© Паулсен, 2018

© Monica Kristensen and Forlaget Press, Oslo 2014

Published by agreement with Copenhagen

Literary Agency ApS, Copenhagen

В глубинах самого одинокого из всех океанов, в недрах самой суровой, самой мрачной зимы теплится жизнь.

На 87-м градусе северной широты ледяное покрывало раскинуто во всех направлениях, насколько видит глаз, вплоть до самого горизонта, там, где лёд исчезает в полоске света. Полыньи и торосы рисуют узкие, сине-чёрные линии – получаются затейливые узоры. Над ними висят низкие облака как ковры из светло-серой шерсти. Между этими двумя бесконечностями – небом и морем – летит вертолёт, жужжащая чёрная металлическая машина, удерживаемая на высоте тяжеловесным вихляющим мотором.

На борту четверо мужчин – два пилота, механик авиакомпании «Эйрлифт» и полицейский из администрации губернатора в Лонгиере.

В пассажирском салоне, где сидят полицейский Кнут Фьель и механик, очень жарко. Переговоры по селектору прекратились. Воцаряется мирная, почти идиллическая атмосфера. Кнут проваливается в полудремотное состояние, его голова покачивается в такт движению вертолёта. Ему даже не хочется утруждать себя тем, чтобы подсчитать – сколько времени прошло с тех пор, как они вылетели из аэропорта. Он просто расслабился и сонно размышляет на случайные, приходящие в голову темы, то и дело засыпая и просыпаясь.

Вертолёт приземлился ближе к немецкому научно-исследовательскому судну «Поларштерн»[3] севернее Фрамстредет[4], чтобы заполнить топливные баки, но посадка оказалась слишком короткой – экипажу не хватило времени даже выпить чашку кофе с командой корабля. Через несколько минут после того, как «Поларштерн» исчез из виду, по правому борту показался остров Датский[5].

Вскоре после этого они уже могли разглядеть крошечный остров Моффен, известный тем, что тут собирались последние огромные стада моржей на Шпицбергене. Впрочем, сегодня их не было видно. Под ними вообще ничего не было видно, кроме сплошного льда.

Вертолёт направлялся к последней обозначенной стоянке палаточного лагеря одной из норвежских экспедиций на Северный полюс – это была маленькая точка в белой ледяной пустыне. К ним по ступил экстренный вызов со спутникового телефона – экспедиции потребовалась помощь. Вообще-то, с позиции губернатора, полёты далеко за пределы Шпицбергена считались слишком дорогостоящими, выходящими за рамки бюджета, но сообщение о вторжении агрессивного белого медведя на территорию лагеря нельзя было оставлять без внимания.

Обычно, когда присутствие белого медведя становится угрожающим, полицейский и служащий экологического департамента администрации губернатора приезжают на место, чтобы оценить ситуацию. Но на сей раз эколог только-только приехал на Шпицберген, а из всех офицеров полиции самым опытным считался Кнут. И по всему выходило, что ему придётся действовать в одиночку.

– Воспринимай это как счастливый шанс продвинуться на север намного дальше, чем обычно, – сказал начальник полиции Том Андреассен, который подвёз Кнута к вертолётному ангару. – Собственно говоря, тебе нужно лишь отпугнуть медведя. Наша обычная задача.

Кнут ничего ему не ответил. Эти слова он уже слышал раньше, и много раз.

Кнут нетерпеливо шагал взад-вперёд по льдине – перед вертолётом. У него не было никакого серьёзного повода для тревоги, но его раздражали все задержки и проволочки. Экипаж «Поларштерна», которому пришлось поздно вечером принять вертолёт для дозаправки, вынужденно поменял свои планы. Для себя Кнут уже всё решил. Участникам придётся отменить экспедицию. А ему следует поговорить с начальником полиции. Он понимал, что решение отменить экспедицию вызовет неоднозначную реакцию в администрации губернатора, и ему не хотелось одному брать на себя всю ответственность.

Командир экипажа попытался вызвать на связь Тома Андреассена через радио Шпицбергена, но безуспешно.

– Он отправился в Сассендален[6] вместе с новым сотрудником из экологического департамента. А там нет вышек мобильной связи, – заявили ему в офисе.

– Могу я поговорить с губернатором Харейде?

Тур Бергерюд высунулся из открытой двери вертолёта.

Казалось, что внутри холоднее, чем снаружи. В синей темноте вокруг лагеря ледовые картины напоминали какой-то внеземной пейзаж. Солнечный диск уже давно исчез за горизонтом. Жёлтый свет повис как дополнение к пейзажу, но казался скорее декорацией, чем реальностью.

Кнут колебался.

– Подождите немного. Я должен кое-что сделать.

Ему, конечно, претила эта не слишком приятная часть работы, но всё-таки следовало составить подробный список всех проблем, чтобы обсудить их с губернатором.

– Пойду навестить собак. Попытаюсь, пока я нахожусь здесь, убедить участников экспедиции, что им следует позаботиться о собственном благе.

Он прошёл к люку вертолёта, чтобы забрать винтовки и боеприпасы.

– Чёрт возьми, Кнут, – сказал Тур. – Чем я могу тебе помочь?

У него был грустный взгляд, но он тоже понимал, что нельзя продолжать поход с больными собаками.

Кнут ничего не ответил. Он повернулся и пошёл, тяжело ступая по льду. Для начала он решил сложить развалившуюся палатку. В темноте рваная ткань болталась, каталась взад и вперёд, билась об лёд и издавала зловещие звуки. Кнут считал, что он не слишком пуглив, но вынужден был признать, что очень внимательно оглядывался по сторонам: тени на торосах, какие-то движения. Но белых медведей не видно, только снег, который кружится в воздухе и ложится поверх льда.

Кнут развернул ткань, а потом свернул палатку в чехол, который держал под мышкой. Затем он направился к тёмным теням на льду. Большинство собак уже замёрзло насмерть и окоченело, но три из них ещё дышали. Они по-прежнему излучали тепло, и его руки стали влажными, когда он снял с себя перчатки.

Кнут едва справился со своим гневом. Что это за мужчины – они даже не пошевелили пальцем, чтобы помочь умирающим животным! Было и ещё кое-что, не укладывающееся у него в голове. Полярные ездовые собаки – редчайшая каста четвероногих. Даже если они провалились в ледяную воду, невероятно, что они так тяжело занемогли и многие из них умерли всего через несколько часов. Кнут не мог в это поверить. Наверняка произошло что-то ещё.

Первая собака в упряжке, по всем признакам, умерла только что и поэтому ещё не успела окоченеть. Кнут открыл ей пасть и заглянул внутрь, погладил её вдоль туловища и потрогал лапы. Никаких ран, во всяком случае ничего, что бросалось бы в глаза. Вроде бы на шерсти нет никаких следов от когтей белого медведя. За собакой красовалась лужа блевотины, не видная на расстоянии, так как ветер заметал её снегом. Кнут подошёл ближе и наклонился. Остатки еды, коричневатая желчь, что-то тёмное, похожее на кровь.

Следующая собака, сука, была мертва уже несколько часов, так, во всяком случае, это выглядело. Кнут приблизился к ней. Собака лежала на боку, как будто спала, у неё был белый с золотым окрас, глаза закрыты. Длинноногая, стройная, прекрасная собака, предназначенная скорее для ездовых задач, чем для тяжёлых нагрузок. Изучить её более тщательно не представлялось возможным – она полностью замёрзла. Кнут оставил её лежать, как она лежала. Скоро она сольётся со снегом и обретёт вечный покой на просторах Северного Ледовитого океана.

Кнут выпрямился и посмотрел на упряжку – ему оставалось обследовать ещё восемь собак. Он видел, что три из них ещё двигались. И стиснул зубы. Первая собака, к которой он подошёл, кажется, ещё была жива, но её явно мучили сильные боли. Крупный кобель, породистый, тёмно-коричневого окраса. Он едва смог поднять голову, но напрягся и поморщился, когда Кнут дотронулся до живота и боков. Из пасти лились кровь и слизь. Кнут зарядил автомат, он не мог этого больше видеть. К счастью, собака не поняла, что должно случиться. У неё были тусклые и пустые глаза.

Следующие две собаки погибли, а одна выжила. Это тоже была большая собака, но она настолько ослабла, что не могла даже поднять голову. Язык свисал у неё из пасти, и дыхание казалось напряжённым и хриплым. Выстрелы эхом прокатились по льду, два раза подряд, друг за другом.

Кнут прошёл дальше – мимо четырёх замёрзших трупов. Обследовал их. Та же история, что и с другими. Никаких видимых признаков укусов и травм, только рвота и кровь. Напоследок он подошёл к последней собаке в упряжке – это был огромный рыжий кобель. Он был жив, но дышал с трудом. Кнут присел на корточки и взглянул на него. Он вроде бы выглядел бодрее всех остальных, и глаза блестели ясно и ярко. Он изо всех сил попытался встать, откинул голову, туловищем распластался по льду. С трудом, но всё-таки поднялся на дрожащие ноги. Закачался, но не упал.

И эту собаку рвало – недалеко от неё, в метре или около того, видна была лужа. Кнут подошёл поближе и обследовал её. Не похоже, что это была рвота с кровью.

Когда Кнут вернулся к собаке, она ещё держалась на ногах. Конечно, это был вопрос времени, сколько она ещё протянет. Но Кнут почти ничем не мог ей помочь. Он отложил винтовку и немного подвинул собаку. Двух предыдущих он застрелил через лопатку прямо в сердце. Затем повторил – контрольный выстрел в шею. Не потому, что собаки могли бы пережить первый выстрел, просто он хотел поскорее прекратить их страдания.

Большая собака смотрела на него. Глаза у неё были тёмно-карие, но ясные. Кнут развернул её слегка, чтобы сразу попасть в лопатку. Собака склонила голову и лизнула ему ботинок.

Когда по радио Шпицбергена сообщили, что вертолёт скоро приземлится, начальник полиции Том Андреассен взял служебный автомобиль и отправился прямиком в аэропорт. Он вернулся в Лонгиер из Сассендалена всего полчаса назад и не позаботился о том, чтобы снять с себя скутерскую экипировку и тяжёлые ботинки. Совместный скутерский тур с неопытным Пелле Хермансеном, недавно назначенным в экологический департамент, потребовал ровно в два раза больше времени, чем обычно. Он очень устал после долгой поездки и особенно после дискуссии с толпой туристов, которые подошли слишком близко к лисьим капканам на зимовке охотников.

Ранее в тот же день разбушевалась буря, начался сильный снегопад. В Лонгиере снегоочистители расчищали снег, который завалил все дороги, и только по пути к Хотеллнесет[7] ситуация измени лась к лучшему. Самолёты с материка прилетали и улетали обратно в полдень. На следующее утро никаких вылетов не планировалось – ни на материк, ни в Свеа, ни в Ню-Олесунн.

Он ехал в аэропорт в заледенелом автомобиле, включив обогреватель на максимум и подпрыгивая четырёхколёсным приводом по сугробам. Фары выхватывали пространство между дорогой и фьордами, но там ничего не было видно, кроме белого снега и тёмных теней. Жители в основном сидели у себя по домам и занимались разными делами, если, конечно, не оказались в различных барах и пабах. Всё как всегда в конце недели, когда часы приближаются к девяти вечера.

Кнут наблюдал за вертолётом, пока он не скрылся в полярной тьме. Он вслушивался в звук мотора, который постепенно становился всё глуше и глуше, и не мог вспомнить, когда ещё он чувствовал себя таким одиноким.

Льдина выглядела устойчивой и незыблемой, если на неё смотреть с воздуха, но теперь он обратил внимание, что она разбухала и постепенно начала раскачиваться. Вокруг него трещал слабый лёд. С вершины тороса упал комок снега, дробясь в воздухе на мелкую пыль. Откуда-то издалека доносился грохочущий гул, который как зверь ревел и устремлялся к небу. Всё заглушало скрежетание льдин, которые сталкиваются друг с другом, набегают друг на друга, трещат – и так всю дорогу в направлении Северного полюса.

Первое, что мне вспоминается из моего детства, – снег, падающий на крышу за окном в спальне. Он такой белый, такой лёгкий, такой пушистый, как перина. Я жила в большом старом бревенчатом доме, который принадлежал моим бабушке и дедушке и находился в Варангере[20], к югу от Сванвика[21], на границе с Финляндией.

Я любила этот дом, хотя и немного боялась тёмного чердака, населённого тенями и загромождённого пыльными ящиками и старой мебелью. Я не ходила в одиночку и вниз, на цокольный этаж, расположенный за большой, запертой на замок дверью.

«Там наверняка кто-то живёт», – думала я. Ведь оттуда постоянно доносились какие-то звуки.

У меня было счастливое детство. По вечерам в большой столовой меня поили какао и овсяными кексами. Когда моя мама не могла читать мне вслух, бабушка делилась своими детскими воспоминаниями. Конечно, не все истории годятся для детского восприятия, детство моей бабушки выпало на годы Второй мировой войны – она выросла в разрушенном бомбами Финнмарке. Для меня мамины сказки о троллях и гоблинах и мемуары бабушки сливались в одну нескончаемую фантастическую эпопею.

Когда Том Андреассен с собакой поздно вечером в пятницу явился домой, детей уже давно уложили спать. Он сказал, что это собака Кнута, которую тот отослал обратно – с Северного полюса. Нет, конечно, они не обязаны оставлять её у себя. Его жена Нина смотрела на Тома с иронией.

– Почему бы не отвезти эту собаку в один из многочисленных питомников в городе? – поинтересовалась она. – И вообще, почему Кнут отослал эту собаку из экспедиции?

Дети давно мечтали о собаке. И они, конечно, будут бесконечно счастливы, когда обнаружат в коридоре спящую собаку.

Том пообещал, что увезёт собаку до того, как дети проснутся на следующее утро.

Существует общепринятая точка зрения, согласно которой мужчина должен осуществить все свои самые дерзкие мечты до сорока лет. Но Карстен начал паниковать заранее – когда ему исполнилось тридцать пять. Мне он не признавался, но я всё-таки догадывалась – он ни с того ни с сего почувствовал себя старым. Он уже в детстве стал кинозвездой и считал, что ему всегда будут доставаться какие-то значительные роли, что он станет знаменитым и обязательно прославится за какие-то свершения.

Мадс и Камилла не понимали, откуда в Карстене эта тяга к свершению подвигов, благодаря которым все будут им восхищаться. Мадс был доволен тем, как складывалась его жизнь – в роли младшего партнёра в юридической фирме своего отца. Камилла в постоянной погоне за сенсациями могла позволить себе многое из того, о чём Карстен мог только мечтать. Поэтому ничего удивительного в том, что именно она инициировала нашу первую поездку – альпинистский поход.

Кстати, никто из нас не был альпинистом. Камилла записала нас всех на курсы для начинающих альпинистов в «Колсос Клатреклюб»[29]. Вскоре выяснилось, что Мадсу альпинизм противопоказан. У него уже был избыточный вес, к тому же он был неповоротливым. Но он тренировался как одержимый. А Карстен, напротив, был гораздо лучше подготовлен и приспособлен к восхождениям и спускам.

