-нибудь случится?

– Ну… – Себастьян Роуз достал трубку и стал вертеть её между пальцами. Он знал, что Кнут не курит, и зажигать её не стал. – Не могу себе этого представить, принимая во внимание их возраст. Но, возможно, это только мои предположения.

Он смотрел в пол, не решаясь приступить к делу.

– Вообще-то я тоже хотел тебе кое-что рассказать. Обещай, что ни словом не обмолвишься Эмме. Речь о её отце. И о другом англичанине, приехавшем на встречу, – о сэре Роберте Эверетте.

– Кто-то связался с немцами. Нашёлся кто-то, кто нас предал. Ты это знаешь не хуже моего.

По гравийной дороге, ведущей в Свердрупбюен, поднимались трое. Была середина июня сорок первого года. Даже поздним вечером было светло – тянулся полярный день. На тундру ложились длинные резкие тени от канатной дороги и вагонеток. Тишину нарушали только долетающие с побережья надрывные крики чаек – весь город словно погрузился в глубокий сон. Люди сидели за запертыми дверями и обсуждали казавшийся неизбежным приказ об эвакуации.

– Сначала успокойся, а потом суди. Нам нужно больше разузнать о том, что произошло. – Харальд Ольдерволл, как всегда, пытался умерить страсти. Но и он был встревожен и сосредоточенно о чём-то думал.

Якоб Кремер ничего не говорил. Как руководитель рабочего профсоюза, он не мог открыто принимать чью-либо сторону в спорах. Но никто не сомневался ни в его убеждениях, ни в его верности. Когда знакомый с Ис-фьорд-радио передал им новость о захвате ледокола на Медвежьем острове, он плакал.

Однако Эриксен не сдавался:

– Мы были так осторожны, мы загодя всё просчитали! Наш Гуннар был почти уверен, что экипаж перейдёт на их сторону, всем скопом. Ну, может, кроме капитана. Тот, конечно, должен был протестовать – для вида. Ну, я так думал. Команда нас полностью поддерживала, разве нет?

– Так он говорил – Гуннар. – Харальд Ольдерволл явно избегал встречаться с Эриксеном взглядом. Идя по запылённой дороге, он перед каждым шагом придирчиво изучал землю.

– Франк Бернтсен, второй штурман. Он же вместе с нами всё планировал. Не мог он…

Наконец заговорил Якоб Кремер:

– Нет, Один. Не надо никого обвинять. Мы не знаем, кто нас предал. Мы пока ничего не знаем. Может быть, кто-то с ледокола. Может быть, кто-то местный, из Лонгиера. А может, никакого предателя не было, просто стечение обстоятельств. Ты о такой возможности не думал?

– Не было? Но кто-то же предупредил немцев. У Медвежьего острова их встретили. И теперь другое судно везёт их в Тромсё, а «Исбьёрн» с обновлённым экипажем идёт сюда. Для этого нужно время – всё спланировать, найти свободный корабль, загрузить топливо. А ещё – найти людей, готовых наняться на ледокол. Нет, никакая это не случайность.

Эриксен отошёл на край дороги, туда, где щебень смешался с пожелтевшей прошлогодней травой и землёй. Он стоял и смотрел на бесплодную долину Адвентдален, исчерченную ручьями талой воды с лонгиерского ледника. Несколько оленей осторожно переступали по камням, разыскивая что-нибудь, что можно съесть, – мох или лишайник. Его спутники решили ему не мешать. Когда он повернулся, глаза у него блестели.

– Они давно должны были быть в Исландии. Почему их остановили у Медвежьего острова? Немцы точно их там ждали.

Скоро они подошли к склону напротив рабочих бараков Свердрупбюена. Харальд Ольдерволл заговорил тихо:

– Я с тобой согласен. Наверно, нас кто-то выдал. Но как ему это удалось? Есть только один способ – радио. Радиостанций две: здесь, в Лонгиере, и на борту «Исбьёрна». Я думал, мы их контролируем. Один, что скажешь?

– Это не отсюда. – Он вздохнул и пнул камень. – На парней с Ис-фьорд-радио можно положиться. Они больше суток нас прикрывали, делая вид, что всё хорошо и ледокол на связи. Я вот думаю: вдруг это кто-то в «Стуре Ношке», но такого же быть не может?

Харальд Ольдерволл пошёл было дальше, но Якоб Кремер взял его за руку.

– А если кто-то из группы? Ты ведь был на «Мунине». Мог оттуда кто-нибудь стукнуть? Ты сам сказал: вы стояли у поручней и смотрели, как «Исбьёрн» уходит в открытое море. Как насчёт новичка? Признался тебе, что он из коммунистов. Никто из нас не знает, откуда он взялся, у нас есть только твои слова, что в Финнмарке он вроде как был за тех, за кого надо. Но по выговору он чистый южанин, не так, что ли?

– Чёрт подери, Харальд! Мы могли сами включить в группу доносчика! – вытаращился на него Один.

– Бросьте! Так мы скоро начнём друг друга подозревать. Этого парня так укачало, что он еле на ногах стоял. Давненько не видал я мужика в таком жалком виде. – Харальд даже ухмыльнулся. – Могу написать свояченице в Харстад, если вам так будет спокойнее. Спрошу у неё, что за дела. Трудно будет такое письмо через цензуру провести. Уж и не знаю, сообразит ли она вообще, о чём я спрашиваю.

Захотелось пройтись – так он им сказал. Глотнуть свежего воздуха перед тем, как лечь спать. Все ещё сидели в холле столовой и обсуждали тот стародавний бросок до Ню-Олесунна, так что лучше было ему куда-нибудь сбежать. С ними был Эверетт, который не спускал с него глаз, и он опасался, как бы тот не прочёл по лицу его мысли.

На улице возле столовой никого не было. Он стоял на краю посыпанной щебёнкой площади в самом центре Ню-Олесунна. Напротив него высилась бурая громада гостиницы, а ниже раскинулся район старой шахтёрской застройки – с десяток маленьких, ярко раскрашенных домиков.

Его потянуло к старому деревянному дому – он думал о нём все эти годы. Но идти туда одному не стоило – можно было привлечь чьё-нибудь внимание. Ещё не время.

Было уже далеко за полночь, и на тундру легли тени. Он направился вверх к полуразрушенной шахтёрской бане и давно запертым воротам в заброшенные шахты.

Кнут выложил бумаги из папки пасвикского ленсмана на стол, разложил их в хронологическом порядке и запись за записью проследил всё расследование. Пытался представить, как бы он рассуждал на месте ленсмана.

Некоторые бумаги явно не предназначались для чужих глаз, ленсман писал их для себя, как зарубки на память. Некоторые из них ставили Кнута в тупик, ему не удавалось связать их с остальным расследованием. Ленсман составил список преступлений, в который входили, в частности, ограбление в Киркенесе, необъяснимое убийство в харстадской подворотне, которое произошло как раз в день его приезда туда. Ничего из этого в рапорты для центрального киркенесского отделения не попало. Но складывалось впечатление, что ленсман связывал различные события с маршрутом, по которому шёл убийца.

Последний рапорт датировался 21 июля 1941 года, и речь в нём шла о трупе, найденном в машине священника. Кнут задумался, перебрал несколько листков. Автомобиль с трупом нашли чуть ли не на следующий день после убийства. Так почему же рапорт составлен через три месяца? Похоже, ленсман много времени потратил на то, чтобы выяснить, кем был убитый парень. Сегодня всё было бы гораздо проще – подумал Курт. Если полиция не может идентифицировать жертву, описание жертвы и посмертные снимки немедленно рассылаются по всем полицейским участкам страны. И почти сразу в ответ приходят сообщения о пропавших людях, подходящих под описание. Окончательная идентификация может быть произведена разными способами – по зубам, по отпечаткам пальцев или с помощью ДНК-теста. Кнут склонен был согласиться с ленсманом в том, что это очень загадочное убийство. И, возможно, ведёт напрямую к убийце священника.

Дублировались старые рапорты с помощью копировальной бумаги, а это трудоёмкий и ненадёжный способ. В печатную машинку заправляли сразу два листа бумаги, а между ними вставляли копирку. Главный недостаток копирки – она слишком легко смазывалась, любой сгиб на бумаге превращался в синюю черту, а неловкое прикосновение могло оставить отпечаток, скрывающий часть написанного.

Но вдруг внимание Кнута привлекла одна деталь. Он склонился над столом. Две последние стопки были совершенно одинаковыми. В папке оказались вместе и оригинал, и копия. Выходит, оригинал рапорта от 21 июля не был отправлен в Киркенес?

В свою последнюю записку ленсман включил описание способов и орудий всех произошедших убийств, а также возможных мотивов. Всё это он снабдил своими комментариями и рассуждениями.

Он и сам мог бы точно так же сидеть и рассуждать вслух или на листке бумаги – подумал Кнут. Рапорт, лежащий рядом, был длиннее и подробнее. Но вывод делался тот же самый: скорее всего, в церкви было двое преступников. Маленький сын священника должен был знать наверняка, но он не рассказал, что успел увидеть до того, как отец отослал его к саамам в становище.

Потом убийцы воспользовались машиной священника. Правда, уехали они недалеко. Возможно, у них что-то не заладилось с машиной.

В заключение ленсман коротко излагал свою теорию относительно того, как произошло убийство: преступники остановились на дороге, убитый наклонился вперёд, что-то рассматривая, а водитель прижал пистолет к его виску и спустил курок. Потом вложил пистолет в левую руку жертвы. Прибрался в салоне, стирая следы своего присутствия. Вышел из автомобиля и, руля одной рукой, развернул его к реке, а затем столкнул под откос. Вниз убийца не спускался, так что дверь он, видимо, сумел захлопнуть, пока машина медленно ползла к краю.

На следующий день её нашёл солдат. Он подошёл к ней со стороны водителя, заглянул внутрь, увидел труп и поспешил обратно, чтобы доложить начальству.

Всё это ленсман изложил в рапорте. А заключил его одним-единственным словом: почему?

Кнут посидел немного, глядя в окно: ночной свет странным образом освещал всё яснее и резче, чем дневное солнце. Его должно было клонить в сон, но вместо этого он испытывал возбуждение и тревогу. Неужели этот убийца и вправду сейчас в Ню-Олесунне среди ветеранов?

Он перебегал от дома к дому – в панике искал место, чтобы спрятать икону и драгоценности. Везде были люди. У городской пристани стояли на причале военные корабли. Длинные, узкие, с высокими форштевнями, мрачные и угрожающие. Разве так выглядят друзья, которые пришли на выручку?

Английские солдаты передвигались по городу небольшими группами. Они были вооружены и вышагивали так, будто они здесь хозяева. Или, вернее, специалисты, которых вызвали для зачистки города от крыс или ещё каких-нибудь вредителей. Солдат было никак не меньше нескольких сотен. Их действия, как и речь, были никому в Лонгиере не понятны, словно секретный шифр.

Все последние месяцы, с тех пор как он покинул Харстад на борту «Мунина», он жил как будто жизнью другого человека. Участвовал в долгом и тяжёлом переходе по льду на берег: вещмешок и сумка пригибали к земле, ноги промокли насквозь и заледенели, руки посинели от холода. Потом стал шахтёром, хотя прежде к угольному разрезу и близко не подходил. Харальд Ольдерволл и остальные делились с ним всеми сведениями о ходе военных действий, какими удавалось разжиться. Он узнал, что в Арктике все всё обо всех знают, но этим знанием не делятся просто так – на то есть строгие правила.

Поэтому о грядущей эвакуации поселений он знал за несколько недель до того, как военные суда вошли в Ис-фьорд. Знал, что строения взорвут или сожгут, и первым делом – дома, все до единого. Но благодаря упорному сопротивлению директора Свердрупа и его неустанным трудам по сохранению угледобычи, а также благодаря убеждённости губернатора в том, что эвакуация противоречит Шпицбергенскому трактату[9] и вообще лишена смысла, штаб, планировавший эту операцию в Англии, сдался и разрешил уничтожить только то, без чего невозможна эксплуатация шахт: наземные постройки при шахтах, радиостанции, больницу, школу, церковь, административные здания, бараки – но не сами шахты. Лошадей надлежало застрелить, собак и скот – тоже. Разорение, а не эвакуация. Если те, кто пришли как друзья, на наших глазах жгут наши дома, то что будет, когда придут враги? И ведь каждый пункт утверждён в штабе союзников в Лондоне. Но сейчас его больше всего заботило, куда спрятать свои сокровища. Он получил указание прибыть на борт военного транспорта. Пытаться пронести всё это с собой – слишком рискованно. Время уходило, до отправления шлюпки, которая должна была переправить его на лайнер, оставалось всего несколько минут. Он уже опаздывал, но, глядя на то, как суматошно солдаты сгоняют людей на пристань и обыскивают дома, он решил, что транспорт ещё подождёт. А всё-таки не хотелось бы остаться за бортом и быть забытым на опустевшем Шпицбергене.

