— Кто этот человек? Он что, не слышал приказа?! Я спрашиваю: кто этот человек? — в тихой ярости проговорил Генерал-майор Акимов.

Пару секунд назад капеллан отвернулся от него и зашагал по оплавленной чёрной развороченной пустыне, которая ещё полчаса назад была оживлённой улицей, оставляя позади полосу оцепления и крики полицейских в спину. Капеллан опустил монитор шлема и, активировав систему «Следопыт», внимательно сканировал каждый сгоревший магнекар в надежде найти хотя бы трупы тех, у кого в тканях сохранились неповреждёнными ДНК. С верхних этажей ещё стекал оплавленный металл, застывая в причудливых сталактитах.

Дойдя до противоположной полосы заграждения, он остановился и присел рядом с носилками, где лежали накрытые полиэтиленом обгоревшие тела. Оглушительно ревели сирены реанемокаров, куда грузили выживших. Он услышал крики и перевёл взгляд на пролом, образовавшийся в момент взрыва на месте живописной арки под высоткой. К его стене прижимались бойцы спецподразделения «Гамма», он подошёл к крайнему из них.

— Боец Гео, что у вас? — быстро спросил он.

Боец стремительно обернулся и, увидев Александра, безрадостно выдохнул и указал куда-то вперёд и вверх.

— Капеллан, у нас стрелок. Кроет пространство сквера. Это один из них. Снять не можем: он забаррикадировался на шестандцатом этаже и прикрылся заложниками. Возможно, нижние этажи здания минированы.

— Крыша?

— Крыша рабочая, ждём вертушку. Но…

— Что? — Капеллан насторожился, увидев сильную боль в глазах бойца. — Говори!!!

— Квадролёт на точке будет через шесть минут. За это время он добьёт Нильса…

— Нильса?..

Капеллан тяжело задышал и сделал шаг, чтобы ринуться вперед, но Гео его тут же схватил за плечо.

— Не высовывайтесь! Ему уже ничем не помочь… Сочувствую вам, капеллан…

Глаза капеллана расширились, он сдавлено застонал, вырвался и бросился вперёд.

— Не надо, капеллан!!! — закричал Гео.

Александр достиг первого номера боевого построения, вжался в стену рядом с ним и бросил взгляд туда, куда целился боец. Его пробила дрожь: на открытом пространстве всего в нескольких метрах от полуосыпавшейся арки, под которой затаилась штурмовая группа, в маленьком сквере между серыми небоскрёбами он увидел бойца с простреленными руками и ногами, прижимающегося спиной к обрушившейся чёрногранитной стеле. Он судорожно дышал, захлёбываясь воздухом; его лицо было таким белым, что даже просвечивало через измазанный кровью проекционный монитор шлема. Кровь из его ран заливала белый мрамор постамента стелы и липкими тягучими каплями капала на ступеньки, ведущие к ней.

— Бронежилет!!! — закричал Александр.

— Отставить, капеллан!!! — заорал из ядра боевого построения командир штурмовой группы. — Переговоры с этой мразью бесполезены, он не только террорист, но и предатель!!! Стикс всегда был сумасшедшим, и хоть среди нас полно таких, но кто мог подумать, что эта мразь предаст боевое братство?!! На какие чувства в нём хотел опереться Нильс?!! Он уже не человек!!! Нильсу было приказано не выходить!!! Он нарушил приказ и получил своё!!!

Александр в сильном волнении обернулся к нему и произнёс:

— Нильс всегда надеется на человека до последнего, и благодаря этому он спас сотни! Он — наш лучший переговорщик, Линкс! Вы обязаны были его прикрыть! Я сказал: бронежилет мне!!!

— Не сходи с ума, капеллан!!! — ещё сильнее заорал Линкс. — Хватит с нас потерь!!!

— Бронежилет! — твёрдо повторил Александр. — Иначе я выйду без него!!

Командир группы грязно выругался и проговорил:

— Гео, дай ему бронник. Им же на всё наплевать! Они же — жертвенные и бессмертные!!!

Облачившись в бронежилет, Александр вышел из-под арки, держа руки за головой. Он поднял глаза и легко нашёл полуприподнятую створку окна, из которой на него чёрной смертью целился ствол. Не отрывая от него глаз, он медленно опустился на колени. Раненный боец слабо приподнял лицо и тихо прошетал:

— Зачем, капеллан?.. Со мной — всё…

Несколько секунд тишины, нарушаемой лишь предсмертными хрипами истекающего кровью бойца и доносящимися с параллельной улицы сиренами. Вдруг на руке капеллана завибрировал передатчик психо-эмоциональной и вербальной связи. Александр содрогнулся от ужасающей несвоевременности вызова и стиснул зубы в адовом напряжении. Псифон требовательно вибрировал, сотрясая руку, но он продолжал стоять на коленях, не принимая вызова. Вдруг грянул выстрел… пуля обожгла руку, оставив по касательной кровавый след. Капеллан дёрнулся и вскрикнул от боли, но продолжал удерживать руки за головой.

— Прошу вас… капеллан… — голос бойца угасал.

Псифон продолжал разрывать тишину. Ещё выстрел. Вторая пуля также черканула по той же руке. И капеллан понял. Он опустил руки и принял вызов.

— Удивлен, капеллан? Признаться, я тоже. Зачем ты пришёл? — спросил его насмешливый голос. — Ты же понимаешь, что живым отсюда теперь не уйдешь. Мне платят за каждую голову, и что, разве перед тобою дурак, который упустит свою выгоду? Вы же идёте под пули вереницей, как лемминги! Вас убивать — даже не спортивно! Ты что, думаешь, я не уважаю Нильса? Да я ему благодарен за честный обмен пленными на Катане. Он же — блаженный! Я бы даровал ему жизнь, но, как ты понимаешь, не сегодня. Сегодня у меня просто нет выбора.

— О, Боже… Стикс… — тихо проговорил Александр. — Ради всего святого…

— Ради чего?! — Несколько секунд захлёбывающегося смеха. — Ради святого?!!

Капеллан медленно снял шлем и поклонился до самой земли. В душу опустилась тишина, и в этой тишине он одними губами проговорил:

— Прошу тебя… дай мне сего странного… его матерь на кресте видала… и рыдала… по-матерински восклицала… увы мне, чадо моё… увы мне, свет любимый мой…

После ощутимой паузы злой голос произнёс:

— Ты что, сюда под трансами пришёл?

Дыхание Нильса становилось слабее, он дышал все реже, и капеллан вздрагивал, принимая в себя каждый его вздох как последний.

— Так ты что, пришёл просто за ним?! Я думал, ты гораздо умнее, и это в тебе ценил. Но чтоб вот так просто подарить мне свою жизнь?! И за кого? За покойника? У него шесть пулевых! Он не протянет и минуты!

— Прошу тебя, Стикс… — прошептал капеллан. — Дай мне его… Ради Христа… Я… я вернусь к тебе… Я отдам тебе свою жизнь…

— Вернёшься ко мне?! Почему, капеллан?!! — закричал голос. — Я же знаю, ты не сумасшедший, тогда почему?!!

— Войди со мной в пси-отношения, Стикс… — проговорил Александр, — и ты поймёшь почему…

Он перевел псифон в режим пси-отношений и через мгновение почувствовал всё то, что переживал Стикс: страх смерти и все ещё живой, но глубоко сокрытый священный трепет, дерзкую браваду и мучительное отчаяние. Капеллан знал, что почувствует в нём Стикс: его горестное сопереживание ему и беззвучную молитву, неизъяснимую любовь к умирающему другу и обволакивающую светлую тишину…

— Стикс… ты всё еще человек… — прошептал Александр.

Стикс тяжело задышал.

— «Иной не в силах освободиться от собственных цепей, однако друга своего спасает». Так вроде сказал известный нам обоим Ницше, — проговорил севший голос в псифон. — Я… верю тебе… Забирай его… ради своего Святого…

Капеллан выпрямился и пронзительно посмотрел на окно.

— Благодарю тебя… — тихо произнёс он, медленно поднялся и, сделав пару шагов, опустился перед Нильсом. Тот из последних сил чуть приподнял голову и еле слышно прошептал, выплёвывая кровь:

— Я… этого… не забуду… святой отец…

Александр взвалил его себе на плечи и, почувствовав, как в смертельной агонии забилось тело, быстро понёс его к арке.

Вдруг прозвучал выстрел. Капеллан на секунду остановился, как споткнулся, и быстро обернулся, взглянув на окно. Но стреляли не по ним, ствола в окне не было. Под изумленными взглядами бойцов отряда «Гамма» он бросился к реанемокарам, и только услышал за спиной по громкой связи на груди у Линкса:

— Объект застрелился. Миссия выполнена, террористы уничтожены.

Я проснулся. Хотя нет… я просыпался. Ещё мой разум был в плену сновидений, когда я сквозь сон вспомнил: мне сегодня двадцать пять, и сон, рассечённый этой мыслью, стремительно растворился. Я открыл глаза и вернулся в реальность.

Было ранее утро, ещё слишком рано, чтобы вставать в первый день своего отпуска. Но мне — двадцать пять! Фантастика… я прожил ровно четверть века! Да… немного странно думать об этом. Я пялился в потолок и медленно перебирал в голове события моей жизни от недавнего времени, уходя всё дальше и дальше в прошлое, до самых первых своих воспоминаний. Много их было или мало для моих двадцати пяти лет жизни? Не знаю, мне не с чем было сравнить.

А вообще, меня всегда удивляло, что было время, когда меня не было. Мне всегда казалось, что это мир появился вместе со мной и только ради меня. А ещё я всегда удивлялся: почему Я — это именно Я, а не кто-то другой. Как так получилось, что моё Я смотрит вот через эти глаза и передвигает вот эти странные ноги? Почему вдруг моё Я обрело жизнь в этом месте, а не в каком-нибудь другом? Эти вопросы всегда во мне тлели, но сегодня просто жгли меня огнём.

Наконец, я встал. Мучительно чего-то хотелось. Это было странное и противное чувство, ведь я не знал, чего.

«Возможно, — подумалось мне, — я просто хочу чуда, как в детстве, когда дарили то, что желал весь год. Может быть, я жду подарков и поздравлений?»

Я понял: а вот и нет. Я хочу чего-то большего. Я действительно хочу чуда, но какого-то другого, неожиданного, непредсказуемого. Сердце забилось — да! Я предвкушаю тайну! Мне сегодня — двадцать пять! Сегодня я буду думать и размышлять, и разгадаю тайну, почему я — здесь, и почему — сейчас.

Охваченный внезапным волнением, я быстро оделся в спортивный костюм и направился к выходу.

Быстрой трусцой я бежал по дорожке, а навстречу холодный ветер бросал остатки дождя, который лил всю ночь. Было ещё рано, слишком рано, чтобы кому-нибудь кроме меня пришла мысль в этот час и в такую погоду выйти на улицу просто так, а не по какому-нибудь неотложному делу. Но я бежал, как будто меня подстёгивала суровая необходимость. Мне так легче было думать, и я бежал по ухоженному парку мимо мокрых скамеечек, мимо редко посаженных деревьев и стриженных зарослей кустарника, с головой погружённый в себя. Под спидджамперами ритмично пружинило красное покрытие бегового трека.

Парк кончился, дорожка вывела на набережную реки. Я подбежал к чёрному металлическому ограждению и, затормозив, ударившись о мокрые перила, схватил их руками. Я сильно устал и раскрытым ртом глотал ледяной утренний воздух, раздувая грудь. Дыхание успокоилось, но я не выходил из внутреннего диалога с самим с собой. Хотя разве это был диалог? Я всё время только и спрашивал себя: зачем, да зачем? Но не давал никаких ответов. Потому что как раз ответов у меня и не было.

Я почему-то вдруг вспомнил, как однажды мне задали вопрос: — «В каком времени я хотел бы оказаться: в прошлом, настоящем, или будущем?» И я тогда подумал: ну, что хорошего есть в настоящем? Да ведь ничего. И существует ли вообще настоящее? Может, это просто переход между прошлым и будущим! И как в нём вообще быть? Его и не ухватишь. Вот только что эти два шага моего пути по этой дорожке были будущим, теперь они в прошлом.

Ну, а что с прошлым? Прошлое — прошло. Что было — всё известно, причём известно, что не так-то хорошо всё и было. Хочу ли я туда? Пожалуй, нет. Но вот только будущее…

Я посмотрел в небо. Будущее также манит, как небо. Оно — тайна, надежда, в нём есть потенциал, в нём — моя воля: оно будет таким, как я захочу. А я захочу только великого будущего. Это — несомненно! Именно сейчас, быть может, именно здесь и сейчас оно вершится, оно замышляется и через мгновение начнёт свершаться, переворачивая всю мою жизнь.

Но… стоп! Разве жизнь моя такова, чтобы я хотел её перевернуть?

И тут я понял, что так угнетает меня. Это было… отсутствие в моей жизни новизны… и тоска по ней, и скука. То есть раньше, конечно, новизна была. Там, в детстве. Тогда каждый день сулил что-то новое. Это было и хорошо, и плохо. Потому что только ты, ребенок, понял, как справляться с какой-то трудной для тебя ситуацией, и тут — раз! — и жизнь тебе показывает другую грань, другой нюанс только что решённой тобой проблемы, причём такой, который перечёркивает весь твой наивный детский опыт. И опять нужно пробовать, опять проходить через ошибки и потери, пока уже и это не станет чем-то привычным, обыденным… Хм. Только до тех пор, пока жизнь не подкинет снова что-то новое.

Так вот… Всё новое закончилось, когда мне стукнуло двадцать два. Для меня больше не было новых ситуаций, новых впечатлений, новых переживаний, новых удивлений. Всё новое просто казалось таковым, а на поверку оказывалось хорошо забытым старым. Но самое дрянное, что это таинственное будущее, когда приходило его время, оказывалось как две капли воды похожим на настоящее.

Не верите? Тогда спросите меня, что будет завтра в восемь утра? Не нужно быть ясновидящим, чтобы ответить: завтра ровно в восемь прозвенит мой проклятый будильник! А что будет в восемь утра через неделю? А через год?

Будущее разочаровывало. Имеет ли смысл вообще ждать будущего? И куда мне деваться, если моё будущее такое же пустое и тоскливое, как и моё настоящее?

Ну вот, наконец, время отпуска позволило мне додумать очень важную мысль до конца, которую я не мог додумать в водовороте суеты и пустых дел, но то, до чего я додумался, меня не обрадовало. Внутри всё взбунтовалось против этой мысли. Мои глаза жадно искали опровержения! Я взглянул налево, на вечно мерцающее зарево космопорта, но быстро отвёл глаза, настолько оно было постылым. Я перевёл взгляд на реку, дно которой было выложено зеркальным покрытием, отразившим низкое серое небо, мою наклонённую через перила фигуру и множество больших и малых рыбок. Казалось, они сновали прямо по небу.

Нового не было. Ничего. Поднялся ветер. Я стремительно отвернулся от реки и прижался спиной к мокрым перилам. Что мне делать? Куда идти? Я был как потерянный… Домой? И что же? Как я встречу дома этот мой новый День рождения? Вполне вероятно, так же, как и прошлый. Я знаю всех тех, кто войдёт со мной в пси-отношения, и кто просто напишет, и кто обещал прийти и не придёт. А это значит, что день — не новый.

Как это страшно… Каждый миг моего будущего похож на моё прошлое и настоящее. Но сегодня я сломаю это.

Псифон на запястье завибрировал, но я отключил его, потом торжественно поднял голову и огляделся, выбирая свой путь. Свой новый путь. Я вглядывался в знакомые очертания местности, ища глазами в этом пространстве дверь в Тайну… хотя бы зацепку! Но ветер раскачивал деревья, шумя листвой, и было пусто. Так на душе было мёртво и пусто! И я не выдержал, и закричал во всё горло:

— Ты!!! Я обращаюсь вообще-то к тебе!!! Тайна!!! Если ты есть на этой проклятой земле, прошу, отзовись!!! Смысл моей ничтожной жизни, прошу, яви себя!!! Если моё существование для чего-то нужно, прошу, скажи, зачем я существую?!! Потому что, если незачем, то зачем мне существовать завтра?!!

На последний словах мой голос охрип и сорвался. Я замер… Я реально ждал ответа! Да! Я всерьёз ждал ответа здесь и сейчас, потому что я только что пошёл ва-банк, я только что поставил на карту всё!

Через какое-то время, я понял, что стою, как ненормальный, с раскинутыми руками, запрокинув голову в небо. Я уронил руки, взгляд опустил в ноги. Никто и ничто не ответило мне. И я пошёл…

Постепенно я выдохнул. Ну, ничего. Ну, если нет ответа… а что я, собственно, ждал? Даже смешно. Я вслух рассмеялся, каким-то неискренним, злым смехом, ещё раз выдохнул, оторвал взгляд от земли и пошёл быстрее, в том же направлении, куда шёл, куда-то в парк.

Выйдя на какую-то клумбу-лужайку, я заметил, что на её противоположном стороне у кустов под раскидистым деревом кто-то лежит, как будто бы человек. Это было не удивительно. Каждый вправе вести себя так, как он хочет. Но что-то тут не так. Уж больно холодное утро, и, похоже, если человек в изменёнке, то запросто мог переохладиться. Но моё ли это дело? Сколько я видел трансов, и всегда брезговал к ним подходить. Их вид уберегает меня от желания начать употреблять… Хотя… кто знает, от какой пустоты они сбегают в нереальность, которую генерирует их изменённое сознание? Я грустно усмехнулся. Нет, это не моё дело. Я всегда обходил их стороной.

Тут я себя поймал на слове «всегда». Я всегда обхожу их стороной. Но сегодня же особый день! Сегодня — всё новое! Меня эта мысль так обрадовала, что я поспешил к человеку быстрыми шагами.

Приблизившись, я похолодел. Передо мной лежал молодой парень, то ли ровесник, то ли даже младше. Я не мог его возраста точно определить. И внешность у него какая-то странная, было в ней что-то аристократическое. Я думал, что такие лица остались на портретах прошлых веков, таких не бывает. Хотя вокруг много красивых лиц, но это было другое: в нем сочетались какая-то мягкость, чувственность, благородство… и страдание.

Он лежал на спине, вытянувшись в струну, его руки в застывшей судороге прижимали к груди небольшой бэкбэг. Лицо было бледным, губы — синими. На левой скуле краснел след, как от удара. На нём была только тёмно-синяя туника с длинными рукавами и капюшоном, на шее небрежно намотан шарф. Он был без верховика, что выглядело странно в такую погоду. Поношенные в приличных пределах джинсы, поношенные, видавшие виды спидджамперы… И, похоже… он уже не дышал.

Мироздание отозвалось. Но как-то странно. Новизна моего дня заключалась в том, что с утра я нашёл труп.

Ну, ладно, и на том спасибо. Настоящих трупов я ещё никогда не видел.

— Да, парень, — вслух сказал трупу я. — Не повезло тебе. От чего ты сбежал? Не от того ли, от чего хочу сбежать я? Может быть, ты даже и мудрец из мудрецов, что раньше меня о жизни понял всё и не стал продолжать это фарс? Я всё понял в двадцать два. Наверное, сейчас тебе столько же… Что же я сдохнуть-то тогда не догадался?

Вдруг пальцы, сжимающие бэгбэк вздрогнули, как будто по ним прошла судорога. Моё сердце забилось… Он ещё живой? Я, превозмогая ужас и брезгливость, легонько пнул его ногой. И вдруг он медленно открыл глаза.

Он смотрел на меня. Я такого взгляда у людей не видел, потому что у людей глаза пустые, по ним обычно ничего нельзя понять. А тут… несколько мгновений глаза в глаза… и я что-то понял о нём. Он был какой-то… чистый… хотя, что значит это, я не понимал. В нём была доброта и какая-то сила. И ещё ему нужна была помощь. В его глазах было много боли.

— Слушай, парень, держись! — сказал я, трясущимися руками включая на запястье псифон. — Сейчас вызову помощь…

Глаза парня расширились и омрачились страхом. Он медленно и с трудом покачал головой.

— Не надо? — переспросил я.

Что же? Я ошибся? Не так он и невинен, раз не хочет в больницу. Что он там сжимает в руках?

Я решил настоять.

— Послушай, с тобой дело плохо, у тебя синие губы. А это говорит о том, что плохо работает сердце. И скорее всего, у тебя переохлаждение. Всё это может для тебя плохо кончиться.

Парень опустил глаза на свой бэкбэг.

— Возьми… — еле слышно, сквозь стиснутые зубы выдавил он.

Я наклонился и медленно вытащил бэкбэг из его сжатых пальцев. Похоже, что парень не владел руками, потому что его пальцы не отпускали его. Мне пришлось несколько раз сильно потрясти, чтобы стряхнуть их.

— Открой… правый… — с таким же усилием выдавил он.

Я нащупал слим правого кармана и открыл его. В нём очень аккуратно в специальных мягких креплениях располагались четыре ампулы и шесть автошприцов. Я медленно перевёл глаза на парня. Ясно. Всё-таки он — транс. Что странно, но парень в моих глазах мог читать также, как и я в его. Он опять еле заметно покачал головой и одними губами произнёс:

— Читай…

Я аккуратно вытащил одну ампулу и прочитал, что было написано на ней. И тут до меня дошло, что у этого парня с собой профессиональный реанимационный комплект, одна из последних разработок, доступных пока только для армии. По моим расширенным глазам парень понял, что я понял.

— В спину… — прохрипел он.

Я задрожал. Я ещё никогда не делал уколов, мне делали — это да.

Я замотал головой.

— Как в спину? Вдруг не туда попаду! Давай вызовем помощь, приедут врачи, они знают… они тебе помогут…

— Не-на-до… — с надрывом выдавил парень. — В спи-ну… Пол-то-ра…

«Он точно террорист, — подумал я, — или, возможно, дезертир. Он не хочет попадаться властям. А я ему помогаю? Как это поймут? Что скажут, я — его сообщник?»

Я посмотрел парню в глаза. И вдруг понял, что взгляд его угасает.

— Про-шу… тебя…

Эти слова, вероятно, были последними в его жизни… В конце концов, что я сомневаюсь? Похоже, он умирает, и это был его последний всплеск сил. Я, конечно, могу вызвать помощь, но он точно простится с жизнью раньше, чем она прибудет. И я решился.

— Держись, — громко сказал я ему, и на мгновенье его глаза вспыхнули надеждой и светом, а затем снова провалились во тьму.

Я упёрся в его плечо и стал переворачивать его на правый бок. Тело парня было странным образом напряжено. Я как будто переворачивал одеревенелую куклу… или мумию. Это было странно, противно и страшно. Его застывшие руки мешали, и я не смог перевернуть его на живот. Ну ладно, попробуем сделать укол, пока он лежит на боку.

Я приподнял его тунику из какой-то нежной ткани и удивленно застыл. Его поясницу от бока до бока опоясывали сильные ожоги. Я знал, что это был за ожог. Такой ожог могла оставить только энергоплеть, которую используют силовики для разгона демонстраций. У неё несколько режимов, различающихся по мощности. Такие ожоги могли быть нанесены на максимальной. Причём, на ткани не было ни следа. Его били по голой спине?! Тогда понятно, что с парнем… Он и так-то не выглядел здоровым и сильным, такие удары могли его убить… Может быть, его и хотели убить? Я огляделся и увидел помятые опалённые кусты, а над ними надломленную толстую ветку дерева. Я взглянул на его запястья и обнаружил на них следы от верёвок… Ничего себе… Всё, надо действовать. Немедленно.

Я нащупал пальцами место слева от позвоночника, вставил ампулу в автошприц и спустил его. Потом вставил вторую ампулу во второй автошприц, установил метку на половину и также спустил его. Всё. Как мне рассказывал мой друг Санька, этот коктейль и мёртвых с того света достаёт.

Аккуратно прикрыв его спину туникой, я перевернул его обратно на спину. Прошло несколько минут, и тело парня обмякло. Он глубоко задышал, на лицо вернулся цвет. Но его глаза были закрыты. Вдруг его губы озарила улыбка, и он слабо и очень красивым мягким голосом произнёс:

— Спасибо… Спасибо, что ты меня нашёл…

После этих слов парень открыл глаза и посмотрел на меня. Его глаза вновь сияли необыкновенной силой.

— Тебе нельзя здесь больше лежать… — неуверенно проговорил я. — Вставай, я тебе помогу.

Я приподнял его, потом перебросил его руку себе через плечо, подхватил и поднял. Парень вроде и помогал мне, но делал всё, как замороженный.

Что же дальше? Куда же девать его? Умом я понимал, что хорошо бы теперь отвезти его ко мне в блок, дать отлежаться, отогреть чаем. Но меня сильно смущал вопрос противозаконности моих действий, и я должен был расставить все точки над i.

— Послушай, — робея, начал я, — признайся честно, ты — террорист? За что тебя так? Почему ты отказываешься от больницы? Ты скрываешься? Тебя ищут силовики?

Парень опустил глаза, опираясь на моё плечо, с трудом передвигая ноги. Потом посмотрел на меня в упор и сказал:

— Да, ищут… Но не силовики… Мне нельзя в больницу…

— Но что ты сделал? — насторожился я.

Ну ведь и правда, я не мог совместить этот взгляд и то, что он — преступник.

— Я не террорист, — ответил он. — Но мне нельзя в больницу… Пожалуйста, помоги мне…

Он мягко улыбнулся и просительно посмотрел мне в глаза. В моем сердце творился кошмар. Я понял, что струсил. Да, я действительно боялся. Почему я должен верить ему, что он — не преступник? Ведь факты говорят об обратном. Но в этом парне была какая-то тайна…

Стоп. Тайна?! Ну, конечно же! Только что я орал в пустоту, призывая тайну и, кажется, вдобавок ещё и смысл, а теперь, когда мироздание ответило, я трушу и отступаю! А зачем тогда орал-то? Ну что ж. Тюрьма за пособничество террористам — всё-таки что-то новое в жизни. Всё лучше, чем каждое утро — будильник.

Но почему я не могу ему доверять? Я решил разгадать его тайну, но для этого мне нужно больше времени.

— Если не хочешь в больницу, то пойдем ко мне. Я тут недалеко живу. Сегодня у меня День рождения. Никто не удивится, увидев меня в обнимку с пьяным другом. Даже те, которые знают, что я не пью! Хе-хе…

Было видно, что парню заметно в душе полегчало. Он быстро кивнул. Я захотел забрать у него бэкбэг, но он не отдал и закинул его себе за спину. Вот так вот! Я ему доверять решил, а он мне — нет. Так мы и дошли до блок-хауса.

Увидев висящую над входом камеру слежения, он остановился, затем замотал лицо шарфом до глаз и, накинув капюшон, продолжил движение.

Так-так. Меня опять одолели сомнения. Но уже было поздно. На элеваторе мы поднялись на мой этаж и ввалились в жилой блок.

Я подвёл его к кровати, помог ему прилечь и поставил кипятиться воду. Он тихо за мной наблюдал. Наконец, я не выдержал и обернулся:

— Вопросы можно тебе задавать?

— Можно, — кивнул он.

— Как тебя зовут?

— Пити… — начал он и осёкся. — Пётр, — продолжил он. — Меня зовут Пётр. Пётр Никитин.

Ого, и фамилию доложил. Хочет внушить доверие.

— Андрей Скребников, — представился и я.

— Очень приятно, — закончил он церемонию знакомства.

— Послушай, Пётр… Я не знаю, кто ты есть, если хочешь — расскажешь, я настаивать и ломиться в твою душу не буду. Если тебе ещё что-то надо — говори. И… оставайся у меня столько, сколько тебе нужно. Ешь всё, что найдешь. И да, мне сегодня — двадцать пять. А тебе сколько лет?

— Поздравляю, — мягко улыбнулся Пётр. — Мне тридцать один.

— Я бы не подумал, — пробормотал я себе под нос. — Ну что ж, Пётр. Можно, я буду называть тебя Петей? Петя, будь как дома. Давай сюда свой бэкбэг, держи чай, а потом тебе лучше поспать.

— Андрей, — его голос звучал всё так же мягко и как будто вкрадчиво. — Если тебя не сильно будет утруждать моё имя, то прошу всё-таки называть меня Петром и… можно тебя попросить, когда я усну… могу ли я надеяться, что ты не станешь осматривать мои вещи?

В точку попал. А я как раз хотел. Как же я тогда узнаю его тайну? И как он не любит фамильярности! Да, действительно было в нём что-то аристократическое. Такие давно уже повымерли, а новые почему-то не рождаются. Да так сейчас даже и не выражаются. Тайна…

— Хорошо, Пётр. Обещаю. Ты отдыхай. После такой травмы и такой инъекции нужен сон. Вот твой чай, пей горячим и спи. А я пойду читать поздравления.