Наше первое восхождение – на Бьёрнефьелл на границе Фемунденского национального парка – нельзя было назвать очень сложным, хотя последние пятьдесят метров до самого пика оказались слишком крутыми. Мы разделились на две команды. Одна команда будет ждать внизу, пока другая вскарабкается вверх и спустится обратно. После многих жарких дискуссий было решено, что мы с Карстеном составим вторую команду, а Камилла и Мадс – первую. Карстену не терпелось поскорее достичь вершины, но пришлось дожидаться, пока спустятся другие.

Мадс и Камилла прошли полпути к вершине. У Мадса началась паника, когда одно из его креплений ослабло. Карстен молча торжествовал. Камилла была беспощадна и сохраняла ледяное спокойствие, она очень злилась потому, что он так легко сдался. Она сидела на уступе скалы и отказывалась выслушивать его доводы. Она считала, что как партнёр он ей не подходит для такого серьёзного похода.

Мадс выглядел несчастным, но с явным облегчением начал спускаться. Он выдержал кислую гримасу Камиллы, шутил с нами, пил кофе из термоса и выглядел абсолютно счастливым.

Я откинула голову и посмотрела вверх – на отвесную стену перед нами. Вершины не было видно с того места, где мы стояли. Если они забрались так высоко, то могли бы увидеть пирамиду из камней? Скорее всего, нет. Ни Мадс, ни Камилла не ответили мне.

Обе команды карабкались вверх без страховочного троса. Никому из нас не хватало опыта, чтобы закрепить его. Поэтому мы больше рассчитывали на якоря и стоянки, и верёвкой одновременно пользовались только два человека. Карстен поднялся первым, он закрепил якорь – и теперь была моя очередь. Мы четырежды менялись местами, и, когда нам оставалось пройти ещё сто метров, я вдруг подумала, что мы уже внизу, у подножия, совершили ошибку. Возможно, мы выбрали не тот маршрут? Карстен поднимался медленно и тормозил всякий раз, когда мы менялись местами. Вдруг он крикнул, что он видит вершину Бьёрнефьелл. Он подстраховал меня, и я быстро преодолела остаток пути.

Вскоре мы стояли вместе с ним на горном склоне, на узком выступе, а на самом деле даже не на выступе, а на очень узком и неровном пятачке. Перед нами расстилалась гора – в оттенках серого и чёрного цветов, в окружении зелёного лесного пояса. Низкое послеобеденное солнце сияло над полоской воды, которая сверкала между сосновых стволов. Над нами возвышался горный пик, чёрный и мрачный.

Карстен повернулся и посмотрел на меня – его глаза вспыхнули ярким, синим огнём. На его лице появилась странная гримаса. Он не улыбался, а как-то странно смотрел на меня. Мне показалось, что он дрожит.

Я спросила: ты не замёрз? Был чудесный летний день в конце августа. Не холодно, что-то около двадцати градусов. Он покачал головой. В его глазах появилось незнакомое мне выражение.

Ранним утром в субботу, через двенадцать часов после того, как вертолёт улетел и оставил их, четверых мужчин, на льдине, Кнут даже не мог вспомнить, чувствовал ли он себя когда-нибудь таким покинутым и подавленным. Трое оставшихся участников экспедиции всё ещё были полны решимости отправиться на север. Во всяком случае, они не предпринимали никаких действий для возвращения в Лонгиер, когда вернётся вертолёт. Напротив, они приготовили сани для дальнейшего пути на север. Пирамидальную палатку они оставили. Спальные мешки упаковали, но одеяла снова скатали, чтобы сидеть на ледяном полу было немного комфортнее. Никакого примуса или котла с тающим снегом, никакого кофе.

Карстен Хауге предложил Кнуту взять спутниковый телефон и позвонить в администрацию губернатора, чтобы узнать, когда за ним сможет прилететь вертолёт. Кнут считал, что начальник полиции уже поговорил с Туром Бергерюдом и он в курсе дела. Можно только представить, что ему не очень-то по нраву то, что один из сотрудников губернатора находится на льдине, вблизи Северного полюса. Связь была почти идеального качества, такое впечатление, словно Том Андреассен находится за ближайшей скалой.

– У тебя всё в порядке, Кнут?

– У меня всё хорошо. А как дела у Свейна Ларсена?

– Он в больнице, под наблюдением, за ним обеспечен хороший уход. Туре Даль навещал его вчера вечером.

Три участника экспедиции промямлили приветствия.

– Ты докладывал губернатору о том, что случилось? Жива ли до сих пор собака?

– Начнём с конца. Да, она жива. Она разрыла себе место в нашем старом кожаном диване в гостиной. Нина просит передать тебе приветы и узнать, сможем ли мы рассчитывать на то, что нам купят новый диван… К тому же я разговаривал с Уле.

– Мы сидим в пирамидальной палатке, все четверо. Все интересуются, когда вернётся вертолёт.

Кнут надеялся, что Том поймет – он не один, рядом с ним участники экспедиции. А они и так услышали слишком многое из того, что сказал начальник полиции.

Начальник полиции подбирал слова:

– Ну и что же они решили?

– Они считают, что они вполне готовы отправиться дальше, на север.

– Губернатор Харейде тоже так решил, пускай отправляются. Просто они должны знать, что если нам по какой-либо причине придётся инициировать спасательные действия, независимо от того, какой транспорт надо будет использовать, то им следует самим оплатить эти услуги.

Кнут повернулся к остальным участникам экспедиции.

– Одну секунду, Том. Я только скажу им. Если у них есть какие-либо комментарии, я хочу, чтобы ты их услышал.

Участники экспедиции смотрели друг на друга. Кнут заметил, что двое – Мадс и Терье – призадумались, а Карстен покачал головой и сказал:

– Мне нечего комментировать. Мы уже всё решили. Губернатор не сможет заставить нас отменить экспедицию и вернуться, вопреки нашей воле.

Кнут, прежде чем передать их ответ, немного смягчил его. Он облегчённо вздохнул, потому что губернатор Харейде взял на себя ответственность за экспедицию.

Том продолжал:

– Это была хорошая новость. Но боюсь, что у меня есть и плохая. У «Поларштерна» повреждён гребной винт. Вышел из строя приводной вал. Береговая охрана отбуксирует его обратно в Лонгиер. Ремонтные работы могут занять несколько дней. Кроме того, в депо в Ферлегенхукене не хватает топлива для Jet А1 на рейс туда и обратно, так что вам придётся немного подождать вертолёта. В любом случае, сегодня он не успеет.

– А когда же? – спросил Кнут.

Том колебался.

– Честно говоря, затрудняюсь ответить. Считай, что речь идёт о задержке на несколько дней.

Том Андреассен, держа собаку на поводке, спустился по склону – от Бломюра до улицы Хилмара Рекстена, по тропинке мимо детского сада «Угольные крошки». Большие жёлтые солнечные диски из картона светились в окнах.

Его по-прежнему терзали угрызения совести. Он чувствовал себя виноватым – ему следовало бы быть на холме с Ниной и детьми. Кругом гуляют семьи в ярких праздничных одеждах, а ему некогда даже переброситься парой фраз с теми, кто пытался остановить его по дороге и пообщаться с ним.

С собакой на поводке он продолжал свой путь. Снег скрипел под ногами. Собака семенила рядом, тяжело дышала и несколько раз останавливалась. Да и сам Том запыхался, когда дошёл до больницы. Может, это не такая уж и плохая идея – завести собаку?

Она возникла на вилле в Нордстранде как метеор. Пронеслась мимо меня в гостиную, поприветствовала Мадса и Карстена, прежде чем они успели подняться с кресел. Анна Виборг, журналистка из издания «Досуг и Спорт».

Карстен расплылся от восторга, как кусок масла на горячей сковороде. Ещё бы, он всегда приходил в восторг, встречаясь с представителями прессы. Не глядя на меня, спросил, не принесу ли я кофе. Мадс и Карстен тщательно готовились к интервью, это чувствовалось даже по тому, как они были одеты. Не слишком спортивно, в джинсах и рубашках поло с логотипом экспедиции. Правда, они ожидали журналиста, а не журналистку. Они даже слегка смутились.

Она ринулась в атаку, без всяких прелюдий. Она хотела бы знать, ради чего эти двое юристов в самом расцвете сил решили отправиться в экспедицию на Северный полюс. Ради чего ночевать в палатке из брезента при температуре минус сорок, тащить тяжёлые сани по высоким торосам и глубоким полыньям… Неужели они и впрямь мечтали об этом уже с подросткового возраста? Она обезоруживающе улыбнулась и села на диван рядом с Мадсом. Она задавала вопросы таким тоном, словно собиралась растерзать их, так мне показалось. Я разнервничалась и отступила.

Они решили, что начнёт разговор Мадс, а потом они будут отвечать на все вопросы по очереди. Карстен вызвал огонь на себя. Он наклонился к ней и поймал её взгляд, словно она входила в число избранных спонсоров.

Северный полюс – не просто пустой звук. А серьёзный вызов, шанс апробировать свои силы. Да, конечно, он в курсе, что можно долететь до Северного полюса через российскую базу на льдине. Но ведь это совсем не равносильно тому, чтобы дойти до полюса на лыжах.

Анну Виборг, казалось, его ответы не слишком впечатлили, но она всё равно улыбнулась Карстену. Она сразу же обратила внимание на самые уязвимые точки: например, почему экспедиция решила стартовать со Шпицбергена? В то время как самые опытные исследователи считали, что это самый сложный путь до Северного полюса, намного сложнее, чем если стартовать из Канады?

Карстен достал большую карту, которая демонстративно лежала под кофейным столиком, и принялся излагать свои аргументы. Он уже и раньше много раз отвечал на этот вопрос. Я отправилась на кухню, и так или иначе мне пришлось прослушать его ответы в режиме лекции.

В конце прошлого века считалось, что до Северного полюса есть три основных пути. Путь через Гренландию, путь через Шпицберген и путь через Россию. Многие апробировали все три маршрута. Кому посчастливилось первым дойти до цели – ответ на этот вопрос до сих пор оставался открытым. Норвежцы, конечно же, считали, что первым Северного полюса достиг Руаль Амундсен – на дирижабле «Норвегия» – через Северный Ледовитый океан со Шпицбергена на Аляску. Роберту Э. Пири удалось достичь Северного полюса из Гренландии – 6 апреля 1909 года на лыжах и с собаками по морскому льду. Но никто ещё не достиг Северного полюса из Норвегии, то есть со Шпицбергена, уточнил Карстен. Они станут первыми, если, конечно же, их экспедиция состоится.

Журналистка нетерпеливо барабанила авторучкой по ноутбуку, который она поставила на стол. Она спросила, почему Карстен, а не Мадс, возглавил экспедицию. Кстати, это был ещё один уязвимый пункт. Но я почувствовала, насколько эта журналистка напориста и даже агрессивна. Камилла вроде бы говорила, что «Досуг и Спорт» – ежемесячный журнал для мужчин, которые интересуются экстремальными видами спорта и туризмом. Камилла уверяла Мадса и Карстена, что Анна Виборг не будет задавать им никаких неудобных вопросов. Но сейчас она сидела и задавала вопросы, ответить на которые было очень и очень непросто.

Карстен стряхнул с себя оцепенение. Он предпочёл обсуждать тот круг проблем, который они с Мадсом обозначили заранее. Ему удалось убедить журналистку, что между ним и Мадсом нет никаких противоречий. Мадс был силён на стадии планирования. А у него, у Карстена, была фора как у аналитика.

«Если бы Мадс был способен возражать, то никакая экспедиция не состоялась бы», – подумала я. Дружба Мадса и Карстена, насколько я знала, заключалась в негласном соглашении – они соблюдали принцип двоевластия, при котором провокации и отступления играли важную роль. Один брал то, что хотел. Другой подбирал остатки и внушал себе и всем окружающим, что это ему идеально подходит. И вовсе не потому, что Мадс был сам по себе размазня. Он уступал свои позиции без сопротивления только Карстену.

Мадс держался на редкость спокойно, он улыбался – мужественно и снисходительно. Он превозносил качества Карстена как лидера, признавая, что сам он движется следом за ним в том же направлении, что он мотивирует друга на дополнительные усилия. И к тому же он более фотогеничен.

– Карстен выглядит как исследователь Арктики, – сказал он и провёл рукой по своей жидкой шевелюре.

Я просто оцепенела. Неужели нельзя было обойтись без такого самоунижения? Ведь она – всего лишь журналистка, одна из многих. И речь идёт всего лишь об одной из публикаций в журнале.

Анна Виборг перешла к следующей теме. Почему-то экспедиция в последний момент изменила свои планы. Почему они решили отправиться в путь на собачьих упряжках? Ведь у них нет никакого опыта по этой части. Разве это не безрассудно? Может быть, речь идёт об отсрочке экспедиции?

Карстен был шокирован.

– Нет-нет, об отсрочке не может быть и речи, – уверял он.

Журналистка не сдавалась, она наклонилась к Карстену.

– Ведь экспедиция на собачьих упряжках требует совершенно иного материально-технического обеспечения, – сказала она.

Карстен кивнул Мадсу, решив, что именно ему следует ответить на этот вопрос. Но никто из них толком не знал, что сказать. В том-то и дело, что журналистка была права. Затраты на приготовления к поездке значительно возросли. Мадс с видом знатока распинался – мол, тяжёлые в начале экспедиции сани по мере приближения к Северному полюсу с каждым днём становятся легче.

Я вошла в гостиную с кофейным подносом в неудачный момент.

Анна Виборг устремила на меня свой лазерный взгляд. А почему я не включена в число участников экспедиции? А что сказала Камилла Фриис? Ведь женщины очень часто – наравне с мужчинами – становились первопроходцами. Почему ни я, ни Камилла не стали участниками экспедиции, хотя мы потратили так много времени и усилий на её подготовку?

Я, пока наливала кофе, заметила, что у меня дрожат руки. Я пыталась объяснить, что я не заинтересована в участии в экспедиции. Я и в самом деле так считала. Но Карстен выглядел рассерженным. Ведь мои аргументы развенчивали романтический ореол, которым он пытался окружить экспедицию.

– Женщины не достаточно сильны, – сказал он. – Ведь каждые сани весят по триста килограммов.

У журналистки даже сузились глаза – она презирала нас, но ей не хотелось выдавать свои чувства. И поскольку Камилла отсутствовала, то она почувствовала, что вряд ли кто-нибудь заступится за меня. Она заглянула в блокнот, чтобы вспомнить перечень вопросов, записанных заранее. Если экспедицию заберут с льдины до того, как она достигнет Северного полюса, то кто возместит все спонсорские инвестиции? К ответу на этот вопрос Карстен готовился очень основательно.

– Экспедиция надежно застрахована, – ответил он.