Церковь – может, в ней получится обустроить надёжный тайник? Белый деревянный храм стоял на площадке выше по склону горы. Её-то зачем взрывать, верно? Он подумал, что икону можно повесить в ризнице, прикрыв облачением священника, которое наверняка до сих пор там. А если икону потом найдут, то как это объяснить? Как она из Сёр-Варангера попала сюда? Эта мысль его насмешила. Очередная арктическая загадка.

Поблизости от церкви никаких других строений не было, она стояла сама по себе и была хорошо видна из любой точки города. Никаких дел у него сейчас здесь быть не могло, и проскользнуть незамеченным он тоже не мог – его будет видно издалека. Последнюю службу священник отслужил несколько дней назад, тогда же обвенчались шесть лонгиерских пар. Он тоже там был, не прийти было бы странно. Среди своих новых друзей он слыл за человека с принципами, с идеалами. Всё короткое время, проведённое на Шпицбергене, он встречал такое сердечное доверие, что даже был приглашён на одну из свадеб в качестве друга жениха.

При мысли о переменах, случившихся в его жизни, он чуть не засмеялся. Многими из них он был обязан Харальду Ольдерволлу, неизменно мудрому, уравновешенному и всезнающему наставнику. Группа, в которую он попал, теперь состояла всего из шести человек – после того, как восемь самых энергичных парней пропали из-за неудачного угона ледокола «Исбьёрн». Он прибился к ним сам спустя всего несколько дней после приезда. Поначалу товарищи в его присутствии делались молчаливыми и сдержанными – они были уверены, что кто-то их предал, и новым людям не доверяли.

Тем летом в Лонгиер прибывало всё больше парней, незнакомых с Арктикой и в шахтах не работавших. Зато у них был другой опыт. Многие побывали добровольцами на зимней советско-финской войне, где воевали с русскими. Другие были коммунистами, и у него сложилось впечатление, что поэтому их специально засылали на север. Шпицберген и прежде привлекал разных людей, среди которых было немало конъюнктурщиков и искателей приключений. Но эти новые люди, наводнившие маленький арктический городок, руководствовались другими соображениями. Некоторые были очень харизматичными. Легко завоёвывали симпатии, считались хорошими товарищами. Другие, наоборот, были неприятными, раздражительными и упрямыми. Но с заразительной верой в правоту собственного дела.

В середине лета в Ис-фьорд зашли два английских крейсера с морпехами на борту и объявили Шпицберген архипелагом, оккупированным союзниками. Несколько дней шли встречи, накрывали столы – на судах, в «Стуре Ношке» и у губернатора. Согласно международному договору 1920 года о статусе Шпицбергена, он является норвежской территорией – утверждал губернатор. В документе ясно сказано, что на архипелаге военные действия вести нельзя.

Разногласия между местными жителями и английскими офицерами по поводу того, как следует расценивать приход эскадры, приняли форму ледяной вежливости. Через несколько дней корабли англичан покинули Ис-фьорд, оставив на берегу норвежского обер-лейтенанта. Когда он отплывал из Англии, то даже не знал, что направлен на Шпицберген, и тем более не знал, что ему предстоит в одиночку представлять союзников на архипелаге. К этому времени на Шпицбергене давно установилось хрупкое равновесие между «Стуре Ношке», которая распоряжалась в поселениях, и губернатором Марловом, который являлся высшим представителем норвежской власти. Появление военного представителя, облечённого неопределённо широкими полномочиями, только ещё больше всё запутало.

Общее волнение усиливалось. Неприятности могли начаться с чего угодно – со случайной перебранки за едой в столовой, с ночной болтовни в переполненном бараке. Чья-то тайная сила организовывала людей и заставляла их действовать по своему, никому не известному сценарию. На председателя, солидного и почтенного рабочего профсоюза, с разных сторон оказывалось давление. Нужно уведомить управление. Нужно принять меры. Но относительно содержания этих мер согласия не было и в помине. Недовольство выражалось коллективно: в виде организованных инициатив и жалоб в контору. А в тени пряталась растерянность. Участились драки. В забоях люди ругались.

Новичку, только что прибывшему с Большой земли, притираться к такому сообществу было трудно и опасно. К счастью, его тихо и незаметно оберегал Харальд Ольдерволл. Он освоился в «Стуре Ношке», вступил в рабочий профсоюз, делал то, что советовал Харальд. За одним исключением. Он так и не завёл себе подружку, хотя возможностей было хоть отбавляй. Девушки из столовой и рудоуправления находили его интересным – в основном из-за тайны, окутывавшей его прошлое. По слухам, в Финнмарке он был самым настоящим шпионом, коммунистом, которого едва не раскрыли, но вреда от этих слухов не было. Для Харальда он сочинил короткую грустную историю о том, что вынужден был кое от кого уехать. Он не сомневался, что скоро эту историю будет знать весь город.

Вживание в чужую судьбу влечёт за собой последствия, подчас непредвиденные. Он всё чаще ловил себя на том, что думает как разведчик: собирает сведения и документы, как будто он и вправду агент, за которого себя выдаёт. Начавшаяся эвакуация словно отдёрнула завесу, напомнив о последствиях, если его разоблачат как дезертира из немецкой армии, грабителя и убийцу. Он не герой, а жалкий предатель. В одно мгновение он осознал, сколь многого добился – и сколько рискует потерять.

Он снова припустил во весь дух. Наверно, стоило просто набросать в сумку камней и утопить её у причала. Но на это у него не хватило решимости. Должен же где-нибудь найтись тайник, в котором сокровища смогут дождаться того дня в неопределённом будущем, когда он вернётся и заберёт их. Он тосковал по роскошной жизни – с кругосветными путешествиями и возвращением в Йёвик, где он купит себе самый завидный дом. Тогда они все увидят, что вышло не так, как они думали, и он всё-таки нажил себе состояние, да-да, и он тоже, выбрав на войне правильную сторону. Но больше всего ему хотелось носить дорогую одежду, хотелось хорошо пахнуть. Он обожал запах сигар. И одежду из мягкой шерсти высшего качества.

Звук мотора заставил его вздрогнуть. Он замечтался, стоя на краю пригорка перед бараками Свердрупбюена и глядя на открывавшийся оттуда вид. Он увидел, как далеко внизу горят почта и телеграф, люди бегут по улицам, а автобусы свозят народ к пристани. По дороге, оставляя за собой облако пыли, ехал в его сторону грузовик, в кузове теснились солдаты.

Он забежал в ближайший барак, промчался по коридору и прыгнул в какую-то комнату. Вскоре он услышал шаги на крыльце соседнего барака. Солдаты принялись обходить комнаты. Грохотали сапоги, падали расшвыриваемые вещи, хлопали двери. Надо спрятаться получше. В полу у входа располагался люк. Он схватился за железное кольцо и потянул изо всех сил, но люк не поддавался. Услышав топот на наружной лестнице барака, он собрался с силами, предпринял последнюю отчаянную попытку, и крышка наконец отскочила. Он, не осматриваясь, спрыгнул вниз и в самый последний момент успел захлопнуть за собой люк.

Упал он куда-то в подпол. В высоту там было не больше метра, пространство заполняли трубы, балки, открытая проводка и изоляция. На полу были доски, прибитые с большими промежутками, просто чтобы скреплять основание. В щели он видел землю под домом, куски рубероида, клочья минеральной ваты, ржавые гвозди. Может, спрятать наплечную сумку здесь? Но от этой идеи он отказался. Возможно, бараки тоже будут сжигать.

Он лежал тихо и слушал, как солдаты устраивают погром. Они явно что-то искали. Наконец они сдались и потопали в следующий дом. Им надо было спешить.

Какое-то время до него не доносилось ни звука, и он решился. Он протиснулся через отверстие в дощатом полу, опустился на четвереньки и прополз под домом, волоча за собой вещмешок и сумку. Неожиданно грохнувший залп заставил его скорчиться на земле. Он лежал, прижимаясь щекой к щебёнке. Грохнуло снова и снова. Через несколько минут он услышал, как мимо проехал грузовик, направляющийся от Свердрупбюена вниз по дороге к Адвентдалену. Затем всё стихло.

Он пополз вперёд, боясь, как бы ему не остаться одному в пустом Лонгиере. Два корабля, два длинных лёгких крейсера уже отошли от пристани. Оставался только один эсминец, второй уже был на пути к военному транспорту. Он в отчаянии огляделся. Дальше в долине стояло несколько некрашеных деревянных домов, конюшни и два небольших сарая, где хранилась конская упряжь. Он побежал туда, открыл дверь самой большой конюшни. В нос ему ударила тошнотворно сладкая вонь, вызвав безотчётный ужас, ноги заскользили по кровавой жиже. То, что он увидел внутри, больше всего напоминало средневековый ад.

Лошадей застрелили совсем недавно. Они лежали на полу, губы оттопырены, зубы стиснуты, закатившиеся глаза странно вытаращены. Одна была ещё жива, она брыкалась и мотала головой. Но, может быть, это были судороги. В жеребца, который возил груз на шахту и обратно, стреляли дважды: в грудь и в шею. Профессионально выполненная ликвидация.

И на него, на человека, который видел столько смертей, который сам совершил столько убийств, что не хотелось считать, – вдруг накатили ярость и странное отчаяние. Почему они их просто не отпустили? Это же шахтёрские лошади, война их не касается. Может, они бы как-нибудь перезимовали.

Он сделал ещё несколько шагов в удушающей темноте. Было маловероятно, что кто-нибудь возьмёт на себя труд взрывать конюшни, особенно теперь, когда они ни на что не годятся, разве что трупы хранить. Но он даже думать не мог о том, чтобы идти дальше. Упав на ещё одного мёртвого коня, до сих пор тёплого и истекающего кровью, он развернулся и, шатаясь, побрёл к выходу. К горлу подкатывала тошнота, он задыхался.

Времени искать тайник больше не было. Три серые тени уже выплывали из фьорда в открытое море. Последний эсминец запустил двигатель, над трубой вился серый дым.

Он пустился бежать по склону вниз – тяжёлый мешок за плечами, сумка в руке. На дороге уже не было ни одной машины, возле домов не осталось людей. За спиной у него раздались взрывы, это была шахта, расположенная на другой стороне города. Плотный серо-белый дым поднимался от угольных отвалов у погрузочного причала. Он бежал до тех пор, пока горло не забила мокрота и не перехватило дыхание. Остановился, чтобы сплюнуть, согнулся и упёрся руками в колени. Через несколько секунд снова рванулся и побежал, спотыкаясь, вперёд.

Морской пехотинец уже снимал с кнехта швартовы. Он что-то прокричал и махнул рукой в сторону рубки, другой человек в форме двинулся к штурвалу. Руль осторожно переложили, стукнул по кранцам борт. Он оттолкнулся и буквально бросил себя к палубе, ухватился за поручни одной рукой – в другой была сумка. Попытался ногами нащупать опору. Тяжёлый заплечный мешок почти стащил его вниз, но, сделав последнее усилие, он подтянулся, перекинул своё тело через поручень и свалился на палубу. Он всё-таки успел на последний уходивший со Шпицбергена корабль.

Богато украшенный зал Терренс-хауза был полон: часть присутствующих была в военной форме, часть – в смокингах. Люди негромко разговаривали, слышалась английская и норвежская речь. У окна стоял высокий худой человек, он явно предпочитал одиночество. К нему подошёл один из адъютантов и вежливо кашлянул. Тот обернулся и смерил его таким взглядом, что адъютант быстро ретировался.

– Ну? Не собирается он открывать встречу? – Норвежский министр обороны в изгнании нервно поправил манжеты рубашки. Адъютант покачал головой. – Будем и дальше ждать.

Наконец прибыл британский премьер-министр. Он оказался ниже, чем на фотографиях, а костюм, скрадывавший мощный живот, являл собой шедевр портновского искусства, лучшее, что можно было сотворить в разбомблённом Лондоне.

– Чего вы ждёте? У нас нет времени. Обед должен начаться в восемь, как запланировано. Он свирепо посмотрел на присутствующих. Резкий тон и сигара были легко узнаваемы.

– Почему он здесь? – спросил премьер-министр хриплым и громким шёпотом, так что вопрос прокатился по всему залу. Но человек у окна даже не повернулся.

Ему негромко ответил Первый морской лорд[10]:

– Он обеспокоен развитием событий на Шпицбергене и хотел бы получить разъяснения касательно наших планов по его возвращению.

– Возвращению? Чепуха! Никто на это не пойдёт. – Британский премьер-министр опустился в глубокое кресло, откинул голову и закрыл глаза. – Начинайте!

Люди в зале стали медленно, как будто под действием неведомой гравитационной силы, стягиваться к креслу. Они беспокойно переглядывались, сомневаясь в собственных ролях и рангах. Каждый боялся совершить оплошность и оскорбить министра другого государства.