Он принял от меня кружку с чаем, а я ушёл. Включил пневмо-почту, забрал подарки, открыл окно, впустил летучки-открыточки — одна осыпала меня блестящими конфетками и пропела поздравления тонким противным голоском. Я допил чай и вернулся в спальню. Несчастный Пётр, выпив свой чай и поставив кружку на пол, лежал на животе и спал, свесив руку с постели. Бэкбэг лежал в изголовье, он придерживал его другой рукой. Как же он, однако, переживал-то за него!

Если в одном кармане бэкбэг лежит реанимационный комплект… тогда что же лежит в другом? Мне будет очень непросто сдержать обещание. Пожалуй, я даже его не сдержу. Надо будет забрать бэкбэг, когда он его отпустит. Такая возможность скоро представилась. Пётр со стоном повернулся на бок, но не проснулся. Теперь бэкбэг был свободен. Я осторожно дотянулся и взял его.

«В конце концов, — успокаивал я себя, — нужно же мне убедиться, что в нём нет какого-нибудь оружия или опасных веществ?»

Я ушёл в другой отсек блока, открыл слим бэгбэка и осмотрел его. Там лежала толстая книга, без каких-либо надписей на обложке. Историческая, — понял я, когда её немного полистал. Там мелким шрифтом было подробно описано как кто-то куда-то постоянно шёл и что-то непонятное делал. Также в бэкбэге лежала ещё одна белоснежная шёлковая туника, подшитая по краям странной, но богатой золотой тесьмой, а также два очень красиво расшитых чёрных шёлковых мешочка, завязанных верёвочками. С сильно колотящимся сердцем, я развязал первый. В нём лежали небольшие кусочки чего-то… Я поднёс их к лицу и понюхал… Хлеб? Это были просто кусочки засохшего хлеба! Я удивился и снова завязал его. Так, теперь посмотрим, что во втором… Я развязал верёвочку и извлёк маленькую четырёхгранную из тёмного стекла бутылочку, наполненную какой-то жидкостью. Я рассмотрел её на свет. Жидкость казалась красной… как кровь… Я решился открыть бутылочку. Аккуратненько отвинтил крышечку и с опаской понюхал. Это оказалось настоящее виноградное вино! Вот это да! Как странно… Слишком мало, чтобы напиться. Так, только смочить язык. Я закрыл бутылочку, положил в мешочек и обратно завязал его. Также я нашёл вязаный чехольчик, в котором лежали небольшая тарелочка золотого цвета, рюмочка из того же металла, какая-то ложка, нож, похожий на мастерок для шпаклёвки, ещё какая-то золотая крестообразная железка, и красивый, вручную вышитый платочек, со странными письменами, внутри которого было что-то маленькое зашито. Я крутил его и так, и эдак, смотрел на свет, но всё же непонятно было, что на нём написано. Вроде буквы и знакомые, но в какие слова они слагались — непонятно.

Да, вещи были очень странные. Но ничего криминального… За что его стеганули-то плетью? Он что, это украл? Непохоже… Казалось, наоборот, это была его ценность, а кто-то пытался её украсть. Теперь как же про это у него спросить, ведь я же влез в бэкбэг без его разрешения? Я осторожно вернул бэгбэк на место. Пётр так и лежал. Он спал.

Казалось, прошла уже целая жизнь, а на часах было только десять утра! Я спросил психоум, есть ли сегодня ещё сообщения. Оказалось, что есть их несколько. Некоторые были отправлены ещё ночью. Посмотрим!

Первое прислали ребята, с которыми мы год назад познакомились в виртуале, когда играли в одной команде за пиратов против колонистов. Они прислали мне видео. Я решил посмотреть его, пока готовлю. Я достал из холодильной камеры упаковку салата, вскрыл её и высыпал в миску, затем вскрыл прилагающийся пакет с маслом и специями, всыпал в салат и размешал. Всё. Салат готов.

Ещё у меня было заготовлено рагу. Я его быстро разогрел. Ну и конечно у меня был небольшой торт. Как же, День рождения — и без торта? Если никто не придёт, съем сам. Теперь же мне есть с кем съесть. Я обернулся на Петра и вздрогнул: он смотрел на меня.

— Уже не спишь?

Он покачал головой. Мне показалось, что он смотрит на меня с упрёком, или это просто меня мучила совесть?

— Я еду приготовил, если голоден — присоединяйся!

Он промолчал. Потом попробовал подняться и со стоном снова лёг.

— Спина болит? — спросил я.

— Не сильно… Внутри всё ещё горит… Не знаю, смогу ли я поесть.

Он спохватился, нащупал бэгбэк и облегчённо вздохнул. Я наблюдал за ним. Он с волнением посмотрел на меня, как бы спрашивая, не брал ли? Я сделал вид, что всецело озабочен вскипающим чайником.

— Возможно, лучше тебе нужно переодеться, — как можно более беззаботно сказал я. — У тебя есть что с собой?

Это была моя хитрость. Пусть сам мне всё расскажет.

— Нет, ничего…

Интересно, он забыл про тунику в бэкбэг?

— Ладно, я что-нибудь поищу для тебя. Ростом мы одинакового, правда, у меня телосложение покрепче, так что тебе всё моё будет великовато. Но больше — это же не меньше, не правда ли?

Пётр улыбнулся и закрыл глаза. Я залез в купе, достал с полки серую тунику, снял с плечиков тёплый верховик с капюшоном, нашёл старые джинсы.

— Примите сообщение, — вдруг ожил псивойс.

— Давай! — разрешил я. — Проекцию сюда, на стену.

Появилось изображение. Это были мои знакомые с турбазы. С ними я познакомился в прошлом году, и с тех пор мы неплохо проводили время на снежных склонах. Они дружно сообщили, что в честь моего двадцатипятилетия они все сделали тату моего имени у себя на языках и, по команде, высунули их, при этом корчась и выпучивая глаза. На каждом языке было по одной букве, и можно было прочитать всё имя.

— Вот дураки, — ласковая ободрил я их. — Просто чокнутые! Спасибо, идиоты! Очень тронут!

Они ещё покорчились, поболтали высунутыми языками, потом дружно послали мне воздушный поцелуй и вышли из пси.

Смешные какие! Ну ладно, я повернулся к Петру. Он странно смотрел на меня. Что же глаза его говорили? Не понять… Какое-то невесёлое недоумение, но непонятно, в чём была его причина.

— Вот! — я протянул ему одежду. — Подойдёт?

Пётр попытался привстать, на этот раз ему это удалось.

— Спасибо, — тихо сказал он.

— Наверное, тебе нужна помощь?

— Да… буду благодарен.

Буду благодарен… Как это прозвучало!

Я аккуратно помог ему снять его тунику. Ему явно было очень больно. Я осмотрел его шрамы. Биотехнологии в уколах хорошо сработали: ожоги выглядели не так страшно, и даже кое-где появилась молодая кожа.

— Ого! — удивился я.

— Как там? — спросил Пётр.

— Очень даже хорошо, регенерация идёт!

Я поймал себя на том, что мне всё время самому приходится инициировать разговор, и это было трудно. Мне хотелось с ним поговорить о содержимом его бэкбэг, но это было невозможно. Ладно, поговорим о том, что знаем.

— Откуда у тебя с собой такие технологии? Они же только недавно появились на вооружении в армии? Мой друг служит в горячей точке, он видел такие у офицеров высшего ранга.

Пётр молча надевал мою тунику. Он не собирался отвечать.

— Ты офицер? — немного нервно спросил я.

— Нет, — твёрдо ответил Пётр.

— Служишь в армии?

— Нет, — так же твёрдо ответил Пётр.

— Откуда же тогда такие биотехнологии?

— Друзья передали… — Он немного запинался. — Знали, что может пригодиться…

Вот это да… Теперь я знаю, что у него есть друзья, которые снарядили его в дорогу, а так как ему должны были встретиться силовики с энергоплетью, то друзья дали с собой реанимационной комплект. Всё сходится.

«Это он сказал, чтобы меня проверить, можно ли мне доверять», — подумал я, потому что это была серьёзная информация. Попробуем ещё вопрос:

— А откуда ты идёшь?

Пётр молчал. Это я, значит, много спросил. Я подумал, что он и дальше будет молчать, но Пётр ответил:

— Я тут проездом.

Ну, и на том спасибо. Значит, он сам не здешний, и шёл прочь из города. Тогда попробуем так, и очень серьёзно попробуем:

— Тебе помочь добраться до места?

Пётр вскинул на меня глаза, полные изумления и даже привстал, но я упёрся ладонью в его плечо и усадил обратно на кровать. Он продолжал ошеломлённо смотреть на меня. В его широко раскрытых глазах почему-то появились слёзы.

А что я, собственно, такое предложил? Пустяк! Я же в отпуске.

— Пётр, не волнуйся. Я всё придумал: сейчас мы вызовем такси, придумаем тебе маскировку… ведь маскировка тебе нужна? Так? — Он еле заметно кивнул. — Вот я и довезу тебя до места.

— Я… я… я премного благодарен тебе, Андрей, — с неожиданным жаром вырвалось у него. — Я никогда не останусь в долгу.

— «Премного благодарен!» — хмыкнул я. — Пётр, ты так выражаешься, что я ощущаю себя во дворце на королевском приёме! Но теперь — к делу… Давай договоримся. Я понял, — а я не дурак, — что ты не стремишься мне всё рассказывать. Но мне придётся по ходу задавать тебе вопросы. Признаюсь, я тебе не особо доверяю, да и ты мне, думаю, то же…

— Но ты до сих пор меня не выдал. Значит, у меня есть надежда…

— Примите сообщение! — опять прозвучал псивойс.

— Давай! Сюда, на стену! — Я немного расстроился, что нас прервали.

На стене появилось изображение местами одетой незнакомой мне женщины. Томным загадочным голосом она сообщила, что видела моё изображение в обнажённом виде в комнате знакомств. Странно. Что-то я не помню, чтобы я посещал это заведение в псинет, может, коллеги надо мной подшутили? А сейчас эта дама узнала, что у меня День рождения, и решила меня поздравить, и подарить мне свои внутренние впечатления от размышления на тему интимной фантазии со мной.

Чёрт с ней. Я решил согласиться и вошёл в пси-отношения. В ту же минуту мной овладели какие-то непонятные переживания, что-то истерическое-женское, совместно с эротическим. Может быть, это и было бы интересно в другой момент, но то, что творилось в моей реальности, было гораздо интереснее.

— Прервать пси-отношения, — скомандовал я.

— Сообщение прервано, — дололжил псивойс. — Адресат просит по десятибалльной шкале оценить его сообщение.

— Поставь пять из десяти, — машинально ответил я. Мне не хотелось обижать незнакомку. Хотя вполне могло оказаться, что это тестировали какое-то приложение для взрослых.

Пока я нежился в чужих переживаниях, Пётр начал одевать джинсы. Лицо его было, как раскрытая книга его души, и выражало отчуждение. Ну вот, опять что-то ему не так!

— Извини, отвлекают, — смутился я. — Больше не буду пока принимать сообщения.

— Примите сообщение! — снова прозвучал псивойс.

— Не надо, — ответил я. — Позже.

— Это срочный вызов с Марса.

Я вздрогнул… Повернулся к Петру…

— Извини, пожалуйста… Это — мои родители. У нас всё не просто… Я должен принять.

И сразу ушёл в другой отсек.

Это действительно были мои папа и мама. У них был обеденный перерыв, и они нашли время, чтобы меня поздравить. В качестве подарка перевели на мой счёт большую сумму, на неё я ещё пару лет могу снимать такой же жилой блок, а может и больше. Но я старался сохранять сухое выражение лица. Да, я ещё не мог простить.

— Скоро контракт кончается, и мы будем дома! — Мама словно читала мои мысли.

— Скоро? Это через сколько лет? — спросил я.

Отец с матерью переглянулись, и мама смущённо произнесла:

— Через пять…

— Это замечательно! — разозлился я. — Как раз отпразднуем вместе моё тридцатилетие!

— Извини, — тоном проповедника произнёс отец. — Но всё-таки ты — уже большой мальчик, и знаешь, как важно самореализоваться в этом мире. А я пока достраиваю базу, мама твоя озеленила уже несколько зон, и тут вовсю проживают люди! Андрей, какое же это счастье — иметь общественнополезный труд!

Нет, папа, подумал я, если бы я знал, что значит самореализовываться, то я бы не умирал сегодня утром от пустоты. Ты сбежал от неё аж на Марс, бросив меня. Всё настолько плохо у тебя, папа, что тебе даже не страшно было бросить меня в мои двенадцать лет?

Опять откупились деньгами… Ну что ж… Придётся принять вот такую родительскую «любовь».

— Берегите себя, — сказал я, подчеркнув слово «себя».

— Извини, сынок, если что не так. До свидания!

Проекция растаяла в воздухе…

— Если что не так?!! — закричал я ей вслед. — Всё не так, папа!! Всё не так!!

Я забыл, что не один. Вспомнив о Петре, я взял себя в руки и вернулся в спальный отсек.

Пётр стоял, облокотившись на стол одной рукой, а другой наливал кипяток в кружку. Его рука дрожала, и струя не всегда попадала в цель. Но в целом он справлялся хорошо.

— Всё непросто? — спросил он.

Я кивнул. Он подвинул мне чай. Мы сели. Я, погружённый в свои мысли, начал жевать свой салат. Он был безвкусным, как и рагу.

— Непросто простить родителей, — вдруг заговорил Пётр. Я удивился: до этого только я инициировал разговор. — Ведь сердце сына говорит, что вы меня родили, выбросили в этот мир, а я не просил.

Я удивлено перестал жевать. Да! Именно так я и думал! Я не просил!!!

— Меня выбросили дважды, — грустно сказал я. — Второй раз, когда они улетели на Марс…

— Андрей… а ведь они также, как и ты, не знали, как жить и что делать с той жизнью, которую им дали их родители. Попробуй, может быть, именно ты найдёшь ответ на вопрос, зачем дана эта жизнь, и как её прожить.

— Именно этого я и хочу… — потрясённо прошептал я, во все глаза глядя на Петра. Мироздание говорило со мной через него. — Именно поэтому я и помогаю тебе. У меня есть вопросы… и есть предположение, что у тебя есть ответы.

— Ну, значит, твоя помощь не бескорыстна, — засмеялся Пётр так легко, что я почувствовал и сам какую-то лёгкость и освобождение.

— Примите сообщение, — опять провещал псивойс.

Я замотал головой, настолько мне этого не хотелось, ну неуместно это было сейчас! Ведь если я сегодня довезу его до места, то мне на разгадывание тайны остаётся всего полдня, и я не хочу тратить впустую ни минуты.

— Принимай, — с улыбкой произнёс Пётр. — Сегодня же твой день!

Он сказал это так сильно, что только теперь я почувствовал его старше себя.

— Принимаю, — послушно ответил я. — Проекцию сюда, на стол.

Появилось изображение друга, того самого, о ком я сегодня вспоминал. Он лежал на кровати, похоже, что в каком-то больничном отсеке.

— Ну, здравствуй, — с укором сказал ему я. — И что это значит?

— Ерунда, — махнул рукою Санёк, — ранение, но меня уже залатали. Только из реанимации, боялся не успеть. Я поздравляю тебя. Здоровья тебе!

— Саня… — я был тронут. — Ты — мужчина! Спасибо тебе большое и давай выздоравливай. Теперь тебя демобилизуют?

— Нет! Что ты? Сейчас такие возможности у медицины! Вот, только ночью лазером во время штурма выжгли мою ненаглядную не тронутую алкоголем печень, и ничего! Уже к утру пересадили новую и обещали, что скоро буду бегать. Два дня на реабилитацию, и снова в строю. Наверное, скоро не будет проблем, даже если террористы отрежут голову. Лишь бы вернули, а так — пришьют.

— Саня, остановись, не выношу эти вещи, — поморщился я. — Как же теперь побеждать противника-то? Они же ведь тоже, поди, не убиваемые?

— Вот и я про то же говорю. Война бессмысленна. Я пять лет мечтал, к армии готовился, а здесь всего полгода, и уже понял, что всё бессмысленно. Война бессмысленна, цель бессмысленна. Жизнь тут и вовсе не имеет цены. Может быть, бессмысленна и она…

— Саня, — заговорчески прошептал я. — У меня тут такое происходит! Сейчас я говорить не могу, так как у меня есть одно неотложное дельце, но когда я вернусь, то тебе всё расскажу, — я глянул на Петра и совсем тихо прошептал:

— У меня есть шанс узнать смысл жизни!

Санёк расхохотался, и от смеха застонал и схватился обеими руками за правый бок.

— Ты не заболел? Ты так серьёзно об этом говоришь! Не узнаю тебя прямо! Ну, хорошо, договорились. Давай, обретай смысл жизни, а потом расскажешь!

— Договорились!

Санёк перевёл заинтересованный взгляд на Петра, который сидел относительно его обзора полубоком, и медленно с усилием ел.

— У тебя, я вижу, уже гости! Ну, тогда не буду мешать! Привет всем!

Он помахал Петру, но тот так и не повернулся. Санёк пожал плечами, помахал мне и отключился. Я не мог есть.

— Переживаешь за него? — вдруг спросил Пётр.

— Да, — ответил я. Опять Пётр попал в точку. Видать и я для него раскрытая книга. — Война, ранения и всё такое… Я же мог быть с ним в том бою… Мы же вместе заявление подали, но меня забраковали психологи. Типа завышена шкала справедливости.

Пётр мягко улыбнулся.

— Они правы: справедливость не нужна на неправедной войне.

— Почему же эта война — не праведная? — возмутился я слегка. — Мы помогаем дружественному народу и защищаем его от террористов!

— Война априори не может быть праведной, даже если так её назовут, — с грустью произнёс Пётр. — Война есть ограничение большего зла меньшим, даже если она оборонительная.

— Но ведь никак нельзя по-другому!

— Если до этого дошло, значит, были упущены другие возможности: был пропущен выбор между хорошим и плохим, а перед этим был пропущен выбор между хорошим и лучшим. Всегда из двух путей надо выбирать лучший путь, Андрей. И этот путь станет путём жизни. Любой другой же, неминуемо, станет путём смерти. Выбирая лучшее, мы выбираем жизнь.

Я оглушено молчал, поразившись правде этих слов, как будто приоткрылась какая-то очень важная для меня тайна. Наконец, я заговорил:

— Сейчас я вспоминаю мою жизнь и понимаю, что в ней были точки выбора, но я выбирал… не лучшее. Потому что выбор лучшего всегда связан с риском… это всегда была ступенька выше моего роста, и всегда у меня был страх на неё вступить. И поэтому я выбирал более низкую. Выходит, всю жизнь мною руководил лишь страх, и только он определял мой выбор. — Я поковырялся вилкой в тарелке и вдруг замер… до меня дошло. Я посмотрел на Петра и с волнением произнёс:

— Так… я, кажется, понял: а ведь сегодня — тоже точка моего выбора!

Пётр молчал и с интересом смотрел на меня. Это меня приободрило, и я продолжил:

— Да… Сегодня — точка выбора, и я сегодня уже несколько раз выбирал вопреки страху. И сейчас поступлю так же. — Я перевёл решительный взгляд на Петра. — Ты поел? — Пётр кивнул. — Тогда поехали.

Я решительно встал, подошёл к шкафу-купе, отодвинул дверцу, достал аптечку, из неё вынул медицинскую полумаску и протянул её Петру.

— На, одевай. Ты будешь у нас больной.

Пётр послушно одел маску, остались только живые глаза. Я достал зеркальные очки и протянул ему. Он их надел и сверху поднял капюшон верховика. Отлично! Теперь он отлично защищён от камер распознавания лиц!

— Куда мы едем? — решительно осведомился я.

— До места меня провожать не надо. Я прошу помочь, разве что, выбраться из полиса…

— Нет! — прервал его я. — Я помогу тебе добраться до места и прослежу, чтобы ты остался цел. Если у тебя есть враги, то я смогу тебя от них защитить.

— Благодарю… друг… — прошептал Пётр. — Но уверен ли ты, что знаешь… лучший выбор?

Я весело обернулся к нему.

— Послушай, друг, — в тон ему ответил я. — У меня есть такое внутреннее ощущение, что ты — лучшее, что было за последние несколько лет в моей жизни. И я знаю, что я — лишь небольшой эпизод в твоей, но в моей жизни всё, что сейчас происходит, это — важнейшая её часть. И я хочу прожить мою жизнь до конца, чтобы не жалеть, что сегодня испугался и отступил… Ведь я не прощу себе, что отступил…

Пётр снял очки. В его глазах блестели слёзы. Он шагнул ко мне и вдруг крепко обнял меня за плечи. Я немного растерялся.

— Я помню о твоих вопросах, — подмигнул он. — Поехали!

— Куда?

— На восток. На северо-восток…

— На северо-восток мегаполиса?

— На северо-восток страны.

Я с неудовольствием посмотрел на него. Он шутит?

— Может быть, тебе пора довериться мне? Скажи, куда поедем, и я рассчитаю оптимальный маршрут.

— Может не получиться, — покачал головой Пётр. — Путь лёгким не получится.

Я хмыкнул, пошёл и достал из сейфа аудиоударный пистолет и пару зарядных аккумуляторов к нему.

— Зачем это? — как-то робко спросил Пётр.

— Как зачем? — удивился я. — Пригодится!

— Нет, не пригодится, — твёрдо глянул на меня Пётр.

— Почему не пригодится? Как же я буду защищать нас… в смысле, тебя?

— Нас будет защищать другое.

— Другое? Что же оно тебя не защитило, когда ты чуть не окочурился в парке?

— Оно защитило, — загадочно произнёс Пётр. — Я же не умер. Видишь?

Мне на это нечего было сказать. Я ничего не понял. Не мог же он знать, что я нахожусь поблизости и спасу его.

— У меня есть вопрос… — угрожающе начал я.

— Я понял, — улыбнулся под маской Пётр, — разреши ответ дать потом?

— Хорошо. Я вопрос запомнил, — проворчал я.

Я законсервировал энергосистемы отсеков, потом мы спустились на элеваторе и вышли на улицу. И тут же вдоль блок-хауса проехал полицейский магнекар.

Мы с Петром переглянулись. Я взглянул вдаль, туда, где начинался парк. Там была остановка общественного транспорта. Рядом с ней стоял в странной форме человек. Что за подразделение такое? Я не понял издалека. Я посмотрел в парк и сквозь редкие деревья увидел в глубине его какое-то движение. Присмотревшись, я увидел людей в той же форме.

— Пётр, что же это такое? — строго спросил я его. — Это что, тебя ищут?

— Да… — ответил Пётр и опустил голову. После этого вскинулся и быстро начал говорить:

— Андрей, это опасно, и я не прав, что попросил помощи у тебя! Ещё не поздно тебе…

— Нет! — Меня раздражали эти пустые уговоры. — Мы больше не будем говорить об этом. — Прими, что происходит, как есть. И где же это твоё «другое», что защищает нас? Пора его доставать!

Пётр наклонил голову и не поднимал её. Я начал думать. Итак. До общественного транспорта мы, пожалуй, доберёмся, но не с этой остановки. Придётся идти на другую. Смысл в этом есть. Но вдруг и другая остановка уже под присмотром? Она же с другой стороны парка! Выход мог быть таким: нужно поднять из гаража магнекар и проехать на нём сколько возможно. Так мы и сделаем! Я набрал на псифоне код, и по дорожке направился к подземному гаражу. Когда мой кар был доставлен на поверхность, дверь прозрачного бокса открылась, и магнекар выкатил на стоянку.

— Ты уверен? — спросил Пётр.

— Что нам остаётся? — вопросом на вопрос ответил я. — Садись.

Мы сели, магнекар вырулил к сверхпроводному рельсу и плавно полетел над ним и вдоль него. Мы пролетели парк, посты, наш магнерельс соединился с магнестралью, и влился в общий поток.

— Наша задача — покинуть мегаполис и уехать как можно дальше за его пределы? — спросил я.

— Да… Но сначала заедем на Восточный вокзал, — сказал Пётр.

Я с недоумением повернулся к нему.

— Постой… как же так? Разве для тебя это не опасно?

— Опасно, — он опустил голову, — но это необходимо.

— Для чего?!

— Меня там уже трое суток ждёт один человек…

Я думал недолго, так как не о чём было думать.

— Ладно, если ты считаешь, что это того стоит — поехали. Только что будем делать с полицией?

— Полиция нам не страшна, — отозвался Пётр. — Есть другие более страшные вещи…

— Это те парни в какой-то особой форме? Кто они?

— Это частная, но влиятельная служба, — тщательно подбирая слова, произнёс Пётр. — И они могут задействовать полицию.

— То есть, у тебя есть враг, у него своя спецслужба, которую слушается даже полиция? Это они тебя энергоплетью так?

Пётр слабо кивнул.

— Что же ты сделал? — в лоб решился спросить я.

— Ничего… — как-то глухо ответил Пётр. — Моя вина в их глазах только в том, что я существую… пока существую.

Я промолчал. Потому что следующий вопрос был бы… Хотя, я думаю, время пришло и для таких вопросов.

— Кто ты? — спросил я. — Кто ты, если против тебя поднялись такие силы?

— А что думаешь об этом ты? — вопросом на вопрос ответил Пётр. — Ты же почему-то помогаешь и едешь со мной?

— Я думаю, что ты, во-первых, философ, — начал я.

— А во-вторых?

— А, во-вторых, ты очень хороший и честный человек.

— Но почему ты так решил? Ведь ты не сможешь ничего проверить?

— Могу, — внезапно понял я. — У меня внутри есть что-то, что отличает правду от лжи. Вокруг меня все люди привыкли жить во лжи… Знаешь, и я тоже…. Лгут ли они, говорят ли правду — их глаза не меняются. Твои же глаза говорят мне о том, что у тебя внутри. И там нет никакой лжи, одна только правда.

Пётр вдруг закрыл лицо руками и что-то прошептал. Я не расслышал. Когда он отнял руки от лица, из его глаз текли слёзы.

— Благодарю… — Он повернул ко мне лицо и повторил ещё и ещё: — Благодарю, благодарю!

Мы сошли с магнетрассы на повороте к Восточному вокзалу и через семь минут прибыли на место.

— Где тебя ждёт этот человек? — спросил я.

— Мы договорились встретиться под расписанием поездов. Не знаю только теперь, встретимся ли мы уже.

Я выглянул в окно.

— Я вижу расписание, и под ним толпа народу.

— Я пойду, — просто сказал Пётр, надевая снова повязку и очки. Я захотел выйти вместе с ним, но он меня жестом остановил. Пришлось подчиниться.

— Будь осторожен, — только и смог сказать ему я.

Пётр кивнул и нормальным, быстрым шагом пошёл к табло. Реаниматор хорошо уже его подлечил.

Я вышел из магнекара, чтобы удобнее было наблюдать за ним.

— Бесплатная парковка пятнадцать минут, — сообщил псифон.

«Хорошо, — подумал я, — заплачу, в случае чего. Лишь бы только чего не вышло».

Я наблюдал. Пётр дошёл до табло и остановился на некотором удалении от него, рассматривая стоящих под ним людей. Он поправил на спине бэкбэг и стоял, опустив руки. Я вгляделся и увидел, что вот также, напротив него смотрит на него какая-то немолодая женщина. Они вот так вот стояли и смотрели друг на друга.

Пётр, наконец, махнул ей рукой. Она быстро подошла, и они вместе отошли немного в сторонку, где не было такой толпы. И вдруг женщина… встала перед ним на колени, но он быстро-быстро поднял её. Она что-то ему говорила, он слушал. Потом она замолчала, и начал говорить он. И что-то он ей такое сообщил, что женщина чуть ли не снова упала ему в ноги, но он её от этого удержал. Потом случилось вообще непонятное… хотя разве до этого всё было понятно? Женщина склонила голову, Пётр положил ей руку на голову… и так они стояли некоторое время, потом женщина перехватила его руку и… поцеловала её. И он не отнял руки! А потом сделал пальцами какое-то неясное движение перед её лицом… потом снял с плеча бэкбэг, достал оттуда автошприц и отдал ей. Женщина закрыла лицо руками и заплакала.

Пётр отступил на шаг. Женщина протянула к нему руки и что-то заговорила. Пётр, молча, спиной отступал. В руках он держал какой-то свёрток. Я не заметил, в какой момент он у него появился, наверное, это то, что дала ему женщина.

За спиной Петра нарисовались двое полицейских. Но пока они его не заметили.

«Иди уже, иди!» — мысленно призывал я Петра. И он, как услышав, взглянул на меня, медленно повернулся, увидел полицейских и пошёл к магнекару. Он шёл не спеша, смешиваясь с толпой, стараясь не привлекать внимание служителей порядка.

Когда он сел в магнекар, и мы тронулись, псифон подсказал мне, что мы уложились в бесплатное время парковки. Через несколько минут мы снова вернулись на магнестраль и полетели к выезду из мегаполиса. Я напряжённо молчал. Пётр тоже. Но это продолжалось недолго.

— Ты хотел что-то мне сказать? — предложил начать разговор Пётр.