Именно страхование – очень дорогостоящий проект. Если что-то пойдёт не так, как запланировано, то нас заберут с льдины на борт вертолёта. Он, правда, умолчал о том, что мы сами добивались этой гарантии и что мы ещё не заплатили за страховку. Хотя, бодро заявил Мадс, ничего экстремального произойти не должно, поскольку все участники экспедиции очень серьёзно подготовлены.

Но почему они решили воспользоваться таким устаревшим снаряжением, как обычные парафиновые примусы и пирамидальная палатка из брезента?

Мадс с пафосом ответил: мы специально выбирали снаряжение, которым пользовались полярники предыдущих поколений.

Экспедицию заберут на вертолёте, когда она уже достигнет полюса. Разве в этом нет признака трусости? В прежние времена не считалось доблестью, если экспедиция живой и невредимой возвращалась к цивилизации. Карстен от души рассмеялся и доверительно склонился к журналистке. Он согласен с ней, но вряд ли с ней согласятся Карин и Камилла.

Он говорил так, словно меня здесь не было. Они с Мадсом с удовольствием отправились бы в экспедицию вдвоём, но это была бы совершенно другая поездка, а не та, которую они запланировали. Более опасная, более непредсказуемая. Но он всё-таки хотел бы совершить подвиг. Карстен выпрямился, повернулся в профиль и посмотрел в окно. Он выглядел и грустно, и героически одновременно. Но будучи в браке, он не смог бы продемонстрировать свой истинный потенциал.

Возможно, после этих слов и жестов журналистка поняла: хорошо, что она не собирается с Карстеном ни в какую экспедицию. Напоследок ей хотелось бы уточнить, каких испытаний опасается сама экспедиция. Чего больше всего боятся сами участники? Карстен решительно ответил: ни он, ни Мадс не боятся никаких неожиданностей. Они хорошо подготовлены. Но, конечно, есть опасности, которые могут возникнуть внезапно: это аномальные холода, снежные бури и потеря снаряжения. И, конечно же, самая большая опасность – белые медведи.

Я собрала кофейные чашки и унесла их на кухню. Почему-то мне стало страшно: всё, что говорили Мадс и Карстен, звучало так пусто и так бездушно.

Кнут проснулся от ощущения, что палатка сейчас улетит. Брезент над спальным мешком натянулся, как парус.

Он уселся и высунул голову наружу. Ледяной ветер с востока, метель и нулевая видимость. Он разбудил Мадса. Оба вылезли из спальных мешков, натянули на себя куртки и ботинки и выползли из палатки. Прежде всего следовало бы как следует укрепить палатку, пока она окончательно не свалилась.

Они кое-как доползли до пирамидальной палатки. Терье всё ещё лежал в спальном мешке, но Карстен уже не спал. Он сидел, поджав колени, у примуса и взглянул на Мадса, когда тот просунул голову внутрь.

– Заходи поскорее, иначе всю палатку занесёт снегом, – сказал он.

– Привет тебе!

Мадс заполз внутрь, вслед за ним Кнут.

Они старались соблюдать палаточный распорядок – не заходить в глубь палатки сразу, с мороза, чтобы не наносить снег, а у входа основательно очищать одежду и обувь. Не сидеть, вытянув ноги, не занимать место на чужих спальных мешках. Складывалось впечатление, что каждый всегда располагается на своём собственном месте в пирамидальной палатке. Кнут обычно находился слева от проёма. Не самый лучший выбор, надо сказать. Его постоянно атаковал холодный воздух, забиравшийся в палатку от входа, независимо от того, насколько плотно он пытался затянуть нейлоновый шнур.

– Типичная погода для Арктики, – сказал он. – Засыпаешь вроде бы в покое и тишине, а просыпаешься в снежный шторм. К этому никогда невозможно подготовиться на сто процентов.

– Ерунда, – раздражённо ответил Карстен. – Если в принципе подготовиться к непредвиденным ситуациям, то ничего неожиданного.

Мадс кивнул.

– Всегда следует находиться в состоянии высокой степени боеготовности, – сказал он.

Кнут взглянул на Терье и встретился с ним глазами. К неожиданностям в принципе невозможно подготовиться, такова уж человеческая природа, но он не хотел вступать в бесцельные и бессмысленные дискуссии.

Тепло от примуса и ящик с припасами до потолка создавали атмосферу уюта в палатке. Карстен разложил овсяную кашу по кружкам и добавил изрядное количество сахара. Ему показалось, что ветер стихает. За все те пять недель, миновавших с тех пор, как они покинули Шпицберген, не было более затяжной непогоды.

– Ну и повезло же нам! – сказал Кнут.

Кстати, завтрак оказался невероятно вкусным. Кнут улыбнулся и подумал: до чего же я был голоден! Обычно он пренебрегал горячими завтраками, по утрам довольствовался чашкой кофе и иногда съедал тост.

Мадс вздохнул.

– Как же я жду нашего возвращения к цивилизации… Вот тогда-то наконец я съем огромную порцию яиц с беконом.

– А ты подумай о том, что ели в экспедициях в давние времена, – встрял в беседу Терье.

Он наполовину находился за спиной у Карстена, который явно старался держаться поближе к примусу.

– Они ели печенье и пили чай, насколько мне известно по книгам. И пеммикан[40]. По-моему, ужасная дрянь.

– А ты ел настоящий пеммикан? – спросил Кнут.

Он наклонился вперёд, чтобы взглянуть на Терье.

– Да, мой отец очень увлекается историей. Так что я знаю о пеммикане не понаслышке. Он часто жертвовал деньги в фонд Полярного музея, он – почетный член Арктической ассоциации. Я – единственный сын, и меня многому научили. В том числе и есть по-домашнему приготовленный пеммикан.

Терье скорчил гримасу и улыбнулся.

– По-моему, блюдо как блюдо, ничего особенного, – сказал Карстен. – В прошлом году в Нордстранде мы приготовили немного пеммикана. Получилось довольно жирное блюдо. Мы использовали свиной жир. На самом деле в него нужно добавлять высушенный мясной концентрат, но мы приготовили только то, что смогли купить на автозаправке… Вяленую говядину из Канады. И получилось неплохо. Мы ещё добавили разные виды сушеных ягод.

– Все прославленные полярники использовали пеммикан, – сказал Мадс. – Пири, Амундсен, Скотт[41].

– Ну и как он на вкус?

Кнуту хотелось, чтобы его вопрос прозвучал как можно более дружелюбно. Он и сам однажды пробовал пеммикан, в Музее Шпицбергена.

– Не так уж и плох, – ответил Карстен.

Он откинулся на спинку стула и вытащил трубку и табак из коробки.

– Пеммикан очень компактен, и к тому же жира в нем – от 60 до 70 процентов, так что, по крайней мере, никто не жалуется на запоры.

– Ну, насчёт этого я ничего не могу сказать.

Мадс косо взглянул на Карстена.

– Скотт жаловался на желудочные проблемы, когда он добирался до Южного полюса. Он писал об этом в своём дневнике, он выходил из палатки и подолгу гулял по льдине, чтобы избавиться от запора.

– Это потому, что они напирали в еде на галеты. Пшеничная мука, вода и соль. Они как камни. Их погружают в чай. Если что-то и закупоривает кишечник, то, конечно, галеты. Только англичане могли изобрести такую еду…

– У Пири были галеты, а он американец, – сказал Мадс вызывающе. Он не сдавался.

– Да какая разница, – отозвался Карстен.

– В любом случае, пеммикан – не самая вкусная еда.

Терье снова забрался в спальный мешок, вытащил свой дневник и начал его листать. Он считал беседу завершённой.

«Я не смогу выдержать пять недель таких разговоров», – подумал Кнут.

Он почувствовал, как клаустрофобия заполняет всё пространство вокруг.

Карстену удалось преподнести отсрочку экспедиции как что-то позитивное, практичеки героическое. Он убеждал прессу и спонсоров, что путешествие на собачьих упряжках к Северному полюсу принципиально отличается от той поездки, которая первоначально планировалась.

Участникам понадобится больше времени на подготовку. Кроме того, всем придётся съездить на Шпицберген в тренировочный лагерь и заключить контракты о покупке собак. О первом нам твердили уже не один месяц, а второй пункт он просто взял с потолка. Но никто из нас не стал с ним спорить.

Он умудрился продать эксклюзивные права, чтобы оплатить расходы на тренировочный лагерь на Шпицбергене. Камилла не могла скрыть своего разочарования. Она считала, что именно она должна писать статьи и репортажи об экспедиции. Лично меня шокировала денежная сумма, которую согласился заплатить журнал «Досуг и Спорт». Всего лишь за ночь на счёт экспедиции поступила солидная сумма, причём учтённая, как и положено, в налоговых органах.

Проблема была временно решена, и я сказала, что готова вести отчётную документацию с тем, чтобы затем юридическая фирма Мадса провела аудит. Так мне поручили частичную ответственность за экспедицию. Во всяком случае, тогда я так считала.

Подготовка к поездке в тренировочный лагерь подтолкнула нас к более реальным и активным действиям. Экспедиция начала обретать чёткие контуры. Словно Карстен только сейчас понял, что поездка на Северный полюс должна и в самом деле состояться. Авиабилеты и бронирование отеля на Шпицбергене пробили колоссальную брешь в нашем бюджете, но зато даровали нам ощущение прогресса.

В последний день тренировочного пребывания в Лонгиере нам назначили встречу в администрации губернатора. Все участники экспедиции страдали от похмелья – накануне злоупотребили спиртным, не выспались и к тому же мучились угрызениями совести. Офицер, который встречал нас в аэропорту, Кнут Фьель, принёс нам кофе и держался очень дружелюбно. Он рассказывал нам о сложностях, которые могут возникнуть. И всё-таки он не догадывался, насколько неважно мы были подготовлены. Мы сидели и листали все анкеты и формуляры, которые следовало заполнить. Именно в такие моменты Карстен показывал своё истинное «я» – как мастер манипуляций, строитель воздушных замков, канатоходец, умело преодолевающий пропасть неудач.

Зная его много лет, я уже могла предугадать ход его мыслей. Его картина реальности отражала не только нынешнюю ситуацию, но и охватывала период времени, который простирался в будущее. Те задачи, которые ему пока только предстояло решить, уже стали для него реальностью. Ему уже не казалось мистификацией, что у экспедиции есть разрешение на старт к северу от Шпицбергена. Просто пока этого не случилось, а отсрочка объяснялась тем, что документы ещё не поступили в администрацию губернатора.

Кнут Фьель, который нас принимал, присоединился и к нашей встрече с сотрудником экологического отдела администрации губернатора. Он спросил нас, можем ли мы охарактеризовать нашу экспедицию как научно-исследовательскую. Этот вопрос слегка задел Карстена. Тогда эколог объяснил: нам следует зарегистрировать экспедицию на Научном форуме Шпицбергена, и тогда нам придётся собирать пробы снега для некоего английского профессора. Карстен даже слегка побледнел, когда сотрудник губернатора показал ему сайт, на котором мы могли бы подать заявку и получить для нашей экспедиции статус научно-исследовательского проекта. Впрочем, он быстро взял себя в руки и снова обрёл равновесие.

– Профессор Эндрю Ходсон из Шеффилда, очевидно, уже подал заявку на нас, – сказал он.

Совершенно справедливо – профессор участвовал в массе исследовательских проектов по всему Шпицбергену, но про экспедицию не упоминал. Карстен кивнул и сказал, что это полностью соответствует договорённостям. Тем не менее, он пока не смог бы точно сказать, какой именно научной работой сможет заниматься экспедиция.

– Вам не обязательно заполнять формы именно здесь и сейчас, – сказал Кнут Фьель.

Экспедиция назначила свой отъезд на первые дни февраля следующего года, и это очень удачный выбор. Тем не менее, есть несколько пунктов, о которых он хотел бы нас проинформировать.

– Эти пункты могут иметь решающее значение, и если их выполнить, то экспедиция наверняка получит добро, – сказал он.

Я обратила внимание, что молодой сотрудник экологического отдела очень дотошно во всём разбирался. Например, экспедиция запланировала пребывание на Семи островах. Он хотел бы отговорить нас от этой поездки. Склады «Эйрлифта» в прошлом году переехали на материк на шхуне губернатора. Так что если экспедиции понадобится топливо, то Карстену придётся решить этот вопрос как можно скорее. Планы по закупкам топлива уже согласованы. Он ведь подписывал контракт с «Эйрлифтом»? А впрочем, он может предложить экспедиции использовать топливо, которое хранится в депо у губернатора.

Карстен был крайне заинтересован в том, чтобы Семь островов стали исходной точкой для поездки на Северный полюс, но не стал затевать дискуссию. Он ссылался на лагерь, который получил символическое название – Базовый Лагерь Маленькая Норвегия. Я была потрясена, услышав это. Интересно, а когда мы решили пригласить с собой спонсоров? Всё выглядело так, что Карстен и Мадс на свой страх и риск договорились о лагере на двадцать человек. Палатки, масляные обогреватели, топливо для обогрева, кемпинговые кровати, провиант. Наряду со снаряжением для собак набиралось несколько тонн груза, который следовало переправить туда.

Карстена поддержал Мадс – его консервативная порядочность и знания полярной истории производили очень хорошее впечатление. Свейн изучил все нюансы собачьих упряжек на особо охраняемых территориях Шпицбергена. Собаки с экспедицией должны отправиться на Северный полюс, а после этого их транспортируют обратно в Лонгиер вертолётом. Я вынуждена была признать: всё выглядело и звучало так, словно мы сможем справиться со всем, с чем нам придётся столкнуться.

Кнут Фьель выглядел озабоченным. Он спросил, знаем ли мы о том, что мы должны упаковать всё снаряжение и вывезти его? И если мы покинем лагерь севернее Ферлегенхукена, то нам придётся договориться и забрать всё на пароме следующим летом. Так что мы можем подать заявку, и он гарантирует, что губернатор даст разрешение.

Карстен выпрямился и сказал, что мы планировали оставить все наши вещи из лагеря на Семи островах местным жителям в Лонгиере. Эту идею, возможно, восприняли бы с энтузиазмом в Нордстранде, но здесь, в администрации губернатора, её сочли неожиданной и наивной.

Сотрудник администрации губернатора покачал головой и улыбнулся.

– Вы не первые, кого осенила такая идея, – сказал он.

Губернатора такое решение вряд ли устроит. Его занимают проблемы экологии и окружающей среды. Мы сами должны транспортировать на вертолёте всё наше имущество, тем более если мы намерены использовать Семь островов как базовый лагерь.

Карстен и Мадс взглянули друг на друга с выражением плохо замаскированного упрямства. Ведь они считали неоспоримым преимуществом тот факт, что экспедиция стартует с самой северной точки Шпицбергена. Предположительно они также пообещали некоторым из спонсоров зрелищный отъезд, полный национальных символов. Если что-то и могло в последнюю минуту сорвать планы экспедиции, то только тяга Карстена к героическим свершениям. Всё должно было подчёркивать, что именно эта экспедиция уникальная и знаковая.