– Ну? Мы не будем сидеть весь вечер. Я уже сказал. Ведь это преимущественно норвежская операция? Пусть норвежский министр обороны и доложит об операции «Фритхам». И кстати, кто, чёрт подери, такой этот ваш Фритхам?

Норвежский министр обороны посмотрел на своего премьер-министра, тот кивнул в знак согласия. Министр обороны прокашлялся и начал:

– Название операции выбрало Британское Адмиралтейство. Мы, норвежское правительство в изгнании, рассматриваем её как совместную союзническую операцию, несмотря на то что главное участие в ней примут солдаты норвежской бригады, расквартированной в Гриноке.

Человек в кресле поднял руку и сделал в воздухе несколько круговых движений.

– Разумеется, инициатива норвежская. Шпицбергенские компании крайне недовольны прошлогодней эвакуацией. Они боятся, что шахты и ценное оборудование пострадает от талых вод, когда настанет весна. По словам директора «Стуре Ношке», возможны разрушения, отбрасывающие их предприятие на несколько лет назад. Таким образом, цель экспедиции – вернуть контроль над шахтами Лонгиера. Поэтому целесообразно использовать солдат норвежской бригады, которых эвакуировали со Шпицбергена прошлой осенью, – они ведь шахтёры.

Министр обороны осмотрелся, ожидая вопросов и комментариев. Но никто ничего не говорил, и над креслом снова поднялась рука и описала в воздухе быстрый, нетерпеливый круг.

– Экспедиция воспользуется двумя небольшими норвежскими судами. Тюленебойным, которое сейчас совершает переход из Гренландского моря в Гринок, и ледоколом, экипажу которого известны фарватеры к Шпицбергену. Они называются «Селис» и «Исбьёрн».

– Каждое размером с две ванны, как мне говорили, – раздалось из кресла.

– При всём уважении – весь смысл операции в том, что эта маленькая экспедиция будет иметь вид гражданской. Нам известно, что немцы осуществляют рекогносцировочные вылеты с аэродромов на севере Норвегии и просматривают морские области вокруг Медвежьего острова и южные окраины Шпицбергена. Мы хотим, чтобы враг увидел два корабля, но не распознал настоящих целей их похода. Поэтому мы позволили норвежским властям в Северной Норвегии узнать о готовящейся экспедиции, чтобы тамошние немцы полагали, будто мы просто хотим возобновить добычу угля. По той же причине двое из руководителей «Стуре Ношке» будут возглавлять эту экспедицию. Один из них – Эйнар Свердруп. И, как вам должно быть известно из подробной переписки с угледобывающей компанией, он один из главных вдохновителей этого проекта.

Из кресла раздался кашель, британский премьер-министр собрался было что-то сказать, но вместо этого громко вздохнул и поднялся на ноги. Тяжёлый и нескладный, он на удивление почтительно приблизился к фигуре у окна.

– Не кажется ли вам, что лондонские сады весной необычайно красивы? Видите вон то вишнёвое дерево? Говорят, его посадил сам Кромвель. Боюсь только, что на месте зелёной травы и цветущих деревьев скоро останутся лишь дымящиеся развалины и груды камней.

– Не говорите так. Пока ещё рано. – Высокий человек не улыбнулся, но сочувствие в мгновение ока смягчило его лицо. – Мы пока не знаем, каким будет суд истории. И кому суждено его свершить.

Они немного постояли у окна, глядя на зелёные кроны деревьев. К ужасу всех присутствующих, они так напоминали комический дуэт, прославившийся в эпоху расцвета немого кино, что норвежский премьер-министр не сдержался и хихикнул.

Широкий и приземистый вынул изо рта незажжённую сигару.

– Как вы, конечно, понимаете, подлинная цель операции «Фритхам» не в том, чтобы уберечь шахты Лонгиера. Но мы действительно хотим, чтобы немцы утратили бдительность, доверившись распускаемым в Северной Норвегии слухам. Это правильно.

Высокий в ответ кивнул.

– Вашему Величеству, несомненно, известно, что мы несём ужасные потери среди конвоев, которые переправляют технику и провизию из портов союзников в Архангельск и Мурманск. Опасны оба возможных пути – и тот, который идёт в обход норвежского побережья, и тот, который проходит между Шпицбергеном и Медвежьим островом. Такое впечатление, что немецкие самолёты всегда знают, где и когда лучше атаковать. Они ловят самые подходящие погодные условия. Просто-напросто их система метеорологического оповещения значительно превосходит нашу. Мы пришли к выводу, что тому есть две причины. Первая – они чертовски способные ребята. Вторая – их данные более достоверны. Мы практически уверены, что, как только со Шпицбергена эвакуировали шахтёров, во льдах приземлились их самолёты, из подлодок высадился десант – или что они там ещё придумали. Так или иначе, но они установили по периметру архипелага маленькие радиостанции с метеорологическим оборудованием и радиозондами, это точно.

– Но зачем отправлять два крохотных гражданских судна? Насколько я понимаю, их огневая мощь совсем невелика, всего несколько зенитных пулемётов? – Голос у норвежского короля был удивительно звонкий. Но в его авторитете не усомнился бы никто – в этом голосе едва слышно звенела сталь.

Британский премьер-министр вздохнул и с тоской посмотрел на сигару, которую держал в руке. Она потухла ещё до того, как он вошёл в зал.

– Видите ли, мы не хотим, чтобы взоры врага обратились на Шпицберген прежде, чем мы сами там закрепимся. Многие задаются вопросом, почему мы не отправляем на возвращение Шпицбергена силы, сравнимые по мощи с эвакуационной эскадрой. Один из этих людей – Эйнар Свердруп, как вам наверняка известно. Но смысл в том, чтобы враг нас недооценил, чтобы поверил в сказку, будто директор Свердруп так всех допёк, что его затею поддержали, но более чем скромно. Впрочем, разве не так? Он сам в это верит. Бойцы норвежской бригады горько разочарованы. Им кажется, что их предали. Разумеется, это дойдёт до ушей немецких шпионов. Мы знаем, что дойдёт. Мы действуем непрофессионально. Нас будут недооценивать.

– Но разве враг позволит норвежским силам беспрепятственно занять Лонгиер?

– Нет, не позволит. – Британский министр снова вздохнул. – К сожалению. Мы должны быть готовы к большим потерям. Возможно, мы потеряем всех. Но мы считаем, что дело того стоит. Необходим хотя бы небольшой десант, чтобы наладить радиосвязь. Отправлять данные о погоде. Завоёванный плацдарм будем постепенно укреплять и расширять с помощью самолётов. Последующая операция до сих пор так засекречена, что в этой комнате едва ли найдётся два человека, которые о ней слышали, – исключая меня и вас. Вы, несомненно, понимаете, что незаметно достичь Шпицбергена и вернуться проще всего самолётом. Но даже если вылет осуществляется из Исландии, Шпицберген находится на самой границе радиуса действия самолётов. Нам нужны топливные склады, нам нужны метеосводки, и нам нужны посадочные полосы для тяжёлых грузовых самолётов.

Высокий человек обернулся и посмотрел на людей, стоящих на почтительном расстоянии вдоль стен. Британский премьер-министр неверно истолковал выражение его лица и решил, что собеседник колеблется.

– Это будет мясорубка. Мы понимаем. Эти шахтёры, у них всего полгода военной выучки. Но мы считаем, что, если хотя бы горстка доберётся до суши, дело будет сделано.

– Мои соотечественники готовы пожертвовать всем ради свободы Норвегии, я в этом уверен. – Тон его опять сделался жёстким.

– Ну разумеется, я и не думал сомневаться. Но даже в этом зале многие убеждены, что нам следует отправить более значительные силы и обеспечить воздушное прикрытие. Я бы не советовал, основываясь на рапортах, которые… Рано или поздно на север будет отправлен линкор. Нам нечего ему противопоставить. И будет уже не мясорубка, а просто бойня. Далее это может привести к тому, что линкоры начнут нести своего рода патрульную службу в этих широтах и будут перехватывать каждый конвой на Северном пути. И в довершение всего – какой пропагандистский козырь для Гитлера!

Высокий человек кивнул.

– Я полагаю, вам в этой войне случалось принимать и более тяжёлые решения. Но позаботьтесь, по крайней мере, о том, чтобы бывшие шахтёры знали, что от них требуется. Если мы просим их пожертвовать жизнями, то должны им довериться.

Аудиенция была окончена. Высокий человек развернулся, пересёк зал, прошёл в двойные двери и направился через парадный холл в столовую на другой стороне Терренс-хауза. Члены британского правительства и норвежские гости поспешили за ним. Удаляющееся гудение голосов было прервано адъютантом, объявившим гостя обеда и его свиту:

– Его Величество король Хокон Седьмой, король Норвегии.

Спрятать икону в Англии оказалось не так уж сложно. Гораздо легче, чем он думал. Когда шлюпки с военных кораблей, заполненные людьми со Шпицбергена, причалили к берегу, там не оказалось никакой таможни, никакого досмотра багажа. Народ кучками стоял на пристани, ребятня носилась среди чемоданов, кофров, сумок, коробок и ящиков. Пятьдесят килограммов на человека – вот и всё богатство, все пожитки. В Лонгиере, когда люди садились на корабль, надзор был строже. Да что такого интересного может у них быть – вероятно, решили английские власти.

Людей временно разместили в маленьких отелях и гостевых домах по всему городу. Город был портовый и по-портовому суетный. Растерянные, неприкаянные люди в большом городе. Здесь война ощущалась явственней, газеты заполняли новости с фронта, в народе только и было разговоров, что об исполнении долга, о выдержке, которая потребуется в ближайшие годы, и о ненависти к немцам. На Шпицбергене было не так. Все просто ждали, когда война закончится и всё вернётся на свои места.

На следующий день все эвакуированные со Шпицбергена должны были явиться в штаб норвежской бригады. Людей свозили туда на автобусах, которые объезжали разные адреса и забирали народ. На это ушло много часов. Но ему удалось улизнуть. Сначала он подумывал о банковской ячейке, но вместо этого почти по наитию пошёл на почту и арендовал большой ящик.

– Жду писем из Норвегии, – объяснил он по-английски, и довольно внятно. Его сумка поместилась в ящике. Он решил, что это хороший знак.

Он прикидывал, не сбежать ли сразу по прибытии. Уйти из отеля было бы очень легко – его бы не хватились или хватились бы слишком поздно. Но после поездки по бурному морю он был сильно помят и измотан. К тому же он не хотел рисковать. На борту эсминца его допрашивали. По-другому и не скажешь, несмотря на то что они каждый раз прикидывались, будто ведут приятную беседу.

Они спрашивали, кто он на самом деле. Откуда он? Что он делал в Северной Норвегии, прежде чем отправится на Шпицберген? Правда ли, что он шпионил для русских?

Нет, конечно, нет. Его отправили на север руководители Сопротивления. Больше он сообщить не может. Ну а раз возникла версия про русских, он не мешал людям думать так, как им хочется.

А в какой именно группе «Милорга»[11] он состоял – допытывались они. А не встречал ли Артура Робертсена, когда был в Северной Норвегии? Он нутром почуял, что это был каверзный вопрос. Поэтому сделал каменное лицо, посмотрел на военного коменданта Тамбера в упор и сказал, что им следует придумать что-нибудь поумнее, чем расспрашивать его об именах.

Он им не доверяет? Он что, дурак? Разве они не на английском корабле? Тамбер явно сердился. Но он был непреклонен: имён он обсуждать не будет. Так и сказал, спокойно и решительно.

В конце концов они от него отстали. Шлюпка доставила его на транспортный корабль, где ему отвели каюту в самом низу, ниже ватерлинии. Он потел и мучился от беспричинной тревоги, от трюмной вони, ему казалось, что он похоронен заживо.

В последние сутки его не оставляла морская болезнь. Он валялся на нижней койке и блевал в тазик. Никто ему не помогал, не спрашивал о самочувствии. Было совсем не похоже на плавание на «Мунине». Никого из лонгиерских друзей он не видел. Их, разумеется, тоже эвакуировали, но из-за опоздания его, похоже, разместили в совсем другой части огромного лайнера. Его соседи по каюте были из Ню-Олесунна, работяги компании «Кингс Бей». Парни, совсем не похожие на лонгиерских горняков. Юмор у них был странный, немного угрожающий. Суровый, отчаянный народ. Слова не вытянешь. Волновала их лишь одна тема. Их маленький шахтёрский городок. И уж о нём-то они готовы были говорить часами. Лонгиер перед ним – тьфу, говорили они. Ню-Олесунн – совсем другое дело. Когда они заговаривали о том, что теперь будет с шахтами и с городом, обсуждали грядущий урон и гадали, вернутся ли когда-нибудь домой, глаза у них начинали предательски блестеть.