— Да, пожалуй, — неохотно отозвался я. Мне страшно было задавать вопросы. Я понял, что боюсь ответов. Но тут я вспомнил, что всю жизнь руководствовался страхом, и что решил выбирать лучшее, и всё-таки приободрился и спросил:

— Пётр… правда ли я понял… Это женщина тебя ждала три дня?

— Да, — односложно ответил Пётр.

— А если бы ты не приехал?

— Она бы приходила бы снова и снова. Пока бы не потеряла надежду.

— Пётр… она целовала тебе руки?!

— Да.

— Почему ты ей это позволил? Это же унижает человека!

— Я не смог запретить, она так выразила свою любовь.

Я пришёл в замешательство при слове «любовь».

— Это твоя женщина?

— Нет, — улыбнулся Пётр, — у меня нет женщины.

— Зачем ты ей отдал реанимационный комплект?

— У неё умирает муж… Нужно дорогостоящее лечение, у них нет средств. Я знаю, что этот препарат способен поставить его на ноги. Поэтому и отдал.

— Весь?!

— Нет, одну ампулу, ему хватит.

— Какую, целую или половину?

— Целую, конечно, — мягко улыбнулся Пётр, — половины ему не хватит.

— А тебе, если что случится, вдруг снова потребуется реаниматор?

— Такая ситуация больше со мной не повторится, — уверенно сказал Пётр.

— Почему это? — возмутился его уверенностью я.

— Потому что у меня теперь есть ты, — Пётр ласково посмотрел на меня. — Андрей, ты послан мне, как Защитник. Ты убережешь меня и не позволишь, чтобы со мной что-то случилось.

Я в потрясении уставился на него. Он ответил твёрдым и серьёзным взглядом. Он ждал вопроса. Я чувствовал, как холодеют руки.

— Кто… — начал я, но от волнения перехватило дыхание, — кто меня послал?

— Тот, кому надо, чтобы его дело не погибло на Земле.

— Но мне никто ничего не говорил. Я сам решил поехать с тобой. Это была случайность.

Я замолчал, потому что вспомнил. Я опять вспомнил, что кричал Тайне и призывал Смысл в свою жизнь. Что же, выходит Пётр знает о реальности существования этих вещей и что они могут действовать в жизни человека?

— Погоди, — встревожился я, — то есть ты хочешь сказать, что у мироздания существуют какие-то дела, а ты помогаешь ему их осуществить? А те плохие дядьки против мироздания, и против его дел на Земле, и, следовательно, против тебя?

Пётр смущённо улыбнулся.

— Ты почти прав. Только надо разобраться с тем, что для тебя является мирозданием.

Я задумался. Автопилот гнал по магнестрали, явно уже приближаясь к окраине мегаполиса, в окнах справа и слева проплывали производственные зоны.

— Знаешь, я раньше не задумывался над этим… Но теперь могу сказать, что хоть и не знаю, что такое мироздание, но догадываюсь теперь, что оно разумно. У него есть воля, раз оно что-то хочет, или не хочет, у него есть смысл, и он как из рога изобилия хлынул в мою жизнь. А ещё мироздание есть чудо и тайна. Оно скрытное и не проявляется в жизни человека, если он его не призовёт в свою жизнь.

Пётр с замиранием слушал меня и восторженно прошептал:

— И ты его призвал?

— Да, — подтвердил я. — Сегодня утром я проснулся в такой пустоте и бессмыслице, что закричал во всё горло и призвал тайну и смысл в мою жизнь… Потом я тут же нашёл тебя… а теперь я еду с тобой в магнекаре в неизвестность…

Пётр взволнованно воскликнул:

— Я понял! Вот оказывается что! Ты же попросил!

Он запрокинул голову и рассмеялся, и смеялся долго, утирая слёзы радости.

— Ты что? — переспросил я, но он так смеялся, что я не удержался и рассмеялся тоже. — Ну, что ты смеёшься?

— Счастье, — наконец ответил Пётр. — Счастье от встречи. Ты не представляешь, как мало осталось людей, которые чувствуют, как ты, думают, как ты и просят, как ты. Я счастлив, что встретил… брата!

От его слов меня окатило тёплоё волной радости, как будто я узнал, что в честь меня устроили праздник.

— Брат Андрей, — по-новому обратился он ко мне, — нам предстоит впереди очень открытый разговор, и я тебе расскажу всё, что могу, но позже. Мы приближаемся к выезду из полиса. Там посты, и за дорогой могут присматривать. Давай вместе… теперь вместе попросим мироздание, чтобы оно помогло нам через них прорваться?

Я, всё ещё восторженный и удивлённый, кивнул. Пётр дождался моего согласия, откинулся на спинку сидения и громко произнёс:

— Дорогое и любимое мироздание! Можно я буду называть тебя пока так? Славлю тебя за все чудные дела твои, которые ты творишь сейчас и ещё сотворишь! Мы, твои дети, я и Андрей, мы просим тебя о твоей милости к нам и просим твоей помощи в пути! Сохрани нам жизнь и помоги завершить наш путь, чтобы выполнить то, на что посланы, чтобы не погибло дело твоё на Земле! Очень прошу тебя о брате Андрее, чтобы он глубже узнал тебя, полюбил твою жизнь, твоё дело и всех твоих детей!

Он повернулся ко мне… Я сидел с открытым ртом. Он спросил:

— Ты согласен с тем, о чём мы попросили?

Я растеряно кивнул. Не знаю… наверное, да.

— Тогда подтверди. Скажи: — «Поддерживаю», или «Да будет так!»

— Да будет так, — машинально повторил я. — Погоди… каких детей?

Пётр закрыл глаза и замолчал. Хотя нет, он что-то ещё шептал… на непонятном языке… Я всё ещё переваривал услышанное. Наконец, до меня стало доходить…

— Постой! Пётр?! — Пётр повернулся ко мне, его лицо было полно сияния. — Ты сейчас с кем разговаривал? С мирозданием?

— А разве ты с ним сегодня не разговаривал? — подмигнул мне Пётр.

— Кто ты?! — не помня себя, вскричал я.

Пётр положил руку мне на плечо, успокаивая.

— Брат Андрей, потерпи немного. Скоро ты всё узнаешь!

Автопилот начал торможение: нас заставили сбросить скорость. Мы приближались к платному дорожному терминалу, позади которого стоял кордон полицейских. Был досмотр.

— Они здесь, — сказал Пётр. — Андрей, ничего не бойся, слышишь? Мироздание за нас, помни это, если на миг забудешь — нам конец. Помни это.

— Да, — с какой-то необычной лёгкостью согласился я. На сердце было спокойно. Я действительно был убеждён. Я в это верил.

На терминалах образовалась обширная пробка. Люди негодовали, но послушно по просьбе полицейских отключали светотонировку и поворачивали лица в сторону стационарного сканера. Кто-то, естественно, пытался скандалить, тогда его магнекар задерживали и не пропускали дальше.

Мы молчали. Я не знал, каким чудом мы могли проехать, даже если мышь не могла тут проскочить. Очередь постепенно продвигалась, проклятые терминалы становились всё ближе. Я заметил, как чуть поодаль, прямо на обочине, подмяв кусты зелёного заграждения дороги, стоит полицейский квадрокоптер, рядом с которым находились пара человек в той же форме. Они явно руководили процессом. Я указал на это Петру, он почему-то спокойно в ответ кивнул.

Я сам ждал чуда, но сердце захлёбывалось адреналином. Время шло, и очередь становилась всё короче. Неминуемый конец приближался. Впереди осталось десятка два магнекаров, то есть от силы минут пять. Пётр, откинувшись на сидении, казалось, спокойно лежал, только губы его двигались. И теперь я знал, что он делал. Он говорил. С ним. Оно загадочно молчало. Ничего не происходило. И я подумал… что за бред, почему вообще должно что-то произойти? И тут я вспомнил наставление Петра, что я не должен ничего бояться и верить в силу мироздания. Я попробовал, но, когда в очереди перед нами осталось пять магнекаров, сердце перебралось в горло и вовсю застучало там. Вдруг, в зеркальце заднего вида я увидел бегущего между рядами магнекаров мужчину. Он истошно орал. Он подбежал к кордону полицейских и стал, размахивая руками, что-то криком им объяснять. Один из полицейских с невозмутимым выражением лица выслушал его и что-то произнёс в псифон. Из магнекаров стали выходить люди, все шумели, что-то кричали. Прямо на глазах рос стихийный митинг. Я немного опустил стекло, и прислушался, но ничего не мог разобрать. Тогда я последовал их примеру и тоже вышел наружу.

— Что происходит? — спросил я у соседа по несчастью, а тот, красочно жестикулируя, стал горячо мне объяснять:

— Да у него жена прямо в магнекаре рожает! Эти подонки устроили засаду на какого-то террориста, а мы тут страдаем! — Он повернулся к кордону и закричал:

— Немедленно нас пропустите! Ваша задача защищать нас, а не мурыжить в пробках! Лучше начните хорошо выполнять свою работу, олухи!

Один из полицейских подбежал к квадрокоптеру, что-то сказал вовнутрь. Парни в форме запрыгнули в него, квадрокоптер поднялся в воздух, полетел куда-то в центр пробки и низко завис над ней.

— Эвакуируют женщину, — прокомментировал сосед. — Это быстрее, понимаешь ли, чем снять кордон, чтобы пробка сама рассосалась!

Я сел обратно на сидение и захлопнул за собой дверь. Если сказать, что я был потрясён, — это ничего не сказать. Я испытывал мистический ужас, смешанный с невероятным восторгом. Мироздание действовало. Выходит, оно реально — живое и разумное? И, неужели, правда, что оно призвало меня помогать Петру? Я в смятении посмотрел на Петра, а он в ответ смотрел на меня со спокойной радостью, как будто он был уверен, что будет так, а не иначе, как будто он давно всё знал! Видя мою растерянность, он вдруг произнёс:

— Брат Андрей, а ты знаешь, что надо делать, если ты что-то попросил у мироздания, а оно выполнило твою просьбу?

Я уверено кивнул и ответил:

— Конечно. Ему надо сказать «Спасибо»!

— Верно, брат Андрей! Благодари же его, благодари!

Я посмотрел сквозь лобовое стекло в вечереющее небо, поклонился немного ему как живому существу и сказал:

— Спасибо тебе, что ты решило войти в мою жизнь. Спасибо, что помогаешь мне и Петру.

Ну, простенько так сказал, а как ещё? Петру, вроде, понравилось.

Когда квадрокоптер улетел, полицейский кордон под давлением общественности тут же ствл сниматься, а затор — уменьшаться. Прошло несколько минут, и мы вновь продолжили путь, удаляясь от полиса по магнестрали.

Километров через триста от мегаполиса, слева и справа от магнестрали стали появляться посёлки с заброшенными частными домами. Дело шло к ночи, и мы, посовещавшись, решили заночевать в одном из них. День, казавшийся бесконечным, оканчивался по-новому. Мы съехали на обочину, по заросшей травой дороге проехали подальше от магнестрали вглубь деревни и припарковались между деревьями. Я сделал несколько ходок в лес, принёс еловые лапы и какие-то ветки, и прикрыл ими наш магнекар, чтобы его не было видно с трассы. Мы пошли искать подходящий дом. Все домики пахли затхлостью, но разлечься и расслабить спину на ровном полу было гораздо лучше, чем спать, сидя в маленьком магнекаре, и мы, осмотрев несколько домов, остановились на одном из них. Он отличался меньшей разрухой. Видимо, хозяева его покинули позже, чем остальные. Его дверь была закрыта на нехитрый засов, а внутри даже остались какие-то предметы интерьера: кровать с прогнившим матрасом, развалившийся комод в углу, над которым висело потемневшее зеркало, на кухне оказались даже стол и шкаф с пыльной посудой. Воды в кранах не было. Но нам было пока не до этого. Я выбрал самое чистое помещение и расстелил там на полу свой походный плед, который всегда валяется в багажнике магнекара. Было сыро и холодно, но, к сожалению, плед у меня был только один, укрыться же совсем было нечем. Что ж, ничего, придётся спать в верхней одежде.

На ночь следовало осмотреть рану Петра. Я положил его лицом вниз, задрал у него на спине одежду и удивился: обширная ожоговая рана уже зарубцевалась. Пётр был в отличном настроении. У него вообще сил было через край, похоже, так на него действовал реанимационный витаминной коктейль. Я же измучился крайне и повалился рядом с Петром, честно пытаясь заснуть, но всё ворочался с боку на бок. Я боялся. Да, я опять боялся, что если всё же засну, то завтра в восемь утра прозвонит будильник, и всё моё приключение растворится, словно дым, станет несбывшемся. Но Пётр рядом спокойно заснул в том положении, в котором я его уложил, и его размеренное дыхание стало усыплять и меня. Засыпая, я попросил мироздание не оставлять меня, остаться со мной и в завтрашнем дне, и завершил, как меня научил Пётр: «Да будет так». Это было последнее, что я помню, похоже, что после этого я сразу и заснул.

Проснулся я от того, что зверски затекли бока, да так, что я не мог подняться. До чего же жёстко спать на полу! Было уже светло, Петра рядом не было. Я приподнял голову, и увидел, что он стоит на коленях на полу у окна и, признаться, непонятно что там делает. Он услышал, что я проснулся, обернулся и спросил бодрым голосом:

— Ты в порядке?

Я с трудом встал на четвереньки и с хрустом размял спину.

— Не знаю… что-то не очень, — пожаловался я. — Не привык к таким условиям. Хотя всё равно рад, что проснулся не дома.

Пётр улыбнулся своей замечательной улыбкой и на душе у меня посветлело.

— Пока ты спал, я вышел на лужайку за домом и собрал кое-что к завтраку. Смотри! Это — ягоды! Тут когда-то был свой сад.

Я обрадовался осенней голубике, ведь много лет я ел только одни полуфабрикаты, а Пётр продолжал:

— А из листьев смородины и малины я заварил чай. Я такой люблю очень.

Я почесал взлохмаченный затылок, соображая, можно ли не чай назвать чаем, и почему-то спросил:

— Ты, наверное, живёшь в деревне?

— Сейчас нет! — засмеялся Пётр. — Но у нас есть своё хозяйство. Урожайные годы на ягоды бывают часто, всегда живём в изобилии.

— Угу. И всё всегда у вас есть. Даже реанимационный комплект. Какое изобилие!

Пётр быстро посмотрел на меня, ворчу ли я или шучу. Я сделал вид, что шучу. Но поворчать хотелось.

— Андрей, смотри-ка что нам передала та женщина на вокзале!

Он присел рядом, положил на плед какую-то дощечку, на неё, как на стол, положил свёрток, развернул упаковку и достал колбасу, кефир, хлеб, сыр и творог. Мне стало как-то необычно хорошо и тепло. Я с наслаждением наблюдал, как Пётр, осмотрев кухню, нашёл какой-то тупой нож, как он резал им хлеб, колбасу и сыр, как собирал из них бутерброды. Посуда была чисто вымыта, и Пётр разливал по кружкам чай.

— Где ты взял кипяток? — удивился я.

— В саду есть своя скважина, я набрал там немного воды, — ответил он. — А потом просто во дворе сложил костёр и в кастрюльке вскипятил воду.

Я с восторгом хмыкнул. Он замер, посмотрел на меня и с загадочной улыбкой сказал:

— А теперь самое вкусное…

Он разложил по тарелкам творог и посыпал его ягодами.

У меня к горлу подступил ком. Пётр сел напротив, кротко посмотрел на меня и тихо сказал:

— Давай благословим нашу трапезу?

Хоть я не понимал, что он имел ввиду, но сразу согласился, предчувствуя флуктуации мироздания. Я весь подобрался и стал внимательно слушать. Глаза Петра вспыхнули светом и он, как будто испугавшись, что я смогу это увидеть, прикрыл их. Он начал говорить просто, но с какой-то силой:

— Благодарим тебе за кров и эту замечательную еду, и просим: благослови нашу трапезу и наше общение!

— Да будет так! — восторженно отозвался я.

Что-то произошло со мной. Я вдруг почувствовал невероятный по своей сладости комфорт и покой, которых не знал до этого. Я мог поклясться, что не испытывал такого в жизни никогда. Но почему это произошло от таких простых слов? Пётр открыл глаза и с такой радостью взглянул на меня, что ком в моём горле разорвался слезами. Я не знал, что со мной, я вообще не понимал, что происходит, — я ведь не сентиментален, — но я плакал! И со мной это было впервые. Казалось, что всю жизнь я носил в себе холодное сердце и вдруг оно начало размягчаться и таять. Я зажмурился, чтобы сдержать слёзы, но не смог. Они предательски лились по моим щекам.

— Брат Андрей, — тепло сказал Пётр, как будто не замечая того, что со мной творится. — Ешь!

Я ещё никогда… никогда не ел ничего вкуснее и сытнее этого. Когда мы приступили к смородиново-малиновому «чаю», я спросил:

— Пётр… почему ты обращаешься к мирозданию на «ты»? И почему оно тебя слушается?

Пётр сразу поставил чашку на «стол» и некоторое время смотрел на меня. Я выдержал его взгляд. Я понял, что он сейчас скажет мне что-то важное, и как будто размышляет, готов я или не готов принять то, что он собирается мне сообщить. Я был не готов, но отступать уже не мог и поэтому твёрдо смотрел ему в глаза. Наконец, он заговорил своим невероятно красивым голосом:

— Я обращаюсь не к мирозданию, а к тому, кто его создал, к тому, кто сам есть исток мира и любой жизни, к тому, кто призвал к жизни и тебя, и меня, и каждого живущего на Земле. Его можно по праву назвать творцом мира и отцом каждого, кто знает его и любит. Ты спросил, почему я обращаюсь к нему на «ты». Я отвечу: потому что я знаю его и сильно люблю. Да и в нём самом так много любви и свободы, потому что он сам и есть Любовь и Свобода. Откуда я это знаю? — Пётр перевёл задумчивый взгляд на окно, как будто за его пыльными стёклами видеть мог горизонт. — Ведь такую красоту мира, которая окружает нас, можно создать только с любовью, обладая при этом полной свободой воли и творчества. Когда-то он освободил и меня. Я очень благодарен за это ему, и поэтому теперь ему служу. Имя его — Бог живой, всесильный, человеколюбивый. Он есть милость, сострадание и радость. Он — мой Бог, я — его слуга.

Пётр что-то ещё хотел сказать, но замолчал, глядя на меня в упор. Он чего-то от меня ждал. А я… я опустил глаза и задумчиво отпил из своей кружки. Бог существует? Но мне никогда о нём ничего не говорили. Я где-то слышал о Боге, вернее, о людях, что мы люди — боги, что мы добились невероятных технических достижений, покорили природу и естество человека, вывели жизнь в космос и заселили Марс… Но о Боге, как о творце мира, я не слышал ничего… И зачем нужен Бог, когда и без него науке ясно, как образовалась вселенная? К тому же, по словам Петра, у него были те же качества, какие есть у обычного человека. А в это как-то трудно было поверить.

Пётр ждал от меня реакции. Я решил его долго не мучить и сказал:

— То, что ты мне сейчас сказал, настолько превосходит моё понимание, что я даже не знаю, что тебе ответить. Но за эти двадцать четыре часа я уже видел столько, сколько не видел за всю свою жизнь. Ты говоришь, что этот Бог есть любовь? Я сейчас почувствовал любовь… но не через какого-то Бога, а через тебя. Честно говоря, я даже не помню от родителей такого. Они были как-то по-особому сухи со мной. А мне тогда очень хотелось любви и… как же её не доставало! — Я сглотнул, чтобы разжать спазм горла. — Я не знаю даже, кто ты, и что с тобой происходит, куда ты идёшь и откуда. Но когда ты рядом… когда мы вместе разговариваем с Ним… я испытываю невероятное тепло и радость и… безопасность… как будто я пирую в крепости… Почему так?

Пётр протянул мне руки ладонями вверх, и я понял, что он просит, чтобы я дал ему мои руки. Я поставил свою кружку на дощечку и, робея, протянул ему обе руки.

— Закрой, пожалуйста, глаза, — попросил меня Пётр, и я послушался, и тут же был удивлён, что с закрытыми глазами видел много света. Я резко их открыл, и свет исчез. Я закрыл их снова, и свет опять наполнил всё пространство передо мной. Так странно… Свет исходил от Петра…

— Бога увидеть и доказать невозможно, если у самого человека не произойдёт встреча с ним, — прозвучал во мне прекрасный голос Петра. — Если же она произойдёт, тогда разуверить человека, что Бога нет, будет уже никому невозможно. Ты попросил его о встрече, и он отозвался, и всё, что теперь происходит — по воле его и в руке его. Не бойся теперь ничего, что с тобой будет происходить. Поверь ему и доверь своё время, и саму свою жизнь. И это будет твоё самое прекрасное капиталовложение. Возможно, твоя жизнь будет и трудной, но она будет рядом с тем, кто тебя всегда любил и кого, как я вижу, ищешь ты.

Я смущённо слушал его и молчал, всё ещё удивлённый этому свету и его словам. Меня любит какое-то неизвестное сверхъестественное существо? Это было странно и сказочно, нереально и… невозможно. Я хотел ответить, что я вообще-то никого не искал, я просто хотел избавится от бессмысленности жизни и пустоты… Как будто услышав мои мысли, Пётр произнёс:

— Я сейчас попрошу его дать тебе свою любовь, чтобы ты ощутил её и запомнил, взял с собой в свою жизнь, чтобы когда тебя обступит тьма, а это может случиться, ты всегда помнил об этой встрече. Желаешь ли ты сейчас принять… его любовь?

Как это странно прозвучало. Я не знал, что за его словами стоит, какие дальше от Петра могу последовать действия. Что это за любовь, ощутить которую мне он предложил? В какой-то момент, мне показалось, что он имеет ввиду что-то из психотропных средств… или даже интим. Не то, что я сильно этого испугался, но, если это сейчас произойдёт, моему разочарованию не будет предела. Я просто встану и уйду. Я сильно расстроился, и хотел выдернуть свои руки из его рук, но сдержался, и мои руки задрожали. Мне стало страшно. Но я снова вспомнил свой вчерашний зарок поступать вопреки страху, вспомнил и своё первое впечатление о Петре: какую-то невероятную чистоту и правду, которые сразу узрел в глубине его взгляда, и в сильном напряжении, преодолевая неимоверное сопротивление в себе, взволнованно прошептал:

— Да…

И тут… я почувствовал, что какой-то огонь зажёгся в моём сердце. Он всё разгорался и разгорался, и вдруг меня накрыло невероятное блаженство тепла, которое, переполнив сердце, разлилось по всему телу. Я вскрикнул. Стало так легко, как будто тело стало невесомым. Очень интенсивно и очень приятно запахло какими-то цветами, вдалеке я услышал незнакомую бесподобную музыку, которая приближалась всё ближе. Звучали какие-то нежные инструменты, которых я не слышал никогда и не мог распознать их. В мелодию вплёлся один голос, как будто человеческий, а как будто бы и нет, за ним другой, потом третий, и вот уже целый хор голосов звучал во мне, и от этого пения хотелось встать во весь рост, гордо распрямить плечи… Как же это было невероятно красиво!

— Что это… Пётр? — только и мог выдохнуть я.

— Это? — прозрачно зазвучал во мне голос Петра. — Это есть слабый отблеск того, что ожидает человека там, куда нас зовёт Бог, где пребывает он сам. Запомни это тепло, это блаженство, этот свет. Прошу тебя, Андрей, запомни!

— Простите… Кто вы такие? — вдруг раздался вне меня чужой голос.

Я открыл глаза и со стоном выпал из пространства блаженства, да так, что даже повалился навзничь. Я пока ещё ничего не видел, ещё во мне звучали, утихая, восхитительная мелодия и голоса, угасал свет.

Пётр смотрел куда-то мимо меня, на дверь, и медленно вставал.

— Мы… — медленно начал он. — Мы ехали по магнестрали, но нас застала ночь… Мы остановились здесь на ночёвку, и сейчас уже уходим.

Я обернулся. За моей спиной стоял мужик с топором и со следами употребления алкоголя на лице. На нём были штаны с оттянутыми коленками и рубашка в крупную клетку, распахнутая на волосатой груди, с закатанными по локоть рукавами. Он с недоброй гримасой на лице усмехнулся и сказал:

— Я так и понял, когда увидел ваш замаскированный магнекар.

— Простите, это ваш дом? — миролюбиво спросил Пётр.

Мужик опустил топор и опёрся на него.

— Нет. Это дом моих соседей. Они уехали в полис и бросили дом. Тошно, говорят, тут жить, скукотища. Я за домом присматриваю, чтобы не разворовали. Вдруг вернутся? Итак, на какого лешего вы сюда заявились?

Я переглянулся с Петром. Он отвернулся и ушёл в себя. Пошёл разговаривать с Богом, решил я… и этим предоставил возможность действовать мне?

— Да мы просто к друзьям едем, — сказал я, стараясь, чтобы после пережитого потрясения, голос мой звучал беззаботно. — У меня отпуск, а вчера был День рождения. Да-да, мы путешествуем.

Вдруг Пётр вернулся «из себя». Он вскинул голову и сделал шаг к человеку. Тот отступил и приподнял топор.

— Вы ведь кого-то ждёте? — неожиданно спросил он.

Мужик, казалось, обомлел.

— В каком смысле?

— Ваша жена кого-то ждёт. И давно ждёт…

Руки у мужика задрожали. Он смотрел на Петра в полном ошеломлении, открывая беззвучно рот, как рыба.

— Вы?.. — только и смог проговорить он.

— Покажите её, — странно сказал Пётр.

Мужик повалился на колени, топор с громким стуком упал рядом с ним. Пётр тотчас подошёл и поднял его. Мужик трепетал, глядя в его лицо и, весь дрожа, заговорил:

— Простите… простите меня… я не верил ей… Даже когда она вчера вечером вдруг заплакала и начала опять своё, я даже… я накричал на неё, обозвал полоумной… Я тоже ждал… но я устал ждать… А она — нет, она — сильная. Почему же вы так долго?

— Я раньше не мог, — ласково сказал Пётр, — было много препятствий на пути, но я здесь. Пойдёмте скорее, не будем медлить!

Я ошарашенно поднялся на ноги. Мужик и Пётр вышли, я же, как в бреду, поплёлся за ними.

Пройдя покосившийся хозяйственную постройку, мы завернули за неё и увидели весьма крепкий кирпичный дом с красивыми арочными окнами. Но приглядевшись, я заметил, что стёкла в некоторых окнах выбиты.

— Это произошло накануне вашего приезда, — сказал мужик, указывая на битое стекло. — Неужели вы поможете?

Пётр остановился и строго посмотрел на него.

— Бог бессилен без вашей веры, — тихо сказал он.

— Я… я буду верить! — воскликнул мужик. — Не слушайте, пожалуйста меня, простите! Просто… мы думали, что вы — старец, а вы такой молодой…

Пётр испытующе посмотрел на него и сказал:

— Увы, мой друг. Время старцев безвозвратно кануло в лету. Но дух дышит, где хочет: когда умножилась тьма, умножилась и благодать.

Мужик оторопело посмотрел на него и кивнул, я же не совсем понял, что ему Пётр такое ответил.

Мы вошли в дом. Нас встретила испуганная взволнованная женщина. Она теребила дрожащими руками край домашней накидки. Пётр как-то по-старинному поклонился ей и огляделся. Мы стояли в большой прихожей, лишённой мебели, кроме небольшого шкафа для одежды. Дом выглядел так, как будто он спился вместе со своими хозяевами. Помещение было не убранное, унылое и запущенное, и лишь одна неяркая люстра освещала его грязно-желтым светом. Хоть в прихожей и было окно, но оно было настолько пыльным, что почти не пропускало света. Из прихожей в другие помещения вели двери, одна из которых была заперта на засов. Мужик подбежал к женщине, обнял её за плечи и сказал:

— О, дорогая, это он! Он приехал! Прости меня, прости!

Женщина заплакала в голос, как завыла. Пётр быстро подошёл, обнял их вместе и только хотел что-то сказать, как послышался удар в дверь. Я испуганно вздрогнул. Потом ещё один удар, ещё… Били в дверь изнутри комнаты, которая была заперта на засов. Женщина с ужасом вжалась в Петра.

— Говорите, — сказал Пётр, — рассказывайте, что произошло.

Удары продолжались, они становились всё чаще, и я всем телом вздрагивал от них. Женщина стала говорить.

— Моя дочка… она очень хорошая девочка… она меня очень любила, и отца… Закончила школу и поехала в столицу поступать в университет. Поступила и хорошо училась… но она такая доверчивая… Появился у неё друг, который позвал её на вечеринку… и после неё она стала вот такой… — Женщина заплакала, и муж погладил её по спине. — Мы не знаем, может это — трансы… но может быть и нет… Дело в том, что она участвовала в каком-то обряде в блоке общежития… Я молилась долго… дни и ночи, и вдруг Господь мне во сне ответил, что услышал молитву и пошлёт помощь через своего человека… Я сразу поняла, что это вы, и послала мужа… Я поняла это по той радости, которую испытало моё сердце, когда я увидела дымок рядом с заброшенным домом!