Я сидела и размышляла над тем, во сколько нам обойдётся вся эта лишняя шумиха. Экспедиция должна как можно скорее сесть за стол переговоров с представителями «Эйрлифта», чтобы окончательно согласовать бюджет.

Ещё одна мысль вдруг посетила меня: а что, если весь наш груз окажется слишком неподъёмным для вертолётной компании? А что, если они скажут «нет»? На меня был устремлён суровый взгляд сотрудника администрации губернатора Кнута Фьеля.

Вода в полынье была холодная, настолько, насколько может быть холодной солёная вода, замерзающая только при температуре минус 1,9 градуса.

В считаные мгновения Кнут очутился под водой, и в эти секунды он осознал, что переоценил защитные свойства одежды. Он ощутил убийственную хватку холода, ледяные капли проникали в запястья и щекотали шею. Он попытался задержать дыхание, коротко и судорожно всхлипывая. Адреналин спас его. Проплыть два-три метра до противоположной стороны льдины ему ничего не стоило. В ледяном месиве он протиснулся к тому месту, где Карстен и Терье с протянутыми руками ждали, чтобы поднять его. Время, казалось, навеки остановилось.

Они его вытащили. Он лежал, пытаясь восстановить дыхание, его трясло. Он попытался заговорить, помахал руками и встал на четвереньки. Предположительно остальные понимали, что он пытался сказать. Терье размотал трос, которым Кнут был обвязан вокруг тела, натянул его и прикрепил к льдине, а потом начал подтягивать. С другой стороны стоял Мадс и делал всё то же самое.

– Осторожно, – пробормотал Кнут. – Верёвка не слишком прочная.

Несмотря ни на что, всё получилось. От куска льда, на котором стоял Мадс, мало что осталось. Обломок начал продвигаться – сантиметр за сантиметром, ведь как-никак он весил больше тонны. Спустя несколько долгих минут они подтянули льдину, и Терье уже смог бы перепрыгнуть к Мадсу, но двое мужчин оставались каждый на своей стороне и тянули за тонкий доморощенный трос.

Под конец расстояние настолько уменьшилось, что льдины почти касались друг друга. Мадс мог бы без труда перепрыгнуть, но он сосредоточился на том, чтобы спасти туннельную палатку и снаряжение. Когда же наконец они всё сделали, то почувствовали, что с головы до ног промокли в ледяной морской воде. Кнут вспотел в тесном резиновом костюме. Они торопились поскорее отдалиться от маленькой льдины, которая вскоре расколется о ледяное поле на мелкие кусочки, но сначала им следует сменить одежду. Карстен настаивал на том, чтобы они успели заново упаковать сани и сбросили часть снаряжения, у них не было ни времени, ни сил волочить его.

Продвигаться – вот где начался настоящий ад. Погода не улучшалась, скорее наоборот. Четверо мужчин едва держались на ногах и двигались против ветра. Кнут встретился взглядом с Терье, когда они помогали друг другу крепить сани. Он был, без сомнения, самый выносливый из них, хотя по виду этого не скажешь. По сравнению с коренастым сильным Мадсом и атлетически сложенным Карстеном Терье казался почти тщедушным. Когда же они надели на себя лямки и начали тянуть сани, сразу стало ясно, кто есть кто. В плечах и руках Терье чувствовалась настоящая мужицкая сила.

Лямки крепились свободными петлями к саням по центру, по усиленной точке. Мадс всё время шёл в середине. Терье и Кнут менялись местами, переходя направо и налево. Верёвки между ними и санями были длиной три-четыре метра. Они оставляли такое расстояние, чтобы каждый раз, когда они преодолевали торосы, груз не врезался в их спины. Часто случалось, что сани застревали. Тогда один из них возвращался к саням, освобождал их или перетаскивал через препятствия.

Карстен шёл впереди, чтобы выбирать подходящий маршрут. Он был просто неутомим и почти не оглядывался назад. Пробивался через торосы как одержимый, снова и снова подхлёстывал других.

После нескольких часов они достаточно далеко продвинулись и устали – до изнеможения. Кнут поднял голову и посмотрел на остальных. Терье шёл, немного согнувшись, шагал по льду уверенно и ритмично. Мадс, напротив, всё время спотыкался и был скорее в тягость, чем в радость. Он сильно хромал и едва держался на ногах. В конце концов он просто рухнул на лёд и оставался лежать неподвижно. Терье не сразу заметил, что произошло. Кнут подбежал к нему первым. Мадс лежал на спине с открытыми застывшими глазами. В какой-то момент Кнуту даже показалось, что он умер, но когда Фьель склонился над ним, Мадс улыбнулся.

«Он улыбается, значит, ещё не всё потеряно», – подумал Кнут.

– Ты видел звёзды? – спросил он. – Они просто дурачат нас. Должно быть, мы выглядим очень и очень маленькими, когда ползаем по льду.

Кнут, сидя на корточках, послушал его дыхание, а потом пульс, потрогал лоб. Мадс просто горел.

– Что случилось?

Терье стоял позади него.

– Его нужно уложить в палатку. У него лихорадка. Иди поговори с Карстеном. Мы не можем идти дальше. За последний час мы не видели ни одной полыньи.

– Ты же отморозил ногу, – сказал Кнут и устремил взгляд на Мадса. – А теперь из-за обморожения началась гангрена.

– Гангрена? Не может быть… Это слишком серьёзно. Я ничего не понимаю.

Мадс вытаращил глаза.

– Дело в том, что ткани начинают отмирать. Нет притока крови. Воспаление может обернуться заражением крови. Надо что-то делать.

Кнут специально выбирал нейтральные слова, ему хотелось бы остаться в палатке наедине с Мадсом. Если судить по выражению лиц Карстена и Терье, реальное положение вещей складывалось даже ещё хуже, чем он думал. Мизинец на ноге и два соседних пальца покрылись чёрной пересохшей кожей, они почти мумифицировались. Части пальцев стали влажными, из них сочилась жёлто-зелёная слизь, когда Кнут нажимал на то, что осталось от ногтей. Запах был устрашающий, но Кнут сжал зубы и попытался сделать вид, что ничего страшного не происходит. Однако важное решение следовало принять безотлагательно.

– Как же такое могло произойти?

Лицо у Мадса было серое и бледное. Он полусидел, полулежал на спальном мешке. Старался не смотреть на ногу и, не отрываясь, с мольбой во взгляде уставился на Кнута.

– Я подумал, что это просто пустяковая царапина. Мне даже и в голову не пришло более внимательно осмотреть её. Хотя ты ведь и сам знаешь, как туго нам пришлось в последние двое суток.

Скорее всего, так оно и было. Кнут нахмурился, но если хорошенько подумать, то следует признать: во время похода члены экспедиции не могут уделять много времени и внимания личной гигиене.

– Ты отморозил ногу и не заметил этого. Кровообращение нарушено, поэтому у тебя начались боли.

– Неужели всё произошло так стремительно? Я ведь ничего такого вчера не почувствовал.

– Гангрена может развиться за несколько часов.

Кнут боялся даже заикнуться о том, каково положение дел в действительности. Без операции не обойтись. Он старался всячески избегать таких намёков, чтобы Мадс не запаниковал.

– Я сам отморозил пальцы, я сам виноват. Придётся ампутировать пару пальцев ноги.

Но при этом он умолчал о том, что всё это следовало бы сделать в больнице в Лонгиере под наркозом и в стерильных условиях.

Казалось, Мадс близок к обмороку.

Он откинулся на спальном мешке и закрыл глаза. Кнут воспользовался моментом, вытащил карманный нож и разрезал брюки маленькими ножницами, совершенно непригодными для этого. Кожа на щиколотке и голени покраснела, на бледно-сером фоне проступили пятна.

Момент для разговоров был не совсем подходящий, но ему очень хотелось сказать остальным участникам экспедиции: смотрите, до чего может довести превратно истолкованный героизм. Большинство обитателей Шпицбергена хорошо знают, как себя вести, чтобы не отморозить руки и ноги. На холоде нужно следить, не мёрзнешь ли ты, всё остальное – чепуха.

Но, само собой разумеется, несчастья иногда всё же случались. И, кстати, экстремальные случаи не были уж столь редкими. Опрокидывались снегоходы, люди падали в ледниковые трещины. Кнут и сам однажды там побывал.

– Карстен, не мог бы ты наполнить котелок снегом? Нам нужна горячая вода. И аптечка. Мадсу нужно дать обезболивающие таблетки и ударную дозу антибиотиков.

Кнут улыбнулся Мадсу, надеясь, что сможет его подбодрить. Он придвинулся к Карстену и встретился с ним взглядом.

– Может быть, нам придётся просить совета и помощи у Туре Даля из больницы по поводу операции. Например, насколько далеко я могу проникнуть в рану. Должен ли я оставить небольшой лоскут, чтобы закрыть им рану, и как следует зашить или же оставить кровоточащую рану. Есть ли у вас коробка с иголками и нитками? Можешь ли ты воспользоваться спутниковым телефоном?

Он ответил, что чёрный непромокаемый ящик со спутниковым телефоном в палатке они не нашли. Терье однажды видел её и считает, что она лежит в одной из упаковок на санях. Но Карстен всё равно снова проверил всю экипировку, которую они взяли с собой. Телефона нет. Оставалось только одеться, выйти и поискать телефон в ящиках и рюкзаках на санях.

Казалось, Мадс не осознает всего, что происходит вокруг него. Может быть, это и к лучшему. Иногда он понимал, через что ему предстоит пройти в ближайшее время. Но сейчас он метался в жару и страдал от боли. Он всё время пытался вспомнить, что с ним произошло и откуда взялось это воспаление в ноге.

– Допустим, я промёрз, – причитал он. – Но гангрена? Я ведь не ударялся, не поранился. И откуда эта страшная вонь? Я едва дышу. Мне хочется выйти на свежий воздух.

Он рвался в забытьи переползти через спальные мешки, но Кнут остановил его. У него не хватило мужества объяснить Мадсу, насколько плачевно обстоят дела с его ногой.

Карстен и Терье вернулись в палатку. Можно было сесть, расслабиться, немного отдохнуть и вытянуть ноги поближе к примусу. В конце концов им пришлось признаться, что телефон они не нашли.

– Он был в туннельной палатке. И отвечали за него вы, – сказал Карстен. – Когда ты его видел в последний раз, Кнут?

Он был прав, за спутниковый телефон отвечали Кнут и Мадс. Он должен был лежать в ящике с примусом, который открывали каждый вечер. Кнут вспомнил, что пару раз видел его на спальном мешке Мадса, у изголовья. Спрашивать об этом у Мадса было бессмысленно. Он закрыл глаза и не принимал участия в дискуссии.

– Ну а радио? Его-то вы нашли?

Они покачали головами. Верхнюю одежду никто из них не снимал. Откинувшись назад, они сидели на спальных мешках, упираясь руками в колени. На Терье была ушанка со спущенными «ушами», а на Карстене – плотная вязаная шапка, бывшая когда-то зелёного цвета и изрядно выцветшая. Кнут подумал, что если кому-нибудь здесь и сейчас пришло бы в голову сделать чёрно-белый фотоснимок, то вся эта сцена никак не напоминала бы современную экспедицию начала двадцать первого века. Морщины, складки у рта, измученные и озабоченные, бородатые лица – в этом было что-то безнадёжно старомодное. Глаза их выражали серьёзность и тревогу. Может быть, они не очень многое знали о гангрене, но отдавали себе отчёт в том, что Мадс может умереть.

Кнут почувствовал, как на него накатила волна бешенства.

Как они могли оставить ящик с радио и спутниковым телефоном в старом лагере? Они что, и в самом деле любители и новички?

Ему ответил Карстен, который покраснел как рак:

– Это я так решил, и я несу ответственность за то, что мы оставили радио. Если ты поднимал ящик, то должен понимать почему. Он весит добрых тридцать килограммов. Мне и в страшном сне не могло привидеться, что мы потеряем спутниковый телефон.

Мадс всё ещё сидел с закрытыми глазами, откинувшись назад, голова его упиралась в парусиновую стену палатки. Кнут задержал дыхание, наклонился вперёд и заставил себя поближе рассмотреть его больную ногу.

– Мне как воздух нужен совет. Иначе я не справлюсь. Нам придётся вернуться в старый лагерь и поискать телефон в ящике с радио, но это займёт много времени. Честно говоря, я считаю, что у нас его нет, если мы хотим спасти Мадсу ногу. Сепсис может развиваться очень быстро. Да вы и сами всё видите. Мы должны сделать всё от нас зависящее в тех условиях, в которых мы оказались.

Терье поднял голову и встретился взглядом с Кнутом.

– Возможно, я кое-что запомнил, и это поможет, – задумчиво сказал он. – Эту старую историю рассказывал мой дед.

Карстен пожал плечами.

– Да, уж в этом-то я не помощник. Свейн и Мадс посещали курсы первой помощи в больнице в Аскере. Хотя не думаю, что они там практиковали ампутацию пальцев. А если бы даже они и знали, нельзя мучить Мадса вопросами. Это ни к чёрту не годится.

– У моего деда был друг, который много лет промышлял охотой, он зимовал к югу от Шпицбергена, – сказал Терье.

Он словно не слышал Карстена.

– Он отсёк себе палец, в котором начиналась гангрена. Ему пришлось сделать это самому, потому что его товарищи не решались помочь ему. В дневниках деда содержалось несколько деталей операции. Я всё это прочёл в детстве. Сидел и по буквам разбирал корявые карандашные записи.

– Не могли бы вы выйти и обсудить детали за пределами палатки? – спросил Карстен, метая громы и молнии. – Я останусь здесь и дам Мадсу болеутоляющие таблетки и немного попить. Аптечка первой помощи, во всяком случае, у меня с собой. К счастью, для него.

Кнут с большим удовольствием высказал бы ему всё, что он думает по поводу такого недопустимого тона, но ограничился предупреждением.

– Не давай ему слишком много. Кроме того, ему нужны антибиотики. Я предлагаю удвоить дозу, рекомендованную на коробке.

Вернувшись после поездки на Шпицберген, Карстен подписал контракт о вертолётной поддержке с компанией «Эйрлифт». Общая сумма контракта составила более восьми миллионов крон. Насколько я знала, у нас на горизонте не маячил ни один новый спонсор, так что никакой надежды на дальнейшие денежные вливания не было. После того как был оплачен счёт из гостевого домика в Нюбюене, бюджет экспедиции был перерасходован на три тысячи крон. Я сидела у кухонного стола и плакала. Аргументы и доводы, которыми оперировал Карстен, не помогли. Переубедить меня ему не удалось. И вот наступил тот момент, когда я заявила, что с меня довольно, что я покидаю и его, и экспедицию.