В конце концов он устал слушать о великолепии деревянных домов и достоинствах небольшого горного поезда с вагонами. Держался сам по себе. Через несколько дней они уже плыли вдоль побережья Шотландии. Он стоял у поручней и рассматривал берега – холмы и широкие долины, поросшие мхом и вереском, такие зелёные и прекрасные, что казались рукотворным садом.

Вместе с толпой эвакуированных его на несколько дней поселили в небольшом пансионе. Пожилой хозяин говорил на таком диалекте, что его едва можно было понять. Но его быстро перевели к норвежской бригаде и определили в полк. После этого он стал жить в казарме с другими молодыми ребятами. Ему предстояло научиться обращению с зенитным пулемётом. В рядовом составе были парни со всей Норвегии. Но с шахт не оказалось никого. То немногое свободное время, которое у него было, он тратил на то, чтобы бродить по улицам. Но Гринок был большим городом: прошло несколько недель, прежде чем он нашёл своих товарищей со Шпицбергена. Встретил их в пабе недалеко от расположения бригады, куда он случайно зашёл.

– Проси, чтобы тебя перевели к нам, – загорелся Биргер Олуфсен. – Мы в стрелковой роте, снайперами будем. Пригодится, когда война закончится. Смотри, мы даже план придумали…

– Да, займёмся медвежьей охотой на досуге, – перебил брата Тур, – для туристов. Как в Африке. Ну, знаешь, охота на львов и всё такое. Ты не поверишь, какие деньжищи богатенькие туристы готовы отвалить за шкуру белого медведя. В Англии вот полно лордов да графов…

– Ты сейчас в Шотландии. – Харальд Ольдерволл только что переступил порог.

– Вот обязательно надо тебе всё испортить, да? Так и в Шотландии найдутся знатные господа, которые во дворцах живут, я тебе доложу. Ты ведь и сам говорил, что задумка неплохая.

– Верно. Но сейчас война. Как оно там обернётся, мы не знаем – вернёмся мы на Шпицберген или нет.

Его Харальд встретил странно холодно и неприветливо, не стал расспрашивать, где он живёт и как у него дела. Сам же он старался делать вид, что всё в порядке.

Ища, что бы такое сказать, он сочинил историю, которая ему самому казалась вполне правдоподобной:

– Слыхал, что экспедицию могут снарядить скорее, чем мы думаем. Поговаривают о том, что на архипелаг будет отправлена военная эскадра.

– Ах вот как, ты слыхал, – отозвался Харальд. – И кто это тебе сказал? Русские? Или, может, «Милорг»?

Он растерялся, не понимая, почему этот высокий, слегка сутулый человек вдруг начал язвить, – прежде за ним такого не водилось.

– Бабу нашему Харальду надо, и поживее, а то он скоро плесенью зарастёт, – отшутился он. Приятели наградили его смехом. Харальду ничего не оставалось, как улыбнуться вместе со всеми. Но он по-прежнему держался отстранённо. Между ними явно что-то произошло. Дни шли, складываясь в недели, товарищей он почти не видел, но всё время напряжённо думал о том, что могло их настроить против него. Однако, как ни старался, не вспомнил ничего такого, что он мог бы сказать или сделать неправильно.

Жизнь тем временем потекла по новому руслу. Оказалось, что он способный пулемётчик. Постепенно он ближе сошёлся со своими однополчанами. Время, проведённое на шахтах Шпицбергена, словно ушло далеко в прошлое. По вечерам он ходил в паб, играл в бильярд и в дартс, хвастался, ругался, распевал песни – как с местными, так и с новыми приятелями из бригады.

У него появилась девушка. Кажется, для них обоих это стало неожиданностью. По-английски она говорила с заметным шотландским акцентом, но, к счастью, была не слишком разговорчива. Обычно они встречались в пабе неподалёку от казарм. Выпивали по кружке-другой, он – пива, она – крепчайшего яблочного сидра, потом пешком добирались до городской окраины и поднимались по крутой лестнице, устланной толстым пятнистым ковром. Она снимала комнату на третьем этаже. Хозяева отличались строгостью: никаких мужчин в комнате. Он думал, что она старше, что ей под тридцать. Назвав как-то свой возраст, она сильно его удивила: они оказались почти ровесниками, обоим было по двадцать с небольшим.

У неё были карие глаза и тёмные волосы, небольшой рост и пышная фигура. Она не пыталась с ним кокетничать, не выделывалась, когда раздевалась, стоя возле своей скрипучей кровати, и он был ей за это признателен. Самой дорогой её вещью были чулки, и их ему трогать не разрешалось. Больше никаких распаляющих страсть вещей у неё в гардеробе не было. Простой белый корсет, к которому цеплялись чулки, доходящие до самой талии розовые трусы и бюстгальтер – по-видимому, единственный: он ни разу не видел, чтобы она его меняла или стирала. Её руки слабо пахли луком. Она работала поварихой в пансионе.

Один-единственный раз она показала, что думает о будущем. Спросила, где его искать, если будет ребёнок. Если война закончится, он вернётся домой в Норвегию? Должно быть, он посмотрел на неё с таким ужасом, что она больше никогда об этом не заикалась.

Зима закончилась, и пришла весна. Когда в полку под строжайшим секретом объявили, что на Шпицберген с целью захвата будут отправлены вооружённые части, он почувствовал облегчение. Ложь, сочинённая, чтобы произвести впечатление на товарищей, обернулась правдой. Его это позабавило. В очереди горняков, выстроившихся, чтобы записаться добровольцами, он стоял одним из первых.

Но встречаться с девушкой он продолжал вплоть до самого отъезда. И не собирался устраивать драмы из всей этой истории. В одну из ночей, сидя рядом с ней на кровати и уже натягивая носки, чтобы уходить, он шёпотом сказал:

– Я – солдат, ты же знаешь, я буду сражаться за то, чтобы моя страна вновь стала свободной.

Он купил ей в подарок фарфоровую брошку, расписанную мелкими лиловыми вересковыми цветочками, и отдал вместе со всеми оставшимися английскими деньгами. Она не плакала, только улыбнулась с такой благодарностью, что у него неприятно кольнуло в груди – то ли от страха, то ли от злости. Он же ничего ей не обещал.

К операции «Фритхам» норвежская бригада готовилась основательно. Планы вырабатывались на самых разных уровнях, причём независимо друг от друга. Общего в них было то, что во главу угла ставилось возобновление угледобычи. Директору акционерного общества Шпицбергенская угледобывающая компания «Стуре Ношке» Эйнару Свердрупу присвоили звание старшего лейтенанта и назначили его руководителем всей операции; он прошёл серьёзную подготовку в норвежском лагере возле Гринока. А заместителем назначили другого члена правления компании. Таким образом была обозначена гражданская направленность операции.

В добровольцы записалось больше двух сотен шахтёров, но отобрали едва ли четверть. Правда, в Исландии планировали взять на борт солдат лыжной роты. А в последний момент было принято решение укомплектовать состав двадцатью четырьмя ездовыми собаками и погонщиком.

Между солдатами норвежской бригады и их руководством возникли серьёзные разногласия. О безопасности и выполнимости плана спорили так яростно, что дискуссии то и дело заканчивались дракой. Вину за всё возлагали на директора Свердрупа с его одержимостью в вопросе спасения шпицбергенских шахт. Некоторые заходили настолько далеко, что утверждали: чем эвакуироваться, директор предпочёл бы продолжать добычу под началом у немцев. Союзники же не делали ничего, чтобы уменьшить накал страстей.

Точные планы экспедиции были известны лишь небольшой группе людей. Разумеется, от многих не укрылось, что на два маленьких гражданских судна грузят большое количество тяжёлых ящиков. «Шахтенный инструмент, – отвечал Свердруп. – Необходимы ремонтные работы».

– Да ну? – Харальд Ольдерволл сплюнул на землю табачную жвачку. – И что же это за работы?

Отплывали без лишнего шума, друзья и родственники вели себя сдержанно. Так требовала легенда операции. Два маленьких гражданских судна отправляются на Шпицберген, чтобы проверить оборудование в шахтах. Говорилось, что экспедиция будет короткой. Да и кому они нужны? Разве могут эти два кораблика, которые чуть не лопаются от груза, представлять какую-то угрозу для немецкой военной машины?

Поздним вечером накануне отплытия он заглянул на почту. Он не заходил сюда с тех пор, как арендовал ящик, но никаких проблем с доступом не возникло. Он решил, что икону и другие награбленные вещи надёжнее будет взять с собой. Может, он и сделал глупость, но возвращаться в Гринок он не собирался. К тому же его дёрнуло отправить матери яркую открытку из Шотландии. Ему пришло в голову, что он думает и поступает, как обычный человек.

Факс распечатал две страницы. Но под утро Кнут так глубоко провалился в сон, что не слышал, как тот включился. На часах было почти десять, на завтрак в столовой он опоздал. Оставалось сварить кофе и намазать крекеры печёночным паштетом из банки. Он взял факс и уселся за журнальный столик.

Секретарша из «Стуре Ношке» приносила извинения. Она поискала в старых материалах и нашла список пассажиров, датированный 28 мая 1941 года. В тот год это был первый рейс «Мунина» в Лонгиер. Это тот список, который ему нужен? К сожалению, его по ошибке положили в один из бесчисленных ящиков с архивами из Тромсё.

Список пассажиров прилагался.

Ну наконец-то. Дрожащими руками он отодвинул старые бумаги из пасвикской полицейской папки. Достал список участников памятной встречи ветеранов. Двадцать девять пассажиров, двенадцать участников. Сравнить эти два списка проще простого. Он выпрямился на стуле, напряжённый, как натянутая струна.

После шести утра поспать старику не удалось: полярное солнце залило комнату светом. Он был доволен, что его поселили в одноместный номер, но приходилось мириться с тем, что окно выходит на восток. Не помогали даже плотные шторы со светоотражающим покрытием.

Сон был одновременно пугающим и успокаивающим. Шла волчья охота, в руках у него была увесистая старая винтовка, он уже видел разинутые пасти, клыки, пылающие яростью глаза. Стая гнала его по широкому лугу. На краю луга рос густой кустарник, а за ним начинался лес. Он направлялся туда, под прикрытие.

Он чувствовал не страх, а оживление и прилив сил. По спине и по вискам тёк пот, пот заливал глаза. Одежда – рубашка и штаны, напоминающие форму, – неприятно липла к телу. На поясе у него были патронташ и нож в ножнах. Он был один на один с четвероногими преследователями – серыми, желтоглазыми, высунувшими языки и исходящими слюной. Он предвидел, что будет дальше, и заранее радовался развязке сна.

Похоже, его разбудил звук, высокий пискливый сигнал – он решил, что это предупреждение. Открыв глаза, он сразу проснулся. Он был зол и насторожен. Но в комнате было тихо. Дверь оставалась закрытой. Из коридора доносились только обычные ночные звуки – в соседних комнатах спали другие ветераны. Даже чайки под окнами решили сделать небольшой перерыв и помолчать. Однако через несколько минут он услышал, как открылась и закрылась дверь в большую столовую. Это стюард отправился на прогулку, перед тем как приняться за сервировку завтрака.

Как бы ему хотелось, чтобы сон вернулся! Ему нравилось уходить от погони, чувствовать уверенность в собственных силах, предвкушать убийства, которые обязательно произойдут. Он ненавидел серых преследователей, которые считали, что смогут догнать его и остаться незамеченными. Страха не было и в помине.

Но сон не приходил. С некоторым огорчением он признал, что лишился развязки сна, которую ждал с таким нетерпением.

Он сел в кровати – и столкнулся с другой реальностью. Он был стариком. Мускулистое тело из сна больше ему не принадлежало. Бег был давно пройденным этапом. Что да, то да, только вот исход дела решает не техника, это он хорошо усвоил. Главное – напор, жажда жить, жажда убивать – и идти дальше.

На борту «Исбьёрна» он наконец осознал, какой шанс только что упустил. Его трясло от ярости и презрения к самому себе. Ну можно ли быть большим дураком?! В голове не укладывается, как он мог чувствовать себя в безопасности. Когда была объявлена операция «Фритхам», он, разумеется, по собственной воле подписался ехать на Шпицберген и сражаться за свободную Норвегию – не в последнюю очередь потому, что в своём полку он был единственным эвакуированным оттуда человеком. Другие добровольные кандидаты в пулемётный расчёт все были норвежцами, но никто из них севернее Тронхейма не бывал. Экспедиция в нём нуждалась. Это чувство странным образом согревало.

Покинув устье широкой и спокойной реки Клайд, они вышли в море. Ещё не закончились первые сутки в море, как он сообразил, в какое опасное положение попал. Он снова оказался на одном корабле с директором Свердрупом, военным комендантом Тамбером и английским руководством экспедиции.

К счастью, в Исландии их перегруппировали, и дальше он плыл на «Селисе». Но и там было двое англичан. Кроме того, у него сложилось впечатление, что его шпицбергенские друзья просили не подселять его к ним в каюту. Она была просторной, дверь выходила прямо на бак. В мирное время здесь отдыхали охотники на тюленей. На его взгляд, ещё один пассажир туда легко мог бы поместиться, а может, даже не один.