Удары стали такими частыми, мне стало казаться, что вот-вот — и дверь не выдержит.

— Как её зовут? — спросил Пётр.

— Мария, — хором ответили мать и отец, — но…

— Выпустите её, — властно сказал Пётр.

Отец приблизился к двери и с большим усилием отодвинул засов. Дверь от следующего удара распахнулась, он еле успел увернуться и прижаться к стене.

В дверном проёме стояла поразительной красоты девушка в приличном полисном, но откровенно-смелом костюме. Её ухоженная причёска немного растрепалась, некоторые пряди светло-русых волос из неё выпали и закрывали её лицо.

— Твари… — вдруг мужским низким голосом сказала она. — Мерзопакостные уроды. Подлые быдла деревенские. Хвосты собачьи…

Она стояла на пороге комнаты и всё извергала и извергала ругательства, причём такие изощрённые, что я чувствовал, что кровь приливает к моему лицу. Потом она вдруг замолчала, подошла к зеркалу, ловким движением поправила причёску и костюм. Мужчина и женщина стояли возле стены, вжавшись друг в друга, женщина всхлипывала. Девушка обернулась, посмотрела на нас злыми блестящими глазами и рассмеялась звонким смехом… девичьим. Потом смех резко оборвался. Она большими шагами подошла к Петру, непрерывно глядя ему в глаза, вдруг толкнула его к стене, затем приблизилась, мягко обхватила его шею руками, обвила ногой и прижалась своей щекой к его щеке. Я дёрнулся, чтобы отогнать её, но она резко повернулась ко мне и плюнула в лицо. Я, подавляя рвотные позывы, в шоке утёрся рукавом. Но Пётр стоял, спокойно опустив руки, был невозмутим и не сводил глаз с её лица.

— Я знаю тебя, — сказало это существо, которое я не рискнул бы теперь назвать девушкой. — Мне постоянно угрожали тобой, и я привык. Я перестал бояться.

Она стала самозабвенно тереться своей щекой о его щёку с каким-то остервенелым удовольствием: глаза её закатывались и затуманивались влагой. Пётр молчал и не предпринимал никаких действий. Он внимательно смотрел на неё в упор и молчал. Я же был перепуган и сильно растерян, но мне ничего не оставалось, как последовать его примеру.

— Собственно, кто ты такой? — продолжало существо, приблизив губы к самому его уху. — Кем ты себя возомнил? Воином? Благодетелем? Избавителем? Может быть, даже самим спасителем? Ты считаешь себя милосердным? Но ведь лжива-то милость твоя!

Она повернула к нему лицо и дальше говорила, как будто пытаясь вложить свои слова ему прямо в губы.

— Лжива твоя милость, — повторила она, — ибо она не ко всем. Ты делишь всех на тех, кто твой друг, и на тех, кто твой враг. К одним ты милостив, к другим беспощаден. Но, пожалуйста… — её голос вдруг стал женским и кокетливым, — пожалуйста, можно я буду тебе другом?

Она спрыгнула с него, схватила за руку и потянула к себе в комнату.

— Пожалуйста, — заглядывая ему в глаза и извиваясь телом, повторяла она, — пожалуйста, я ведь не хочу умирать от рук твоих… убийца…

При последних словах Пётр с силой выдернул руку и отступил от неё.

— Я не буду тебя убивать, — твёрдо, но мягко сказал он. — Но так, как есть, я не оставлю.

Она злобно скривилась, глянула в сторону отца, который отшатнулся от её взгляда.

— Какая страшная трагедия! — хрипло произнесла она. — Во всех завтрашних новостях! Двое неизвестных ворвались в дом и убили всю семью… топором!

При этих словах, она бросилась к отцу, схватилась за топор, который он всё ещё держал в руке. Мужик пытался оказать сопротивление, но существо с невероятной силой вырвало его у него из рук. Женщина завизжала. Существо обернулось к Петру и произнесло:

— Нет… Ты — убийца!

И замахнулось на отца топором.

— Посмотри на меня! — громко сказал Пётр.

По существу пробежала крупная дрожь. Оно со страхом обернулось.

— Слушай меня, — властно сказал Пётр, — потому что через меня, немощного и не сильного человека, тебе повелевает Сильный. Именем его я заклинаю тебя, дух нечистый и скверный, оставь то, что не твоё, и выйди вон, и не возвратись, и не входи в то, что тебе не принадлежит.

Существо тяжело дышало, силясь поднять топор, но он стал, как будто бы для него невыносимо тяжёлым… Оно ссутулилось и исподлобья глянуло на Петра. Он же подошёл вплотную и тихо ему сказал:

— Именем Иисуса Христа! Изыди!

Девушка тут же рухнула навзничь, топор с грохотом упал на пол. Пётр медленно присел рядом на корточки, бережно приподнял ей голову и ласково погладил по волосам. Мать девушки приглушённо рыдала. Прошло какое-то время. Девушка открыла глаза и посмотрела на Петра, силясь что-то сказать. Наконец она собрала силы, со слезами вгляделась в его лицо и тихо прошептала:

— Спасибо… Где мама?

Мать с плачем бросилась к ней, и встала рядом на колени. Отец утирал слёзы. Девушка вдруг припала к ногам Петра и, спрятав лицо в ладонях, вдруг заговорила:

— Как же я страдала каждую минуту, каждый миг был мне невыносим! Этой пытки невозможно выдержать, и я бы умерла, если бы смогла! Но я не могла!

— Всё позади, — поспешно сказал Пётр. — Бог исцелил тебя, ты же больше не греши. Живи теперь с благодарностью к спасшему тебя, ведь ты освобождена не для того, чтобы жить, как прежде, только для себя, но для той новой жизни, в которой тебе откроется вся её красота, откроется твоё призвание.

Она подняла голову и посмотрела на него измученными глазами:

— У меня есть призвание? Какое же у меня призвание?

Пётр низко наклонился и поцеловал её в лоб.

— Это тебе откроет сам Бог, когда ты будешь читать святое писание. Задай вопрос ему.

Девушка улыбнулась. Пётр повернулся к родителям девушки и сказал:

— Дорогие, дайте скорее ей поесть!

Мать закивала, вскочила на ноги и быстро кинулась на кухню.

Отец же по стене осел на пол. Он по-мужски беззвучно плакал.

Я немного пришёл в себя. Мне как-то неловко было видеть девушку, лежащую у ног Петра прямо на полу. Я всё еще с опаской подошёл и взял её на руки, отнёс в комнату и положил на широкую кровать. Вместе со мной в комнату зашёл её отец.

— Слышь, — неуверенно начал он, — нам нужно поговорить…

В этот момент вошла мать девушки. Она держала в руках поднос, на котором стояли тарелки с какой-то едой. Мужчина глазами указал мне на дверь. Мы вышли из комнаты, затем и из дома, и медленно пошли по утоптанной дорожке среди высокой пожухшей травы. Он шёл впереди, я немного сзади. Он молчал, и я ничего не говорил.

— Меня зовут Олег Никитич, можно просто Олег, — со вздохом сказал он, повернувшись ко мне.

— Андрей, — представился я.

— Вы путешествуете вместе… — то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Олег. — Кто он? Он — святой?

Я озадаченно помолчал, ведь я сам бы хотел знать, кто такой Пётр. И что значит «святой».

— Ничего не могу сказать, Олег, — грустно сказал я. — Я сам-то его знаю чуть больше суток. Он попал в беду, и я ему помог, и вот я теперь еду с ним. Я представлял его слабым, а он очень сильный… но сила его в другом. Я сам, как и вы, с самого первого момента встречи с ним нахожусь в пространстве начавшегося и не заканчивающегося чуда. И не знаю, что теперь ещё увижу.

Олег остановился и повернулся ко мне.

— В какую беду он попал? — спросил мужчина.

Я помялся, не зная, что из всего произошедшего мне можно рассказать.

— Его кто-то преследует, — осторожно проговорил я. — Кто-то, у кого есть доступ к службам безопасности мегаполиса. Он может задействовать полицию.

Олег кивнул, как будто я сказал ему то, что он хотел услышать.

— Понимаешь… Мария — это моя жизнь. Когда вы спасли её — вы спасли и мою жизнь. Я перед вами и перед Богом в неоплатном долгу… поэтому хочу дать совет.

Я внимательно посмотрел на него, он тоже прямо смотрел мне в глаза.

— Как я понимаю, ты управляешь магнекаром. Тебе нельзя больше двигаться по федеральной трассе. Брось его, забирай мой внедорожник. Это замечательный автомобиль — генеральский дар, его подарил меня мой друг-сослуживец при моём увольнении в запас. Он работает на жидком топливе и спокойно может кататься вне трасс, даже по лесным дорогам. Увы, конечно, его нужно заправлять, но жидкотопливную заправку теперь с трудом можно найти, да и пользоваться вашими платежными средствами я не рекомендую. Но у меня к нему есть несколько канистр топлива, должно хватить километров… — он запнулся, прикидывая в уме, — тысяч на семь. И забирайте еду, чтобы вам не пришлось нигде останавливаться.

— Почему? — взволнованно спросил я.

Олег болезненно сморщил лоб и как-то глухо сказал:

— Я видел в новостях… Ваши данные с утра передали в федеральный розыск, поэтому я с такой осторожностью и встретил вас. Тот, кто вас ищет, задействовал максимальные силы.

«Вот так отпуск… — с дрожью подумал я. — Тюрьма или будильник? Как узнать, что из этого страшнее?»

Как страшен будильник я знал в опыте, а как страшна тюрьма я только предчувствовал в воображении. Я поднял глаза навстречу своему страху и невесело пробормотал:

— Спасибо, Олег. Спасибо за вашу помощь. Мы сейчас обсудим с Петром ситуацию.

— Скорее, — сказал Олег. — Я знаю, как работают федеральные службы. У вас очень мало времени.

— Отец Александр, владыка просит вас войти.

Александр вздрогнул и поднял голову. Остиарий распахнул перед ним высокие и узкие двери цвета слоновой кости, которые сверху венчал золотой десюдепорт, и он с поспешностью вошёл в кабинет. Здесь царил полумрак, который создавали чёрно-багровые плотно задёрнутые на окнах шторы, и остановился всего в паре шагов от порога, не смея пройти дальше. Владыка Арсений сидел за своим любимым рабочим столом с бронзовым патинированием на причудливой резьбе декоративных панелей, покрытым тёплым зелёным сукном и писал своей рукой. Зеленоватый приглушённый свет настольной лампы освещал его лицо, которое казалось призрачным и окаменелым. Увидев Александра, он плавно встал и вышел из-за стола, шурша по мозаичному полу краями своей длинной мантии со скрижалями. Александр с волнением преклонил колено, и владыка сам подошёл к нему и протянул ему свою руку. Александр благоговейно взял её в свои ладони и прижался губами к перстню с алым камнем, на котором серебром было нанесено изображением креста. Владыка взял его за плечи и поднял.

— Встань, мой любимый сын! Что ты стоишь, как кающийся грешник, на коленях? Разве что-то страшное произошло?

Александр встал, но опустил голову, не выдерживая взгляда живых старческих глаз на его каменном лице.

— Да, владыка…

— Присядь, поговорим.

Он подвёл Александра к небольшому трапезному столу и усадил в кресло, оббитое расшитым золотом атласом, и распорядился о трапезе. Сам же, приказав служителю подвинуть поближе изящный стул, сел рядом. Быстро принесли горячие и холодные закуски, на стол поставили бутылку коньяку.

— Будешь? — спросил владыка. Он взял бутылку, выполненную в форме налитого кровью сердца и, восторженно воззрев на неё, произнёс: — Коньяк столетней выдержки, и вкус его великолепен — вековая мощь и сила дубов. Сотворено это чудо из безвозвратно погибших легендарных виноградников Folle Blanche, которые два века назад едва уцелели после нашествия завезённой мореплавателями филлоксеры, но не смогли пережить загрязнения воздуха нашего века. Драгоценной сей жидкости подобает драгоценный сосуд: сама бутыль создана из сапфирового стекла, покрытого слоем платины. Во всём мире осталось не более десяти бутылок. Одна из них — перед тобой.

Александр замотал головой.

— Не хочешь? — удивился владыка. — Ну что так? Вроде не пост же?

— Спасибо, но… коньяк меня расслабляет, после него клонит в сон. Я слишком устал и держусь только молитвой ко Святому Духу. Если выпью, не смогу сопротивляться плоти, она меня одолеет.

— Тогда хоть немного поешь, тут пища лёгкая, она придаст тебе сил.

— Преосвященный владыка… Прошу меня простить… — бледнея, произнёс Александр. — Мне совершенно неловко отказать вам в вашей сердечной заботе обо мне и в вашем архипастырском попечении, но признаюсь, что стыжусь перед Господом отведать с вами трапезу, тогда как мои послушники сейчас голодны. Мы с утра ничего не ели.

Владыка уважительно кивнул и дал знак налить себе. Служитель поспешно наполнил его бокал и быстро удалился, закрыв за собой дверь.

— Устал, говоришь? — медленно сказал владыка, поворачивая в руке бокал и разглядывая янтарную жидкость, на треть заполнявшую его. — Я тебе очень сочувствую и ежеминутно возношу молитвы об успехе этого дела.

Александр в порыве благодарности склонил голову. Владыка отпил глоток, прикрыл глаза, наслаждаясь длительным послевкусием, и продолжил:

— Но дело — не простое. Да и не дело это вовсе. Можно ли назвать просто «делом» то великое призвание, которое поручил нам Создатель, чтобы в преддверии последних дней этого мира стать соучастниками событий, о которых предречено две тысячи лет назад?

Александр понимающе кивнул, всем видом показывая уважение к каждому слову владыки.

— Ты — избранный для этой миссии, отец Александр. Много служителей у Господа, но именно тебя он избрал. Он закалял твой дух в годы твоего неверия и духовного поиска, он послал тебе проповедующего его слово…

— …за что я всегда буду славить Господа, мой владыка, — горячо перебил его Александр, — за то, что именно вас он послал спасти меня от тьмы неверия и увидеть свет истины…

Владыка немного улыбнулся, покивал и продолжил:

— Но это ещё не всё. Зная твои высокие мужские качества, которые Бог воспитал в тебе, закаляя твой дух в боях на службе Отечеству, Он воздвиг тебя нести слово тем, из среды которых Он тебя призвал — воинам нашей доблестной патриотической армии. И ты много лет служил капелланом в самых горячих точках планеты, да и не только! А сколько я молился за тебя, когда вас забросили подавлять восстание на Марс? Эта жуткая авария на борту военного корабля, этот холодный хаос космоса! О, Господи… как я молился за тебя! Ты это всё пережил, а мне даже подумать об этом страшно… Но ты, — слава Господу, — прошёл через все искушения: огонь и воду, и даже медные трубы, не возгордился и не ослаб в молитве. И в наземных операциях ты, как подобает капеллану, был всегда впереди! Ты вывел из окружения сотни воинов, ты спас, благодаря молитве и знаниям в медицине множество солдат. Но ты и принял смерть на руках своих у многих уверовавших на твоём примере воинов…

— Владыка, — смущенно начал Александр, — я всего лишь…

Владыка сделал знак рукой, призывая его замолчать.

— Теперь всё… всё это необходимо поставить на службу Господу, ибо великая беда случилась с миром. Ты устал… я знаю, знаю… Но не спорь: ты допустил ошибку и коришь себя за это, но напрасно. Ты — прекрасен духом и непорочен лицом, ты — смирен душой и мощен телом, но ты — всего лишь человек. И ты своими человеческими силами столкнулся с тем, о ком сказано: «К вам явился дьявол в сильной ярости, зная, что немного ему осталось времени». Тебе противостояла вся сила адская, ей надо было противопоставить силу твёрдости молитвы, а ты что?

— Да, преосвященный владыка, — с жаром и болью ответил Александр. — Мне не хватило трезвенности и ясности ума. Я был слишком самонадеян, слишком уверен в своих силах, меня опьянила радость близкой победы…

— Не только, возлюбленный сын мой, не только… Но ещё и один страшный грех — самочиние, не точность в исполнении послушания. От послушания рождается смирение, а от самочиния — гордость, плоды её — прелесть и смущение. Скажи, зачем вместо того, чтобы доставить пленника в архиепископию для допроса, или вместо того, чтобы гуманным способом его окончательно обезвредить, ты применил пытку? Да ещё как? Подвесив пленника за руки к дереву в полисном парке, где полно камер, без одежды выжигая ему внутренности энергоплетью? Ты пугаешь меня, сын мой. Откуда в тебе садизм?

Александр нервно задрожал.

— Я… я виноват перед Господом, — через силу пролепетал он. — Я действительно пришёл в сильную ярость, когда его настиг, а он… я даже с трудом могу поведать вам об этом теперь… он начал говорить со мной, убеждая меня через святые писания! — Голос Александра сорвался, и он несколько раз вздохнул, чтобы продолжить говорить. — Я вдруг понял, что могу искуситься и начать ему верить, и я… я заставил его замолчать. Он на меня так смотрел, что я мог… я мог…

Он прижал дрожащие пальцы ко лбу, прикрывая своё лицо от взгляда владыки, как он слепящего света, но владыка с поспешностью положил свою руку на плечо Александра и произнёс:

— О, сын мой! Я не осуждаю тебя! Не мне тебя судить, ибо не я там был, а ты! Я не могу даже представить, какому дьявольскому обольщению, каким бесовским иллюзиям был разум твой человеческий подвергнут!

Александр закрыл лицо рукой, она заметно дрожала.

— Зачем же ты отпустил его? — продолжил осторожно владыка.

— Не знаю… не знаю… — сдавлено произнёс Александр. — Я думал, что убил его и испугался… мне показалось, что меня кто-то видит… я боялся, что меня кто-то застанет во время свершения… спасительного дела. Я бросил его… хотел, чтобы нашли его тело и подумали, что он — хулиган, нарвавшийся на блюстителя порядка и погибшего от полицейской плети.

— Нельзя недооценивать самого дьявола и его чары, — покачал головой владыка. — Даже в воплощённом состоянии, он питается силами хаоса и очень живуч.

Александр отнял руку от лица и с болью вскинул глаза:

— Владыка, ему кто-то помог!

Брови владыки Арсения поползли вверх.

— Да? — небрежно бросил он. — И кто?

— Кто-то из жителей блок-хауса, расположенного неподалёку.

— Кто же это был?

— Мы пока не смогли установить кто…

— Как же так? — сокрушённо оборвал его владыка.

— … но зацепки есть, — поспешил добавить Александр. — Когда по вашему велению мы вернулись за ним, но не обнаружили на месте, мы прочесали парк и взяли под контроль все входы и выходы, все расположенные рядом остановки общественного транспорта. К сожалению, полиция неохотно оказывала нам содействие, и мы запоздало получили доступ к записям с камер на входе в блок-хаус. На камерах видно, что противоречащего втащил в здание какой-то молодой человек, через несколько часов они вышли, но противоречащий уже шёл сам. Они сели в магнекар. Мы не смогли сразу установить идентификатор транспортного средства, но вычислили, что с парковки отъехало несколько магнекаров. Зная, что путь противоречащего лежит на восток, где находятся его адепты, мы установили блок-посты на восточном, северо-восточном и юго-восточном направлениях. Из пятнадцати магнекаров, покинувших стоянку, трое выехали по восточным направлениям. Два магнекара нам удалось задержать и досмотреть, третий — не получилось, пришлось снять заграждение, и мы упустили его.

— Что значит«…пришлось снять заграждение»?! — возмутился владыка, его старческое лицо потемнело.

— Женщина… в одном каре оказалась беременная женщина… у неё начались роды… — с трудом произнёс Александр. — Полицейские подрядили наш квардрокоптер, чтобы её срочно доставить в больницу… но полицейские, предоставленные сами себе, оказались слабы перед протестным настроением толпы и сняли блок-пост… мы их упустили…

Лицо владыки выглядело испуганным.

— О, Господи… велики же сила и хитроумие дьявольские! — владыка повернулся к Александру. — О, сын мой, тяжела твоя ноша и велико твоё призвание! Но велика и противостоящая сила! Помни же: Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное! И посему в Писании сказано, что сила Бога в человеческой немощи свершается, и ещё: «Когда немоществую, я силён». Поэтому помни: не своей силой ты действуешь, а Божьей. Да благословит Он тебя в этой последней битве!

Александр с горящим от волнения лицом припал к ногам владыки:

— Благословите меня, преосвященный владыка!

— Войди же со мной в пси-отношения, сын мой! Дай свою руку!

Александр, стоя на коленях, протянул ему левую руку, и владыка одел на неё пси-браслет, и сам одел на руку свой, и они вошли в пси-режим. Владыка чувствовал благоговейный трепет и иступлённую преданность Александра, а Александр в ответ ощущал покоряющую его отеческую властность, укрепляющее тепло, и одержимое воодушевление, которое он получал вместе со словами:

— Благословляю, сын мой, воин Бога! Да найдёт на тебя сила Божия, чтобы остановить зло, угрожающее миру!

— Наставьте меня словом, преосвященный владыка! — вскричал Александр, тяжело дыша, почти задыхаясь от переизбытка наполняющих его экстатических чувств.

— Господь мне на сердце такие слова для тебя положил: будь твёрд и не погрешим более в исполнении воли Бога. Помни, что есть:

— Время убивать! — с силой повторил Александр, твёрдо поднялся с колен и сверкнул глазами. — О, мой Бог, дай мне сил, чтобы исполнить волю Твою!

Он с покорностью склонился перед владыкой, и тот с удовлетворением посмотрел на него и медленно перекрестил.

— Ступай же с миром! Я распоряжусь насчёт трапезы для всех вас.

Владыка протянул ему для лобзания свою руку.

Обласканный и укреплённый отеческой любовью владыки, Александр, словно с крыльями за спиной, быстрым шагом прошёл по коридору, спустился по лестнице и влетел в домовую часовню, где с волнением молились и ждали конца его аудиенции трое братьев-послушников обители. Когда он вошёл, они встали с колен и, увидев его лицо, наполненное радостной решительностью, подошли и окружили его.

— Владыка сильно сердился на тебя, дорогой отец Александр? — бережно спросил Максим, заглядывая ему в глаза.

— О нет, совсем нет! Владыка благословляет нас! — немного дрожащим голосом сообщил Александр и ласково потрепал Максима по плечу. — Он призывает нас к твёрдости в исполнении нашего дела, ведь наша брань не против плоти и крови, но против духов злобы поднебесной. Поэтому поднимем же щиты веры, чтобы угасить раскалённые стрелы лукавого и возьмём меч духовный!

— Что это значит, дорогой Наставник? — нахмурился Савватий.

— Это значит, любимый брат Савва, — со странной весёлостью произнёс Александр, — что мы имеем дело с ересиархом, способным своим учением отвратить от Господа всех верных! У него на востоке есть община раскольников, к которой он стремится. Если он достигнет её, то нашу бедную церковь ждут потрясения, восстания ересей. Действует он дьявольским обольщением и подчиняет людей себе, заставляя служить ему, и многих уже совратил. Поэтому владыка нам не благословил никакого общения с ним, у нас есть одно Божье благословение: найти и уничтожить, прямыми сделать стези к Господу нашему. Владыка благословил применение оружия, которое сейчас же необходимо получить в арсенале.

— Вот это разумно, — согласился Серафим. — Я устал иметь дело с безответственными полицейскими. Наше дело деликатное, и работа должна быть сделана тихо и ювелирно.

Александр с бледным лицом коротко кивнул ему и обернулся на иконостас, его губ коснулась нервная усмешка. Он на мгновение задумался, затем спросил, приподняв бровь:

— Надеюсь, никто не забыл, как держать винтовку?

Максим и Серафим, оценив его шутку, с горящими глазами заулыбались, переглядываясь. Савватий же опустил голову, поникнув лицом. Александр с волнением обвёл всех глазами и благоговейно сказал:

— Помолимся, братья…

И все преклонили перед образами колени.

Это был настоящий внедорожник! Последний из таких я видел в далёком детстве: с полноценным задним сидением, большими распашными дверями багажника, с дополнительным багажником сверху. Мы с Олегом Фёдоровичем загрузили канистры с жидким топливом и три ящика с едой. Мать девушки вынесла сваренный смородиновый компот, ещё горячий. Я аккуратно перелил его в бутылку и поставил поближе к водительскому сидению, то есть, поближе к себе — так не терпелось его попробовать! Также загрузили снаряжение для кемпинга, палатку, несколько упаковок тонких термоодеял, термоспальники, котелки и угли для костра на первое время. Отец торжественно вручил мне тот злосчастный топор. Принимая его, я аж содрогнулся и признался Олегу Фёдоровичу, что, теперь глядя на него, всегда буду вспоминать те приятные минуты, которые я провёл в их гостеприимной семье. Олег Фёдорович посмеялся и по-отечески обнял меня.

— Не знаю, сможем ли мы встретиться снова, — сказал он. — Но теперь вы мне оба не безразличны. И… мне бы не хотелось прожить всю жизнь в неведении, не зная, что с вами дальше случилось. Пожалуйста, если у вас будет такая возможность, пришлите весточку, а лучше… лучше возвращайтесь. Заезжайте на пироги. Мария вам испечёт. Рядом дом — пустой, мы приберёмся там, он всегда будет ждать вас.

Слова Олега Фёдоровича тронули моё сердце, и я ещё раз подумал, что давно не встречал столько любви от людей, которые совсем недавно были мне незнакомы, а теперь казалось, что мы связаны на всю жизнь.

— Где Пётр? — спросил я.

— Он с Марией, — почему-то шёпотом сказал Олег Фёдорович. — Я не хотел им мешать. Но вам надо скорее уезжать. Пойдём к нему.

Мы вошли в дом и увидели Петра и Марию, сидящих на полу в гостиной у камина. Пётр что-то читал, а Мария слушала. Когда мы вошли, то застали такие слова: — «…а Мария сохраняла все слова сии, складывая в сердце своём…»

— Простите… — неловко начал я.

Мария повернулась ко мне и с восторгом сказала:

— Представляешь, Андрей! Маму Иисуса Христа тоже звали Мария!

— Это всё здорово, — ободряюще поддакнул я, — но… Пётр! Нам пора!

Мария вскрикнула и обняла Петра. Тот медленно закрыл книгу и передал ей.

— Читай дальше уже сама. Читайте вместе, втроём. Если что-то непонятно — записывайте свои вопросы. Когда я вернусь, я смогу ответить на них.

— Так ты вернёшься?..

— Если я не вернусь, — сказал Пётр, — Бог пошлёт того, кто ответит на ваши вопросы. У Него есть ещё люди… ещё остались…

Пётр поднялся и пошёл к выходу. У порога он обернулся и поклонился им всем троим, низко, до самой земли. И они также поклонились ему.

— Благодарю вас за вашу веру. Простите, что мы обрекли вас на страдания, — с горечью сказал Пётр. — Мы не вправе утруждать вас нести последствия нашего пребывания у вас в гостях.

— Вы не обрекли нас, — твёрдо сказал Олег Фёдорович. — Мы сами готовы пойти на страдания, чтобы отблагодарить Того, Кто спас мою дочку и всех нас!

Пётр ещё минуту глядел каждому в глаза, как будто пытался запомнить их, чтобы в воспоминаниях унести с собой.

— С этого дня и всегда я буду молитвенно помнить вас, — наконец сказал он. — Прощайте…

Мы сели во внедорожник. Я нажал кнопку зажигания и мотор непривычно заворчал своим особенным голосом… Я нажал педаль газа и почувствовал мощь мотора. Это было приятно! Мы тронулись прямо на просеку в лес, и я ещё долго в зеркальце заднего вида видел, как они стояли и смотрели нам вслед.

Вести тяжелый внедорожник оказалось удивительно легко, к рулю не приходилось прикладывать сил. И, хотя я вроде уже разобрался с коробкой передач, все равно опасался, что в первое время что-то напутаю.

Пётр молчал, мне показалось, он был печален. Но разговаривать с ним я не мог, потому что всё внимание занимала дорога, покрытая корнями, лужами и ухабами. Мне очень не хотелось повредить машину в самом начале пути. Наконец, мы выехали к полю, вдоль кромки которого шла накатанная колея, которую пробили какие-то большие сельскохозяйственные машины. Когда поле закончилось, мы выехали на какую-то полузаброшенную асфальтовую дорогу. Жители многих посёлков давно уже провели к себе магнерельсы и дорога разваливалась за ненадобностью. Но подвеска автомобиля замечательно справлялась и гасила неровности.

Мы ехали в неизвестность. Солнце клонилось к закату.

Наконец я смог с Петром поговорить.

— Почему ты грустишь?

Пётр взглянул меня и вздохнул.

— Я опасаюсь за их жизни, — тихо сказал он. — Я очень прошу Бога их защитить.

— Но если ты попросил, значит, Бог их защитит, не так ли? Почему же ты не радуешься?