Другие реагировали иначе, не так, как я. Камилла и Мадс согласились с Карстеном в том, что невозможно найти спонсоров, если с логистикой что-то не в порядке. Экспедиция должна иметь какой-то смысл и обрести какие-то реальные очертания. Мы должны продемонстрировать, что у нашего путешествия есть цель, что у нас есть собаки, снаряжение и конкретные варианты возвращения с Северного полюса. Свейна назначили ответственным за собак и за сани, личное снаряжение и продукты для экспедиции обещали предоставить спонсоры. Вертолётный транспорт был последним звеном в этой цепочке. Если бы Карстен не подписал контракт с «Эйрлифтом», мы не смогли бы получить необходимые разрешения от губернатора. Неужели я не понимаю, что это условие решило судьбу всей экспедиции?

Я сказала: я не понимаю, как можно подписывать контракт на восемь миллионов крон, когда у нас нет собственных средств. Действительно ли «Эйрлифт» одобрил подпись Карстена, не получив ни аванса, ни банковских гарантий?

Карстен выглядел немного смущённым. Он обещал внести задаток – четвёртую часть суммы контракта. Сумма должна быть переведена не позднее чем за три месяца до отъезда. Теперь, когда с логистикой всё в порядке, он совершенно уверен, что сумеет обеспечить нам поддержку. Если предполагаемый спонсор позвонит в «Эйрлифт», чтобы проверить, то там подтвердят, что они подписали договор о транспорте. Считай, что разрешение губернатора у нас уже в кармане.

Мадс наклонился вперёд и попытался поймать мой взгляд.

– Вот как на самом деле обстоят дела, – сказал он.

Именно в такой ситуации Карстен мог показать, на что он способен. Поэтому он, а не Мадс, был начальником экспедиции. У того не хватало необходимой отваги, он мыслил так же, как я, и отступал. Мне следовало бы знать, что он во всём полагается на Карстена, умевшего преодолевать все препятствия. Мадс верил, что он и теперь всё преодолеет.

Я была потрясена. Мысленно возвращалась назад, к нашим решениям и поступкам.

Мадс лежал поверх спального мешка, по его бледному лицу пролегали глубокие морщины – он страдал от боли. Он открыл глаза и встретился взглядом с Кнутом. Но с ним заговорил начальник экспедиции.

– Он не хочет, чтобы его оперировали, – сказал Карстен.

Он сидел, склонившись набок, рядом с Мадсом, поддерживая его руками за плечи.

– Он решил продержаться, пока не придёт вертолёт. Я дал ему болеутоляющие таблетки.

– Может пройти немало дней, пока нас отсюда заберут.

Кнут взглянул на Карстена и предостерегающе покачал головой:

– У нас нет возможности сообщить им о нашем местоположении. У нас нет радио.

Терье склонился над примусом и двигал поршневым насосом, чтобы подкачать давление. Котелок был заполнен водой наполовину. Он вынул другой, маленький котелок, чистую футболку, свой нож со всеми приспособлениями. Положил сбоку, подождал, пока вода на примусе закипит.

– Вы не отдаёте себе отчёт в том, что может случиться. Никто из вас.

Голос Мадса звучал словно издалека:

– Я могу умереть, если вы ошибётесь и перережете мне вену.

Кнут заставил себя придвинуться поближе. Палатку заполнил запах гнилой плоти, а нога Мадса издавала такую вонь, что он едва успел задержать дыхание.

– У нас нет выбора, – сказал он. – Заражение может распространиться на всю ногу. Я должен признаться тебе, что никогда не пробовал ампутировать ногу.

– Кнут!

Терье кивком подозвал его к себе и прошептал:

– Это будет чертовски больно. Карстен уже давал ему таблетки, а он продолжает бодрствовать. Что будем делать?

– Не знаю. Нет ли у вас где-нибудь запаса алкоголя?

– Запаса нет, есть всего полбутылки. Неприкосновенный запас, который понадобится нам, когда мы дойдём до Северного полюса. Коньяк Браастада[54]. Я думаю, нам его передал кто-то из спонсоров. Карстен поил им Свейна, чтобы он немного согрелся.

– Тогда у нас нет выбора. Сперва мы дадим ему таблетки морфина, а потом начнём. Я не рискну всё это откладывать. От боли ещё никто не умирал, я так полагаю. Чуть было не сказал – «слава богу».

Кнут так паниковал, что ему даже физически стало плохо. Пока он дожидался, чтобы таблетки начали действовать, он лихорадочно перебирал в голове все варианты и возможности. Но так ни на чём и не остановился. Наконец Мадс вроде бы заснул. Голова его откинулась назад, на спальный мешок. Тонкая струйка слюны стекала вниз по его щеке.

Карстен заглянул внутрь склянки с таблетками.

– Осталась только половина, – сказал он.

– Сколько ты ему дал?

– Четыре таблетки за последние часы… И три или четыре за прошедшие пару дней. Может быть, три?

Карстен немного потряс склянку.

– Значит, осталось десять или пятнадцать таблеток.

– Береги их, – сказал Кнут. – Не сломать бы склянку.

Кнут отошёл от палатки на несколько шагов.

– Мы пойдём в этом направлении, я думаю. Если нам повезёт, то через пару часов мы подойдём к старому лагерю. Если не брать сани, то будет быстрее.

Когда они отошли от палатки всего на пару километров, двигаться стало тяжелее. Узкие полыньи они преодолевали без труда, лыжи скользили, не намокая в морской воде. С торосами дела обстояли хуже. Они были невысокие, большинство из них около метра, но перебираться через них было всё равно тяжело. Силы уходили на то, чтобы удерживать на неровном льду разъезжающиеся лыжи.

– А если мы просто снимем лыжи и пойдём пешком, не быстрее ли так будет? – спросил Терье, после того как в очередной раз упал на четвереньки в ледяную кашу.

– Я всё думаю о большой льдине где-то на полпути. Помнишь? Мы шли очень долго, и беспрепятственно, причём ночью.

Кнут почти выдохся и прикидывал, что будет дальше. Он боялся взглянуть на часы, чтобы узнать, сколько ещё осталось до утра. Хотя это не имело значения. Они должны как можно скорее найти телефон или радио, чтобы установить связь с Лонгиером.

На горизонте уже светало. Прямо над ними висела звезда, указывающая путь на север, Stella Polaris – Полярная звезда. Кнут по-прежнему постоянно сверял позицию по GPS. Он не воспользовался шансом скорректировать курс вручную. Лёд находился в таком хаотичном состоянии, а торосы так походили один на другой, что он не стал бы рисковать и полагаться на собственную интуицию и память.

Они шли рядышком. Толковали в основном о практических вещах, мечтали – как было бы замечательно найти остатки от старого лагеря, если, конечно, они туда доберутся. Ведь там было довольно много снаряжения и провианта, а также ящики с кормом для собак. Они сложены в большой холм, который должен быть хорошо виден на расстоянии. Весь вопрос в том, осталась ли большая льдина целой. Когда они оттуда уходили, лёд находился в движении, он образовывал торосы и испытывал давление со стороны бесконечного ледяного поля.

– Какого типа радио вы взяли с собой? – спросил Кнут. – Я надеюсь, что обращаться с ним несложно. Есть уж очень навороченные HF-передатчики[55]…

Терье вытер варежкой нос и остановился.

– Мы все – участники экспедиции – ходили на курсы, и Камилла тоже. Не могу сказать, что лично я стал экспертом. Мадса назначили ответственным за коммуникации, так что он вполне натренирован. Он контактировал с группой радиолюбителей. Они были просто как одержимые, и не думали ни о чём другом, только о частотах и о зонах покрытия. Думаю, что они полностью заморочили ему голову.

Кнут и сам учился искусству пеленгации на HF-передатчике. Без этого было бы невозможно претендовать на должность полицейского инспектора при губернаторе.

По пути Кнут вспоминал своё первое лето на Шпицбергене, как он был очарован его пленительной природой, особенно западным берегом, где занимались и рыбной ловлей, и научными исследованиями и где за многие столетия появились уникальные памятники природы и культуры.

Саллихамна в Кроссфьордене[56], Гравнесет[57] в Магдалене-фьорде[58], остров Датский и остров Норвежский. Тем летом там была такая благодать. Он и консультант по экологии располагались в Ню-Олесунне. Жизнь была просто идиллическая, по сравнению с той, которая выпала ему позже, когда его назначили на службу в администрацию губернатора в Лонгиере.

Но приятные воспоминания внезапно прервались – передним концом лыжи он въехал в снежный сугроб, перелетел через него и свалился в лужу морской воды. Брюки по колено и рукавицы насквозь промокли. Терье посмотрел на него, улыбнулся и вытащил из расположенного на груди кармана анорака запасные шерстяные рукавицы. Руки Кнута покраснели и опухли. Он отморозил их и даже сам не заметил. Нет, всё-таки заметил, когда пальцы заныли от боли. Он надел шерстяные рукавицы, которые стали тёплыми и сухими, после того как они полежали у Терье на груди. Ему стало очень комфортно.

– Что с лыжей? – спросил Терье.

Вообще-то Кнуту просто очень повезло. Лыжа уцелела. Он немного успокоился: нужно всё-таки осторожнее держаться на поворотах. Если кто-то из них сломает лыжу, считай, что случилась непоправимая беда.

– В бескрайней ледовой пустыне шерсть приобретает особую ценность, – изрёк Терье.

Внезапно на него нахлынули воспоминания:

– Однажды отец взял меня с собой в поход на Вестисен, я отчаянно сопротивлялся, но отбиться не смог. Как-то раз мы целый день шли с насквозь промокшими шерстяными рукавицами. Но они всё равно не пропускали холода. Шерсть – уникальный изолирующий материал. То же самое с нижним бельём из шерсти, если бы нас угораздило промокнуть. Но соль разъедает кожу, когда бельё потом высыхает. Так что всё равно пришлось бы срочно сменить.

– Ты – просто неисчерпаемый кладезь полярных баек и историй. Откуда ты их черпаешь?

– Из библиотеки моего деда. Знаешь, я ещё с детства интересовался Арктикой. Но в том-то и дело, что мне не нравилось охотиться на тюленей. Больше всего меня привлекали подвиги старых полярников.

Ранним утром в день отправления мы с Карстеном сидели на кухне и пили кофе. Никому из нас завтрак не лез в горло. За окном по-прежнему было темно, прямая, как проволока, полоска красного света прочерчивала небо между большими деревьями. Погода для этого времени года стояла непривычно влажная. Не было снега, который смягчал бы резкое освещение. Голая земля, покрытая скользкой и ржавой листвой. Скорее всего, осенью просто не хватило времени для обработки газонов.

Мы остались одни, и нам необходимо было откровенно поговорить друг с другом, увидеть окружающую нас реальность такой, какая она есть. Только теперь у меня появился шанс достучаться до него, минуя все защитные механизмы, и попрощаться со всеми иллюзиями.

«Пока ещё не поздно отступить», – твердила я себе.

Даже если никто не хотел этого признавать, то он мог бы просто сказать: у экспедиции не хватает денег, чтобы исполнить свои обязательства.

Карстен поднял глаза и натянуто улыбнулся. Мы не могли отказаться от своих планов, я хорошо это знала. Мы должны отправиться на Шпицберген и сделать вид, что всё в порядке. Участники будут пытаться дойти до Северного полюса. Если им не повезёт, никто не посмеет упрекнуть их в этом. Мало ли что может случиться на протяжении долгого пути? Иногда обстоятельства складываются так, что от людей мало что зависит.

Мне вдруг стало страшно, и я не могла не спросить, что он имеет в виду. Чего он боится? Неужели они могут не вернуться?

Он взял мою руку и крепко сжал её. Уверял меня, что нет, он ничего не боится, и они, конечно же, вернутся. Но ведь всякое может случиться. Или аномальные морозы, или зимние штормы. Почти всем экспедициям на Северный полюс приходилось выдерживать схватку со смертью. Ведь мы отправляемся не на каникулы.

– А скорее готовимся к сошествию в ад, – сказал он с горечью в голосе.

Он повернул голову и взглянул в окно на голые ветки. А деревья словно протягивали чёрные руки с длинными тонкими пальцами – жест безнадёжности и отчаяния. Так откровенно и так искренне он не разговаривал со мной много лет. В его глазах сверкнули слёзы.

В ответ я сжала его руку и сказала: ничто не имеет никакого значения, самое главное – чтобы он вернулся ко мне целым и невредимым. И пусть он не верит в то, что все эти бредни о героических деяниях для меня что-то значат. Я только хочу, чтобы он снова вернулся домой. Сюда, в Нордстранд, в обычную повседневную жизнь. Эти несколько минут мы были так близки!

Эту хрупкую нить оборвало просигналившее такси, которое подкатило к подъезду.

Журналисты звонили по много раз в день. Все интересовались самочувствием Свейна Ларсена. Большинство из них бывали на Шпицбергене и освещали отъезд экспедиции, так что их не удовлетворяли формальные ответы. Больница в Лонгиере не имела ни полномочий, ни возможностей отвечать на такие вопросы. Туре Даль отсылал к семье. Отца Свейна Ларсена ждали на Шпицбергене. А пока всех информировала Камилла Фриис, жена Мадса Фрииса. Она была официальным каналом связи экспедиции с внешним миром. По её версии, у Свейна Ларсена ничего серьёзного нет, просто усталость и простуда. А такое развитие событий было предусмотрено? Само собой разумеется, у них есть на примете резервный участник.

Примерно пять недель в экспедиции всё шло более или менее по плану. Но некоторые неудачи всё же омрачали общую картину. Оказалось, что собаки не так резво и беспрепятственно продвигаются по льду, как мы рассчитывали. Предположительно из-за гряды торосов и разводий, но в основном, наверное, потому что корм для собак занимал на санях слишком много места. Первые дни экспедиция продвигалась на короткие расстояния и в правильном направлении. Карстен объяснял, что участники должны приспособиться к холоду и усталости. Камилла из своего номера отеля снабжала информацией сначала спонсоров, затем родных и друзей и, само собой разумеется, прессу. Настроение было хорошее. Судьба четвёрки никому не давала повода для беспокойства. Все вместе и каждый по отдельности были настроены оптимистично. Только я была озабочена счетами.

Оказалось, что информировать прессу – не такая уж обременительная задача, как поначалу предполагала Камилла. Случалось так, что Карстен очень мало рассказывал о том, что происходит. И тогда она просто-напросто что-нибудь придумывала для прессы. Представители прессы ждали в Лонгиере несколько дней, но, когда увидели, что всё идёт по плану, вернулись на материк. Камилла пыталась убедить их ненадолго задержаться, но они не дали себя соблазнить.

Я сама предложила, чтобы мы переехали в отель «Полярный» в центре Лонгиера. Анонимность и большое расстояние между номерами предоставили мне и Камилле шанс выглядеть друзьями, хотя бы на время экспедиции. Отель со своими пустыми тёмными номерами слишком напоминал нам о скандальном вечере накануне того дня, когда экспедиция высадилась на льдину. Я никак не могла забыть того, что пережила, и тем более того, что натворила сама.

В палатке стоял такой невыносимый запах, что почти невозможно было там находиться, но самого Мадса это вроде бы нисколько не касалось. Кнут заставлял себя улыбаться всякий раз, когда он садился рядом с ним.