Откровенно говоря, ему очень хотелось плыть с ними. Когда они по вечерам садились играть в карты, с палубы доносились голоса и смех. Ему было тоскливо, как бывает тоскливо человеку, потерявшему сокровище, о ценности которого он прежде не догадывался.

Спустя семь дней после отплытия из Шотландии они увидели дрейфующий лёд. Но пока они считали себя в относительной безопасности. Морской патрульный бомбардировщик совершил разведвылет на Шпицберген и рапортовал, что маленькие арктические городки и посёлки выглядят пустыми и заброшенными. Человеческих следов между домами и дыма из труб не замечено. По-видимому, высадка немецкого десанта с подлодок не производилась. Тем не менее на радиочастотах что-то прослушивалось, возможно, сообщения с немецкой метеостанции, расположенной где-то на севере архипелага. Но мог быть и просто шум.

Когда в поле зрения возник мыс Сёркапп, руководящий состав провёл короткое совещание на борту «Исбьёрна». Все набились в каюту шкипера, где на столе были разложены карты, планы экспедиции, записанные от руки телеграммы и принятые по радио метеосводки. Был уже вечер, но сквозь иллюминаторы ярко светило солнце. Чем дальше на север они забирались, тем светлее становилось. Тянулся полярный день, небо было безоблачно. Снаружи на палубе сидели на привязи двадцать четыре ездовые собаки. День и ночь они слонялись по палубе, громыхая цепями. Время от времени они лаяли или подвывали, но в целом животные вели себя спокойно, их не укачивало, а солнце приятно грело.

– Мы можем говорить открыто? – За время пребывания в Шотландии заместитель командующего усвоил армейскую манеру говорить намёками и довёл её до абсурда. Шахтёры посмеивались над тем, каким он сделался напыщенным.

Шкипер вздохнул.

– Вы кому-то из присутствующих не доверяете?

– Давайте к делу. Мы не можем здесь задерживаться больше чем на час.

Английский командующий на «Селисе» руководил операцией до высадки десанта на сушу, после чего командование должно было перейти к директору Свердрупу.

– Последняя новость от капитана Фрея. Он установил радиосвязь с нашей базой в Шотландии. Фрей, рапортуйте остальным.

Джордж Фрей взглянул на Роберта Эверетта полусердито-полуснисходительно.

– Обнаружено вражеское радиовещание. Источник сигнала предположительно расположен где-то на западном побережье, возможно, это станция в Кросс-фьорде или ещё севернее. В Ню-Олесунне никаких следов человеческого присутствия. Но есть вероятность, что немецкие солдаты побывали там перед Рождеством – незаметно для нас. Поэтому шотландское штабное начальство считает, что от плана создания метеорологической станции и временной посадочной площадки на мысе Квадехукен следует отказаться. – Он наклонился и показал на длинную прибрежную равнину, окаймлявшую полуостров Брёггера. – Географически это место подходит идеально, но нельзя допустить, чтобы нас обнаружили слишком рано.

– Не согласен. – Эверетт не упускал ни единого случая возразить связисту. – У Квадехукена не может быть конкурентов. Только здесь возможно с минимальным использованием вспомогательных средств подготовить посадочную полосу, пригодную для использования и зимой, и летом. Не вижу, почему какие-то слухи должны мешать выполнению приоритетной задачи всей экспедиции.

Директор Свердруп заговорил с деланым спокойствием, сдерживая закипающий гнев:

– Разве наша приоритетная задача – посадочная полоса? По моим представлениям, сохранность шахт столь же важна. Дело первостепенной важности – как можно быстрее добраться до лонгиерской пристани и выгрузить тяжёлое оборудование. Для самых больших грузов нам потребуется разгрузочный кран. Что скажете, Харальд? Сможем мы его починить, если он повреждён?

Директор Свердруп настоял на том, чтобы горный мастер присутствовал при обсуждении плана высадки. Кроме того, Ольдерволл был его глазами и ушами среди шахтёров. Он не хотел повторения анархистских настроений, царивших в их среде перед эвакуацией. По той же причине он очень тщательно подошёл к выбору участников операции среди добровольцев из норвежской бригады. Лишь одного человека его заставили взять вопреки его воле. Английское военное руководство ничего ему не объяснило. Если сомневаетесь, то положитесь на капитана Фрея. Ему поручено задание, о котором остальные ничего не должны знать. На том основании, что он радист, разумеется.

Директору «Стуре Ношке» было очевидно, что Эверетту неизвестна секретная миссия капитана Фрея и что радист, скорее всего, получил особые указания непосредственно от руководства союзников. Операция «Фритхам» имела ещё одну цель, не известную никому, кроме Фрея, и, видимо, превосходящую по важности все другие.

Ссора, разгоревшаяся вокруг места высадки, Харальда Ольдерволла потрясла. Он и не подозревал, что планы экспедиции настолько неопределённы, а руководство не имеет общего мнения. Ему стало страшно – в первый раз с тех пор, как он поднялся на борт «Селиса». Вернувшись с совещания на ледоколе, на многочисленные вопросы товарищей он отвечал скупо. Но после ужина он вместе с Якобом Кремером отправился на бак. Перешагивая через собак и обходя громоздкие ящики с оборудованием, они добрались до самого носа. Стояли и смотрели, как корпус корабля раздвигает, переворачивает и ломает льдины, подминая их под себя. Судно держало курс на север, к мысу Квадехукен. Командующий Эверетт настоял на своём.

– Похоже, у них у всех разные цели, – негромко сказал Харальд Ольдерволл.

– Доволен, наверно, был, что своего добился? – Якоб Кремер стоял спиной к перилам и не спускал глаз с палубы – чтобы никто не смог подобраться к ним незаметно. Теперь он всё время был начеку.

– Можно и так сказать. Странный он тип, мужик этот. Я ему не доверяю. Ты видел, какое у капитана Фрея лицо было, когда этот про подвиги свои заливал? Да, вот господин Джордж совсем из другого теста сделан.

– А что с нашими подозрениями? Удалось тебе со Свердрупом перемолвиться без посторонних? Предатель у нас на борту или всё-таки нет? Вот гадко будет, если окажется, что мы человека зря держим за шпиона и доносчика. Какие у нас доказательства? Ещё несколько месяцев назад мы ему доверяли.

Харальд Ольдерволл резко обернулся и вскинул руку. Ему послышался какой-то звук за одним из ящиков. Спустя несколько секунд одна из собак поднялась, чтобы встряхнуться, и загромыхала цепь.

– Согласен. Мужик-то мучается. И если мы ошиблись, это уж распоследнее дело будет.

– Да. И на чём основаны наши подозрения? На нескольких фразах твоей свояченицы, фру Халворсен? Так когда она тебе писала, то понимала небось, что цензура каждое слово читает. В особенности из отделения «Стуре Ношке» в Харстаде. Над ними же государственная полиция нависла из-за угона…

– Не говори «угон». Другое слово найди. – Харальд Ольдерволл побледнел. – В этой войне есть правые, а есть неправые. И мы, чёрт меня дери, об этом не забудем.

Якоб Кремер ничего ему не ответил. Не было таких слов, от которых стало бы легче. Расправа над друзьями из Лонгиера тяжкой виной легла на их плечи – такое не забывают.

– Помнишь письмо? Там было написано: «На твой вопрос ответ «нет». Я обращалась к одному чиновнику. Не доверяй незнакомцам с востока». То есть никаким партизаном он не был – разве можно это иначе понять? И что может значить последнее предложение, как не то, что он был немецким шпионом? А что они его отправили на север, в Лонгиер, так ничего удивительного, если вспомнить, что там творилось, – сначала попытка захватить «Исбьёрн», потом эвакуация.

– Ну, Харальд, если ты так в этом уверен, надо кого-нибудь предупредить. Раз не вышло сегодня переговорить с Эйнаром Свердрупом на «Исбьёрне», скорее иди к Джорджу Фрею. С ним можешь говорить открыто. Только скажи ещё, что мы не совсем уверены, бога ради.

Из окна гостиницы немецким ветеранам была хорошо видна дорога, ведущая к столовой. Они стояли рядом, уверенные, что их никто не может увидеть.

– Он хитёр, – заметил Макс Зайферт.

Профессор Шнелль вздохнул.

– Да, пожалуй. Но это наш последний шанс. В прошлый раз в Кембридже нам просто не повезло.

– Не согласен. Тогда мы действовали неправильно. Англичане безжалостны друг к другу. Но они не потерпят, чтобы кого-то из них разоблачил немец.

– На этот раз преобладают норвежцы. У них обострённое чувство справедливости.

– То есть они более наивны, ты ведь это хочешь сказать. – Макс Зайферт улыбнулся.

Некоторое время они молча наблюдали за тем, как Роберт Эверетт идёт по дороге.

– Ты заметил, – наконец заговорил Макс Зайферт, – что сначала мы были довольно однородной группой прошедших войну стариков. Всё и затевалось ради того, чтобы мы смогли лучше узнать друг друга. Но вот уже англичане держатся сами по себе, а мы стоим здесь, тоже сами по себе. Как ты думаешь, зачем Роберт Эверетт сюда приехал?

– Слишком самовлюблён, чтобы упустить такую возможность покрасоваться. Я слышал, как он хвастал норвежцу-полицейскому, что успех операции «Фритхам» – его личная заслуга.

– Пора нам его остановить.

– А ты уверен, что на этот раз мы выбрали правильный способ?

– Конечно. Его разоблачит норвежец. Я всё устроил.

– Думаешь, это произойдёт сегодня?

– Да, совершенно точно. Мы больше не можем ждать. Завтра мы покидаем Ню-Олесунн, а значит, больше никогда не встретим ни англичан, ни норвежцев, участвовавших в операции «Фритхам». Союз ветеранов сегодня вечером распускают.

– И тебе будет этого достаточно? Ты тогда успокоишься?

– Надеюсь даже на большее. – Взгляд профессора Шнелля за круглыми очками сделался жёстким.

Макс Зайферт вздохнул. За годы, прошедшие после возвращения с войны, он успел узнать, что ненависть больше похожа на болезнь, чем на чувство. Но одержимость его доброго друга Ханса Шнелля всё-таки его огорчала. Не стоило и пытаться отговаривать профессора, человека вообще-то мягкого, от исполнения его плана. И хотя он обещал другу свою помощь, знать всех деталей он не хотел.

– Пойдём позавтракаем, – только и сказал он.

Вокруг двух кораблей со всех сторон был лёд – в метр толщиной и ровный, как снежный наст на берегу. Ни единого тороса. Ни трещины, ни просвета – ничего, что предвещало бы облегчение работы маленького ледокола. Только ровная сверкающая поверхность от края до края, по всему Ис-фьорду.

Люди привыкли к шуму – к хлопкам и дребезжанию парового котла, к непрерывному скрежету льда по бортам, к перестуку двигателя на холостом ходу, когда, пройдя несколько метров, корабль в очередной раз застревал.

Дни тянулись долго. Относительно берегового пейзажа, мало-помалу делавшегося привычным, они почти не сдвигались с места. Далеко впереди раскинулся Лонгиер, но они пока что направлялись в Грен-фьорд. Так решило командование.

За ними тонкой чёрной линией тянулся ледовый канал – единственный росчерк среди абсолютной белизны. «Селис» шёл следом, на расстоянии в несколько сотен метров. Над ледоколом вился чёрный дым, повсюду вокруг чувствовался запах сгоревшего угля. Порыв ветра засыпал сажей палубу и всё, что на ней находилось. Люди были утомлены и раздражены – и так с утра до вечера. Их затягивала трясина безделья. Покер и кофе, кофе и покер. Это плавание казалось странно нереальным, фантастическим. Война шла далеко-далеко, они возвращались в шахты, оставив в прошлом шотландскую казарменную жизнь.

Как-то вечером капитан Фрей спустился в каюту, где он был в тот момент один, совсем как в прошлую их беседу. Удивительно, что никого другого не оказалось рядом, и на этот раз в случайность он не поверил.

– Я знаю, кто ты, – сказал Фрей. – И позволю себе заметить, что встречал людей гораздо хуже. Тебе, вероятно, трудно в это поверить? Если ты так думаешь, это говорит в твою пользу. Но ты, конечно, понимаешь, что здесь на борту немногие со мной согласятся.

Ему случалось убивать людей и за меньшее. А этот английский офицер держался совершенно спокойно, сидел и смотрел на него своими добрыми серыми глазами.

– Даже не думай. – Эти слова офицер произнёс очень тихо, почти про себя. И он застыл, как будто даже пошевельнуться не мог без разрешения англичанина. Просто удивительно, что у этого милого и общительного человека с небольшим брюшком была такая власть. Но ему даже в голову не приходило сопротивляться.