Пётр ласково посмотрел на меня и ликующе произнёс:

— Да ты, Андрей, говоришь уже как верующий человек!

— Я просто научился у тебя. Олег Фёдорович сказал мне, что ты — святой… Что это значит?

Пётр склонил голову, помолчал, потом повернулся ко мне и заговорил:

— В древние времена люди очень тонко чувствовали разные сферы жизни. Они хорошо различали сферу профанного обыденного, и божественного святого. Они понимали, что вся их жизнь и ее блага зависят от Бога, и поэтому умели быть благодарными, отделяя для Него всё самое лучшее. И это отделённое называли святым. Таким святым может быть и человек, который отделил Богу самое лучшее и дорогое, что у него есть — свою жизнь. В этом смысле, да, я — святой. Я посвятил свою жизнь Господу ещё смолоду. Теперь смысл моего существования заключен в стремлении познать волю Бога и слушаться Его. В другом понимании святой — это тот, кто безгрешен. И в этом смысле я — не святой, потому что не безгрешен, ибо нет ни одного человека на Земле, кто бы жил и не согрешил… И ещё есть одно, последнее понимание святости, как пути к совершенству, как возможности уподобления Богу. А эту задачу Бог поставил каждому человеку, которого призвал в мир.

— Неужели каждому возможна святость? — удивился я.

— Каждому, — кивнул Петр.

— И каждому возможно уподобиться Богу?

— Конечно. Только для этого нужно посвятить ему свою жизнь и слушаться Его.

— Но слушаются и исполняют чужую волю рабы. Тебя не беспокоит такое твоё положение?

— Слушаются и исполняют чужую волю ещё сыновья, — ответил Пётр.

Что такое быть послушным сыном я не знал по понятным причинам: у меня не было любящего отца. Но что такое может быть — я не мог не признать.

Солнце бабьего лета прогревало салон автомобиля. Хотелось пить, и Пётр наливал мне настоявшийся компот. На ходу мы даже поели, потому что решили двигаться без остановки до темноты. По пути мне удалось узнать, что такое читал Пётр Марии. Это была книга об Иисусе Христе, именем которого Пётр изгнал беса, и где сказано о его жизни. Оказывается, вот что за книга была в его бэгбэке! И он её отдал Марии?! Я немного расстроился. Мне тоже захотелось её почитать.

— Мы обязательно прочтём её с тобой, — пообещал Пётр. — А Марии и её семье она была нужнее.

— Пётр… а что такое с Марией было? Это «изменёнка»?

— Это не наркотический транс, — ответил Пётр. — С Марией произошла беда. Это была одержимость, может быть, ты слышал когда-нибудь об этом.

Значит, это и оказалось то, о чём я догадывался.

— Это был демон?

Пётр кивнул.

— А ты что-то знаешь об этом?

Не то, чтобы я что-то знал… но фильмы про демонов смотрел. Они обычно лезут из ада и их уничтожают огненным ангельским мечом, выстрелом из плазмогана, или заклинаниями с пентаграммой. Как-то мы с друзьями таким образом развлекались в виртуальном центре. Но ещё никогда и нигде я не видел, чтобы при словах «именем Иисуса Христа» бес выходил сразу, без воплей, без воя и спецэффектов. Чем же страшно это имя для бесов? Я спросил это у Петра, он ответил:

— Духи подчиняется только тому, кто их создал. Люди забыли Бога, а бесы знают Его и трепещут. Когда-то Бог послал в мир своего Сына, чтобы он освободил каждого человека из плена зла и одержимости. Иисус ходил по земле и рассказывал о Боге Отце, чтобы люди вспомнили о Нём. В подтверждение своих слов Он творил дела, которые способен творить лишь Бог: исцелял людей от болезней, воскрешал мёртвых и изгонял бесов.

Я ошалело посмотрел на него.

— Постой, Пётр… Ты же сказал, что только Иисус Христос мог творить дела, на которые способен лишь Бог. Как же изгоняешь бесов ты? Елки-моталки, ты вообще кто?!

Пётр мягко улыбнулся и сказал:

— Брат Андрей, плодом жизни Иисуса Христа на земле стала община Его учеников, которые стали называться «христианами». Он им поручил рассказывать людям о Боге и дал власть лечить болезни и изгонять бесов. Понимаешь, есть такой знак, по которому можно узнать его людей на Земле?

— Значит, ты — христианин? — догадался я.

— Да, — Пётр радостно кивнул, потом добавил:

— И ещё есть один знак, по которому можно узнать учеников Христа — по любви, которую они имеют друг к другу.

— Как же может быть по-другому, если ты говоришь, что ваш Бог есть любовь? Разве можно верить в такого Бога без любви? — удивился я.

— Можно. Вера в Бога без любви называется «фанатизм», от греческого слова «танатос», что означает «смерть». Фанатик, по сути, — смертник, который готов за Христа голову другому оторвать и свою жизнь бессмысленно положить. Фанатизм — страшное явление. Мне всегда жалко одержимых им людей, потому что они в Бога верят, но эта вера без любви.

— Но почему они стали такими? — горячо спросил я.

— Брат Андрей… что ты чувствуешь ко мне? — вместо ответа вдруг спросил Пётр.

Я так растерялся, что не заметил ухаб, и автомобиль сильно подпрыгнул.

— Я? Чувствую?

Я понял, что сказать надо правду. А правда была в том, что я чувствовал любовь, и это меня смутило, потому что я не понимал, зачем он это спросил.

— Я чувствую к тебе то, что больше дружбы, — обтекаемо сказал я.

— Скажи, брат Андрей, было ли такое же чувство у тебя раньше к другому человеку?

Вот пристал с ножом к горлу! Я задумался, припоминая все свои любовные интрижки и понял, что то, что я испытываю к Петру — это другое. Это была действительно любовь, но любовь благодарная, любовь восхищения. Но я не знал, как об этом ему сказать, чтобы он что-то плохое про меня не подумал. Наконец, я признался:

— Да… Да, я действительно за эти два дня полюбил тебя, и это странно. Потому что ещё никто и никогда не делал для меня ничего просто так, не требуя ничего взамен, ещё никто и никогда не говорил мне слов, после которых хочется жить. Ещё ни в ком я не чувствовал столько света и тепла, которые в одно мгновение перевернули всю мою жизнь. Я люблю тебя, потому что всё это сделал ты.

Я залился краской, смущённо и робко посмотрел на него. Пётр же ответил спокойным взглядом.

— Это всё сделал тот, кто во мне, — вдруг с силой сказал он. — Когда ты говоришь, что любишь меня, на самом деле, ты любишь во мне Его. Ты любишь Иисуса.

Я потрясённо взглянул на Петра и быстро опять перевёл взгляд на дорогу.

— Иисуса? Но я ведь не знаю его… И как это он может быть в тебе?

— Андрей! Всё, что ты перечислил — не моё, а того, кто дал мне это как дар. Я же не стою ничего и не имею и доли всех этих качеств. Но я стараюсь жить так, чтобы во мне мог свободно жить его Дух, понимаешь? Святой Дух Бога, через которого возможно присутствие его Сына, Иисуса Христа, в этом мире прямо сегодня, прямо здесь и сейчас. Те же люди стали фанатиками, потому что верят в Бога, но Святого Духа не имеют, и поэтому не могут творить дела Бога на Земле.

У меня помутилось в голове…

— Я не понял, — признался я. — Мне надо подумать.

Значит так, начал рассуждать я. Теперь я о Петре знаю много и, одновременно, опять ничего. Я знаю: Пётр — святой, он отделил себя для Бога. Это раз. Он — христианин, потому что делает то же, что и Иисус Христос: исцеляет больных и изгоняет бесов. И знаю, зачем: чтобы люди узнали о Боге. Это два. Ещё знаю, что в нём живёт Святой Дух, через который возможно присутствие Христа в мире, — это три, но… но всё это не объясняет, почему он преследуем какими-то особенными людьми, и зачем нам надо ехать на восток по этой трассе.

Когда я захотел об этом спросить Петра и повернулся к нему… он крепко спал. Ладно, подозреваю, что насчёт последнего всё равно скоро узнаю.

Солнце уже клонилось к закату. Ещё издалека я увидел девичью фигурку, которая по ходу нашего движения шла вдоль дороги. Она тоже увидела наш автомобиль и помахала рукой, чтобы мы остановились.

Я растолкал Петра. Он вгляделся в девушку и сказал:

— Останови, давай спросим, что она хочет.

Я сбросил скорость и плавно притормозил рядом с девушкой. Пётр опустил стекло и спросил, нужна ли какая-нибудь помощь.

Девушка посмотрела на нас, упёрла руки в боки и отставила ножку в высоком ботинке, одетом на босу ногу. Вообще она была невысокого росточка, с круглым лицом и большущими глазами, стройная, но крепенькая, особенно выделялась копной вьющихся бледно-рыжих волос. На ней была свободная голубая юбка, из-под которой торчали загорелые коленки, и сваливающийся с плеч бежевый свитер. Как-то странно это было, не жарко всё-таки уже. Вдруг девушка запрыгнула на подножку и оглядела нас озорным взглядом.

Так. Понятно. Я наклонился к Петру и тихо сказал:

— Поехали, Пётр, ничего ей не нужно! Это шалава дорожная!

Девушка услышала и быстро среагировала:

— Ну, пожалуйста! Ну, подвезите меня, я заплачу… как обычно!

Пётр пристально посмотрел ей в глаза и медленно спросил:

— Почему то, что ты делаешь, в твоей жизни стало обычным?

Девушка оторопела, и как будто отключилась внутри. Её взгляд остекленел, стал каким-то бессмысленным. Похоже, вопрос Петра вышиб из неё все мозги.

— Я… я не знаю, — справилась со своим состоянием она, и на её лицо вернулось опять глупое озорство.

— Поехали, Пётр, — нервно сказал я и схватился за рычаг коробки передач.

— Погоди, — спокойно сказал Пётр и положил свою руку на мою, чтобы я разжал её. Я послушался, но негодовал.

— Куда тебе надо? — спросил Пётр.

— А куда довезёте, — весело ответила шалава и, склонив голову набок, смотрела на нас, покачиваясь из стороны в сторону, вися на багажнике и упираясь ногами в подножку.

— Хорошо, а потом ты куда?

— Не знаю, — безразлично сказала она. — Как придётся.

— Ты ела? — спросил Пётр.

— Да, конечно. Я не голодна, — девушка улыбалась и раскачивалась на подножке.

— Садись, — сказал Пётр.

— Ты что!!! — возмутился я.

Пётр вышел, открыл ей, как для леди, заднюю дверь, подал руку, чтобы помочь зайти, и запер за ней дверь. Он вернулся на своё сидение, и мы снова двинулись в путь.

Шалава же эта вся извертелась на заднем сидении, очевидно, мучаясь отсутствием к её особе нашего внимания, наконец, высунулась между водительским и пассажирским сидением.

— Ну, и куда мы едем?

— Тебе-то не всё равно, — огрызнулся я. — Едем, куда едем.

Она наигранно надула губы и заткнулась, но ненадолго.

— И вот что, мы так и будем ехать и ехать?

— Да, — весело сказал Пётр, — Но до темноты.

По лицу шалавы, наконец, пробежало хоть какое-то волнение.

— До темноты? — как-то тихо спросила она. — А дальше что?

Меня это начинало веселить, а Пётр так же просто и серьёзно ей ответил:

— Потом мы заедем поглубже в лес и там припаркуемся на ночь, поужинаем и ляжем спать. Ты ведь с нами поужинаешь?

Кажется, девка струсила. Куда-то делось её глупое лицо. Она откинулась на сидение и стала смотреть в окно. Мы с Петром переглянулись.

— Молчание — это знак согласия? — с издёвкой, страшным голосом спросил я, но Пётр недовольно посмотрел на меня и прошептал:

— Не надо, не пугай её.

Солнце как-то резко упало за горизонт, наступили сумерки. Я включил фары и стал думать, что пора остановиться, пока совсем не стемнело, и устраиваться на ночлег.

— Остановите, — вдруг сказала девушка. — Выпустите меня.

— Останови, — попросил меня Пётр.

Я прижался к обочине и остановился. Пётр вышел и так же учтиво открыл ей дверь и подал руку. Та по-королевски вышла с крепко поджатыми губами, выдернула свою руку из руки Петра и, не прощаясь, пошла по дороге.

— Не стоит благодарить, — высунувшись в окно, крикнул ей в спину я.

Пётр стоял рядом с внедорожником и смотрел ей вслед. Я оглядел место, где мы остановились. Оно выглядело довольно подходящим. Справа темнела небольшая просека, по которой можно сразу углубиться в лес. Слева раскинулось поле, покрытое пеленой вечернего тумана. Было довольно сыро и зябко.

— Пётр, может быть, здесь и остановимся? Темнеет быстро, не вижу смысла ехать дальше. Предлагаю прямо здесь свернуть в лес и устроиться на ночлег.

— Поддерживаю, — сказал Пётр, но не двинулся с места.

Я высунулся в окно и посмотрел туда, куда глядел Пётр. Он всё ещё смотрел на девушку, которая отошла от машины на сотню метром и уселась на обочине.

— Не понимаю, что ты хочешь? — спросил я.

Вместо ответа, Пётр залез на своё сидение и сказал, чтобы я ехал. Я завёл автомобиль и, проехав до просеки, свернул в лес. Найдя удобную стоянку под листьями раскидистого клена, я вышел и оглядел место на предмет заметности с воздуха, потому что помнил про квадрокоптер. А кленовая роща была идеальным убежищем.

Я быстро достал всё для костра и занялся им, поручив Петру ставить палатку. Костёр быстро разгорелся. Я развесил над углями котелки с водой и жидкой похлёбкой. Дела у Петра тоже шли хорошо: палатка уже стояла. Да что с ней было возиться? Она же самонадувающаяся! Выдернул клапан — и всё! Пётр побросал в палатку термоспальники. Я поставил на землю миски и разлил в них горячую похлёбку. Пётр как-то тихо и послушно взял миску, но не прикоснулся к еде. Он как-будто бы чего-то ждал.

Вдруг раздался звук сломанной ветки. Я положил руку на топор и замер. Пётр улыбнулся и тихо произнёс:

— Что ты тут делаешь?

Из темноты в круг света вошла девушка. Она выглядела испуганной и замёрзшей. На её лице не осталось ни следа той глупой беспечности, которая меня так раздражала. Она робко спросила:

— Простите меня… Можно я с вами посижу до рассвета?

— Садись, — сказал Петр, уступая ей своё место.

Девушка, ещё более оробев, приблизилась и села на предложенное место. Пётр, кажется, был счастлив, как будто он получил что хотел, но пытался свою радость скрыть.

— Ужин готов. Может, разделишь его с нами?

— Нет-нет, — быстро сказала девушка. — Я не голодна.

Я с удивлением посмотрел на неё. Похоже, она делала попытку сохранить своё достоинство. Это было хоть и наивно, но достойно уважения.

— Как тебя зовут? — спросил Пётр.

— Настя, — тихо ответила девушка и опустила глаза.

— Анастасия, значит, — проговорил Пётр. — Какое красивое имя. По-гречески оно означает «воскресение». Воскресение для жизни, жизни вечной.

Девушка, наконец, оторвала взгляд от земли и подняла на Петра. Всполохи огня играли в её расширенных зрачках.

— Анастасия, — немного небрежно сказал Пётр, — мы сейчас будем ужинать. Тебя это не смутит? Потому что нас это смущает. Мы привыкли есть вместе и смущаемся, если кто-то не ест и смотрит на нас.

— Хорошо, я могу пока уйти.

— Нет, что ты. Лучше давай поужинаем вместе!

— Хорошо, я могу… чтобы вас не смущать…

Пётр победно посмотрел на меня. Я понял. Сделал ещё одну порцию и передал её Петру, а он подал её девушке.

— Анастасия, у нас есть обычай благодарить за трапезу. Раз уж ты здесь, может быть, ты к нам присоединишься?

Оказалось, Анастасия уже успела набить себе рот едой. При этой фразе она зависла, вынула изо рта ложку и смущённо отставила тарелку.

— Да, а что нужно делать? — невнятно спросила она.

— Радоваться! — отозвался Пётр и, закрыв глаза, с чувством произнёс:

— Благодарим тебя, подающего радость нам и пищу, тепло огня и уют лесного пристанища! Благодарим Тебя, пославшего нам гостю — Анастасию, и просим благословить нашу трапезу и наше общение.

— Да будет так, — со знанием дела отозвался я.

Анастасия низко наклонилась над миской и её плечики вздрагивали. Похоже, она заплакала.

— Что-то похолодало… — вдруг сказал Пётр. Он повернулся ко мне и подмигнул. — Принеси, пожалуйста, термоодеяла.

Я залез в багажник, нашел пару упаковок серебряных одеял, и подал Петру. Он достал одно и укутал им Анастасию.

— Так нормально? — спросил он.

Настя, не поднимая головы, кивнула. Она не ела.

Пётр подсел к ней поближе и тепло спросил:

— Почему ты не ешь? Не вкусно?

— Почему же… вкусно. Очень вкусно! Я давно вот так вот хорошо не сидела и не ела…

— Не так, а как обычно? — вдруг перешёл в наступление Пётр.

Анастасия вздрогнула и с укором посмотрела на него.

— Извини меня, — сразу отступил Пётр. — Ну ты ешь, ешь.

Чай в котелке вскипел и был разлит по кружкам. Я молчал и с интересом наблюдал за действиями Петра. Он был прямо как тот, кто аккуратно разбирает завалы обрушившегося дома, в надежде найти уцелевших.

Девушка продолжила есть, но уже как-то задумчиво. Пётр передал ей чай. Девушка взяла кружку озябшими руками, задрожала и вдруг… заговорила.

— Я не такая, не думаете… Я не такая!

— Не такая? — переспросил Пётр. — А какая же ты?

— Я ненавижу это, — тихо сказала Настя. — Вернее, я ненавидела это… Но привыкла. Я даже стала думать, что всё делаю правильно. Ведь за столько времени, сколько я предлагала себя, ещё никто не отказался! А вы… отказались… Я сразу поняла, что вы — другие, но не могла это сразу принять и поступить по-другому. Я просто уже не помню, как поступать по-другому. Простите мне мою глупость!

Я был потрясен. Я не ожидал такого поворота, это казалось просто чудом!

Пётр подхватил разговор.

— Анастасия… Настенька, — ласково начал он. — Мы всё понимаем, и тебя ни в чём не виним, ибо нет вины в том, что человек ищет любви и тепла. Ведь человек создан Богом для того, чтобы жить в любви, и поэтому каждому человеку в мире без любви одиноко. И, может быть, ему на душе и полегчало бы, если бы нашёлся кто-нибудь, кто сказал хотя бы хоть одно-единственное ласковое слово и обнял. Но почему-то человек в глубине души считает, что это нельзя получить просто так, он считает, что это нужно только заслужить, или за это нужно заплатить.

Девушка изумленно на него смотрела и легонечко кивала.

— Да, я так именно и думала, — прошептала она.

— Да! И не ты одна! — поддержал её Пётр. — Все так думают. И люди часто только ради того, чтобы побыть в объятиях и почувствовать тепло, уют и безопасность, отдают своё тело, как плату за это. Но это — неправда! Каждый человек достоин любви и тепла только потому, что он — человек. И есть тот, кто дарит это даром, не требуя ничего взамен.

Девушка трепетала. Пётр своими руками обхватил её руки, которыми она держала кружку, и помог ей сделать глоток. Он смотрел ей прямо в глаза.

— Ты знаешь Его?

— Это… Вы? — спросила она.

— Нет, — засмеялся Пётр, — но я Ему служу.

Девушка с удивлением посмотрела на него, потом перевела взгляд на меня.

— Нет, нет, нет!! — засмеялся я. — Он не мне служит!

Пётр стал серьёзным. Я видел, что он опустил голову, как он всегда это делал во время молитвы, и сказал:

— Я служу Богу.

И замолчал. Я удивился, почему он больше ничего ей не сказал. Они смотрели некоторое время друг другу прямо в глаза, потом девушка сказала:

— Я так и поняла. Я знала это.

Я в недоумении замер. Она знала? Она знает Бога?

— Моя бабушка была верующая… Она крестила мою маму. Но моя мама не стала жить так, как жила моя бабушка. Она говорила, что Бога нет, иначе его бы обязательно нашли и научно доказали. Бабушка с ней спорила, но бесполезно. Потом бабушка умерла, умерла и мама. И я испытала это одиночество, о котором Вы говорили. Моя мама меня так и не покрестила, хотя бабушка очень хотела. Сейчас я очень жалею об этом.

— Ты хотела бы креститься? — быстро спросил Пётр.

— Да, — тихо ответила Настя.

— А что ты знаешь о том, во имя которого ты хотела бы креститься?

— Но разве о нём можно знать хоть что-то?

— Можно. Конечно можно. Можно узнать Его любовь и наполниться ею. Об этом рассказать невозможно, но я могу попробовать. Ты хочешь?

— Да, — сказала Настя. — Я хочу… я очень хочу…

Пётр сел рядом и полуобнял её за плечо. Девушка совершенно по-детски прижалась к нему и закрыла глаза. А Пётр заговорил, как на распев, как будто бы рассказывал ей сказку:

— Настенька… Я расскажу тебе то, что знаю об Отце нашем Небесном, а ты слушай. Сначала не было ничего. Потом Бог создал мир. Это было много-много лет назад. Бог очень радовался миру, говорил, как он хорош, но не хватало в мире человека. И тогда Бог создал человека, чтобы его любить, подарил ему землю рая и дал задачу: возделывать эту землю, чтобы сделать её красивой, и хранить её. Но однажды человек возгордился собой и захотел сам стать как Бог. Он перестал слушаться Бога, нарушил Его заповеди, а потом, как нашкодивший ребенок, стал бояться и избегать Его. Человек стал творить зло. И Бог изгнал его из рая.

Настя открыла глаза и удивлённо произнесла:

— Как же так? Разве ему не было жалко человека? Почему же Бог не захотел его простить?

— Было жалко, конечно. Но человек о прощении его не просил. Как можно давать прощение тому, кто об этом не просит?

Настя грустно посмотрела в землю. Пётр продолжал:

— Через человека в мир пришла смерть. Бог же оставался непорочным и Святым, и человеку стало невыносимо помнить о Нём, потому что память о Боге мешала ему творить зло. И человек отгородился от Бога и постарался о Нём забыть. Но Бог о человеке не забыл, посылая к нему пророков, которые рассказывали человеку о его любви. Некоторые слушали их, радовались и возвращались к Богу, а другие негодовали и старались их убить, потому что их чистота и святость были мучительным напоминанием о содеянном зле. И тогда Бог послал Своего Сына — Того, который существовал до сотворения мира, для Него и через Него был сотворен этот мир, чтобы Он стал его царём.

— Как? — изумилась Настя. — У этого мира есть царь?

— Да, дорогая Настя, — проговорил Пётр. — Но зло, захватившее мир, не захотело, чтобы Он здесь царствовал. И тогда Бог сотворил немыслимое: его Сын как человек родился во плоти от Девы Марии и вырос в человеческой семье. А когда Ему исполнилось тридцать лет, вышел на проповедь, стал рассказывать о своём Боге Отце, и Его свидетельство стало очень важными для человечества, потому что только Сын по-настоящему знает каков Отец. Сына звали Иисус, а люди добавляли к его имени титул «Христос», что означает Помазанник, Царь.

— Как же целый Бог мог вместиться в одного человека? — удивилась Настя.

Пётр улыбнулся и загадочно проговорил:

— Это тайна. Тайна боговоплощения. Нам не всё открыто, но мы знаем, что Бог совершил кеносис — Он себя умалил. И Иисус пришёл в этот мир как Царь мира. Он дарил Божью любовь людям и исцелял всех. Но люди не смогли вместить Его любовь, потому что были злы, и убили Его самой страшной и мучительной смертью — через распятие на кресте.

Настя тяжко вздохнула, но промолчала. Пётр после заметной паузы проговорил:

— Казалось бы, зло восторжествовало, ведь оно убило Саму Любовь на кресте, и с этого дня оно могло безраздельно править миром. Но Христос воскрес на третий день, как предсказывали многие пророки, и пришёл к своим потерявшим всякую надежду ученикам и пребывал с ними сорок дней, уча о Царстве Небесном. После Он вернулся к Отцу на Небеса, но послал в сердца учеников Святого Духа, которого назвал Утешителем, духа любви, через которого Он может теперь существовать и действовать среди верных Богу людей.

Настя приподняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Он склонился к ней и тихим волшебным голосом произнёс:

— Понимаешь? После того, как люди убили на кресте Царя мира, Бог может существовать в этом мире только когда есть те, кто верит в Него. Но таких людей становится всё меньше и меньше, и, возможно, наступят такие времена, когда на Земле не останется ни одного человека, знающего Бога, верующего в Иисуса Христа, способного вместить Святого Духа и жить в любви. А в мире без любви Бога будет царствовать нелюбовь, и воцарятся ужас и насилие, люди будут испытывать жуткие страдания. И тогда Бог закончит этот мир, также, как его начал, и настанет другой мир — новые небо и земля. В этом мире не будет зла, и все, кто страдал, будут жить в мире и любви, и будут бессмертны. Ведь зло не должно быть бессмертным! Бессмертной должна быть только любовь. И этот мир и будет Царством Божием.

— Почему ты считаешь, что скоро не будет никого, кто верит в Бога? А вдруг наоборот, в Бога поверят все люди на земле? — с восторгом спросила Настя. — Что тогда будет?

Пётр улыбнулся ей и сказал:

— Тогда будет Бог во всём! Наш мир преобразится и станет Царством Бога и без апокалипсиса. У человечества был шанс всё исправить… Но он им не воспользовался, и сейчас я вижу, что всё идет, к сожалению, по худшему варианту. Но очень хочу, чтобы было по-другому. Я не хочу, чтобы живущие сегодня люди забыли о Боге, потому и иду по Земле и делаю дела Его. Ведь как же люди узнают и поверят Богу, если не будет того, кто расскажет им о Нём?

— Как это прекрасно и интересно! — в восхищении сказала Настя.

Я был не менее поражён, ведь я никогда до этого ничего подобного не слышал.

— Теперь ты должна отдохнуть, — сказал Пётр и поцеловал её в макушку. — Не возражаешь, если мы заночуем в палатке, а ты — в автомобиле?

— Нет, конечно же, нет, — улыбнулась Настя. — Ведь я теперь не одна… Со мной Бог!

Я быстро разложил сидение, и Пётр отвел её к внедорожнику. Я затушил костер, залез в палатку и в сильном волнении стал ждать Петра. Пётр вошёл тихо и зашуршал, забираясь в термоспальник.

— Девушку оставлять больше нельзя, — сказал мне Пётр, — но с собою взять мы её тоже не можем. Но есть выход. Завтра мы заедем по пути в одно место, где меня знают и ждут. Там живёт одна пожилая женщина. Она много трудится, а детей не имеет. Отвезём Настеньку к ней. Будет ей как дочка.

Я дождался, когда он закончит, чтобы ему сказать:

— Пётр, я понял, кто ты. Ты — один из тех пророков, которые посылались в наш мир говорить о Боге, за что их и хотели убить. Ты — настоящий пророк!

— Благодарю тебя, Отец наш Небесный, за откровение, которое Ты дал брату Андрею! — воскликнул Пётр. — И… помоги ему, пожалуйста, совершить его дело, на которое Ты его призвал!

— Меня Бог тоже призвал? Я тоже… пророк? — подскочил я.

Пётр молчал и, лежа на спине, улыбаясь смотрел на меня. Я видел, как в полутьме сияют доброй красотой его глаза.

— Что ж… да будет так, — тихо ответил я, радостно принимая своё призвание.

Мягкое тление заката пронзило стекло магнекара, слепило глаза через зеркало заднего вида. Их магнекар стоял на обочине магнестрали, вне звукозащитного щита, который приглушённо гудел, принимая на себя вибрацию заключённого внутри него транспортного потока. Савватий увидел, что Александр прикрывает от солнца лицо рукой, и заботливо затемнил стекло.

Александр размышлял над картой. Савватий коротко глянул в его сторону и принялся нервно барабанить пальцами по рулю. Александр, из уважения к нему, делал вид, что не замечает этого. Наконец Савватий решился заговорить.

— Наставник… — тихо позвал он.

Александр повернул к нему лицо и посмотрел в глаза. Савватий не принял взгляда и опустил голову. Александр положил ему руку на плечо и немного развернул его к себе.

— Что ты хотел? — мягко спросил он. — Ты свободно можешь открыть мне своё сердце.

— Наставник, — тихо повторил Савватий. — Я хочу исповедать тебе страх… я всецело пленён им…

— Страх? — переспросил Александр. — Чего же ты страшишься?