– Ну, как твои дела?

– Я чувствую себя чертовски плохо.

– Болит?

– Адская боль. Болит в основном нога, но вообще-то по всему телу бегают мурашки. Не то чтобы боль, но какой-то зуд. Словно по мне ползают сотни муравьёв.

– Карстен сменил тебе повязку?

Мадс затряс головой, глаза заблестели.

– Он всё больше сидит снаружи палатки. Он вроде бы сторожит медведя, как он сам говорит. Мне кажется, он просто не решается оставаться здесь вместе со мной. По правде говоря, он всегда предпочитает увильнуть, когда речь идёт о болезнях.

Кнут рассказал о следах, которые он обнаружил вокруг старого лагеря.

– Так что не так уж и глупо, что Карстен сидит на вахте и наблюдает, нет ли на горизонте медведя, – сказал он.

Они будут сменять друг друга. Карстен заступил на вахту первым, он и Терье должны немного поспать. А перед дежурством нужно поесть нормальной тёплой еды, всем четверым. Но прежде всего он должен наложить Мадсу на ногу свежую повязку. Кнут высунул голову из палатки и позвал других.

– Понимаешь, мне понадобилась небольшая помощь, – сказал он Мадсу. – По дороге меня сразила снежная слепота, и я сейчас не очень хорошо вижу. Но это скоро пройдёт.

Мадс не ответил. Он закрыл глаза и улёгся на бок, на спальный мешок, ему хватало своих собственных страданий. Кнут не стал пререкаться с Карстеном из-за того, что тот не сменил повязку, пока он отсутствовал. Терье помог снять повязку с ноги Мадса. Кнут и сам теперь убедился, что дела обстоят не лучшим образом.

– У тебя какие-то голубоватые пятна на голени, или я плохо вижу?

– Да, есть несколько голубых пятен.

Терье сел и, сжав зубы, осторожно промыл раны на трёх пальцах у Мадса. Нанёс мазь и снова повязал новый чистый бинт вокруг ноги. Закончив, он выпрямился и встретился взглядом с Кнутом.

Мадс взглянул на них. Он схватил Терье за руку:

– А кто-нибудь звонил Камилле?

Он забыл, что они потеряли спутниковый телефон. Кнуту пришлось напомнить ему об этом. И одновременно он рассказал, что в старом лагере они нашли радио.

– Если мы установим контакт с Лонгиером и расскажем, что случилось, то сможем продолжить путь.

Он вздохнул, немного поел и несколько часов пролежал в спальном мешке.

– Мы должны сначала попробовать восстановить связь, а уж потом всё остальное, – сказал Мадс, обращаясь к Терье.

Я сидела как оглушённая и смотрела из окна автомобиля на проносившийся мимо окоченевший от холода пейзаж. У меня было такое чувство, словно я угодила в мир теней. Дома, железные конструкции, канатные дороги из стальных прутов и высоко над нашими головами железные цистерны – огромные облупившиеся ёмкости с горючим. Земля была покрыта почерневшим снегом – крупнотоннажные грузовики, которые спускались с гор и направлялись в порт, во все стороны раскидывали угольную пыль.

Будущее без надежды, скандалы вокруг экспедиции, неизбежные после смерти Свейна. Я уже представляла, через какие издевательства и унижения мне предстоит пройти. Экономические неурядицы грозили сокрушить нас.

Мы возвращались в отель после встречи у губернатора. Мы расположились на заднем сиденье, как можно дальше от шофера, в одном из двух макси-такси в Лонгиере. Мы говорили почти шёпотом, чтобы водитель такси нас не слышал. Хозяин питомника «Полар Кеннел» ещё весной пытался предостеречь нас. С нашей стороны было бы наивно полагать, что в такой маленькой географической точке, как Лонгиер, можно сохранить что-нибудь в тайне, во всяком случае то, что касается экспедиции. Публика очень любопытна, даже если она притворяется незаинтересованной. Тогда мы его не услышали, мы не понимали, что в маленьком городке все смотрят на нас и слушают нас. То, что становилось известно одному, вскоре становилось достоянием всего населения городка.

Когда мы вернулись в отель, Камилла захотела остаться одна в своём номере.

– С меня довольно подозрений, – сказала она.

Я предполагала, что она уже начала планировать отступление – как бы ей покинуть экспедицию и спасти свои собственные проекты. Конечно, из всех этих событий она могла бы состряпать книгу, даже если то, чем раньше гордилась экспедиция – честь, уважение, репутация, – пошло прахом.

Я вошла в свой номер, подвинула кресло к окну и закрыла глаза. Дневной ветер стих, снег лежал на склонах, как шёлк. Бледные полосы северного сияния раскрасили вечернее небо. Я размышляла над тем, где теперь находится Свейн. Может быть, он ещё в больнице? А если он там, то кто находится рядом с ним? Ведь ни Камилла, ни я не высказали пожелания повидаться с ним. Первым делом мы подумали об экспедиции.

Я не могла больше сидеть одна, не могла вынести эту тишину, мне нужно было с кем-нибудь поговорить. Я выскользнула в коридор и постучала к Камилле. Никакого ответа. Снова постучала, открыла дверь и заглянула в комнату. Камилла сидела посреди комнаты на полу и паковала вещи. Рядом с ней стоял полуоткрытый чемодан. У двери она свалила в одну кучу лыжные принадлежности и спортивное снаряжение, которые за ненадобностью предполагала оставить в гостинице. Она упаковала свой рюкзак, придвинула ноутбук к чемодану. Мусорный контейнер у письменного стола заполнился разорванной в мелкие клочки бумагой. Она явно готовилась к отъезду.

Она переезжает в другой номер? Я была смущена и напугана. Нет-нет, она должна успеть на рейс в Осло следующим утром.

– Ведь должен же кто-то всё уладить, – сказала она.

Я не могла поверить: неужели она уедет до того, как Мадс вернётся со льдины? А как же семья Свейна? Его отец направляется сюда, в Лонгиер. Ведь мы не можем так позорно всё бросить и сбежать. Но она считала, что я должна взять на себя все эти хлопоты. Кроме того, отец Мадса одобрил её действия. На вопросы прессы относительно смерти Свейна будет отвечать его адвокатская контора, и там ему понадобится помощь. Поэтому она уезжает до того, как вернётся Мадс.

Нет, не может быть! Оказывается, Камилла просто труслива? Я оглядывалась по сторонам, не зная, что мне теперь делать. Неужели всё это происходит со мной – я стою здесь и прислушиваюсь к тишине целого коридора отельных номеров. Камилла, даже не взглянув на меня, сказала:

– Тебе и самой может понадобиться врач…

Я и впрямь была выбита из колеи. Ни одной нотки сожаления или сочувствия в её холодном низком голосе не прозвучало.

Молчание в палатке показалось почти угрожающим. Кнут даже не надеялся, что все остальные могли не расслышать того, что сказал по радио Том. Он даже боялся заползать в палатку, поскольку не представлял, что ждёт его там, внутри, в полутьме.

Он настроил приёмник на аварийную частоту 2182 kHz – как и договорился с Томом и оператором радио Шпицбергена. Они уверяли, что все поисковые партии, частные лица и посёлки на всём Шпицбергене слушают эту частоту после аварийного сигнала, посланного экспедицией. Если Кнуту снова понадобится поговорить с администрацией губернатора, то он сможет вызвать его по аварийной частоте.

Три участника экспедиции сидели на своих обычных местах. Они уставились на него, их лица выражали сложную гамму чувств – от шока до испуга. Мадс был особенно возбуждён. Он выглядел как настоящий псих, сидел, съёжившись, на своём спальном мешке. Глаза широко открыты, редкая борода и волосы торчат в свете примуса во все стороны, как нимб.

Кнут сел у входа в палатку.

– Да, я очень сочувствую товарищам по экспедиции. Вы ведь слышали, что сказал по радио начальник полиции?

– Свейн умер?

Карстен едва не потерял дар речи.

– Да. Предполагают, что он был отравлен.

– Но каким образом?

Мадс продолжал сверлить взглядом Кнута, как будто надеялся, что он ошибся. Внезапно он повернулся к Карстену и в бешенстве завопил:

– Почему, Карстен? Что здесь произошло?

Карстен оглянулся, лицо его нахмурилось.

– Уж не думаешь ли ты, что я к этому причастен? – спросил он с недоверием в голосе.

– Послушай!

Оказалось, что Терье – единственный, кто среди них – более или менее – сохранял самообладание.

– Я не особенно близко знал Свейна, но это очень печально. Независимо от причины, я бы сказал. Может быть, нам следует сначала успокоиться и смириться с этой новостью, прежде чем мы начнём обвинять друг друга?

Его слова не возымели никакого воздействия.

– Да ведь это просто ужасно!

Карстен чуть не рвал на себе волосы, раскачиваясь взад и вперёд.

– Что напишут газеты об экспедиции, когда губернатор заявит, что один из участников был отравлен?

– Никто из администрации губернатора не собирается никому ничего заявлять, – спокойно сказал Кнут. – Возможно, вы ещё не знаете, но твоя жена уехала в Осло, Мадс. Она будет отвечать на все вопросы из адвокатской конторы твоего отца. Так что об этом можно не беспокоиться.

– А Карин?

Карстен отвёл глаза в сторону, чтобы не выдавать себя – при этом у него предательски заблестели глаза.

– Она будет опекать отца Свейна, который сейчас находится в Лонгиере. Она сделает всё, чтобы разрядить ситуацию. Я пошлю им приветы от вас обоих.

– А еда могла бы стать источником отравления? – спросил Терье.

Он покосился на Карстена, который обычно занимался приготовлением еды.

Через некоторое время атмосфера снова накалилась, все стали нервными и раздражёнными. Карстен наклонился вперёд и встретился взглядом с Терье.

– Ты хочешь сказать, что я умышленно давал вам отравленную еду?

– Наверное, нам нужно последовать совету Терье, – сказал Кнут. – Я понимаю, что это будет нелегко, но давайте попробуем обойтись без обвинений и упрёков. Администрация губернатора инициировала полицейское расследование. Сейчас нам нужно думать только о самих себе, о своём спасении. Начальник полиции предложил нам постепенно двигаться на север – по направлению к Барнео. По-моему, всё ясно…

На некоторое время все умолкли. Каждый погрузился в собственные размышления. Под конец Карстен снова взял на себя руководство, на что Кнут и надеялся. Ему очень не хотелось вставать во главе экспедиции.

– Мы находимся примерно в двух сотнях километров от Северного полюса. Об этом говорят мои вчерашние расчёты. Ведь Барнео находится рядом. Если продвигаться по двадцать километров в день, то через десять дней мы достигнем полюса.

– Мы не пойдём к полюсу, – сказал Кнут. – Мы пойдём к русской базе. Оттуда нас возьмёт на борт вертолёт.

Карстен выпрямился.

– Ты ведь не начальник экспедиции, чтобы командовать, куда мы пойдём. Мы не глухие, мы всё слышали. Разве тебе кто-нибудь говорил, что губернатор распорядился нас задержать? Или что-то в этом роде?

– Если мы сможем преодолевать больше двадцати километров в день, то окажемся там через шесть-семь дней, – сказал Терье.

Карстен нажимал кнопки на GPS.

– Более тридцати километров в день. Или что-то около того. Но дело вот в чём. Последние два дня лёд дрейфует на север, около трёх километров в день. А нам сейчас позарез нужен ветер с юга…

– Ну и дела…

Терье призадумался.

– Мы не сможем за день преодолевать такие расстояния…

– Зато мы будем двигаться в правильном направлении.

Мадс лежал на спальном мешке, в его взгляде сквозила безнадёжность.

– Я обуза для экспедиции, – сказал он. – Без меня на санях вы сможете двигаться гораздо быстрее. Вы могли бы добраться до Северного полюса через несколько дней.

Карстен наклонился вперёд, взял Мадса за плечи, поймал его взгляд.

– Ты говоришь чепуху, Мадс. Это наше общее решение. Ты и я. Мы всегда были вместе.

– Никто из нас не пойдёт к полюсу, Мадс, – спокойно сказал Кнут. – Мы направимся к Барнео. Нас возьмёт на борт русский вертолёт. Даже если до полюса останется один километр.

Он просто не мог поверить в то, что они, несмотря ни на что, надеются, что им удастся достигнуть Северного полюса. Они ведут себя как одержимые.

Карстен повернулся к Кнуту, глаза у него были красные.

– Там нас будет двое.

– Или трое, – сказал Терье.

Он улыбнулся, не глядя на Кнута.

– Или четверо, – сказал Мадс – Наверняка я не в состоянии идти на лыжах, но я могу делать многое другое.

Кнут недоверчиво покачал головой. Вся эта ситуация выглядела нереальной. Тесная палатка, грязные одежда и спальные мешки. Вонь, которая исходила от ноги Мадса. Жирный запах коптящего примуса, остатки еды. Настоящие фанатики, худые и бородатые.

– Сейчас не время для споров, – сказал он. – Давайте пока пройдем первую сотню километров, не меняя направления. А там посмотрим…

Внезапно в палатке словно повеяло холодом. На его губах застыла улыбка.

– Мы могли бы выбросить из саней кое-какое снаряжение и освободить место для Мадса, – сказал Карстен.

К нему вернулись прежняя самоуверенность и начальственный тон, и Кнут снова оказался как бы вне общества.

Всё произошло одновременно. Это случилось в те дни, когда Тому Андреассену стало ясно, что полицейский департамент не достаточно укомплектован для того, чтобы расследовать запутанные случаи. К счастью, на Шпицбергене серьёзные преступления случались не так уж и часто. Прежде чем покинуть приёмную, он прошёл в администрацию к губернатору, чтобы проинформировать его. Конечно, губернатор Уле Харейде был озабочен тем, что контакты с Кнутом прервались.

– А что мы могли бы отсюда предпринять?

– Наши возможности ограничены. Ведь экспедиция сама прекратила контакты. Мы не знаем, по какой причине, но они посылают короткие сообщения на тех частотах, которые они получили, когда подавали заявку на радиолицензию. Полевая партия из Норвежского полярного института, которая находится в лагере на Нордаустфонна, знакома с ситуацией и постоянно слушает их.

– А что с вертолётом? Мы готовы отправить его?

– Да, конечно. «Эйрлифт» много раз летал с горючим к депо на Верлегенхукен. Нам нужно поддерживать постоянную связь с Кнутом. Ведь экспедиция могла уже переместиться, и нам не удастся найти их на прежней позиции из-за дрейфующих льдин.

Губернатор откинулся в кресле и закрыл лицо обеими руками.

– Мы действительно угодили в переплёт… Неужели мы не могли этого избежать? Может быть, кстати, было бы лучше, если бы Кнут не остался там, на льдине? Я теперь очень сожалею о своём решении.

Том Андреассен смотрел в сторону. Он ничем не хотел выдать себя. Если уж на то пошло, пусть губернатор считает, что Кнут остался на льдине из-за его решения. Все, кто знал Кнута, не сомневались, что Кнут и сам ни за что не уехал бы оттуда.