– Харальд Ольдерволл попросил меня выяснить, кто ты. Я ни о чём ему не расскажу. Твои признания останутся здесь, в каюте. Между нами. Но одно я должен знать точно, это очень нужно союзническим войскам. Ты – тот партизан, который действовал в Сёр-Варангере?

Наконец он мог говорить. Но от страха голос его не слушался:

– Нет. – Одно-единственное слово, произнесённое неожиданно осипшим голосом.

Джордж Фрей откинулся на переборку, на его лице ясно читалось разочарование.

– А не встречался ли тебе там человек, который много ездит и у кого есть возможность прятать радиоаппаратуру? Невидимка, которого никто не замечает?

– Да уж, понятно, мать вашу, почему вы думали, что это я. Невидимка. Это в точку.

На него вдруг накатила горечь. Неужели это никогда не кончится? Он жаждал только одного – чтобы его оставили в покое.

Английский офицер, должно быть, что-то понял по его застывшему лицу и наклонился к нему. – Даю тебе слово, что никому не передам то, что я о тебе знаю. У нас впереди несколько очень тяжёлых месяцев. Со Шпицбергена многие не вернутся. Мне непонятно, как вы могли не разобраться, почему мы здесь. Сейчас враг, сидящий в Берлине, смотрит в другую сторону. На Восточный фронт. Но скоро его взгляды снова обратятся на север. Если на Шпицберген отправят линкоры, наша маленькая экспедиция будет обречена. Не выживет никто. Мне известно, что ты убил священника в Сёр-Варангере. Однажды война закончится. И тогда они пойдут по твоему следу. Тебе не уйти. Но я не полицейский, я решаю военные задачи.

Он поднялся и пошёл к двери, продолжая говорить негромко, но чётко:

– Ты сам выбрал этот путь – сражаться вместе с нами. Выполняй свой долг, будь солдатом и другом для своих друзей. Это единственный совет, который я могу тебе дать. – На пороге он обернулся. – И ещё одно. Спрячь эту проклятую икону. Ты никого не обманешь своей жалкой историей. Люди жадны, как ты и сам знаешь.

Английский офицер связи был уже в коридоре, шаги его вскоре стихли. Он лёг на койку и заплакал – в первый раз с тех пор, как был совсем мальчишкой.

Бомбардировщики шли на небольшой высоте надо льдом, висевшее за ними солнце било в глаза. На часах была почти полночь, но полярное солнце стояло высоко в небе, и было светло, как днём. Не успели они опомниться, как самолёты были уже прямо над ними. Первые бомбы упали в пролом вокруг «Исбьёрна» и на лёд. Страшный грохот прокатился по стальному кораблю. Кочегар в машинном отделении увидел, как брызнула из трещин в обшивке вода. Включился сигнал тревоги, захрипел и застучал двигатель.

– Наверх! – закричал машинист. – Все на палубу! Котёл вот-вот взорвётся!

Нельзя было терять ни минуты. Кочегар полез по ставшему вдруг отвесным трапу. Выбравшись на палубу, он понял, что было не так с трапом. Ютом ледокол был уже под водой, к тому же получил сильный крен. Наверху, в рубке, стоял Свердруп с перекошенным от боли лицом. В открытый иллюминатор он кричал людям на палубе, что ранен и что им надо прыгать на лёд и бежать к земле.

Кочегар услышал свист бомбы, увидел, как она упала и скрылась под водой недалеко от борта, почувствовал, как корабль подбросило в воде. Когда он опомнился, то уже лежал на льду. Люди вокруг бежали прочь от тонущего корабля. А некоторые уже лежали без движения. Кочегар подполз к одному из матросов. Он был без сознания. Кочегар поволок его к земле. Но тут самолёты вернулись.

Гудели самолёты, выли и рвались с цепей собаки, ревел и громыхал двигатель на «Исбьёрне», раненые кричали и звали на помощь. Вокруг «Селиса» тоже рвались бомбы. Кочегар не понимал, что плачет, думал, это на лице кровь, а не слёзы. На самом деле они давно смешались.

Потом всё стихло. Ледокола больше не было, чёрную воду в проломе сплошь покрывали обломки. У ледяной кромки виднелись куски содранной с бортов ледокола краски. В сотне-другой метров от них пылал «Селис», языки пламени и чёрный дым поднимались к голубому безоблачному небу. Кочегару было слышно, как перекрикиваются вдали голоса. Люди сгружали с тюленебойного судна, что могли, искали необходимые для выживания вещи, лекарства и продовольствие. Самые смелые пытались спасти тех, кого пламя не выпускало из кают ниже ватерлинии.

Когда вокруг «Селиса» начали падать бомбы, Эверетт был в рубке. Поначалу он был так потрясён, что даже плохо соображал. Они соврали? «Нуссбаум» дал неверное время для летящих самолётов? Это было сделано с умыслом – понял он. Немцы пытались его убить.

В следующий миг он уже прикидывал, чем нужно запастись, чтобы выжить на берегу. Оружием, едой, спальным мешком и тёплой одеждой. Не забыть документы и шифровки. Как быть с радиоаппаратурой? Нужно обеспечить себе радиосвязь. Но стоит ли рисковать и лезть вниз в каюту за портативной станцией? «Селис» с минуты на минуту потонет. Пожар уже перекинулся с борта на палубу. Скоро огонь доберётся до запасов топлива. Даже не взглянув на шкипера и рулевого, пытающихся удержать судно на плаву, он покинул рубку и отправился вниз.

В трюмном коридоре была почти полная темнота. Слабый жёлтый свет аварийного освещения позволял разглядеть совсем немного. Люди метались в разные стороны, выбегали из кают, поднимали по трапу ящики и мешки, которые сбрасывали на лёд и потом оттаскивали подальше от ледового края. Эверетт расчистил себе путь до каюты, запер дверь и стал лихорадочно собирать походный мешок. Мешок явно был перегружен, он едва мог взвалить его на спину, но в конце концов преодолел трап и выволок мешок на палубу. Какой-то матрос помог ему перебросить ношу через поручни, но тщетно – мешок упал в зазор между бортом и льдом. Вещи утонули.

Эверетта начала бить дрожь. Ни разу в жизни ему не было так страшно.

Он заметил норвежца-шахтёра, стремительно двигавшегося между ящиками с оборудованием, и крикнул ему:

– Корабль скоро затонет. Пойди в мою каюту, ты знаешь, седьмой номер. Там чёрный ящик с ручкой. Вытащи его на палубу. Я тебя здесь встречу.

Он сурово посмотрел на норвежца. Осознал ли тот приказ? По крайней мере, он отскочил назад, к трапу.

Эверетт ждал. Норвежца всё не было. Ещё немного – и будет слишком поздно.

Внезапно вернулись самолёты. Эверетт скорчился возле рубки, судорожно глотая воздух и чувствуя, как в груди колотится страх. Вокруг корабля опять падали зажигательные бомбы, но в этот раз прицел был сбит – они промахивались на десятки метров.

Шум самолётов постепенно удалялся, и Эверетт осторожно встал на ноги. Пора было уходить в безопасное место. Корабль уже так накренился, что на палубе едва можно было устоять. Но он вдруг вспомнил про Джорджа Фрея. Не видел его с тех пор, как началась бомбёжка. Неужели связист был в каюте, когда норвежец туда пришёл?

«Селис» одним бортом привалился ко льду. Пламя из нижних отсеков готово было перекинуться на палубу. Эверетт огляделся. Почти все люди корабль уже покинули. Внезапно он заставил себя встать в полный рост. Еле держась на ногах, съехал к трапу. Позже он сам не мог понять, как ему только хватило на это смелости. Преодолев трап, он опустился на четвереньки и пополз по коридору. Дополз до седьмой каюты, открыл дверь и увидел, что Фрей сидит, опершись спиной о переборку. Он держал на коленях чёрный ящик. Крышка была наполовину открыта.

– Полевая радиостанция? – Эверетт с трудом выдавливал слова.

– Да, – ответил Фрей, – это твоя…

– Нет, то есть…

В глазах Фрея что-то сверкнуло. Возможно, ярость. Но он быстро справился со своими чувствами. Закрыл крышку чёрного ящика. Защёлкнул замок. Неуклюже попробовал встать.

– Помоги мне, будь добр. Нам нужно поднять радиостанцию на палубу, а затем переправить на лёд. Не важно, кому она принадлежала, от неё будет польза.

Эверетт никакого сознательного выбора не делал. В тот момент – нет. Корабль резко перевернуло. В люк над трапом залилась вода и потекла по коридору. Он схватился за радио, и его вместе с ящиком швырнуло из дверного проёма на противоположную переборку. Дверь каюты захлопнулась. Он слышал, как внутри падало что-то тяжёлое, как в закрытую дверь ударялись какие-то предметы. Эверетт попытался встать, но ноги разъезжались.

В дверном замке торчал ключ. Эверетт потянулся вперёд, упёршись ногами в переборку напротив двери. Услышал удары кулаков с противоположной стороны. Повернул ключ. Сказал себе, что дверь невозможно было открыть. Но зачем тогда её запирать?

Белый медведь спал, привалившись к волнообразному снежному наносу, одному из многих вылепленных ветром на просторной прибрежной равнине. Если бы снег не сверкал на солнце так ослепительно, они бы увидели его издалека. А так они наткнулись на него неожиданно, затормозив в каких-нибудь десятках метров от зверя. Медведь поднял голову и втянул носом воздух.

Это был молодой и красивый самец с чистым белым мехом. На лапах и под мордой кое-где краснели пятна крови. Он явно удачно поохотился на ледовом поле, где незадолго до этого разродилась нерпа. Наевшись до отвала, он оставил объедки песцам и морским птицам, а сам выбрался на берег, чтобы вздремнуть на солнышке.

Командир-англичанин дал знак медленно отступить на несколько шагов. Медведь их увидел и стал неторопливо подниматься. Он начал с задних лап. Немного постоял в смешной, почти детской позе – зад поднят, а передние лапы вытянуты вперёд. Глаза он снова закрыл.

– Совсем как собака, – шепнул Один Эриксен, который просто не умел молчать. – Можно подумать, что он ручной.

– А ну цыц! – шикнул на него Эверетт, медленно снимая с плеча винтовку.

– Вы ведь не будете в него стрелять? – снова подал голос Один. – Он ведь нам ничего не сделал. Расслабьтесь, может быть, он пойдёт своей дорогой.

– Не говоря уже о том, что подумают люди, если услышат выстрел. Что, если там, выше по склону, немцы? Мы даже этого приятеля не сразу заметили, так что их солдаты могут быть прямо за следующим сугробом и решить, что мы стреляем по ним, – негромко сказал Ларсен.

Тем временем медведь встал на все четыре лапы и медленно поворачивался то в одну сторону, то в другую, не переставая принюхиваться высоко задранным носом. Он почти развернулся к ним спиной и, похоже, принял решение убраться подальше от этих странных, сладко пахнущих созданий. Он был сыт, поэтому они его не интересовали.

И тут Эверетт выстрелил. Медведь осел на заднюю лапу, на бедре проступило красное пятно.

– Нет, ну видали вы второго такого чёртова идиота? – крикнул Якоб Кремер, сбрасывая сумку и спешно доставая из неё свою винтовку. Он говорил по-норвежски, но по его лицу всё было понятно и без слов.

Эверетт, внезапно до смерти перепугавшийся, стоял и перезаряжал винтовку. Медведь крутился волчком, его чёрные глаза сверкали, через два прыжка он был прямо перед ними. Выстрелы Кремера и Харальда Ольдерволла грохнули одновременно. Одна пуля вошла в голову, другая – в середину груди. Медведь не остановился. Ларсен стоял чуть позади, но рванулся вперёд, схватил Эверетта сзади и оттащил его в безопасное место, буквально на миллиметр опередив медведя.

Несколько минут спустя всё было кончено. Рвущийся в драку медведь перепачкал снег на несколько метров вокруг, всё это время он не сводил чёрных глаз с англичанина.

– Ух, и что теперь будем делать? – спросил по-английски Харальд. Он совладал с собой и бросил бормотать норвежские проклятия.

Эверетт поднялся, осторожно подошёл к медведю и слегка пошевелил его ногой.

– Будь я на вашем месте, я бы этого делать не стал. – Якоб Кремер сплюнул в снег.

– Так, так. – Эверетт выпрямился и посмотрел вокруг. – Подумать только, меня мог задрать медведь! Но мы не должны отвлекаться. Мы выслеживаем немцев, это главное. Освежуем его на обратном пути. Отличная выйдет шкура, постелю её перед камином у себя в логове. И отличная история, чтобы рассказывать в компании после обеда, когда война в один прекрасный день наконец закончится.

Эверетт в последний раз обошёл вокруг медведя, на этот раз держась на порядочном расстоянии, и велел солдатам идти дальше по пустоши.