— Не могу точно выразить, — тихо ответил Савватий. — Я… я так же, как и ты прошёл все армейские дороги нашего времени и видел много… я никогда не был особенно смелым человеком, но… когда я встретил тебя и по твоему слову уверовал, вера придала мне особую крепость духа. Я стал способен на поступки, на которые раньше способен не был. Меня уже не могло испугать ничто: ни ужасы ран, ни ночные нападения противника. Хотя многое было предельно ужасно… Когда бойцы нашей роты… наши с тобой друзья… попали в плен к террористам… Ты помнишь, как мы страдали, зная, какие они в плену испытывают унижение и муки? Помнишь, как я тогда участвовал в переговорах, чтобы вызволить их из плена? Но вместо ребят нам вернули их отрезанные головы… и мне пришлось сказать об этом их матерям! Это был ужас…

Савватий еле сдерживал себя.

— Брат Савва… Савва… — Александр за плечо тормошил его. — Я помню всё! Но почему ты мне это сейчас говоришь?

Савватий прерывисто вздохнул и ответил:

— То, что я испытываю сейчас… больше того ужаса…

Савватий посмотрел на Александра: понимает ли он? Александр, молча, ждал. Тогда Савватий тихо продолжил:

— Это всё было давно… После уверования я посвятил всего себя молитве и поклонению Господу, отрёкся от всего ветхого, что было во мне. Отрёкся я и от оружия. Сегодня, когда мы получили благословение на его применение, и я снова взял в руки винтовку… я понял, что уже не имею того воинственного духа… он покинул меня… остался за стенами обители. Наставник… я больше не воин, прости меня. Я боюсь, что в ответственный момент страх овладеет мною и я… я всех вас подведу.

Александр посмотрел в окно и, как можно более беспечно, сказал:

— Закат красивый. Выйдем? Поглядим?

Савва с волнением посмотрел на него, пытаясь понять его настроение, и кивнул. Они вышли. Александр опустил дверь магнекара, опёрся на него спиной и, скрестив руки на груди, устремил взгляд в небо. Савватий неловко встал рядом.

Действительно, закат был необычайно хорош. За их спинами темнел сосновый бор, верхушки сосен горели в лучах заката, как охваченные пожаром, а перед глазами до самого горизонта расстилались залитые красно-оранжевым цветом луга. Здесь, в сотнях километров от мегаполиса, пахло землей и листьями, ветер омывал ноздри запахами хвои, полевых трав и цветов.

Увидев их, Серафим и Максим вышли из своего магнекара и подошли к ним.

— Получаем эстетическое наслаждение? — спросил Серафим своим сильным голосом, который был под стать его фигуре. — Вот так дела!

— Брат Серафим, — сказал Савватий. — Хорошо, что вы подошли. Я хочу исповедаться перед вами… Я готов сказать то, что я сказал Наставнику: я не готов к миссии, я боюсь подвести всех вас. Я перестал быть способным на решительные действия и необходимую агрессию. Я не могу возжечь в себе боевой дух… Я всё позабыл…

— Нет, брат Савва, — прогремел Серафим. — Ты — смелый. Я вот и сам себе боюсь даже признаться в том, что ты сейчас исповедуешь при всех. — Он посмотрел на Александра. — Наставник, я тоже всё позабыл!

Александр с улыбкой недоверия посмотрел на него, и Серафим ухмыльнулся. Александр перевёл взгляд на Максима, который стоял немного отстранённо, устремив свой взгляд в какую-то точку на горизонте.

— А ты, брат Максим… ты тоже всё позабыл?

Максим резко повернулся и глянул на него. Отвернулся опять. Александр знал его огненный характер и терпеливо ждал: Максим не мог не ответить. Наконец, Максим справился с собой и с лёгким выдохом, сокрушённо сказал:

— Нет, братья… Я не забыл. О, как бы я хотел вымолить это забвение, но не смог. Я борюсь с этой страстью, как с превосходящими силами противника, и всегда прошу тебя дать мне благословение ужесточить посты, чтобы подвергнуть плоть более суровой аскезе… — Максим повернул к Александру покрасневшее лицо и надрывно произнес: — Но как только я взял в руки эту… чёртову винтовку, я испытал такую сладость… такой восторг, как будто и не было всех этих лет… как будто и не было в моей жизни благодати! Моё сердце вмиг предало Господа… Помилуй меня, мой Боже!

Все молчали, осмысляя услышанное, и в сердцах молились друг за друга. Александр заговорил:

— Значит, пришла и моя пора исповедаться перед вами, братья: и я не в чине ангельском. Благодарю Бога за вашу открытость и ваши немощи, ведь, как напутствовал меня владыка, в немощи сила Божия и свершается… И я немощен: вчера, когда настиг противоречащего… я пришёл в такую ярость, которую не испытывал много лет… И в этой ярости потерял контроль над рассудком и совершил ошибки…

Все напряжённо слушали.

— Наставник! — воскликнул Савва. — Ты — единственный из нас, который встретился с ним лицом к лицу. Ужасен ли его вид?

— Нет… не ужасен. Напротив… — сдавленно сказал Александр, — его лицо было прекрасно! И в этом заключается вся вражеская подлость… У него было красивое простое лицо, и добрые глаза. Он выглядел немного худым и ослабленным. — Александр почувствовал головокружение и облокотился рукой на плечо Савватия. — Это и было то дьявольское обольщение, о котором предупреждал нас владыка. Я имел благословение на его пленение или уничтожение, но, когда он смотрел мне в глаза, его взгляд проникал в меня… во мне утишался, смягчался дух, согревалось сердце. Я чувствовал к нему дружественность… — Александр стиснул пальцами наплечник Савватия и воскликнул:

— Дьявольские чары! Каким же сильным было это искушение!

— Это чары. Это чары, — торопливо поддержали его Серафим и Савватий.

Максим молчал и в сильном волнении слушал Александра.

— Я был в оцепенении и не мог справиться с этим. Он попросил его отпустить, потому что-де, очень спешит, чтобы помочь одному умирающему человеку. И я покорно его слушал! Но как только он понял, что его чары овладели мной и он собрался уйти, я повалил его на колени и что есть силы ударил в лицо, чтобы освободиться от этого наваждения… Когда он упал и закрыл глаза… мне стало легче… но от пережитого пришло состояние аффекта! Я страшно хотел его убить, но не знал как: он имел вид обычного человека, и мне не хватало моральных сил, чтобы задушить его руками, и я не имел оружия — у меня оказалась только полицейская плеть. Я был как в бреду. Я даже не помню, как на тросе вздёрнул его на ветке, задрал ему одежду и заткнул ею его рот, чтобы не слышать более имя Господа из его мерзких уст, зажёг электроплеть и отхлестал его так, что запахло горелым мясом. Только тогда, когда мне показалось, что он умер, я почувствовал спокойствие и полное освобождение… Я вышел из-под его контроля. Но, видите, я его недооценил. Он не только остался жив, но пленил ещё одну несчастную душу. Я всем сердцем сокрушён и укоряю себя, что тогда не хватило сил довести дело до конца…

— Отец Александр, — подал голос Максим. — Ну, кто бы из нас на твоём месте смог поступить иначе? Кто может осудить тебя? Ведь никому из нас не выпадала на долю встреча с самим противоречащим! Никто не знает, как с ним сражаться! Нам благословили винтовки, но помогут ли вообще пули?

Серафим невесело хмыкнул:

— Эх, братья! Все согрешили, чего там. Но милостив Господь и Он не оставит нас.

— Аминь, — сказал Александр.

Он вымученно улыбнулся, сгрёб всех в охапку и обнял так, что брякнули, стукнувшись друг о друга, шлемы, и с чувством сказал:

— Ах вы мои несвятые святые! Да простит вас Господь, да помилует.

Последний луч солнца, вспыхнув, сцепившись в смертной хватке с алой, как кровь, дождевой тучей, застлавшей горизонт, и, проиграв схватку, угас. Стало стремительно темнеть. Они стояли в кругу, обнявшись за плечи, прижавшись друг другу шлемами, испытывая общую радость от этого единства. Савватий с большим волнением сказал:

— Братья! Я понял, наконец, чего страшусь. Мне не страшно умереть, страшно предать душу и разум в плен противоречащему. Давайте друг другу дадим обеты, что, если эта злонамеренная тварь попытается пленить душу и разум кого-либо из нас, чтобы ввергнуть в вечные муки… давайте поклянемся перед Богом, что сделаем всё возможное, чтобы вызволить брата из чар дьявольских! А если не получится живым… Когда в окружении была опасность живыми в плен попасть к террористам, помните, как мы прятали для себя один патрон на всякий случай? Вот и сейчас я вас прошу… если тьма поглотит мой разум, прошу вас, поклянитесь мне, что убьёте меня! Лучше мне погибнуть от вашей руки, чем стать слугой противоречащего…

— Брат Савватий, — благоговейно сказал Александр. — Я клянусь тебе в этом, но и в свой черёд прошу вас, братья, поклянитесь! Поклянитесь мне, что попытаетесь спасти меня! Если же это невозможно, то я хочу принять от вас смерть.

— Хорошо вы сказали, братья, — с усмешкой произнёс Серафим. — Я принимаю этот обет и клянусь перед Богом, что совершу это для вас. Я всегда был не прочь убить кого-нибудь из вас, когда вы меня раздражали, теперь у меня будет для этого благочестивый повод!

Максим мрачно поднял на него глаза, покачал головой, осуждая за такую легкомысленную шутку, и прошептал:

— Страшное вы сказали, братья… — Я клянусь вам, что сделаю всё, чтобы вас спасти и оставить в живых. Если это будет невозможно… совсем невозможно… Нет!!.. Я все равно что-нибудь придумаю!

— Любимый брат Максим, — с теплотой сказал Александр. — Я прошу тебя лично об этом. Если ты мне пообещаешь, то я буду спокоен за свою посмертную участь. Пока я в разуме, я говорю тебе и всем вам! Братья! Я счастлив быть с вами вместе и жить нашей общей святой жизнью, и для меня будет высшей радостью и умереть от вашей руки. Если мой разум помутится, и вы услышите от меня другое — не верьте мне! Я люблю вас!

Александр ещё сильнее сжал их плечи. Так они и стояли, обнявшись, и молчали, проживая каждый момент этого единства и затишья в боли сердца.

На предплечье Савватия подал сигнал «Следопыт». Он посмотрел на него и доложил:

— Федералы прислали данные поиска. Пересылаю всем.

У всех «Следопыты» подали сигналы. Александр с трудом отпустил братьев, понимая, что время положило конец тому, что было, и начинается новое, в котором того, что было, уже не будет никогда.

Он посмотрел сообщение. Камера на семьсот десятом километре магнестрали фиксировала идентификатор искомого магнекара, а камера на развилке семьсот двенадцатого километра — уже нет. Следовательно, где-то на участке в два километра кар сошёл с магнестрали.

— Там есть деревня, — сказал Савватий. — Возможно, они там.

— Ну что ж, — сказал Серафим. — Это недалеко совсем, чуть более ста километров. За полчаса будем на месте.

— По магнекарам, — скомандовал Александр. — Только прошу вас, водители, не забудьте включить режим «Следование колонной», чтобы нас опять не разбросало по полосам. Не то опять будем друг друга дожидаться на нужном месте.

Быстро, но без особенной спешки они вернулись в магнекары, и опустили двери. Магнекары плавно вырулили к малоскоростному магнерельсу, набрали допустимую скорость и влились в транспортный поток.

Серафим тихо помолился и посмотрел на Максима, который полулежал в сидении и в большом напряжении смотрел в потолок. Серафим слегка толкнул его локтем и, не добившись внимания, осторожно спросил:

— Может быть, поговорим?

— Может быть, не будем об этом? — резко отреагировал Максим.

— Может быть, будем об этом! — утвердительно сказал Серафим.

— Что ты хочешь? — повернул к нему лицо Максим.

— Я не могу понять, что тебя беспокоит.

— Меня беспокоит то, что меня не волнует то, что вас беспокоит, — жёстко ответил Максим.

— Хорошо, — миролюбиво отреагировал Серафим. — И как ты с этим будешь справляться?

— Как обычно, брат Серафим, — немного смягчившись, сказал Максим. — Он ослабил ремень бронеразгруза, залез под него рукой и вытащил из внутреннего кармана форменного кителя образ Спасителя, приладил его на приборной панели и нежно пальцами провёл по Его Лику. — Пока вы рефлексируете над своими страхами перед противоречащим, я в предвкушении буду взирать на Иисуса и молить Бога, чтобы он положил Его врагов Ему под ноги. И, если Господь благоволит свершить это через меня, то я приму это с радостью и благодарностью. Быть избранным для совершения Божьей воли, быть оружием Бога — что может быть более великой честью? Я не испытываю никакого страха, напротив, восторг и упоение. Я жажду встречи с противоречащим. Я не боюсь, я жажду взглянуть в его глаза, чтобы выстрелить ему промеж них. Пусть его лицо и красиво, но пуля разворотит в дребезги эту лживую личину. Если же получится так, что мы одновременно все откроем по противоречащему огонь, я буду молить Бога, чтобы экспертиза подтвердила, что именно моя пуля причинила летальный урон.

— Хороший план, брат! — добродушно сказал Серафим.

Максим выдохнул и повернулся к нему.

— А у тебя, есть ли план у тебя?

— Конечно, — серьёзно сказал Серафим. — Я всё продумал. Ты знаешь, чего больше всего боятся бесы?

Максим задумался, вспоминая писания.

— Имени Иисуса?

— Бесы… — медленно произнес Серафим, надвигаясь на Максима и вдавливая его в стенку кара. — Бесы, брат Максим, больше всего боятся… щекотки и смеха!

— Отодвинься от меня, — пряча улыбку, нахмурил брови Максим.

— Ты боишься щекотки? — спросил Серафим, нависая над ним.

— Боюсь, — признался Максим.

— Тогда проведем экзорцизм, — сказал Серафим и большой пятернёй потянулся к его боку.

— У меня бронежилет, — не дрогнув, посмотрел на него исподлобья Максим.

— Это меняет дело, — легко согласился с этим Серафим и отодвинулся. Максим расправил плечи и снова удобно устроился на сидении.

— Ты слышал историю про Мартина Лютера? — не отставал от него Серафим. — Когда однажды ночью он услышал леденящий душу вой? Он сначала страшно испугался, но потом подумал, что это, скорее всего, дьявол, и спокойно заснул.

— Нет, не слышал, — улыбнулся, наконец, Максим.

— Как так не слышал?! — с наигранным возмущением сказал Серафим. — Я же только что рассказал её тебе!

Максим с любовью посмотрел на Серафима и произнёс:

— Что бы я делал без тебя, брат Серафим!

— Известно что! — воскликнул Серафим. — Ждал бы результатов экспертизы!

И они оба весело засмеялись.

Магнекары притормозили на обочине у края деревни. Послушники быстро покинули кары и по знаку Александра укрылись в деревьях у дороги. Сумерки стали густыми. Александр дал команду включить пси-связь, ночное видение и пристегнуть магазины.

— Братья, — тихо сказал он, — ставлю задачу: осмотреть каждый дом. Если встретите противоречащего, благословляю без команды открыть огонь на поражение.

— Наставник, — подал голос Савватий. — Что, если с ним будет тот парень… обольщенный?

— Ему необходимо по возможности сохранить жизнь. Может быть, оставшись без контроля, он придёт в себя. Мы сможем помолиться о нём, чтобы он обратился к истинной вере.

— Принял, — ответил Савватий.

— Брат Максим, — негромко подозвал Александр. — Ты пойдешь впереди. Брат Серафим — ты прикроешь спину. Я и брат Савва двигаемся в центре. Савва — ты смотришь слева, я — справа. Выдвигаемся.

Немного пригибаясь к земле, прижимая к груди винтовки, группа бесшумно скользила между деревьями и кустарниками. Вдруг Максим поднял сжатый кулак, и все остановились.

«Я вижу что-то, — по пси-связи передал он. — Оно стоит между деревьями. Большое».

— Осмотри, — коротко скомандовал Александр и рукой показал, чтобы все присели.

Максим медленно подобрался к неопознанному объекту.

«Это магнекар, забросанный ветками», — доложил он.

— Слава Господу, — тихо произнёс Александр. — Мы набрели на след. Максим, осторожно проверь этот дом.

По пояс в траве они тихо подкрались к крайнему дому. Максим переключил тепловидение на сканнер.

«Чисто, — доложил он. — Дом — полная развалина, тут с одной стороны полностью обвалилась крыша. Но у порога трава примята. Недавно в дом кто-то заходил».

— Понял тебя. Что с другим домом?

Группа переместилась к следующему дому. Максим шёл впереди, раздвигая стволом винтовки траву и ветки тонких деревьев подлеска, которым заросло пространство между домами. У порога он остановился.

«Они тут были, — передал он. — Дом полностью сгнил, изнутри несёт плесенью. Им тут не понравилось, и они, скорее всего, ушли. Возможно, они так же, как и мы осматривали дома, в поисках подходящего. Наверное, искали место для ночлега».

— Нужно подтвердить твою гипотезу. Веди к следующему дому.

Третий дом выглядел покрепче. Участок вокруг него не был сильно заросшим, угадывалось, что некогда здесь был свой сад. Вокруг дома сохранился забор. Александр дал команду всем остаться за забором и послал Максима вперёд. Тот подкрался к крыльцу, осмотрелся и доложил:

«Отец Александр, вижу следы недавнего и, возможно, длительного присутствия. Подрезана крапива, к крыльцу протоптана тропинка. Сканер не видит ничего живого. Возможно, дом пуст».

— Занять периметр, — скомандовал Александр.

Он дал знак Савватию, они вместе подошли к дому и поднялись на крыльцо.

Дверь снаружи была заперта на доску, которая была продета в дверные ручки. Александр вытащил её и тихо вошел внутрь.

«Наставник, — снова в псифон подал голос Максим. — В следующем доме пусто, а через дом сканнер видит присутствие людей. Три человека. Дом жилой».

— Хорошо, — ответил Александр. — Мы займемся им сразу, когда закончим тут осмотр.

Пол в доме был чисто выметен. На кухне аккуратно расставлена посуда. Савва обнаружил помойное ведро и вытащил оттуда какую-то упаковку.

— Творог ели, — понюхав, сказал он. — Но не скажу, что недавно: остатки творога прокисли. Хороший был творог, натуральный.

Александр включил сканер и осмотрел с помощью него посуду. На одной из кружек обнаружились отпечатки пальцев. Он аккуратно в перчатке взял её, завернул в пластиковый пакет и положил в подсумок бронеразгруза.

— Есть отпечатки пальцев, возможно, есть образец генетического кода, — в псифон сказал он всем. — Брат Максим, дай знать, есть ли смысл осматривать следующий дом или выдвигаемся к жилому?

«Наставник, смысла нет. Этот дом — самый подходящий для ночлега, больше сохранившихся домов, кроме того жилого, в деревне нет».

— Хорошо! Хотя… проверь и его, брат Максим. Мы не можем в нашей ситуации что-то пропустить, даже если кажется, что всё логично.

«Да, Наставник, ты прав. Сейчас проверю».

Максим осмотрел подходы к следующему дому, заглянул вовнутрь и доложил:

«Дом почти без крыши, внутри даже пола нет. Отсутствие каких-либо следов подтверждаю».

— Благодарю, брат. Теперь внимание всем: занять периметр вокруг жилого дома. Брат Савва, ты идешь со мной.

Максим и Серафим заняли позиции около дома. Александр, не спеша, поднялся на крыльцо. Савватий медлил.

— В чём дело, брат? — шёпотом спросил его Александр.

— Наставник, пусть во внутрь с тобой пойдёт кто-нибудь другой… — тихо произнёс Савватий.

— Это почему?

— Я же говорил, что могу всё испортить!

— Брат Савва, — с улыбкой прошептал Александр, — как я без тебя справлюсь с дипломатической стороной этого дела? Ты же знаешь, я часто в последнее время грешу гневом — срываюсь. Когда ты рядом, когда я знаю, что ты молишься обо мне, у меня на сердце мир. К тому же, я полностью доверяю твоему боевому опыту и не считаю, что ты можешь с чем-либо не справиться. Поднимайся, брат.

Савватий перекрестился и поднялся на крыльцо. Александр прошептал:

— Как ты думаешь, постучать лучше деликатно или сильно?

— Лучше позвонить, — сказал Савватий и показал на кнопку звонка справа от двери и добавил: — Хотя я понимаю: идея неожиданная.

— И гениальная! — тихо рассмеялся Александр, всеми силами стараясь поддержать беззаботный тон. — Ну, да поможет нам Господь! Брат Савва, прочитаешь про себя девяностый псалом за нас двоих?

Александр включил сканер и вывел на монитор шлема изображение. Он рассмотрел сквозь стену трёх человек. Две фигуры явно были женскими, причем в более массивной фигуре угадывалась женщина в возрасте, а в худенькой — молодая девушка. Третья фигура была мужская, но она не походила на того, с кем он встретился в парке. Он позвонил, внимательно наблюдая за реакцией хозяев и усмехнулся, когда увидел, как они встрепенулись. Мужчина немного помедлил, возможно, общался с полной женщиной, потом встал, подошёл к стене, взял какую-то палку и стремительно направился к двери. Александр инстинктивно отступил на шаг назад.

— Кто там? — раздался из-за двери грубый голос хозяина.

— Откройте! Полиция! — как можно твёрже ответил Александр.

— Мы не вызывали никакую полицию, — грубо произнёс мужчина. — Идите прочь!

— Откройте! Иначе это будет расценено, как неповиновение властям, а это преследуется по закону! Мы вынуждены будем применить силу!

— А… чтоб вас… — проворчал голос. Звякнула цепочка, щёлкнул замок, и дверь немного приоткрылась. В щель выглянул мужчина чуть старше средних лет с отёкшим лицом и небритыми щеками. — Что надо?

Александр смотрел на него сквозь монитор шлема, на котором проецировались данные сканера. Мужчина волновался, сканер регистрировал повышение температуры. Александр повернул голову и направил сканер на дверь, чтобы понаблюдать поведение женщин. Их позы выражали испуг: полная фигурка стояла возле худой и обнимала её голову руками, прижимая к своей груди.

Александр снова посмотрел на мужчину и сказал:

— Мы ищем двух особо опасных преступников. И у нас есть сведения, что они находятся в вашей деревне.

— Нет у нас никого, мы одни остались в деревне. Все остальные дома брошены из-за этой дрянной магнестрали. Невозможно тут жить стало совсем…

— Непосредственно рядом с вашим домом обнаружен магнекар преступников, — с напором произнёс Александр. — К вам они не заходили?

— Никого у нас не было.

— Разве? — напирал Александр. — Но данные говорят об обратном! Впустите полицейских для досмотра вашего дома!

— Не имеете права!! — вскричал мужчина. — Вы находитесь на частной территории!!!

— По закону, в связи с чрезвычайностью ситуации, вы обязаны предоставить возможность службам правопорядка осмотреть свою частную территорию.

Мужчина сквозь щель внимательно оглядел его. Он рассмотрел шлем, винтовку, висящую на ремне на груди, и прикрикнул:

— А ну предъявите ваши документы!

Александр ждал этого. Он вынул из бронеразгрузочного жилета электронную карту и поднес её к лицу мужчины. Тот внимательно изучил её, затем пристально взглянул в лицо Александру.

— И как я пойму, что на фото это — вы? А ну снимите шлем!

Александр переглянулся с Савватием, потом медленно отстегнул застёжку слева от подбородка и двумя руками снял шлем. Мужчина с пристрастием его разглядывал, сверяя его внешность с изображением на карте: русые волосы со стриженными висками на военный манер, короткая чёлка, падающая на высокий гладкий лоб; тёмные, сдвинутые брови, из-под которых на него спокойно смотрели содержательные, немного воспалённые серые глаза; прямой нос, точёные скулы, требовательно сжатые губы и гладковыбритый твёрдый подбородок.

— Вроде похож, — небрежно сказал мужчина. — Но всё равно я вас не впущу! Преступников никаких не содержим. К нам никто не заходил. А если бы и посмел, то вот! — мужчина показал, что в руке у него не палка, как сперва подумал Александр, а топор. — Я бы их тепло встретил!

Дело зашло в тупик. Александр снова одел шлем. И вдруг по пси-связи раздался голос Максима:

«Отец Александр, наблюдаю рядом с собой постройку, похожую на гараж. Разреши осмотреть?»

— Разрешаю, — ответил Александр.

— Вы о чём? — не понял мужчина.

— Одну минуту, — Александр отступил на шаг назад и заложил руки за спину, показывая своим видом, что чего-то ожидает. Мужик нервничал.

«Гараж осмотрен. Недавно в нём находился жидкотопливный автомобиль. Ещё воздух тут как-то по-особому пахнет… Разреши проверить по владельцу модель автомобиля?»

— Да, проверь, пожалуйста, — сказал Александр.

Мужчина заёрзал:

— Что происходит?

— Одну минуту, — продолжая разжигать его беспокойство, сказал Александр. — Я получаю сведения.

— Какие ещё…

«Отец Александр! Внедорожник Тойота Фортунер, крайняя модель, производство прекращено двадцать лет назад. Владелец Олег Фёдорович Козырев».

— Принял.

Александр поднял глаза и упёрся взглядом в мужчину, который весь извёлся у дверной щели.

— Олег Фёдорович, — медленно сказал он. — У меня для вас плохая новость: преступники угнали ваш внедорожник Фортунер… или, может быть… вы отдали его… сами?

— Что значит «Угнали»!! — вскричал мужчина. — Что за чушь вы несёте!!! У меня внедорожника этого нет уже много лет! Я раздолбал его по пням в лесу, когда ездил на рыбалку, и по частям продал скупщикам запчастей!

— Внедорожник до сих пор зарегистрирован на вас…

— …да это потому, что мне просто лень этим заниматься! Это же не магнекар какой-нибудь, который надо регистрировать для магнетрассы! Внедорожник… да кому он нужен?!! Столько лет не было до него никакого дела и вдруг — нате вам! Объявились!

«Он лжёт, — доложил Максим. — Наблюдаю свежую колею, которая тянется из гаража в лес».

— Я понял, — то ли Максиму, то ли мужчине ответил Александр. — Вопросов больше к вам не имею.

— Вопросов больше не имеете?

— Да, Олег Фёдорович. Извините за беспокойство в столь поздний час. Берегите себя! Опасно вам тут находиться с семьёй одними. Всего доброго!

Александр развернулся и начал спускаться с крыльца во тьму. Савва с недоумением смотрел ему в след. Мужчина также проводил его глазами и захлопнул дверь. Как только он это сделал, Александр быстро сказал:

— Транслирую звук! — и, повернувшись к дому, увеличил мощность сканера, включил лазерный микрофон, направив его на стекло окна.

Мужик, захлопнув дверь, не сразу отошёл от неё: казалось, ему тяжело стоять. К нему бросилась женщина и помогла добраться до стула. Она рыдала.

«Не голоси, мать, — сказал мужчина. — Ничего страшного ещё не произошло».

«Полицейские ушли? Как я испугалась!»

«Вряд ли они ушли. Ещё пошарятся по территории. Да и какие это тебе полицейские! Где ты видела полицейских с печатью интеллекта на лице и трёх высших образований: филологического, философского и богословского?!»

Серафим рассмеялся:

«Отец Александр, я не знал про твоё первое образование, только про последних два!»

— Тишина в эфире, — строго скомандовал Александр, и снова обратился в слух.

«Кто же они?» — в голосе женщины дрожал страх.

«А вот дьявол их знает. Думаю, это какая-то инквизиция».

Серафим не удержался и снова прыснул.

— Ти-ши-на в эфире! — угрожающе произнёс Александр.

«У полиции я таких винтовок отродясь не видывал, да и такого снаряжения!»

«Инквизиция?» — раздался нежный голос, который точно мог принадлежать молодой девушке.

«Не знаю! Я просто ляпнул, что в голову пришло. Может быть, это какая-то церковная полиция, которая охотится за инакомыслящими, объявляя их еретиками, хотя они сами ещё те еретики!»

«Папочка, мне страшно! Я боюсь за ребят! Им угрожает опасность! Вдруг их ищут из-за того, что узнали, что он изгнал из меня беса? Что он освободил меня?»

Александр пошатнулся и опёрся о ствол берёзы, росшей у крыльца.

«Доченька, как они могут узнать? Это произошло здесь, в четырёх стенах. А они ведь только что прибыли, милая! Они их преследуют давно, видно — за другие чудные дела, которые совершил через них Господь!»

«То есть эти люди… они против Бога? Как они могут считать еретиками этих замечательных и добрых людей? Они их… убьют?»

«Вряд ли, милая! Может быть, они хотят с ними просто поговорить… хотя не особенно в это верится… Но не будем волноваться — наши ребятки умненькие, и главное: видно, что Бог им как-то особенно благоволит. Даже если будут какие-то опасности, они смогут через них пройти, ведь с ними — Бог!»

Александра окатило внутри огнём. Он резко оттолкнулся от берёзы и пошёл к дому.