– Конечно, для нас было бы лучше, чтобы он вернулся, но для экспедиции гораздо надёжнее, чтобы он остался там, – ответил он.

Губернатор кивнул. Его заверили в том, что он хотел услышать. Том Андреассен посмотрел на часы. Прошло уже полчаса.

Увидев их, Мадс попытался откатиться вниз за скалу и спрятаться. Наконец, когда они оказались на небольшом расстоянии, так близко, что смогли разглядеть его искажённое ужасом лицо, он пополз из последних сил, как можно быстрее. Потом выпрямился и, хромая, в панике заковылял прочь от лагеря. Правда, уйти далеко ему не удалось. Карстен догнал его первым, но беглец вырвался и свалился в огромную лужу талой воды.

Они оттащили его. Карстен лёг на колени рядом с ним.

– Зачем ты это сделал, Мадс? Ты что, сбрендил?

Глаза Мадса блуждали. Он выглядел ошеломлённым и в то же время сердитым.

– Дайте мне исчезнуть. У меня адские боли в ноге. Вы даже не можете себе представить, какие боли.

Он тяжело вздохнул и задрожал.

Карстен схватил его за туловище, поднял и посадил. Придерживал его обеими руками.

– Пожалуйста, не сдавайся. Когда мы вернёмся домой, клянусь, все боли забудутся. И мы пойдём в театральное кафе и усядемся за наш столик. Ведь публика приходила туда пообщаться с тобой, Мадс.

Он сидел, тесно прижавшись к нему, бормотал ему на ухо утешительные слова.

– Мы должны отвести его назад, в палатку, – нетерпеливо сказал Терье.

Они обошли торос кругом. Карстен и Кнут взялись за плечи, Терье за ноги. Мадс всё время кричал и жалобно всхлипывал.

Посреди палатки шипел примус. Снаружи из внешнего мира не доносилось ни звука. Несколько секунд Кнут сидел не двигаясь. Он всё тянул время, ему не хотелось будить тех двоих и посвящать их в эту непостижимую устрашающую тайну. Вероятно, крошечная надежда всё же остаётся, может быть, он ошибался. Он прополз вдоль стены к Мадсу, он всё ещё надеялся, что у Мадса просто свело зубы. Но прежде, чем он протянул руку, он уже знал, что дотронется до холодной, как окружающий их лёд, кожи. Мадс, должно быть, умер несколько часов назад. Лицо его затвердело и застыло в последней судороге.

Кнут почувствовал за спиной какое-то движение. Карстен проснулся и сел. Вытянул руки над головой, он был в пятнистой шерстяной рубашке, которую надевал на ночь.

– Чудесно. Всё же иногда я реагирую на запах овсяной каши, я так проголодался.

Он улыбнулся Кнуту.

– По-моему, ты в первый раз проснулся раньше всех нас. Вот видишь, значит, тебя всё-таки уже можно считать равноправным членом экспедиции.

Терье лежал в спальном мешке ближе всего к примусу, наружу торчали только чёрные пряди волос. Он осторожно сел и откинулся назад к стенке палатки.

– Какая роскошь – проснуться в тёплой палатке к завтраку. Сегодня я хотел бы только кофе и пару кексов.

Ночь накануне с её распрями отодвинулась на второй план и начала забываться.

– Мадс всё ещё спит? Пусть спит сколько влезет.

Карстен скатал спальный мешок и сложил его у стены палатки.

– Нет, – ответил Кнут. – Мадс не спит.

Он немного подвинулся, так, чтобы они сами могли увидеть лицо покойника в спальном мешке.

Он ждал бурной реакции, особенно со стороны Карстена. Они с Мадсом дружили со школьной скамьи. Они выросли вместе и не разлучались друг с другом многие годы, они и профессию выбрали одну и ту же, дружили домами и семьями. Мадс во всём поддерживал Карстена и его планы снарядить экспедицию, хотя все понимали, что полярник из него никакой. Кнут уткнулся взглядом вниз, в пол палатки. Он ожидал слёз и упрёков, но Карстен не произнёс ни единого слова. Он сидел, уставившись в стену палатки, с побелевшим лицом.

Терье выглядел растерянным.

– Ты зажёг примус, когда Мадс лежал там мёртвый? – спросил он. – Будь добр, подвинься, пожалуйста. Я хотел бы во всём разобраться сам.

У Кнута мелькнула мысль. Не было ли там, рядом с покойником, каких-либо улик, которые следовало бы убрать или уничтожить? Он не знал, что бы это могло быть, ведь он и сам находился там, рядом. Он отодвинулся подальше, назад, так, чтобы Терье смог сесть. Его насторожило то, что у Терье на глазах выступили слезы и он с отчаянием в голосе бормотал что-то бессвязное.

– Бог знает, сколько бед на него обрушилось в последнее время. Адские боли. Чувство, что он – обуза для всех остальных. Ему придётся простить самого себя за то, что он натворил.

– А что он натворил, Терье?

Голос Карстена звучал холодно и как бы издалека.

Терье обернулся так резко, что чуть не свалился на примус.

– Я уверен, что ты и сам это знаешь. Просто он больше не мог носить в себе страшную тайну – ведь это он отравил собак. Разве нужны ещё какие-нибудь объяснения?

– А с чего ты взял, что Мадс покончил с собой?

Кнут старался сохранять спокойствие. Он сконцентрировался на том, чтобы не упустить ни одной детали – ему казалось подозрительным поведение и Карстена, и Терье.

– Но каким образом он смог бы это сделать? Ведь он был так слаб и одурманен лекарствами, что почти не соображал, где он находится.

– Конечно, не соображал, – ответил Карстен так же спокойно. – Это мог быть угарный газ от примуса. Вы ведь помните, что случилось, когда Терье немного подкрутил и прибавил пламя? Но больше всего меня потрясло то, что ты, Кнут, лежал позади Мадса всю ночь и не заметил, что он умирает…

Кнут сомневался. Следует ли с ними поделиться этим?

– Через пару часов, после того как мы улеглись, я проснулся от того, что кто-то ползал мимо меня. Мне кажется, я видел, что это был Мадс.

Карстен и Терье долго смотрели друг на друга.

– Посмотри в коробке с лекарствами, – сказал наконец Терье.

Карстен раздражённо пожал плечами. Он заглянул в маленькую красную коробку. Не потребовалось особых усилий, чтобы убедиться – склянка с таблетками морфина была пуста.

– Я не могу поверить, что Мадсу удалось взять таблетки и никто из нас не проснулся, – сказал Терье.

В его голосе было столько горечи, что Кнут даже удивился. Они все трое сели, чтобы поразмышлять, как такое могло произойти.

– Так ты считаешь, что это был я?

Карстен был в бешенстве.

– Да, если ты мог умертвить две упряжки собак, то почему бы тебе не…

– Но ведь это не то же самое, – крикнул Карстен.

Казалось, что он сейчас кинется в драку.

– Итак, ты признаёшься, что отравил собак?

Терье не сдавался. Кнут дал им выговориться, им обоим. Но никто из них не реагировал так, как он ожидал.

– Я ни в чём не признаюсь. Ты ведь и сам мог бы это сделать.

– Я никак не мог. Я ничего не знал о ваших планах, пока не стало слишком поздно.

Терье оскалил зубы и скорчил страшную гримасу.

– Это было просто полное безумие – лишать их жизни, когда в экспедиции всё складывалось так удачно. Мы уже могли бы оказаться на Северном полюсе, если бы только продвигались, не думая ни о чём другом, кроме того, чтобы достичь цели.

– Прекратите свои недостойные споры, – сказал Кнут. – У нас в палатке лежит покойник. Я предлагаю всё-таки отдать дань уважения Мадсу. Мы вынесем его наружу, покроем его снегом и льдом, так, чтобы запах не привлёк белого медведя.

Терье не мог справиться со своими эмоциями. Он буквально испепелил Карстена взглядом, полным ненависти.

– Вы с Мадсом никогда не посвящали меня в планы насчёт убийства собак. Я с моими деньгами оказался просто полезным идиотом. Так же как и Свейн. Мы с ним оба понадобились вам только затем, чтобы оплатить ваши билеты на Северный полюс. Мы были сбоку припёку. Только ты и Мадс считали себя настоящей экспедицией. И именно по вашей вине экспедиция не достигла своей цели. Поэтому он и лишил себя жизни.

Терье выполз из палатки.

Карстен бросил на него суровый взгляд.

Белый медведь опять шатался возле лагеря. Там, на льдине, с другой стороны тороса. Он стоял и смотрел по сторонам. Лапы прижаты, голова приподнята, верхняя губа отвисла. «А ведь этот медведь не такой уж и страшный, – предположил Кнут. – Если, конечно, можно догадаться, что чувствует и о чём думает белый медведь».

Карстен услышал медведя раньше, чем увидел его. Он скрёб когтями по льду и тихо пофыркивал. Карстен решил, что лучше подать световой сигнал со вспышкой и дымом над торосами, чтобы предупредить Терье и Кнута. Он ничего не имел против того, чтобы попытаться напугать его залпом сигнальной ракеты.

– Он отпрыгнул на несколько метров назад, – сказал Карстен, словно надеялся попасть в медведя случайно посланным сигналом.

– Отсюда он кажется не слишком агрессивным, – негромко проговорил Кнут. – Но когда он проголодается, он нападёт. Нам нужно попробовать отпугнуть его.

Они встали в один ряд – по другую сторону тороса. Терье и Карстен – с сигнальными ракетами и петардами, а Кнут – слева с винтовкой.

– Нужно целиться в лопатку, это самое надёжное, – сказал он. – Прямо рядом с сердцем. Так проще всего попасть.

– А ты уверен, что знаешь, где у него сердце? – спросил Терье.

Кнут не счёл нужным отвечать, Терье просто испугался и пытался храбриться.

– Мы выстрелим одновременно. И постараемся попасть в место, близкое от него – за метр или за два… Посмотрим, достаточно ли этого, чтобы отогнать его от лагеря.

Они расположились так, как велел Кнут, в нескольких метрах друг от друга и меньше чем в двадцати метрах от медведя.

– Я заметил, что ты называешь его «он», – прошептал Терье. – Ты что, церемонишься с ним? Почему не стреляешь и не убьёшь его сразу?

Когда трое охотников начали приближаться к нему, белый медведь забеспоколился. Он немного отступил назад и опустил голову. Несколько раз фыркнул, понюхал воздух, глядя в их сторону.

– Лишить жизни такого громадного медведя гораздо сложнее, чем ты думаешь, – ответил Кнут. – Он находится слишком близко. Если бы до него было пятьдесят метров, у меня был бы шанс… А может быть, и нет. Было бы неплохо сначала напугать его.

Он скомандовал. Они выстрелили одновременно, раздалось три громких хлопка. Пуля из винтовки прошла прямо перед медвежьими лапами, две пули приземлились немного в стороне. Медведь закружился вокруг своей оси, напрягая мускулы под жёлтым блестящим мехом. Он отпрыгнул подальше от них в сторону – пробежал несколько шагов, замедлил ход. Остановился. Медленно повернул голову и оглянулся назад.

– Опять, – сказал Кнут.

Он повернулся к двум другим охотникам и подождал, пока они перезаряжали свои пистолеты.

– Чем ближе его подпустить, тем больше шансов попасть в него.

И на этот раз они удачно прицелились – пули приземлились прямо перед медведем. Он снова повернулся, сделал резкий рывок, уселся над маленькой полыньей, а потом прыжками преодолел более ста метров. Затем он немного успокоился, но и на сей раз не остановился. Трое охотников стояли и долго смотрели на него, пока не перестали различать жёлтое пятно среди торосов.

– Ничего себе, – сказал Карстен.

Кнута разбудили шорохи и ритмичные звуки – словно кто-то шаркал по снегу. Он поспешил натянуть на себя верхнюю одежду и встал позади палатки с сигнальной ручкой-пистолетом наготове. Но это был не медведь.

Одинокий лыжник шагал по льду в ночной темноте. Голова его болталась из стороны в сторону. Он еле передвигал ноги, увязая в старой вчерашней лыжне. Старался как можно глубже воткнуть лыжные палки в снег, но они скользили. Он пошатнулся и в конце концов упал. Кнут не сдвинулся с места. С самого начала он решил, что Терье или Карстен ранен и что один тащит другого за собой в санях. Но в том-то и дело, что никаких саней он не видел.

Лыжник приближался. С этого расстояния ещё нельзя было разглядеть, кто это. Он уже плёлся с огромным трудом, короткими шагами, и в конце концов снова упал.

Кнут напряжённо ждал.

– А где Карстен? – крикнул он, когда лыжник приблизился достаточно близко, чтобы он узнал его.

– Погоди.

Голос Терье охрип.

Кнут остановил его в последний момент, до того как он наткнулся на проволочное заграждение. Он демонтировал ближайшую к палатке сигнальную установку. Снова закрепил проволоку на шплинтах. Его охватило чувство близкой опасности, пограничное состояние между психозом и страхом.

Терье выглядел как призрак. Глаза вспыхивали чёрным блеском под грязным взмокшим лбом. Борода и волосы образовали тёмный нимб вокруг худого лица.

– Случилось что-то страшное! – сообщил он.

Кнут был в шоке.

– Где Карстен? – повторил он.

Терье опустился на лёд рядом с палаткой, совсем обессиленный. Он лежал на спине, лыжи крест-накрест, раскинув в сторону руки и лыжные палки, так что винтовка оказалась под ним. Кнут опустился рядом с ним на колени, отстегнул плечевой ремень. Раскопал винтовку, освободил дуло от снега. Проверил обойму. Пусто. Или Терье бродил с незаряженной винтовкой, или он израсходовал все шесть патронов.

У Кнута в кармане анорака лежало несколько патронов. Он вытащил обойму, перезарядил её и загнал в неё последний патрон. Прислонил винтовку к стене палатки.

Он занялся Терье. Снял с него всё снаряжение. Подтащил его к большому ящику с оборудованием и помог сесть. Терье не выглядел физически травмированным или раненым, но его психическое состояние внушало серьёзные опасения.

– Сможешь сидеть самостоятельно? У меня есть немного горячего чаю в термосе.

Кнут держал чашку и поил его понемногу. Первые капли стекали по подбородку, но потом Терье удалось сделать несколько глотков.

– Следом за нами шёл медведь.

Это было первое, что он смог выдавить из себя.

– Мы залезли под сани, чтобы поспать. Я лежал ближе к краю с винтовкой.

– Он напал на Карстена?

– Да, я так думаю.

Кнут схватил его за плечи, потряс его.

– Что значит «ты думаешь»? Ты знаешь, что случилось?

Искры вспыхнули в его глазах.

– Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя.

– Он убил Карстена?

Терье лежал, закрыв лицо руками.

– Меня что-то разбудило, какое-то предчувствие опасности. Я открыл глаза, это всё, что я смог сделать. Он шёл по нашим лыжным следам. Причём он брёл так, словно он вообще никогда и никуда не спешил. Когда я взглянул на него, он вдруг остановился. Но почему? Одного моего взгляда оказалось достаточно.