– А не староваты ли мы для этого? – Эриксен вовсе не возражал, наоборот. Он уже предвкушал, как пропустит несколько стаканчиков, прежде чем они по утреннему холодку побредут к отелю и завалятся спать. Как и полагается после хорошего ужина. Как не раз бывало прежде.

– Ты, Один, – Якоб Кремер не мог не улыбнуться, – для этого никогда не состаришься. Так и будешь веселиться до последнего.

Харальд Ольдерволл не проронил ни слова. Предстоящее немного его пугало. Но другого пути всё равно не было.

Пятеро мужчин медленно шли по гравийной дороге, некоторые то и дело оступались. В отель заходить не стали. Они направились дальше в тундру, мимо губернаторского домика, вдоль трубопровода к дому, который приезжие называли «музейным», а свои – «штейгерским». Это был обычный дом, в котором когда-то жила семья из четырёх человек: горный мастер (штейгер) шахты «Эстер» (на этой шахте 5 ноября 1962 года произошла катастрофа, считающаяся крупнейшей шахтёрской катастрофой в истории Норвегии), его жена, кухарка столовой для администрации, и двое их детей.

Когда-то давно, спустя много лет после того, как шахты закрыли, а из города сделали исследовательскую станцию, кто-то, зайдя в этот дом, увидел нетронутую обстановку сороковых годов, вообразил, как здесь жилось маленькой дружной семье, которую занесло в самый северный край Норвегии, и почувствовал, что здесь живёт история, которую стоило оберегать. Небольшой деревянный домик, покрытый облупившейся жёлто-палевой краской, взяли под охрану. По возможности ничего не переставляя и не трогая.

Вот туда-то и направились старики. Им было известно, что дверь не заперта. Тур Олуфсен захватил бутылку коньяка. Ларсен нёс пакет, в котором что-то позвякивало.

– Смотри не грохнись. – Эриксен просто не мог сдержаться. Последнее время ему стали особенно бросаться в глаза старость и неуклюжесть Ларсена. Он опасался, как бы тот ненароком не споткнулся и не разбил стаканы. Идти оставалось всего ничего.

Харальд Ольдерволл сунул руку в карман пиджака. Встречаясь, они иногда совершали некий ритуал, и он кое-что для него подготовил. Но сегодня всё будет иначе. И не только потому, что этот раз – последний.

Из окна квартиры стюарда за ними наблюдал Кнут. Было поздно, и он уже подумывал отправиться в губернаторский домик и лечь спать, но, глядя на этих пятерых, решил задержаться.

Торжественный ужин прошёл хорошо – к всеобщему удивлению. Сначала говорили о серьёзном, сожалели о роспуске Союза ветеранов: все его члены так состарились, что до следующего года могут уже и не дожить. Роберт Эверетт тоже говорил, рассказывал о годах, проведённых им на Шпицбергене после гибели «Исбьёрна» и «Селиса». Ему хлопали, и не только из вежливости, – в энергичных аплодисментах слышалось искреннее желание оставить в прошлом все подозрения и взаимное недоверие.

Но мало-помалу настроение у всех поднялось, старики разошлись, принялись горланить песни военных лет, рассказывать истории и анекдоты, да такие, что и команду регбистов заставили бы покраснеть. Стюард, которому полагалось после банкета всё убрать, выгонять их не стал и пытаться. Он махнул Кнуту и Роузам, чтобы они поднялись по лестнице к нему в комнату.

Там они обменялись сведениями, собранными за день. Пол Юхансен посерьёзнел.

– Вы кое-чего тут не понимаете, – сказал он. – Есть вещь, которая зовётся честь…

Стюард всегда говорил мало, но, когда он всё-таки решал высказаться, Кнут ловил каждое слово.

– Ты имеешь в виду – мы что-то упустили? А я считаю, мы выяснили почти всё, ну правда – всё. Я узнавал у начальника полиции, всё так, как мы и предполагали. Вышел срок давности. Если мы поймаем убийцу из Сёр-Варангера, приговор ему выносить не будут.

– Ну, значит, и на этот раз уйдёт, – покорно согласился Себастьян Роуз.

– А вот здесь вы ошибаетесь, – гнул своё стюард. – Тебе, Кнут, стоило бы походить на доклады в эти дни да послушать разговоры после. Если бы ты их послушал, то понял бы, что мнение небольшой, но сплочённой группы значит гораздо больше, чем мнение всех остальных, включая нас. Возьми, например, Эверетта. Ветераны его как бы простили, предпочли обойти стороной тот факт, что он был предателем. Так ведь для него происходящее здесь ничего не значит, его друзья и знакомые вряд ли узнают вскрывшуюся сегодня правду. А те остатки чести, которые он ещё не растерял, касаются не того, что он на самом деле сделал, а только того, что могут подумать свои.

– Думаешь, нам грозят новые разоблачения? – заволновалась Эмма. – После такого прекрасного ужина мне бы очень хотелось расстаться со всеми по-хорошему, это было бы идеальное завершение встречи.

– Не то, – покачал головой Пол. – Надеюсь, новых разоблачений не последует. Здесь, на архипелаге, каждый бережёт своё доброе имя. Эти люди – герои-полярники, ветераны войны в Арктике. Это особые люди. Подумайте, что станет с таким человеком, если вдруг вскроется, что он жалкий дезертир, грабитель и убийца, который подался на Шпицберген, только чтобы уйти от полиции. Будь я на месте Кнута, я бы всерьёз опасался за свою жизнь. Как это говорится в старых детективах? «Он слишком много знал».

– Брось, ты шутишь. – Кнут пытался разрядить обстановку. Но тут его внимание привлекли пять фигур за окном, которые как раз заходили за угол губернаторского домика. – Ты их видел? – Он стал показывать пальцем, но никто из присутствующих в уютной гостиной стюарда в это время в окно не смотрел.

– Оставь их, пусть проветрятся. Никто из них догуливать сюда не вернётся. Вытрясут хмель из головы да и лягут спать. – Пол Юхансен даже головы не повернул.

– А что там, в той стороне?

– Можно спуститься к пристани напрямик. Стоят несколько деревянных домов, штейгерский тоже там. Ничего такого, что было бы для них опасно.

Туман, который накануне вечером скрывал горизонт, подобрался к Ню-Олесунну совсем близко. Резко похолодало, столбы и провода покрылись мелкими жемчужно-серыми каплями влаги. Всего несколько часов назад они укладывались спать при ярком солнечном свете, отражавшемся от спокойной глади фьорда. А теперь видимость настолько ухудшилась, что от стоящей рядом с гостиницей столовой остался лишь смутный силуэт. Самолёт должен был забрать ветеранов сразу после завтрака. Но всем было очевидно, что погода нелётная.

Кнут сидел в доме губернатора за столом. Спал он беспокойно, несколько раз просыпался и выглядывал из окна спальни. Прислушивался к знакомым звукам. Привычные звуки Ню-Олесунна – пронзительные крики крачек, шаги по дороге, щелчок закрываемого окна, полотнище флага, на слабом ветру ритмично бьющееся о флагшток.

Когда часы показали восемь утра, он позвонил начальнику полиции домой. Том Андреассен пыхтел в трубку, как будто только что взбежал по лестнице.

– Что случилось? Чего ты звонишь так рано?

Ну наконец-то. Кнут как мог коротко изложил свои подозрения относительно старого дела об убийстве.

– Так… я думал, что… – Андреассен не мог найти ответ, теперь пришла его очередь теряться.

Кнут молчал.

– Так ты теперь знаешь, кто это? Всё равно у дела вышел срок давности, я тебе ещё вчера говорил. Послушай доброго совета, брось эту канитель. Плохо, что самолёт к вам не пробьётся, – осознал?

– Почувствовал. Туман такой плотный, что я столовую едва вижу. А вертолёт выслать не можете? Нам потребуется два рейса. Не хочу, чтобы народ тут слонялся и от безделья думал о прошлом.

– Ладно, выясню. Только ещё неизвестно, может, они тоже не полетят. Если погода и вправду такая, как ты говоришь…

Уже второй раз за день Кнут звонил в полицейский участок Лонгиера. У Тома Андреассена была плохая новость: вертолёты не прилетят.

– Кнут, они пытались. Вылетели в вашу сторону вдоль побережья. Но у бухты Сарстанген им пришлось развернуться. Видимость такая плохая, что даже береговую линию не различить. Извини.

– Ну, ты и сам понимаешь, что атмосфера здесь заметно накалилась. Не знаю, что буду делать. Нет ли возможности эвакуировать нас каким-нибудь судном? Что насчёт береговой службы?

– Эвакуировать? Сурово. А это действительно необходимо?

Кнут красноречиво молчал.

– Ладно, я посмотрю, что можно сделать.

Повесив трубку, Кнут остался сидеть, глядя прямо перед собой. После несчастного случая поднялась настоящая суматоха. Себастьян и Эмма доставили помятого и исцарапанного, но, в общем, целого и невредимого Хенрика Сигернеса в отель. Кнут попытался расспросить его про инцидент на станции, но ничего особенного не выудил. На платформе было тесно, люди переходили с места на место, задевали друг друга, толкались. Разглядеть что-либо толком было невозможно.

Вдруг на пороге снова возникли Себастьян и Эмма, он сосредоточенный, а она – беспокойная и сердитая. Эмма достала из кармана куртки небольшой коричневый конверт и протянула ему.

– Помнишь, я говорила про снимки, которые отец делал на борту «Исбьёрна» и «Селиса»? Вот они, а если заглянешь в конверт, увидишь ещё и тоненькие листки бумаги. Это список тех, кому следовало отправить фотографии. Мама по какой-то причине этого не сделала. Просто убрала плёнку и список на чердак. Я их напечатала, думала, ветеранам будет любопытно получить фотографии, на которых они совсем молодые, в морском походе. А сейчас не хватает двух снимков.

Кнут взял конверт и вытряхнул на стол несколько чёрно-белых фотографий.

– Я тоже сначала подумал, что Эмма обсчиталась, но потом посмотрел список. – В голосе Себастьяна Роуза зазвенел металл, он говорил как полицейский. – Видишь это имя в последней строчке? Совпадает с твоими подозрениями?

– Но зачем воровать фотографии, если можно было просто их у меня попросить? Я же их для этого и привезла. Что такого особенного могут рассказать снимки пятидесятилетней давности?

– Кнут? Так подозрения подтверждаются? Можешь свериться со старыми документами? Эмма помнит, какие снимки пропали.

Кнут замер, уставившись на стол. Сюда он положил папку. А теперь её не было.

В этот момент в дверь заглянул стюард.

– А, вот вы где. У меня с собой бутерброды и термосы с кофе, я подумал, в гостинице без них обойдутся. Туман и не думает рассеиваться, так что вертолёт раньше чем через несколько часов не прилетит. – Он удивлённо замолк. Остальные так на него смотрели, как будто не понимали, о чём он говорит.

– Кстати, Кнут, я вспомнил, что ещё лежит в кузнице, ну, в той постройке, о которой ты сегодня спрашивал. Может, даже стоит туда поехать и повесить на дверь замок, не знаю. Там несколько ящиков динамита, старой взрывчатки. Ещё со времён угледобычи осталась. От одного чиха может взлететь на воздух. Давно надо было её убрать, но до сих пор ничего не случалось…

Они условились встретиться у старой церкви. За лето она заметно обветшала. Стекло в длинном узком окне возле двери было выбито, а сама полуоткрытая дверь криво висела на одной петле. Он уселся на поросшее мхом бревно у восточной стены, откуда хорошо была видна дорога. Но Миккель Сирма всё равно застал его врасплох, бесшумно выйдя из-за угла. Он на час опоздал, но ленсман ничего другого и не ждал.

Саам сел рядом, прислонился спиной к стене.

– Ну? Как поживает ленсман?

– Хуже и хуже с каждым днём. Сёр-Варангер не оккупирован, а заражён. Люди в форме повсюду, что твои тараканы.

– Я больше про работу спрашивал. Есть новости в расследовании убийства?

– Не много. – Ленсман вздохнул. – Ты слыхал, что я в Харстаде приболел? Обычный грипп, но он оказался кстати. Познакомился там с дамой. Ну, так вышло, что я у неё на диване переночевал две ночи. И вот игра судьбы, понимаешь. – Он едва заметно покраснел. – Она работает в тамошнем отделении компании, которая добывает уголь на Шпицбергене. Их контора находится на втором этаже в том же здании, что и склад, на котором нашли мотоцикл. И вот, когда я лежал там на диване, одуревший от жара и аспирина, меня вдруг осенило, что этот наш убийца мог исхитриться и отправиться морем на север. А икону прихватить с собой.

Миккель Сирма медленно кивнул.

– Неглупо придумано. И что ленсман собирается делать дальше? Он сообщил угольной компании о своих подозрениях? Можно верить, что там, на севере, его арестуют?

Ленсман был удивлён, что Миккеля Сирму так занимает это дело, и потому он спросил напрямик.