— Наставник… — попытался остановить его Савва, загородив путь рукой, но Александр с силой схватил её и отвёл. Он взошёл на крыльцо, вплотную подошёл к двери, как будто хотел её открыть и войти, но вместо этого тихо, но яростно произнёс:

— С нами Бог!

После развернулся и пошёл прочь. Он дошёл до замаскированного магнекара и стал ожесточённо расчищать его от веток.

— Отец Александр, — подошёл сзади Савватий. — Ты…

— Помоги, — коротко оборвал его Александр.

Савватий промолчал и стал помогать сбрасывать ветки. Когда расчистили дверь водителя, Александр открыл её и сел на водительское сидение. Включил свет. Медленно обвёл взглядом салон, открыл бардачок, осмотрел его, потом перевёл взгляд на пассажирское сидение, которое оставалось немного откинутым назад. Несомненно, недавно здесь ехал он. Противоречащий. Александр живо представил его в этом кресле, с этой искусительно-мягкой улыбкой на губах, и сквозь зубы ему сказал:

— Тебя никто не спасёт.

Ему показалось, что его противник на это слегка усмехнулся. Александр резким движением вышел из кара и с грохотом захлопнул дверь.

— Что это ты, отец Александр, сам что ли с собой разговаривал? — смеясь, спросил Серафим, который неслышно подошёл сзади. Он встал, опёршись плечом о ствол дерева, скрестив руки на груди.

— Плохо дело, — к Серафиму подошёл Максим и, опёршись своим плечом о его плечо, также скрестил руки на груди. — Значит, срочно нужен экзорцизм!

Они переглянулись с Серафимом и засмеялись чему-то своему. Александр, повернувшись к ним спиной, снял шлем и подставил взмокшие волосы ночному ветру.

— Экзорцизм… говоришь? — глухим странным голосом сказал он и закрыл лицо руками. — А-а, экзорцизм… Да, брат Максим, проведи, я прошу тебя, экзорцизм! Или ты, брат Серафим, давай, давай отчитку! Изгони, пожалуйста, из меня беса! Брат Савва, а давай лучше ты?

— В чём дело? — насторожился Максим. Он опустил руки и сделал к Наставнику шаг. — Я не понимаю тебя!

Александр оторвал руки от своего лица, резко обернулся и подошёл вплотную к Максиму, глядя прямо ему в глаза. Максим в ответ с замиранием сердца посмотрел на Наставника, и слабая подсветка шлема освещала оторопевшее его лицо.

— Брат Максим, — с какой-то внутренней болью заговорил Александр, — скажи мне, только честно скажи! Вот ты — человек праведной жизни, взявший на себя подвиг послушничества, подвиг аскета… Ты всерьёз посвятил всю свою жизнь Господу, коленопреклонённо вознося днём и ночью Господу молитвы… ты, пребывающий в суровых постах, медитациях, размышлениях и чтениях писания… Скажи мне, удалось ли тебе когда-либо изгнать из одержимого беса?

Глаза у Максима расширились. Он промолчал. Александр грустно покачал головой и повернулся к Серафиму.

— Брат Серафим, а ты?

— Нет, Наставник, мне самому не приходилось, да я и не видел никогда настоящую одержимость.

— Ну да, это же такая редкость! — со странной интонацией сказал Александр. — Ну а приходилось ли тебе, как заповедовал своим ученикам Христос, исцелять больных, которые приходили к нам в обитель?

— Нет, не приходилось, — тихо сказал Серафим.

— А почему же?

— Я для того в обители, чтобы отрешиться от мира и людей, и сторонюсь тех, кто приезжает для духовных бесед…

— …а может быть потому, что у тебя просто ничего не получилось? — прервал его Александр.

Серафим, смутившись, глянул на него и промолчал.

— А ты, брат Савва? Ты… добродушный, святой жизни человек… Ты ведь любишь людей и часто оказываешь нуждающимся душепопечение. Ты — жертвенный, не скупой на слово и на милость… Может быть, ты изгонял бесов? Исцелял ли словом?

— Нет, Наставник, — с горечью сказал Савватий.

— Нет? Как же так?!

Все были поражены душевным состоянием Александра и его словами, и потрясённо молчали.

— Как же так?! — повторил Александр, и гримаса боли перекосила его лицо. — И я не исцелял! Никто из нас не смог ни исцелить, ни изгнать из одержимого беса. А противоречащий… смог! Как?!

— Известно как, — сказал Серафим. — Это каждая бабка умеет: изгонять малых демонов большими демонами, а человеку от этого становится только хуже.

— Точно-точно, — поддержал его Максим. — Вельзевула он изгнал силой Вельзевула, так в писании сказано.

— Но в писании сказано, что не может Вельзевул изгоняться силой Вельзевула. Сказано: «Любое царство, разделённое в самом себе, будет разорено», и, если противоречащий изгоняет противоречащего, то он разделился в самом себе! И как же тогда устоит его царство?

— Противоречащий вполне мог это сделать, — подхватил Серафим, — если он главарь шайки демонов, их командир. Почему он не мог приказать им, чтобы они покинули девушку, чтобы ввести в соблазн её отца и мать? Чтобы отдали ему свой внедорожник? Наверное, они ещё и провизией его снабдили! Ведь сказано, что антихрист будет творить дела, похожие на дела Христа и многих введёт в соблазн! Но в последние времена покарает Бог этих антихристов, и отвергнет их от себя, а они будут вопиять, как написано: «Господи! Не от Твоего ли имени мы пророчествовали? И не Твоим ли именем бесов изгоняли? И не Твоим ли именем многие чудеса творили?» А наш Спаситель тогда объявит им: «Я никогда не знал вас».

— Да… точно так… Спасибо братья… я кажется всё понял… я понял…

Александра внезапно почему-то покинули силы, и он опустился на землю и, запрокинув голову, опёрся спиной о дерево.

— Э, нет, Наставник, — сказал Серафим, — пойдем-ка в магнекар! Тебе надо отдохнуть.

Он за эвакуационную петлю бронеразгруза поднял Александра и поставил на ноги.

— Брат Серафим, — измождённо сказал Александр, — нужна срочная связь с владыкой.

— Сейчас устрою! Только давай доберёмся до кара.

Они вернулись к трассе и сели в магнекары. Александр, удивляясь своей слабости, с нетерпением ждал связи, и владыка быстро ответил:

«Слава Господу, сын мой! Я не спал, ждал вестей от вас и возносил за вас Господу молитвы! Вы нашли его?»

— Владыка, — тяжело проговорил Александр, стирая перчаткой со лба какой-то холодный пот. — Мы узнали, что противоречащий и обольщённый им бросили магнекар в полузаброшенной деревне у дороги. Он обольстил ещё одну семью, которая последняя оставалась в деревне, сотворив дела антихриста: он изгнал из их дочери бесов. За это они отдали ему свой внедорожник. Что делать теперь, владыка? Как найти его? Ведь на старых дорогах давно нет камер, да и в старых автомобилях нет идентификационных чипов!

«Печальные известия, сын мой, и тревожные, — грустно сказал владыка. — Но не отчаивайся. Они где-нибудь да проявятся. Вы же езжайте дальше на восток до ближайшего мегаполиса и ждите, когда они объявятся. Я тогда вам сообщу, и станет ясно, что делать. А сейчас я благословляю вас немного отдохнуть, вы хорошо потрудились, ангелы мои. Да благословит вас Господь!»

— Благодарю за слово, Владыка, — растроганно произнёс Александр. — Все слышали?

«Мы слышали», — отозвался Максим.

— Тогда вперёд… Может, ещё по магнестрали мы немного их обойдём… по магнестрали-то всегда быстрее… — у Александра закружилась голова, он чаще дышал, чтобы справиться с этим. Он потёр немеющее лицо и поспешил отдавать приказ:

— Серафим… Забронируй гостиницу в ближайшем мегаполисе…

— Уже! — Серафим поражался угасанию голоса Александра и беспокойно сказал: — Отец Александр! Держись, через час будем на месте!

— А… да? Это хорошо… Спасибо, дорогой друг мой, Серафим…

Александр закрыл глаза и провалился в небытие. Что-то произошло, и силы окончательно покинули его. Он так устал, что ничего не мог с собой поделать.

Не было ни одной минуты во время дальнейшего пути, когда Максим и Серафим сомкнули глаз. Они молились, передавая друг другу молитвослов в истёртой обложке. Молился и Савватий. Он смотрел на спящего Александра, боясь потревожить его сон, а в его ушах, словно повторяющееся эхо, звучал заданный ему вопрос: «А ты, брат Савва… Исцелял ли словом?» Он силился понять, что так мучает его, но ответа не находил.

Когда автопилот привёл магнекары на парковку многоэтажной гостиницы, Максим быстро отстегнул ремень безопасности и бросился к магнекару Наставника. Он поднял дверь, увидел белое лицо Александра и спросил Савву:

— Ну как он?

— Спит, — тихо сказал Савва.

— Странный сон. Боюсь, он не здоров. Ему срочно нужно в удобную постель. Но нам не следует появляться в гостинице в снаряжении. Давайте снимем всё и оставим пока в магнекаре, заберём позже. Помоги раздеть его.

Максим нажал сбросы на грудной панели бронеразгрузочной системы и отстегнул верхнюю платформу. Савва взял её и хотел перекинуть в багажный отсек через сидение, как вдруг Александр открыл глаза, мутным взглядом посмотрел на него и вцепился в его запястье. Рука была такой горячей, что обжигала даже через тактические перчатки.

— Не приближайся ко мне, — странным голосом произнёс Александр.

Савва поднял глаза на Максима.

— У него сильный жар! Кажется, он бредит!

Взгляд у Максима был встревоженным.

— Я понял тебя. Срочно надо поднять его в номер. Снимай с него всё!

С большим трудом братьям удалось снять с Александра остальное снаряжение. Они раздели его, оставив на нём только военные штаны и ботинки, и надели мирянскую тунику, своевременно приобретённую для маскировки. Потом они переоделись сами.

Максим и Савватий выволокли Александра из магнекара и, подняв с двух сторон под руки, потащили ко входу в гостиницу. Серафим в простом мирянском верховике, надетом поверх формы, быстро шёл перед ними, распахивая двери.

— Я подтвердил бронь и заплатил, — сказал Серафим. — 12-й этаж, двухкелейный номер. Но… перед элеватором холл, там люди.

— Это ничего, — взбудоражено усмехнулся Максим. — Эта же задача тебе по плечу, не так ли?

Перед входом в холл их остановил администратор с охранником. Он ледяным взглядом посмотрел на них. Серафим решил не давать ему первым заговорить:

— Понимаете ли, наш друг… — начал Серафим, как вдруг Александр открыл глаза, увидел перед собой охранника и глухо сказал:

— Я тебя найду… С нами Бог!

— Ну вот, видите, — как бы смущенно закончил Серафим.

— Понятно, — брезгливо произнёс администратор. — Запомните: в гостинице употребление трансов запрещено!

— Он больше не будет, — свирепо сверкнул глазами Серафим.. — С него хватит. Мы проследим.

— Я надеюсь на ваше благоразумие. Добро пожаловать, господа, и приятного отдыха.

Александра буквально внесли в комнату. Серафим сорвал с ближайшей кровати покрывало, а Максим и Савва уложили Александра в постель. Он тяжело дышал, его бледное лицо покрывал пот.

— Что же такое с ним? — испуганно спросил Максим. — Почему у него жар?

— Не могу точно сказать, лишь предположить, — сказал Серафим. — В последние дни он много пережил… Стресс! От стресса снижается иммунитет, и…

— Никогда у него не было ничего подобного из-за стресса. — сказал Савватий. — Никогда! Он что, неофит? Он — капеллан патриотической армии, и уже пережил столько стрессов, что другой на его месте давно бы свихнулся или помер.

— Так что же тогда же с ним?!! — в отчаянии вскричал Максим.

Александр открыл глаза и приподнялся на локте. Его взгляд был полон ужаса, он смотрел куда-то перед собой и, задыхаясь, вдруг заговорил:

— Господи! Не в ярости Твоей обличай меня, и не во гневе Твоем карай меня! Ибо стрелы Твои вошли в меня, и тяжка на мне рука Твоя!

— Наставник, что ты такое говоришь? — с сильным волнением пролепетал Савва. — Этот псалом не имеет к тебе никакого отношения! За что Богу карать тебя? Твоя жизнь свята в глазах Его! Ты — пример для каждого из нас!

Александр явно его не слышал, он, не останавливаясь, говорил. Его голос захлебывался и срывался, по щекам текли слёзы, смешиваясь с потом:

— Нет целого места в плоти моей по причине гнева Твоего! Нет покоя в костях моих, по грехам моим! Ибо беззакония мои превысили главу мою! Как тяжкое бремя гнетут меня, смердят и гноятся раны мои по безумию моему! Я изнемог и сокрушён весьма, вопию от смуты сердца моего…

Серафим быстро извлёк из бэкбэг биосканер и просканировал Александра с головы до ног, после чего показал данные диагностики Максиму. У того расширились глаза, и он с отчаянием посмотрел на Александра, губы которого белели.

— Жаропонижающее, — сказал он. — С поддержкой сердца.

Александр же ни на минуту не умолкал:

— Нет целого места во плоти моей, расслаблен я и весь разбит, вопию от смуты сердца моего…

Савва держал Александра за плечи, прижимая его к постели, Максим разжимал ему руку, Серафим вставил ампулу в автошприц и быстро ввел препарат в вену. Александр, как обезумев, вырвался и заорал:

— Господи!!! Пред Тобою всё желание моё, и стенание моё внятно Тебе!! Содрогается сердце моё, и оставила меня сила моя, и свет очей моих — всё ушло от меня!!! Други мои, сотоварищи мои, отступили от беды моей, и ближние мои встали вдали!!! — Он вдруг расширил глаза, с жутью рассматривая то, что он видел перед собой: — Но ищущие души ставят силки, умышляющие мне зло рекут смерть, целодневно готовят ков…

— Наставник!!! Дорогой, любимый отец Александр!!! — закричал Максим. — Услышь пожалуйста меня!!! Мы с тобой, мы не оставили тебя!!! Не Бог с тобой это делает, это — раны, которые тебе нанёс противоречащий!!! Он дух твой не смог сломить, но отравил твоё тело!!! Любимый наш брат, живи!!!

У Александра закатывались глаза, он снова упал навзничь, метался головой по подушке и, как помешанный, произносил:

— Я же не слышу, как глухой, как немой, не отверзаю уст моих… Да, я как тот, у кого слуха нет, и нет ответа в его устах… Ибо на Тебя, Господи, надежда моя!!! Ты услышишь, Господи, Боже мой!!

Савватий смочил полотенце в ледяной воде и обернул ему голову, мягко придерживая её, но тот вырвался и закричал, вложив в крик последние силы:

— Не оставь меня, Господи, Боже мой!! Не отступи от меня!! Поспеши на помощь мне, Господи, спасение моё!!!

Серафим снова просканировал его и, увидев показания температуры, цепенея, сказал:

— Братья… Введённый препарат не действует… Совсем беда пришла… молитесь…

Максим быстро достал икону Спасителя, поставил её на прикроватный столик и кинулся перед ней на колени, и братья последователи за ним. Савватий в большом волнении произнес:

— Братья! Наставник сегодня задал нам вопрос, почему мы живём так, что в нашей жизни нет исцелений? Может быть, мы действительно боимся молиться, думая, что если не получится, то тем самым мы в глазах народа уничижим славу Бога? Сейчас у нас есть шанс всё исправить! Давайте же немедленно помолимся Богу об исцелении брата Александра!

— Именно так! — твёрдо сказал Максим. — Давай, начинай!

— Отец наш Небесный, Господин нашей жизни! — с жаром начал Савва. — Мы не знаем, как должно и о чём молиться, если Ты своим Духом не наставишь нас. Мы совершенно не знаем, как молиться об исцелениях, мы же — не те святые, которые были в начале христианских времён, и нам нечего Тебе предоставить, кроме наших грехов и немощей. Мы просим Тебя посмотреть в сердца наши, и увидеть, как мы любим нашего Наставника и брата! Здесь Ты не найдешь никого, кто не готов был бы отдать за него свою жизнь, ведь он — лучший из нас! Сказано, «Если кто болен из вас, пусть призовут пресвитеров». Но среди нас нет пресвитеров! Только он — единственный среди нас рукоположенный священник! Нам же, недостойным, остается смиренно просить Тебя о его исцелении и восстановлении с одра болезни! Святые отцы сказали: «Молиться — кровь проливать». Возьми же жизнь любого из нас, жизнь за жизнь, но только исцели его! Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

— Аминь! — потрясенные молитвой Савватия, произнесли братья.

Они повернулись к Александру, поразившись внезапно наступившей тишиной. Максим поднялся с колен, с трепетом подошел к Александру. Вдруг нагнулся к нему, прислушиваясь. Потом приложил руку к сонной артерии. Его рука задрожала. Он повернулся и с ужасом произнёс:

— Братья… у него остановилось сердце.

— Александр, — услышал он красивый голос. — Открой глаза!

Александр медленно открыл глаза и увидел прямо перед собой небо. Оно было пронзительно лазурного цвета, по нему тихо плыли пушистые облака. Было так тихо, казалось, он оглох. Затем он услышал звук падающей воды. Необычного цвета свет струился над ним, но он исходил не от неба. Александр повернул голову в сторону и увидел прямо перед глазами цветущие травы, обильно покрытые каплями росы. Он понял, что лежит на спине и приподнялся на локтях. Мягкая трава, устилала поляну, словно перина — ложе. Совсем рядом с небольшой скалы скатывался поток воды и водопадом разбивался о полупрозрачные, похожие на кварц камни в бриллиантовые искры. Всё было наполнено влагой и пронизано светом. Александр осмотрел себя и понял, что он босой, на нём одежда из какой-то приятной ткани, которая вся пропиталась росой, и это приносило блаженство: роса парадоксальным образом освежала и согревала.

Совсем рядом паслись три хорошенькие овечки. Александр протянул к ним руки, и они подошли. Одна из них уткнулась ему в ладонь тёплым и сухим носом, вторая положила свою голову ему на плечо, а третья прижалась к его груди. Александр с умилением дотронулся до её шелковистой, разбухшей от росы шерсти, запустил в неё руку и глубоко вздохнул в блаженстве от невероятных ощущений.

Думать было невероятно легко. Каждый новый вздох приносил силы. Александр встал на ноги, с наслаждением переступил по траве.

— Александр! — снова позвал его красивый голос.

Александр посмотрел в сторону источника света. На невысокой горе переливалось красивыми цветами небольшое облако, которое и источало весь этот свет. Но свет не слепил. Александр присмотрелся. Теперь ему показалось, что это не облако, а объятый сиянием Человек.

— Взойди ко Мне!

Александр, не отрывая взгляда от великолепного света, послушно пошёл к нему. Овечки, перебирая изящными ножками, посеменили за ним. Подниматься в гору было легко, напрягать мышцы доставляло удовольствие. Сияние приближалось. Когда он был уже совсем рядом, его нога соскользнула по мокрой траве, и он упал. Человек протянул ему сияющую руку. Александр ухватился за неё и встал.

— Ты узнаешь Меня? — спросил человек.

Александр затруднялся ответить на этот вопрос. Казалось, что он знал его всю жизнь, но видел в первый раз.

— Прости, — с почтением сказал Александр. — Я не узнаю тебя…

— Не узнаёшь? Поэтому ты Меня и гонишь?

— Не понимаю… Как это может быть? — удивился Александр.

— Ты гонишь Меня и Моих!

Александр промолчал, не понимая Его.

Человек жестом руки предложил ему пройтись. Александр послушно пошёл рядом. Овечки, пощипывая травку, шли следом. Человек подвёл Александра к обрыву, с которого открывался вид на простирающуюся до горизонта долину, по которой протекала, извиваясь, река. В её зеркальной глади отражалось небо. От этого вида у Александра захватило дух.

— Посмотри, — переливами звучал голос Сияющего Человека.

Александр посмотрел туда, куда указывал Он. Там паслись многочисленные стада овец. В долину вела дорога, которая живописно петляла, взбираясь на невысокие холмы и утопая в низинах.

— Это Мои овцы, — сказал человек. — А эти — твои.

Александр обернулся и посмотрел на трёх овечек. Они, поджав ножки, как шерстяные облака, лежали на траве.

— Твои овечки из Моего стада. Я их дал тебе. Береги их. И Я дам тебе ещё овец. Но… отойди от края обрыва.

Александр посмотрел с высоты вниз, испытал головокружение и отступил на несколько шагов назад. Он увидел, что стоит на дороге, ведущей в долину.

Человек показал ему вдаль.

— Александр, тебе надо идти!

— Почему? — встрепенулся Александр. — Мне так не хочется никуда отсюда уходить! Ещё никогда мне не было так хорошо!

— Разве сын ранним утром, уйдя работать в поле, возвращается к завтраку? Твой день ещё не закончен. Тебе предстоит много потрудиться.

— Значит… я не могу остаться с Тобой? — с болью в сердце спросил Александр.

— Ты больше не можешь быть здесь, хотя тут твой дом. Но ты сможешь, — и это в твоей свободной воле, — остаться и быть со Мной везде, где будешь ты. Александр! Посмотри в это небо! Оно ждёт!

Александр посмотрел в небеса, с которых струилась, обращалась к нему невероятная любовь.

— Теперь ты знаешь Меня и сможешь узнать Меня в Моих. Запомни: ты свободен выбирать. Ты имеешь власть выбрать свой путь сам. Ты видел, есть только два пути: путь жизни, — и Человек указал ему на дорогу в долину, — и путь смерти, — Человек указал ему на обрыв. — Ты всегда можешь ошибиться. Но если ты ошибся — остановись, или потеряешь тех, кто тебя любит, и кого любишь ты, потеряешь самого себя, потеряешь Путь. Иди же! Но пусть не печалится сердце твоё: ты не уходишь от Меня, а идёшь навстречу Мне!

— Я Тебя не забуду! — от всего сердца сказал Александр.

— Забудешь, — ответил Сияющий Человек. — Но Я напомню о нашей встрече. Иди!

Овечки тихо обступили Александра. Он, прощаясь, присел, прижал одну овечку к груди, другая положила ему голову на плечо, а третья сказала:

«Братья… он дышит…»

Александр медленно приходил в себя. Он лежал на полу на коленях у Серафима, который обнимал его за плечи и прижимался мокрым лицом к его щеке. С другой стороны его обнимал Максим, который захлёбывающимся шёпотом славил Бога. Савватий стоял рядом на коленях, с трепетом держал Александра за руку, глядя на его дрожащие ресницы.

— Он живой, — измученным голосом сказал Савватий и, вложив в ладонь Александра небольшое Распятие, бережно сжал его пальцы в кулак и положил его руку ему на грудь.

После встал и, пошатываясь, сгрёб в охапку мокрое бельё с постели Александра, и отнёс его в ванный отсек, затем снял с соседней постели свежее и перестелил. Братья бережно подняли Александра и уложили его в постель.

Александр, часто моргая, как от слепящего света, медленно открыл глаза и сквозь пелену слёз разглядел их лица. Он еле заметно улыбнулся и сказал им:

— Мои любимые овечки!

Он попросил пить. Савватий помог ему приподняться и поднёс к губам полную флягу, но тот отпил только пару глотков и снова упал навзничь без сил.

— Как ты? — спросил Максим.

— Хорошо, — улыбнулся Александр. — Как же хорошо! Но… что со мной случилось?

Братья изнурённо смотрели на него, как на чудо. Александр, с восхищением вглядываясь в их лица, радостно сказал:

— Братья любимые мои! У меня было видение! Такое отчётливое! Невероятное! Я видел ангела Божия! Он меня спросил: — «Почему ты Меня гонишь?» И я понял, что, может быть, те, которых мы ищем, Богу не враги? Может быть, и они сами сыны Божьи… и наши братья? Но из другого стада?

Его слова шокировали всех. Братья переглянулись. Савватий беспокойно погладил Александра по голове и сказал:

— Наставник, береги силы, ничего не говори. Если тебе стало полегче, то лучше поспи, наберись сил!

Александр восторженно взглянул на него, и Савватий удивился, какой радостью светился его взгляд.

— Понимаете?! Тогда это всё объясняет! Почему у него были такие добрые глаза… почему у него такой дар молитвы! Братья… мне надо с ним поговорить!

Александр закрыл глаза и снова провалился в сон. Савватий с болью посмотрел на его измученное лицо, укрыл одеялом и дал знак всем покинуть комнату, сам же тихо вышел и закрыл за собой распашные двери.

— Мой Господь!! — с ужасом произнёс Савватий. — Вы слышали, что он говорит?!!

— Он назвал нас любимыми овечками! — поражённо сказал Максим.

— Ну, в этом есть неточность, — сверкнув глазами, подхватил Серафим. — Потому что один из нас — баран.

И он посмотрел на Максима. Тот нахмурился и ответил:

— Да. А может быть и не один.

— Ты чуть не сломал ему рёбра во время комплекса реанимационных действий!! — взорвался Серафим.

— Да, я был сильно взволнован, но я всегда знаю, что делаю!

— «Знаю, что делаю!», — передёрнул его Серафим. — Единственный из нас, кто знает, что делает — это брат Савватий, не раз убеждаюсь в этом! Ты думаешь, от твоих «реанимационных действий» что-то зависело? Нет! Не от них, а от молитвы брата Саввы!!!

— Одно другому не мешает! — отрезал Максим. — На Бога надейся, а сам не плошай!

— Оу, известная «евангельская» поговорка! Где это вообще в Евангелии написано?!

Савватий с трудом стоял, облокотившись на спинку одного из стульев, стоявших вокруг обеденного стола. Он больше не мог слушать их перепалку и решил их остановить.

— Братья, что вы скажите об этом видении ангела Александру?

Серафим и Максим замолчали и посмотрели на него.

— Это состояние клинической смерти, — сказал Максим. — Наверное, он побывал на «том свете».

— Не верю я в это. Это — не ортодоксальная теория! — сказал Серафим. — Нет никакого «того света», а есть «воскресение мёртвых и жизнь будущего века». Во время клинической смерти мозг ещё жив, он продолжает работать и показывает человеку картинки из его жизни, что было в его опыте.

— Но, брат Серафим… — настороженно произнёс Савватий, — то, что ему сказал ангел, не является тем, что было в опыте Наставника. Он сказал… противоположное! То, что он сказал, делает нашу миссию бессмысленной!

Как гром, зазвучал вызов псифона на запястье у Савватия. Он вздрогнул и посмотрел на экран.

— Это владыка…

Он принял вызов.

Владыка сразу после короткого приветствия спросил:

«Дети мои, с вами ничего не случилось? Сердце моё не спокойно».

— Да, преосвященнейший владыка, случилось, — тяжело ответил Савватий. — Простите, что не сказали вам сразу… Сейчас раннее утро, мы боялись вас беспокоить…

«Святой Боже… что?»

— Отцу Александру в магнекаре стало плохо, он потерял сознание. После, уже в гостинице, его состояние ухудшилось, и он пережил клиническую смерть.

«Милостивый Господь… как он сейчас? Он жив?..»

— Да, владыка, он спит. Сейчас его состоянию ничего не угрожает.

«Надеюсь… вы выполнили инструкцию?»

— Да, владыка. Мы не стали обращаться за медицинской помощью. Ему были введены необходимые инъекции и выполнен непрямой массаж сердца…

Максим тихим шёпотом сказал:

— Скажи ему, что мы молились об его исцелении!

Савва отрицательно замотал головой.

Владыка сказал:

«Я почувствовал это… Как же это с ним произошло?»

— Точно понять не можем. После сеанса связи с вами он потерял сознание. Когда он пришёл в себя после клинической смерти, то сообщил, что имел видение ангела, который ему сказал, что… что противоречащий и обольщённый… они не то, что мы думаем… что возможно… — Савватий зажмурился, чтобы сказать это, — что они — наши братья по вере, но «из другого стада». Владыка, мы просим пояснить это, так как пока дальнейшее выполнение миссии невозможно. Мы не можем их ликвидировать!

«Святый Боже… — после длительной паузы произнёс владыка. — Очень тяжёлое известие… Отец Александр в бòльшей опасности, чем я думал. Он лично встречался с противоречащим, его сознание какое-то время было под его полным контролем. Хотя отец Александр и смог вырвать свою душу из его чар через молитву и… решительные действия, но, очевидно, инфернальная сила такова, что даже если дверь в ад и закрыта, то всё равно из-под неё поддувает. Это видение — тактическая уловка противника, чтобы защититься, ведь он почуял вашу силу и решимость. Это очень тяжёлое искушение. Отец Александр в очень большой опасности! Враг нанёс по нему направленный удар! Если видения будут повторяться, или если вы увидите, что его поведение изменится, прошу сразу мне доложить. В любое время! Держитесь, дети мои! На вас с надеждой взирают многие, ибо от вашей миссии зависит жизнь мира. Времени осталось немного. Да благословит и укрепит вас Господь, да защитит от раскалённых стрел лукавого!»