Кнут понимал, что сейчас от него ничего не добьёшься – просто-напросто бесполезно. Но он никогда не представлял себе, что можно испытать такое апокалиптическое чувство страха. Терье даже дышал с трудом.

– Я выкатился из-под саней, выпрямился и встал во весь рост. Взял винтовку, передёрнул затвор. Но поскользнулся и рухнул на колени.

– И что же? Тогда ты крикнул Карстену?

– Он уже и сам проснулся, выполз из-под саней. Медведь начал приближаться, он шёл буквально по нашим следам. Карстен бился в истерике. Он попытался выхватить у меня винтовку. Раздался выстрел. Пуля угодила Карстену в ногу. Из неё хлестала кровь, а Карстен визжал как резаный поросёнок.

Кнут наклонил голову, он пытался взять себя в руки.

– А куда же делся медведь?

– Он остановился и притих. И простоял так, может быть, несколько минут. У Карстена начался приступ паники. Он мгновенно встал на лыжи и начал двигаться в северном направлении. Потом споткнулся и упал на торос. И всю дорогу за ним по льду тянулся кровавый след.

Терье тяжело вздохнул, он дрожал.

– Я выстрелил несколько раз вслед медведю, но не попал в него. У Карстена не было ни единого шанса.

– Но ты видел, как медведь напал на него? Своими глазами?

Кнут поднялся. Просто невозможно представить себе, что Карстену пришлось поплатиться своей жизнью, а Терье удалось спастись.

Терье опустил голову и склонился вперёд.

Металл в голосе Кнута заставил его вздрогнуть.

– Я встал на лыжи. Не мог ни о чём думать, только схватил винтовку, спрятал патроны в карман. И пустился наутёк большой дугой, назад по лыжне.

Терье просто-напросто сбежал. Он бросил на произвол судьбы Карстена, безоружного, истекающего кровью. Какой теперь смысл тратить время и силы на упрёки? Такое время от времени случалось на Шпицбергене – кто-то убегал прочь, когда нападал медведь, и бросал друзей и близких в беде. Только когда дело доходило до суда, когда начинались допросы и расспросы и нужно было определить вину и ответственность каждого, до труса доходило, что он натворил.

Кнут проводил его в палатку и уложил в свой спальный мешок.

– Постарайся немного поспать. Я постерегу, – сказал он коротко и вылез наружу.

Раскаяние – самое тягостное чувство. Яркий день или тёмная ночь, жара или холод, дождь или солнце, тебя не отпускает всепоглощающая тоска и всё, что с ней связано.

Тебе всё время хочется вернуться назад, в то время, когда в решающий момент тебе удалось бы встать рядом с собой – как с тенью, желающей самой себе добра. Положить руку себе на плечо. Прошептать, что лучше повременить с решением, отложить до утра, до завтра.

Раскаяние – настойчивое чувство. Оно не отпускает тебя ранним утром, когда душа обнажена и беззащитна. Оно кладёт холодную руку тебе на плечо и уверяет, что ничего уже нельзя исправить, даже если тебе удалось бы в это поверить – в краткий миг радости.

«Я больше не могу», – кричишь ты, когда боль становится невыносимой.

«Ты обязан», – уверяет раскаяние.

Действие этого романа происходит на берегах и во льдах Северного Ледовитого океана, в реальных географических точках на островах архипелага Шпицберген. По законам жанра, я изменила имена, географические названия, места и интерьеры, добавила или уменьшила число персонажей. Всякое сходство с живыми или покойными персонажами случайно, за исключением тех, кто назван в послесловии.

В процессе работы над этой книгой я с большим интересом прочитала статью Туре Сёренсена, опубликованную 1 марта 2014 года в журнале Nordlys[72], о зимовке Квиве Андерсена в 1919–1921 гг.

Я очень благодарна Эрленду Фольстаду, бывшему сотруднику администрации губернатора на Шпицбергене, и Коре Педерсену, радиолюбителю и другу многих экспедиций. Особое спасибо моему мужу Арне Рою за его помощь в подготовке рукописи – он читал и исправлял ошибки. А также моей терпеливой дочери Эмме.

Отдельное спасибо добросовестному издательству Forlaget Press и всем его сотрудникам, особенно директору Хокону Харкету. Мне повезло быть их автором.

Остров Квитойа (Белый остров) – часть территории Северо-Восточного заповедника Шпицбергена, почти полностью покрыт льдом. (Здесь и далее прим. пер.)

Шпицберген (или Свальбард) – обширный полярный архипелаг, расположенный в Северном Ледовитом океане, между 76°26’ и 80°50’ северной широты и 10° и 32° восточной долготы. Самая северная часть Норвегии. Административный центр – город Лонгиер (Лонгйир).

«Поларштерн» («Полярная звезда») – немецкое научно-исследовательское судно, ледокол Института полярных и морских исследований имени Альфреда Вегенера в Бремерхафене.

Район Фрамстредет находится между архипелагом Шпицберген и Гренландией, между 77 и 81 с. ш.

Датский – один из островов архипелага Шпицберген, расположенный к северо-западу от Западного Шпицбергена, около фьорда Магдалена.

Сассендален – долина на Шпицбергене. Её пересекает река Сассенэлва.

Хотеллнесет – полуостров, расположенный к северо-западу от Лонгиера, в акватории Адвент-фьорда. На полуострове располагается грузовой порт, а также аэропорт Свальбард.

Район Лонгиера.

Компания «Авинор» (avinor) занимается обслуживанием и развитием большинства гражданских аэропортов в Норвегии.

«Эйрлифт» (airlift) – компания, обслуживающая парк вертолётов в Норвегии и Скандинавии, наделённая также поисковыми и спасательными функциями.

Ленсмен – пристав, начальник полиции в сельской местности.

В 1973 году на Земле Принца Карла был создан национальный парк Форландет.

Руаль Амундсен (1872–1928) – норвежский полярный путешественник. Первым достиг Южного полюса 14 декабря 1911 года. Погиб в 1928 году во время поисков пропавшей экспедиции Умберто Нобиле.

Ис-фьорд – второй по величине фьорд на Шпицбергене.

Ню-Олесунн – населённый пункт на Шпицбергене, самое северное в мире постоянное общественное поселение.

Норвежский вахтовый посёлок.

Роберт Эдвин Пири (1856–1920) – американский исследователь Арктики, полярный путешественник. 23 года жизни посвятил освоению Северного полюса, осуществил несколько экспедиций в Гренландию и Центральную Арктику. По его утверждению, он первым достиг Северного полюса 6 апреля 1909 года. В настоящее время этот факт не считается доказанным.

Фредерик Альберт Кук (1865–1940) – американский врач, полярный путешественник и бизнесмен, заявлявший, что первым в истории человечества достиг Северного полюса 21 апреля 1908 года, за год до Роберта Пири. Также утверждал, что 16 сентября 1906 года первым взошёл на вершину высочайшей горы Америки Мак-Кинли. В 1909 году Пири и некоторые сотрудники Кука обвинили его в фальсификации данных.

Джозефина Сесилия Дибич-Пири (1863–1955) – полярная путешественница и писательница, жена Роберта Пири.

Варангер – полуостров в Норвегии.

Сванвик – посёлок на севере Норвегии в фюльке (провинции) Финнмарк. Расположен на границе с Мурманской областью, на берегу пограничной реки Паз.

Нордстранд – район Осло.

Сетере – район Осло.

«Дагбладет» – ежедневная норвежская газета. Позиционирует себя как культурно-радикальная и социально-либеральная газета.

В начале марта на Шпицбергене отмечают Фестиваль Солнца, празднуют его возвращение, устраивают концерты и выставки, едут на природу.

Пролив Фрама расположен между Гренландией и архипелагом Шпицберген, соединяет Северо-Европейский и Арктический бассейны Северного Ледовитого океана.

Мыс Ферлегенхукен (80°04′ с. ш., 16°00′ в. д.) – крайняя северная точка острова Западный Шпицберген.

Нордмарка – регион севернее Осло, популярное место для лыжных и пеших прогулок.

Норв. Kolsås Klatreklubb – популярный спортивный клуб в Осло.

Барнео – комплексная высокоширотная арктическая экспедиция, ежегодно организуемая Экспедиционным центром Русского географического общества. Так же называется дрейфующий ледовый лагерь – база экспедиции в непосредственной близости от Северного полюса.

Бьёрн Стайб (род. в 1938 г.) – норвежский полярный путешественник и писатель.

Норвежская вещательная корпорация.

Турстейн Петтерсен Робю (1918–1964) – норвежский радист, участник Сопротивления, путешественник, член экспедиции на плоту «Кон-Тики».

Национальный парк, располагающийся на территории острова Западный Шпицберген.

Трагедия в Шведском доме – гибель 17 норвежцев в одиноко стоящем доме на Шпицбергене зимой 1872–1873 годов. Долгое время считалось, что причиной смерти была цинга, однако исследования 2008 года показали, что, возможно, погибшие люди страдали от отравления свинцом, находящимся в консервных банках. Здание, в котором произошли трагические события, охраняется как исторический объект.

Арктическая экспедиция Андре – экспедиция 1897 года под руководством шведского инженера-естествоиспытателя Соломона Андре (1854–1897), который намеревался достичь Северного полюса на воздушном шаре, в ходе которой все три её участника погибли. Соломон Андре – первый шведский воздухоплаватель, который предложил организовать экспедицию на заполненном водородом воздушном шаре от Шпицбергена к России или Канаде, при этом путь её должен был пройти, если повезёт, прямо через Северный полюс.

На Шпицбергене запрещено держать кошек, которые представляют потенциальную угрозу для местной популяции арктических птиц.

Аскер – коммуна в фюльке (провинции) Акерсхус.

Долина Фоксдален расположена на пути к леднику Фоксфонна.

Пеммикан – мясной пищевой концентрат. Применялся индейцами Северной Америки в военных походах и охотничьих экспедициях, а также полярными исследователями XIX – первой половины ХХ в. Отличается лёгкой усваиваемостью и большой питательностью при малом объёме и весе. Сейчас используется туристами при прохождении дальних маршрутов.

Роберт Фалькон Скотт (1868–1912) – капитан королевского флота Великобритании, полярный исследователь, один из первооткрывателей Южного полюса, возглавивший две экспедиции в Антарктику: «Дискавери» (1901–1904) и «Терра Нова» (1912-1913). Во время второй экспедиции Скотт вместе с ещё четырьмя участниками похода достиг Южного полюса 17 января 1912 года, но обнаружил, что их на несколько недель опередила норвежская экспедиция Руаля Амундсена. Скотт и его товарищи погибли на обратном пути от холода, голода и физического истощения.

Главный аэропорт столицы Норвегии Осло.

Трёнделаг – один из пяти регионов, расположенный в центральной части Норвегии. Включает в себя фюльке Сёр-Трёнделаг и Нур-Трёнделаг. Главный город – Тронхейм.

Афроамериканец Мэттью Хенсон (1866–1955) – американский путешественник, долгие годы был верным помощником и преданным спутником Роберта Пири.

Речь идёт о Фредерике Альберте Куке (Кохе), который был сыном немецкого эмигранта и врачом.

Форт Конгер находится на острове Элсмир, на севере Канадского Арктического архипелага.

Уолтер Уильям Херберт (Уолли Герберт, 1934–2007) – британский полярный исследователь и художник. В составе Британской трансарктической экспедиции 6 апреля 1969 года достиг Северного полюса после перехода по паковым льдам в 60-ю годовщину достижения полюса Робертом Пири. Считается первым человеком, бесспорно достигшим Северного полюса по поверхности льдов без использования моторного транспорта.

Ледник в Северной Норвегии.

Квиве Андерсен (1885–1972) – охотник, зимовщик и промысловик. В 1904 году в первый раз принимал участие в охоте с зимовкой на Шпицбергене. Был связан с метеослужбой Северной Норвегии и зимовал в 1920–1925 годах в Квадехукене. Позднее неоднократно зимовал на островах Ян-Майен и Бьёрнойа, участвуя в проектах Норвежского метеорологического института.

Фемуннсмарка – норвежский национальный парк, на территории фюльке Хедмарк и Сёр-Трёнделаг, на границе со Швецией.

Остров Малый Столовый (норв. Vesle tavleøya) – расположен в Баренцевом море. Является составной частью группы Семи островов, расположенной в архипелаге Шпицберген, к северу от Северо-Восточной Земли. Начиная с 1 января 1973 года входит в природный заповедник Шпицберген.

Второй по величине норвежский ледник Свартисен состоит из двух самостоятельных ледников – Эстисен и Вестисен.

Карасйок (Карашок) – административный центр коммуны фюльке Финнмарк в Норвегии.

Коньячная марка Braastad названа в честь норвежца по происхождению Сверре Браастада, который начал свою трудовую карьеру во французских винных домах.

Высокочастотная связь.

Тридцатикилометровый фьорд, врезающийся в побережье Западного Шпицбергена, самого большого и заселённого людьми острова архипелага Шпицберген.

Гравнесодден, или Гравнесет (полуостров Могильный), – одно из крупнейших и старейших кладбищ архипелага Шпицберген. Около 130 захоронений китобоев разбросано на вершине песчаного холма в окружении фантастического пейзажа. Кладбищу около 200 лет, старейшие могилы датированы XVII веком, более поздние – концом XVIII. На берегу также можно увидеть остатки печей для перетопки китового жира.

Один из красивейших заливов Шпицбергена длиной 10 км и шириной около 2 км, доступный для туристов круглый год.

Оригинальный оранжад, один из самых популярных безалкогольных напитков в Норвегии.

Свердрупбюен – заброшенный посёлок, названный в честь Эйнара Свердрупа – инженера компании «Store Norske», который во время Второй мировой войны руководил операцией «Фритам» по уничтожению германской метеостанции на Шпицбергене.

Препарат альфа-хлоралоз применяют для уничтожения различных вредителей, в том числе грызунов, насекомых, птиц.

Полевая станция «Цакенберг» находится на Северо-Востоке Гренландии, занимается исследованием и мониторингом экосистем.

80 лет назад, когда выяснилось, что в условиях вечной мерзлоты останки не разлагаются и привлекают внимание хищников, на Шпицбергене законодательным образом запретили хоронить. С тех пор умерших переправляют на материк, чтобы похоронить там.

Кристиансанн – город и коммуна в Норвегии.

Долина на Шпицбергене.

Река на Шпицбергене.

Arcanum (лат.) – тайна или мистерия, известная лишь посвящённым.

2182 кГц является международной частотой бедствия и вызова для радиосвязи.

LA5CJ, LA5CJ, это Барнео. Извините, что не смогли сразу ответить. У нас возникли другие чрезвычайные ситуации. Скоро мы будем у вас.

Eurocopter AS332 Super Puma – французский многоцелевой транспортный вертолёт.

Ужасная трагедия. Что там стряслось? (Англ.)

Интернет-издание «Северное сияние».