– Почему занимает? – Саам взял прутик и стал что-то чертить им в пыли. – Мы маленький народ, мы, саамы-скольты. Но у нас древние традиции, они уходят в прошлое на многие тысячи лет. И у нас есть свой язык. Некогда, в XVI веке, в эти пустынные земли пришёл монах из России. Он выучился нашему языку, потому что видел своё призвание в том, чтобы привести нас, простых людей, к своей православной вере. И мы до сих пор держимся этой веры. Эта церковь – одна из многих, построенных тем монахом и другими.

Миккель Сирма замолчал. Он молчал долго. Ленсман собирался было что-то сказать, но саам вдруг заговорил снова:

– Это убийство осквернило нашу церковь. Тот, кто убил священника, должен ответить за свои дела. Нам не дано знать, кто и когда свершит над ним суд. Но мы знаем, что так будет. Саамы-скольты терпеливы.

То, что сделали потом с церковью, для нас тоже важно. Пропало всё церковное убранство. Мы хотим, чтобы его вернули. И икона должна вернуться на своё место. Теперь она пропадает, наша церковь. Когда всё вернется, мы её восстановим. Чтобы нам было куда пойти. – Он повернулся и посмотрел на полицейского. – Ленсман обещал нам помочь вернуть икону. Мы на него полагаемся.

Ленсман тихо покачал головой – что он мог ответить?

– Это не так просто. В день, когда я покинул Харстад, на Шпицбергене угнали корабль. Харстадское отделение угледобывающей компании теперь под строгим надзором государственной полиции. Они и пальцем пошевелить не могут втайне от нацистов. Все письма перлюстрируются, радиосообщения прослушиваются. Угонщиков на борту ледокола захватили у Медвежьего острова. Они ждут суда. Дама, у которой я жил, боится, что почти всех приговорят к смертной казни. А кого не казнят, отправят в лагеря. Если кто-нибудь из нас проболтается о том, что компания могла нанять убийцу и помочь ему сбежать на север, эти сведения могут использовать как предлог для репрессий на шахтах Шпицбергена. Пока что мы ничего не предпринимаем. Но в «Стуре Ношке» чего-то ждут. Вероятно, эвакуации с архипелага. Возможно, после этого они смогут больше.

Двое мужчин ещё немного посидели молча. В лучах низкого закатного солнца пейзаж вокруг них пламенел жёлтым, красным и зелёным. «Наконец-то тишина», – подумал ленсман. Никто не обращался к нему на языке, который он предпочёл бы не слышать, никто не молотил кулаками по двери его кабинета, не тарахтели вонючие грузовики, колонны которых вытесняли с дороги всех остальных. Только далёкие крики птиц, комариный писк да шелест ветра в сухой листве.

– Твой лагерь где-то недалеко? Тебе ведь скоро уходить на зимние пастбища?

Миккель Сирма кивнул.

– А сам что будет делать?

Ленсман снова покачал головой.

– Не знаю. Здесь хорошо делать свою работу нельзя. Да меня здесь ничего и не держит. Не женат я. И, похоже, не буду. Может, стоит поискать место на юге.

– Есть у самого новости от вдовы?

– Короткое письмо. Живут они у её родителей на небольшой ферме. Ей вроде неплохо, сыну тоже. На следующий год пойдёт в школу, хотя он и маловат ещё. Но тогда ему хоть будет о чём думать. Так она пишет.

– Он видел отца, священника. С перерезанным горлом. Может статься, он теперь себя винит. Думает, несчастье потому случилось, что он отца оставил, а сам ко мне побежал. Но преступников он тоже ненавидит.

– Ну, один-то мёртв. Думаю, один из братьев застрелил другого. Вот мы какого человека разыскиваем. Холодного. Безжалостного. Расчётливого убийцу.

Но Миккель Сирма хотел и дальше говорить о сыне священника.

– Думает, что он в ответе. Ребёнок не должен учиться ненависти: когда он подрастёт, из ненависти может родиться жажда мести. Лучше будет, если дело как можно скорее разрешится – ради мальчика.

Ленсман принялся гадать, чего же саам от него хочет и зачем просил об этой встрече. Он знал Миккеля Сирму не один год, и никогда раньше тот так много не говорил. Саам как будто не надеялся увидеть его снова. Ленсману показалось, что они сидят и прощаются.

Он кивнул.

– Сделаю, что смогу. Но обстоятельства препятствуют следствию. Начальник полиции настроен против меня. Здесь, на севере, в государственной полиции скоро останется один хирд, мне перекроют все пути. Ты наверняка слыхал, что того австрийца, коменданта военного лагеря под Сванвиком, внезапно перевели в Польшу? Он плакал, когда мне об этом рассказывал. Думает, это потому, что он не справился с поимкой шпиона, и очень раздосадован.

– Слыхал.

– Теперь прибыл новый комендант, немец. Он не желает сотрудничать с норвежской полицией. Высокомерный хмырь, считающий, что якшаться с норвежцами ниже его достоинства. Никаких дел с местным населением он иметь не желает, разве что творить расправу над теми, кто ещё здесь остался. Каждый день новые аресты и казни.

А я уже сомневаюсь в том, что он существует, этот партизан. Разве может один человек всё время перемещаться, то и дело переходя через границу, да ещё каждый день радировать русским и союзникам? Особенно сейчас, когда полным ходом идёт кампания на Восточном фронте? Незаметно приходить и уходить, да ещё и выполнять задания? Нет, это наверняка разные люди.

– Ленсман так думает?

– Да.

Солнце опустилось, небо с нависшими облаками окрасилось алым и золотым. Пора уходить, но сказано было ещё не всё.

– А знает ли ленсман, что Сирма – это не фамилия, а прозвище такое? Зовут-то меня Борицын, но, похоже, никто этого больше не помнит. Если хочет, ленсман может по-прежнему звать меня Миккель. Мои-то меня теперь зовут просто Сирма.

Он удивлённо посмотрел на саама, обескураженный тем, какое направление принял разговор.

– Ленсман, наверное, не знает, что значит «Сирма» на нашем языке?

– Нет. И что же?

– Серый волк.

– Так серые-то лапы везде прокрадутся?

– Как тени ввечеру.

– Ты?

Миккель Сирма кивнул.

– Как не боишься? А что семья? Они же всегда с тобой?

– А не замечал ли ленсман, что нас, скольтов, и не видит никто толком? Невидимки мы. Бывает, и нас останавливают. И стоянки досматривают. Только мы им, немцам, противны. Они нас за людей не считают, а так, за тварей неразумных. Звери границу переходят – кто будет смотреть? Оленьи стада по своим тропам кочуют – кому дело есть?

Миккель Сирма улыбнулся своим мыслям, потом посмотрел прямо на ленсмана.

– Если б ленсмана арестовывать пришли, нашлось бы у него в кабинете такое, чему лучше бы не находиться?

Ленсмана кольнул страх.

– А придут? За мной?

Саам отвёл глаза.

– Но почему? – У ленсмана закружилась голова. – А скоро?

– Сегодня вечером ленсману не помешает дома прибраться – мало ли что. Есть ли у него ценности, которые он хотел бы на время спрятать? Мы тут о всяком говорили, так нет ли чего по этому делу?

Ленсман подумал о жёлтой картонной папке с рисунками, набросками и заметками обо всём, что сам видел и слышал от свидетелей. О рапортах, которые он писал официально, и о тех, что составлял для себя.

– Немного. Есть одна папка. Может, она пригодится тому, кто продолжит следствие. А не сжечь ли мне всё? Или спрятать сможешь? Только, если её у тебя найдут, и ты, и семья окажетесь в большой опасности.

Миккель Сирма поднялся.

– Я ж сказал: никто скольтов не видит. Мы приходим и уходим, никому и дела нет. А ленсману надо поторапливаться. И так уже засиделись. Папку пусть положит на кухонный стол. Я её ночью заберу. И лучше нам больше пока не видеться.

Двое мужчин ещё постояли в сумерках, глядя друг на друга. Потом молча развернулись, и каждый пошёл своей дорогой. Один скрылся за церковью, а другой стал медленно спускаться к дороге.

Описываемые в этом романе события – угон ледокола «Исбьёрн», эвакуация Шпицбергена и операция «Фритхам» – происходили на Шпицбергене во время Второй мировой войны. Однако большую часть сюжета я выдумала – так же, как и всю галерею действующих лиц.

При этом я старалась соблюдать следующий принцип: там, где возникают исторические лица и события, описывать их настолько точно, насколько это возможно. Это касается, в частности, директора Шпицбергенской угледобывающей компании «Стуре Ношке» Эйнара Свердрупа. Во избежание недоразумений обращаю внимание читателей на следующее: Петера Ларсена не существовало – точно так же, как и Роберта Эверетта, Джорджа Фрея и всех остальных шахтёров и ветеранов, которых я упоминаю. Если какое-либо имя или образ напоминает реального человека, это случайность – ничего подобного я не задумывала.

Несколько раз я цитирую исторические документы дословно; это телеграммы и записи на стр. 178-181, 191, 196 и 200-201. К ним я добавила одну придуманную мною запись (стр. 180) – этого, на мой взгляд, требовал сюжет. Большая часть указанных документов публиковалась и раньше, и тому, кто захочет использовать их как исторические источники, следует обратиться к другим изданиям. Я также решила включить в книгу подлинное письмо немецкого священника (стр. 357-358). Это печальное письмо, рассказывающее трагическую историю. Впервые оно было опубликовано в газете Nordlys в 1948 году, а позже перепечатывалось в различных книгах.

Часть действия книги происходит в Сёр-Варангере. Однако не ищите точности в расположении дорог, церквей и ферм. Есть и другие отклонения от действительности. Все географические погрешности и искажения фактов – как случайные, так и намеренные – полностью на моей совести.

Во время Второй мировой войны на Шпицбергене имел место целый ряд невероятных и трагических событий. На эту тему разными писателями написано несколько содержательных и обстоятельных книг. Среди них я хотела бы выделить книги Биргера Амундсена «Чёрно-белое» и «Шпицбергенская угледобывающая компания «Стуре Ношке» 1916-1945» (Birger Amundsens buker Svarthvitt og Store Norske Spitsbergen Kulkomani 1916-1945), отдельные выпуски Свальбардской книги (Svalbardboka), номера 1-5, и ежегодники Норвежского полярного клуба.

Однако наибольшее уважение мне внушает книга Туральва Лунда «Холодные военные годы: Шпицберген 1940-1945» (Thoralv Lund, Kalde Krigser, Svalbard 1940-1945). Если вы захотите прочитать только одну книгу о военных действиях на Шпицбергене, я рекомендую выбрать эту. Мы, те, кто родился спустя много лет после окончания Второй мировой войны, должны быть признательны Туральву Лунду – и за то, что он прошёл войну солдатом на Шпицбергене, и за то, что впоследствии так точно и подробно передал события того времени.

Во время работы над книгами о Шпицбергене мне очень пригодился исторический путеводитель Кари Хольм «Лонгиер – Свальбард» (Kari Holms Longyearbyen Svalbard. Historisk veiviser).

Во время работы над романом мне помогали очень многие. Хочу выразить признательность Мортену Рууду, Стейнару Викану, Юхану Б. Сиира, Лисбет Андреассен и Гуннару Кристенсену за помощь и советы. А также огромное спасибо моему издательству Forlaget Press. Переступая ваш порог, я всегда чувствую себя счастливой. Благодарю мою семью и друзей, мою чудесную дочь Эмму и терпеливого мужа Арне.

А закончить я хочу благодарностью всем тем, кто стольким пожертвовал во время Второй мировой войны. Я преклоняюсь перед мужеством и героизмом этих людей. Я испытываю глубокое уважение к Союзу ветеранов войны в Арктике. Надеюсь, что он не был распущен и продолжает действовать по сей день. Я была бы счастлива узнать, что этот роман способствовал увеличению интереса к забытым страницам норвежской военной истории.

Норвежская ультраправая политическая партия, основанная Видкуном Квислингом в 1933 г.

Малочисленный финно-угорский народ, коренной народ Северной Европы.

Этническая группа саамов.

Полицейский и административный чин в сельских местностях Норвегии.

Передвижные жилища саамов из жердей и оленьих шкур.

Гора названа так из-за своей необычной формы: амфитеатр с горой Тенор посередине.

Военизированные отряды партии «Национальное единство».

Английское название Конгс-фьорда После учреждения в 1916 году акционерной компании «Кингс Бей» название закрепилось за участком фьорда, прилегающим к шахтам компании. Добыча угля прекращена в 1962 году. Компания «Кингс Бей» была переориентирована на научные исследования, а сейчас выполняет в Ню-Олесунне и административные функции.

Документ, подписанный в 1920 г. в Париже, который определил международно-правовой статус архипелага Шпицберген.

Глава Королевского ВМФ и всех военно-морских сил Великобритании.

Военная организация, созданная в мае 1940 г., которая проводила акты саботажа, диверсии и сбор разведывательных данных по заданиям из Лондона.