— Мы услышали, владыка, — сдавленно сказал Савватий. — Благодарим Вас за Ваши святые молитвы!

Псифон отключился. Савватий был белый, как мел. Он обвёл перепуганными глазами братьев и сказал:

— Нам надо установить дежурство, пока он не проснётся. Первые два часа с ним я, затем — брат Максим, затем — брат Серафим…

— Не согласен, — сказал Серафим. — Тебе немедленно надо отдохнуть. Первый — я, за мной — брат Максим, за ним уж ты.

И Серафим двинулся к дверям.

— Брат Серафим, — глухим голосом сказал Савва. — Ты слышал, что сказал владыка?

— Я слышал.

— И ты помнишь, что любимый отец Александр попросил сделать нас для него… в случае чего?

Серафим почувствовал ком в горле, который с трудом сглотнул.

— Я помню…

— Не подведи Наставника, — одними губами сказал Савватий.

Серафим побледнел, вернулся и взял из бэкбэга пистолет.

Закончив сеанс связи, владыка повернулся к своему собеседнику.

— Не зря я волновался. Ситуация серьёзная. Мы можем потерять отца Александра и всю его группу вместе с ним.

— Это будет печально, — ответил собеседник. — Он подавал большие надежды, как и его послушники… особенно некоторые из его послушников.

— Это мало сказать! Я надеялся, что успехом в этой миссии он продемонстрирует всё ещё сомневающимся в нём свою верность делу и подтвердит своё избрание, — произнёс владыка Арсений. — Я любил его как сына…

— Как сына? Надеюсь, в вашей любви нет греха. Примером для нас может служить лишь любовь Авраама к сыну, которая не помешала ему исполнить волю Бога и принести его в жертву на горе Мориа. Вопрос в том, сможете ли своего сына принести в жертву… вы?

Владыка встал и прошёлся по комнате. Он размышлял. Собеседник продолжал:

— Ситуация действительно, не то, что серьёзная, она просто критическая. Если они откажутся выполнять миссию… то придётся принять меры. Не можем же мы допустить, чтобы элита перешла на сторону ересиарха? Разве удастся это скрыть? Вряд ли. Тогда появятся вопросы у всех остальных. А тогда что нас ждёт? Раскол церкви?! Гражданская война? Если сегодняшний инцидент удастся преодолеть, то есть ещё шанс. Даже если в дальнейшем и будут аналогичные проблемы, то это уже не так критично. Ведь если им и не удастся его ликвидировать, но они хотя бы выследят с известной долей приблизительности, место, куда стремится ересиарх… их миссию можно будет считать выполненной. Дальше можно их вывести из дела, и направить туда… другие… свежие силы.

Владыка остановился и с уверенностью сказал:

— Я думаю, мне удастся с отцом Александром конструктивно поговорить. У него есть одно замечательное качество, которое делает его незаменимым: это верность слову и человеку. Хотя удар нанесён и сильный, но не всё потеряно. Иногда на контрударе можно выиграть войну. Мне нужно поговорить с ним. Ведь, как сказал древний философ Горгий, искусство убеждать людей намного выше всех искусств, так как оно делает их нашими рабами по доброй воле, а не по принуждению.

Ещё никогда я не вставал так рано и с такой радостью, ведь сегодняшний день, скорее всего, принесёт мне снова много новых открытий. Я разбудил Петра. Он быстро встал. Мы собрали спальники, сдули палатку, растолкали сонную Настю и, в четыре руки быстро загрузив вещи в автомобиль, выехали.

Когда солнце только показалось над горизонтам, а мы уже продолжали наш путь на восток. Глядя на сказочно прекрасный восход, Пётр сказал:

— Нам подарен новый день! Боже, мы благодарим Тебя за него. Ты укрыл нас от преследователей, мы до сих пор живы, и мы — в пути! С нами Анастасия — новое сердце, готовое открыться для Тебя и Твоей любви! Господи, прошу Тебя, спаси Настеньку и даруй ей новую жизнь!

— Да будет так! — сказал я. Мне этого действительно очень хотелось.

Точка, которую указал Пётр по бортовому навигатору, находилась в трёхстах километрах на Северо-востоке. Мы достигли развилки и свернули на север. Тут чувствовалась глубинка. Реже стали попадаться указатели на съезд к населённым пунктам, чаще стали встречаться электроавтомобили. Их водители с интересом разглядывали наш внедорожник. Я, честно говоря, немного гордился, что сижу за его рулём, и даже специально для этого отключал светотонировку. Пётр, наоборот, надвигал на глаза капюшон и натягивал на нос свой шарф. Через плечо у него неизменно был его бэкбэг.

По Насте было видно, что ей очень хотелось спать, но она изо всех сил, сидя на заднем сидении, старалась быть к нам поближе и выглядывала между нашими сидениями, облокотившись на их спинки. Она клевала носом, но всё время брала себя в руки и, полусонными глазами следила за дорогой. Через пару часов Настя даже для нас потрудилась: Пётр попросил её приготовить всем поесть, она радостно воспрянула и, по-хозяйски, стала рассматривать содержимое продуктовых ящиков, которые стояли рядом с ней на заднем сидении.

Мы с Петром с улыбкой переглядывались.

Настя сделала каждому по внушительному бутерброду, разлила чай по кружкам и подала нам.

— Слава Тебе, Господи, за Настеньку! — произнёс Пётр. — Прямо чувствуется сестринская забота в нашей братской компании, не правда ли, Андрей?

Щёки у Насти вспыхнули розовым цветом. Кажись, она обомлела от счастья.

Часов через пять Пётр посмотрел в навигатор и сказал:

— Приближаемся. Остановись, нам надо помолиться и понять, что будем делать.

Я припарковался у обочины. Пётр пояснил:

— Мы рядом с посёлком, где живут родные мне люди. Учитывая наши обстоятельства, думаю, будет неразумно въезжать в посёлок на автомобиле. Предлагаю оставить его, припрятав рядом с дорогой и пройтись дальше пешком. Что скажешь?

— Это разумно, — согласился я. — Как раз по пути есть небольшой островок леса слева от дороги.

— А что за обстоятельства? — спросила Настя.

Я думал, что Пётр ей не ответит, но я ошибся: он повернулся к ней и сказал:

— Ты же понимаешь, Анастасия, мало кого устраивает жизнь христиан на этой земле. Нам надо без особых препятствий достигнуть цели нашего путешествия, и при этом не подвести знакомых нам людей.

Так. Выходит, он ей доверяет, раз это всё говорит.

Мы тронулись дальше и через пару километров свернули в лесочек. Я собрал походный бэкбэг, куда я положил что-то из одежды. Пётр взял с собой только свой бэкбэг. Он предложил войти в деревню не по дороге, а зайти с поля. Для этого надо было продраться через лиственный лес, который сильно зарос подлеском, и в нём было полно поваленных деревьев.

Настя держалась рядом, не отставала, пару раз мы с Петром помогали ей перелезть через стволы вывороченных с корнем деревьев. Наконец мы достигли кромки леса и вышли в поле.

Посёлок располагался на возвышении. Мы двинулись к нему по узкой тропе, которая шла через заросшее сорняками поле, мимо постройки, рядом с которой паслись коровы. Я их с интересом разглядывал: давно не видел крупных животных.

Пётр вёл себя в отношении Настеньки по-рыцарски: предупреждал о незаметных ямках, подавал руку и пару раз даже перенёс через грязь. Настя тянулась к нему, как тянется к отцу ребёнок, и шла рядом, поглядывая на него снизу вверх, потому что Пётр для неё был высоким, а она была маленького росточка и едва доставала ему до плеча. Он замечал этот взгляд и в ответ дарил такую добрую и светлую улыбку, что мне стало казаться, что вот-вот у Насти сзади расправятся крылья, и она улетит от нас на небо. И, как раз в один из таких моментов, Пётр ей и сказал:

— Анастасия, а знаешь ли ты, какое самое большое счастье на Земле?

— Нет! — воскликнула она, и её лицо всё засветилось интересом. — Пожалуйста, расскажите!

— Самое большое счастье на Земле — видеть, как дух человека, согретый любовью Христа, воскресает, восстает их пепла как птица Феникс! Я радуюсь очень, когда вижу это в тебе, дорогая Анастасия!

— Я… Я живая!!! Я воскресаю!!! — вдруг закричала Настя, раскинула руки и остановилась, подставляя лицо солнцу и ветру.

Пётр тоже остановился, наклонил голову, прижав руки к груди. Он беззвучно стоял и молился. И тут меня накрыло тишиной. Время остановилось… Не было прошлого… Не было будущего… Было только настоящее и оно длилось вечно. Оказывается, настоящее существует, и в нём можно быть, это и было самой настоящей реальностью! Если бы меня сейчас спросили, где бы я хотел оказаться, я бы ответил: в настоящем! Не зря оно же называется настоящим? Только оно, настоящее, и есть по-настоящему настоящее! Мы тихо двинулись дальше, но настоящее оставалось настоящим, хотя я и шёл вперёд.

Мы достигли окраины посёлка и пошли по улочке. Пётр уверенно шёл впереди, казалось, он это место хорошо знает. Мы остановились рядом с одним из домов, окружённого невысоким забором с красивой ажурной калиткой. Пётр пошарил рукой с обратной стороны калитки, открыл несложный засов и пригласил нас войти.

Мы вошли на большой участок с яблонями и огородами. Пётр подошёл к розовому дому с мансардой и постучал в окно. Было тихо. Тогда он постучал ещё раз. В окно выглянула пожилая, полная, но подвижная женщина. Увидев Петра, она ахнула, потом бросилась нам открывать. Сбежав с крыльца, она бросилась к Петру, который раскрыл ей свои объятия, и они обнялись так горячо и крепко, как будто бы не виделись полжизни.

— Сынок! Миленький ты мой мальчик! — прошептала женщина.

Я обомлел. Мы приехали к маме Петра? Хотя он же говорил, что у неё нет детей!

— Вернулся, сыночек, — сквозь слёзы радости говорила женщина.

— Да, Марфа Ильинична! И друзей привёл! — Он немного её отстранил и повернул к нам. — Знакомься: брат Андрей и сестра Анастасия.

— Заходите, заходите! — замахала она нам своими мощным руками.

Заведя нас в дом, она сразу же усадила нас за стол и, радостно причитая, налила по кружке молока и поставила на стол яблочный пирог.

— Кушайте, милые птенчики мои. Сыночек, возьми кусочек побольше! Каким же худеньким ты стал, бедненький мальчик мой…

И она всплакнула. Пётр жестом пригласил её сесть за стол. Она скромно опустилась на табурет, и Пётр её спросил:

— Помолимся? Марфа Ильинична?

А она замахала на него рукой и почему-то тихо плакала, утираясь краешком повязанного на голове платочка. Пётр её обнял рукой, притянул к себе и произнёс:

— Господь наш! Благодарим Тебя, что Ты привёл нас в этот благословенный дом! Благодарим Тебя за здравие хозяюшки Марфы Ильиничной! Просим Тебя, благослови же нашу трапезу…

— …и общение! — закончил вместе с ним я и добавил: — Да будет так!

— Аминь! — вдруг ответила Настя.

Женщина тоже сказала «аминь» и добавила:

— Как же я люблю твою молитву! Как же давно я не слышала её! Ну, рассказывай, какими же судьбами ты в наших краях? Надолго ли?

— Мы тут проездом, — сказал Пётр. — И с сюрпризом.

— Как? — рассмеялась женщина. — Разве сюрпризы не закончились?

Пётр посмотрел на Анастасию, та опустила голову и покрылась румянцем.

— Марфа Ильинична, мы тут недавно познакомились с одной милой девушкой, очень хорошей, с чистой и доброй душой… И я подумал: ну кто же тебе по хозяйству в саду-то да в огороде поможет, если не она? Примешь в свой дом дочурку?

Настя пылала. Женщина ахнула, повернулась к Насте. Та робко подняла на неё глаза.

— Конечно! Вот так сюрприз! Вот так счастье! Откуда такая ко мне милость Божия!

Она потянулась к Насте и обняла её. Настя, утопая в её телесах, в блаженстве, также обняла её. Пётр же продолжал:

— Она не только красавица, она ещё любит Слово Божие и слушает Его. И ещё у Насти есть одна мечта. Скажи какая, Настенька!

Анастасия подняла наполненное радостью лицо и произнесла:

— Я хочу креститься!

— В чём же дело? — спросила женщина и с укоризной посмотрела на Петра. И не понял, почему.

— Нет, — с улыбкой покачал головой Пётр. — Не сейчас.

— Почему же? — спросила женщина.

— Для Бога нужно делать всё качественно и хорошо. Настя нам немного рассказала о своей жизни, она была не простой, и Насте долго не получалось из неё вырваться. Поэтому мне бы не хотелось крестить её без подготовки. Анастасии лучше дать какое-то время, чтобы совсем отвыкнуть от… её «обычной» жизни. Ей надо пропитаться Словом Божьим и обрести добрые плоды покаяния и изменения жизни. Поэтому, Марфа Ильинична, я оставляю это дело тебе. Тем более Священного Писания у меня больше нет: недавно оставил его одной замечательной семье. А у тебя, я знаю — есть! Время у вас тоже есть — потрудитесь годик, помолитесь, почитайте Писание. Потом поговорим о крещении.

— Для меня это будет большой радостью! — сказала Марфа Ильинична.

— Конечно, — подмигнул ей Пётр. — Ведь я знаю, как ты соскучилась по этому делу!

— Значит, Пётр, из твоих слов можно понять, что ты через год вернёшься?

Пётр смущенно улыбнулся и почему-то глянул на меня.

— Не могу сказать, но полагаюсь на Господа. В любом случае, через годик посмотрите, да креститесь в храме! Пусть её окрестит отец Николай! Представляю, как он этому будет рад!

Марфа Ильинична стала серьёзной.

— А ты ничего не знаешь? — спросила она Петра.

— Нет, — с улыбкой сказал Пётр. — Разве ещё что-то произошло?

— Отца Николая… твоего друга… сняли с должности настоятеля храма… Из-за того, что он не отказался от тебя… Говорят, его отправили в Козеозёрский монастырь…

Взгляд Петра похолодел. Они с Марфой Ильиничной долго смотрели друг друга в глаза, как будто глазами разговаривали. Наконец, Пётр спросил:

— Как давно это случилось?

— Совсем недавно, пару месяцев назад…

— Кто же сейчас настоятель?

— Некий отец Матфий.

— И что же он?

— Его перевели из столицы. В первые дни он приходил и расспрашивал о тебе. Я сказала честно, что много лет не видела тебя.

Мы с Настей, затаив дыхание, следили за этим разговором. Пётр это увидел, улыбнулся нам и сказал:

— Я думаю, мы с Марфой Ильиничной потом обсудим наших общих знакомых. А пока, Настенька, иди, принимай хозяйство!

Марфа Ильинична обняла Настю и потянула за собой. Я увидел, как она дала ей примерить фартук и косынку, затем повела её во двор.

Пётр был в глубокой молитве. Я сидел тихо, чтобы вдруг не помешать ему. Я готов был ждать столько, сколько нужно, хоть до вечера, хоть до утра, но Пётр открыл глаза и посмотрел на меня взглядом, полным сияния. Он заговорил. Но его слова не соотносились с его взглядом.

— Тяжёлые пришли времена. Но Бога всегда лучше видно из ада. Во тьме даже самый малый свет ослепителен… Господь не оставит моего друга и брата отца Николая. Я знаю это. Господь всегда творит новую возможность даже в безвыходной ситуации.

— Что это за Козеозёрский монастырь? — с негодованием спросил я.

— Лучше тебе не знать об этом…

— Почему это?

— Не сейчас…

— Пётр, — наконец решился я. — Я понимаю, что ты вправе мне не доверять, так как ты знаешь меня совсем недавно. И даже если я скажу, что умею хранить тайны — ты вправе мне не верить…

— Дело не в недоверии… — мягко остановил он меня и, запинаясь, заговорил: — Андрей… Я спрашивал, любишь ли ты меня, и ты сказал, что меня полюбил. Но я ведь тоже за это время полюбил тебя и не хочу подвергнуть лишней опасности… тебя и твоё будущее… Я хочу, чтобы ты имел каждую минуту свободу выбрать: остановиться или идти дальше. Ты всегда можешь сказать: «хватит» и вернуться домой… И я должен быть уверен, что у тебя не будет никаких неприятностей, связанных с нашей совместной поездкой…

Я, конечно, дослушал это всё до конца из уважения к Петру, чтобы не перебивать его. Но во мне вскипал гнев.

— А помнишь ты мне сказал, что Бог тебе прислал Защитника? — твёрдо начал я. — Я это помню! И не хочу отказываться от своего призвания — это раз. Во-вторых… о какой свободе выбора идёт речь, когда ты мне не дал из чего выбирать?

Пётр вздохнул с такой силой, как будто, пока я говорил, он не дышал. Его глаза увлажнились, и он произнёс:

— Мой Господь! Я не вправе был даже ожидать такой милости от Тебя, и с трепетом и благодарностью, принимаю помощь брата Андрея, как Твой благословенный дар!

Он подвинул меня к себе и крепко обнял. И время снова застыло, как будто меня обняла вечность.

Из окна послышался Настин смех. Пётр открыл створку раму и мы выглянули в окно. Прямо перед собой мы увидели такую картину: к яблоне была приставлена лестница, на ней в высоких сапогах до голых коленок стояла Настенька и собирала в фартук яблоки. Они, наверное, были очень спелые и осыпались, и периодически попадали по Насте. Она морщилась от боли, но смеялась.

— Яблоня дерётся, — сообщала она Марфе Ильиничне, которая стояла внизу и придерживала лестницу.

— Совсем нет! Она так ждала, что кто-то её облегчит, что непрерывно пытается помочь тебе!

— Тогда спасибо! — сказала Настя и погладила рукой веточку.

Она спустилась с лестницы и высыпала яблоки из подола в таз.

— Ловкая какая, — заметив Петра в окне, сказала Марфа Ильинична. — С такой скоростью мы вдвоем ещё до заката управимся! А я думала, что буду собирать всю неделю!

— Так это же хорошо! — сказал Пётр. — В свободное время у вас будет чем заняться.

— Сходите теперь на речку, — сказала Марфа Ильинична. — День выдался сегодня тёплый, чудесный, прям как летний! Вода в заводи на мелководье поди прогрелась! Настю обязательно возьмите!

— Пойдём искупаемся? — спросил Пётр.

И как же это было так просто и обыкновенно, что я сказал:

— Нет, не могу. Я дома плавки забыл.

И мы с Петром рассмеялись.

К речке мы прибежали бегом. Если честно, то я давно уже так не веселился. Мы брызгались, окатывали друг друга залпами воды. Нарезвившись, мы легли просохнуть на тёплый песок. Я повернул голову к Насте и посмотрел на неё сквозь паутинку. Она пыталась дразнить паучка, нежно дёргая пальчиком за ниточку паутинки. Паучок нервничал, трясся вместе с паутинкой, но никуда не убегал. И Настя вдруг заговорила.

— Знаете, я всегда этого ждала. Я знала, что вы придёте. Поэтому и оставила оживлённую трассу, где предлагала себя в придорожных кафе. Я пришла на эту дорогу и шла по ней много дней. Я знала, что вы придёте за мной. Знала… но уже почти не верила. Я сказала себе, буду идти до вечера, а потом вернусь на трассу и навсегда запрещу себе глупую мечту… мечту встретить в этом мире, в котором от холода пробирает дрожь, живое слово. Простите, что я не сразу вам поверила! Я не поверила не вам, а себе! Боялась снова разочароваться, как уже со мной это однажды случилось… Не знаю, сколько бы потом мне удалось прожить без мечты…

Она улыбнулась Петру, который лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё, держа в уголке улыбающегося рта сухую травинку.

— Спасибо вам, Пётр, — сказала она ему, — за исцеляющие прикосновения. Я очень боялась мужчин, но Ваши такие чистые прикосновения вернули мне потерянное доверие. Я не боюсь вас! Я не боюсь касаться вас!

Она протянула мне руку. Я осторожно взял её за холодные пальчики.

— Но всё же скажите мне… Почему вы, люди Божии, взяли меня в дорогу? Ведь вы поняли, кто я? Почему не побоялись моей нечистоты?

— Ты сама отвечаешь на свой вопрос, — сказал Пётр. — «Вы — люди Божии». Божий человек — тот, кто старается поступать также, как поступал Иисус Христос. А Он, когда пришел в наш мир, сказал: «не здоровым нужен врач, а больным», и пошёл к тем, кто больше всего ждал Его исцеления — к блудницам и грешникам. Христос, который во мне, сделал для тебя тоже, что делал всегда: Он освободил тебя, что бы ты в своей свободе повернулась к Богу.

Девушка нежно улыбнулась и сказала.

— Пётр… я сегодня обрела любовь на всю свою жизнь. Теперь я точно знаю: я люблю Иисуса Христа.

Два часа прошло. Серафим стоял над спящим Максимом, потом с силой потряс его за плечо.

— Изыди с миром, — не просыпаясь, пробормотал Максим.

Серафим с жалостью посмотрел на него, понимая, насколько Максим в таком состоянии бесполезен и вернулся в комнату к Александру. Ещё через пару часов он подошёл снова и на этот раз тряс Максима до тех пор, пока не увидел, что взгляд его стал осмысленным.

— Почему ты не разбудил меня раньше? — рассерженно спросил Максим, когда взглянул на свой псифон.

Серафим хотел было возмутиться, но лишь усмехнулся и низким голосом произнёс:

— Меня всегда умиляли спящие дети.

Максим не обиделся. Он посмотрел на Серафима и сказал:

— Я тебя понял. Для тебя я поступился бы так же.

Он уже собрался выйти, как вдруг повернулся к Серафиму и строго сказал:

— Смотри, своим храпом не разбуди брата Савватия.

— Изыди с миром, — со смехом, вспомнив слова самого же Максима, ответил ему Серафим.

Максим посмотрел на него с укором и сказал:

— Какие же иногда бестолковые вещи ты говоришь, брат Серафим.

Серафиму оставалось только развести руками.

Александр проснулся во время дежурства Максима, попросил пить и снова заснул. А уже к вечеру, во время дежурства Савватия, Александр вдруг открыл глаза и сел. Савватий быстро разбудил братьев, и позвал их.

— Как ты, Наставник? — осторожно спросил он.

— Хорошо, — лёгким голосом ответил Александр. — Как-то особенно хорошо. Есть ли у нас какая-нибудь пища?

Савватий очень обрадовался:

— Погоди, Наставник! Сейчас всё устроим!

Братья быстро заказали ужин, и через несколько минут он был получен пневмопочтой. Серафим достал из шкафа посуду и сервировал стол, Савватий и Максим помогли Александру подняться и одеться. Затем все уселись за круглый обеденный стол и приготовились к молитве. Все ждали слòва Александра, а он обвёл всех сияющим взглядом и сказал:

— Любимые братья! Если бы вы знали, какое счастье вы дарите мне, соединяя ваши сердца с моим в молитве и славословии Господа! Я всё время спрашиваю у Бога, чем я заслужил блаженства пребывания в вашей любви, ведь я хорошо знаю, что её не достоин. Вы сейчас ждёте от меня молитвы, но прошу вас, родные, помолитесь лучше вы! Прошу тебя, брат Серафим, благослови трапезу!

Серафим оторопело выслушал его, сухо кивнул и прочитал Господню молитву и благословил трапезу. Ели молча. Аппетит у Александра был просто великолепный, остальным же и кусок в горло не лез. Наконец, Александр обратил на это внимание и спросил:

— Дорогие… что-то произошло?

Максим и Серафим посмотрели на Савватия, делегируя ему право говорить. Савватий отодвинул тарелку, немного помедлил, собираясь с силами, и произнёс:

— Отец Александр… ты целые сутки был серьёзно болен, был без сознания. Ты бредил. Но Господь милостив — ты идёшь на поправку. Твоим состоянием обеспокоился владыка. Он просит тебя связаться с ним, когда тебе станет лучше.

— Отлично! — с улыбкой сказал Александр. — Мне уже лучше, и я свяжусь с ним сразу после трапезы.

— Отец Александр, — какими-то деревянными губами произнёс Савватий. — Точно ли тебе стало лучше? Пойди лучше ещё приляг и поспи, чтобы набраться сил. Время у нас есть. А потом уж и связывайся с владыкой.

Александр отставил недопитый стакан и посмотрел ему в глаза. Савватий немного отшатнулся и часто заморгал, чтобы вынести этот взгляд, в котором была какая-то непонятная сила. Увидев его реакцию, Александр настороженно посмотрел на Серафима, скользнул взглядом по нему вниз и увидел, что под одеждой на ремне у него топорщится пистолет. Потом перевёл взгляд на Максима, и тот сразу же вскочил и треснул руками по столу так, что подпрыгнула и зазвенела посуда.

— Хватит братья!! Отец Александр — не имбецил и не малый ребёнок, а наш Наставник и командир!! Он должен иметь информацию, чтобы затем принять точное решение. Мы не имеем такого права не перед ним, не перед Богом что-то за него решать!!!

Поняв, что вспылил, Максим сел на свой стул и произнёс:

— Извините… просто была тяжёлая ночь, я не выспался.

Александр опустил глаза, осушил до дна свой стакан и тихо сказал:

— Да? Я вас слушаю?

— Наставник, — с трудом подбирая слова, произнёс Савватий. — После ночной операции в деревне, ты потерял сознание в магнекаре, у тебя был сильный жар… Мы боялись, что если сохранится такая динамика, то от жара начнёт сворачиваться кровь и остановится сердце. Мы ввели все необходимые препараты внутривенно, но они не помогли, состояние стремительно ухудшалось, и в полночь… наступила клиническая смерть. Нам… удалось тебя спасти. Когда же ты очнулся, ты сказал нам, что тебе явился ангел, который дал понять, что противоречащий — это не враг, а возможный наш брат по вере. Мы не смогли это вместить и обратились к владыке. По инструкции я доложил ему обо всём… почти обо всём… а по нашей любви к тебе мы приняли меры к исполнению обета, который ты каждого из нас обязал дать тебе…

Савватий замолчал, взволнованно дыша, ожидая реакции Александра. Тот слегка улыбнулся и спросил:

— Поэтому-то владыка и хочет со мной поговорить?

Савватий всухую сглотнул и кивнул.

Александр посмотрел на него с невероятной любовью и через стол протянул ему руку. Савватий медленно подал ему ладонь, и Александр пожал её. У Савватия жарко загорелось сердце.

— Брат мой, не беспокойся за меня, — сказал Александр. — Лучше мне побыстрее поговорить с владыкой, всё ему рассказать и прояснить, чтобы он попросту перестал за меня беспокоиться. Всё-таки он — пожилой человек и необходимо беречь его сердце. Из-за этого вы и скорбели? Родные мои! Ешьте же, братья мои возлюбленные! Вы же сутки не ели, что же у вас аппетита нет?

Братья переглянулись, молча доскребли то, что у них было в тарелках, и, по окончанию трапезы, помолились. Затем Александр попросил их выйти и остался за столом один.

Серафим дождался, когда последний из выходящих, Максим, закроет за собой дверь, быстро достал шлем, одел его, включил сканер и направленный лазерный микрофон.

— Брат Серафим!! — возмутился Максим.

— Не хорошо, я знаю, — отрезал Серафим. — Позже исповедуюсь за это.

Александр некоторое время сидел за столом, пытаясь справиться с мыслями. Потом вытащил из нагрудного кармана туники Распятие, которое обнаружил у себя в руке, когда пришёл в сознание. Он поднёс его к лицу, нежно прикоснулся к нему губами и снова сжал его в кулаке. Перед его глазами снова простиралась долина с тихой гладью реки, в которой отражалось небо, и надо всем — переливающийся свет. Он вспомнил Стоящего рядом с ним и силой помолился. После достал псифон и послал вызов владыке. Тот быстро ответил:

«Сын мой! Любезный отец Александр! Как я рад тебя слышать! Как ты?»

— Высокопреосвященнейший владыка, благословите, — ответил Александр. — Благодарю за Ваши святые молитвы обо мне, грешном. Моё состояние вполне удовлетворительное, нет даже слабости, хотя, как я понимаю, ей вполне логично быть…

«Новости воистину замечательные! — подхватил владыка. — Послушник Савватий рассказал, что сегодня ночью ты побывал в раю? — владыка непринужденно засмеялся. — Разговаривал с ангелами?»

— Да, владыка, — оживлённо сказал Александр. — В моей жизни произошло необычное, такого ещё никогда не было! Мне было видение необычной красоты! Если это был и сон, то таких ярких снов я никогда не видел!

«О, сын мой! Войди со мной в пси-отношения и расскажи обо всём поподробнее!»

Александр с радостью вошёл в пси-режим и рассказал обо всём, что мог вспомнить: о теплоте росы, о шёлке овечьей шерсти, о неслепящем ярком свете, о беззвучных звуках водопада, о залитой не небесным сиянием долине. Владыка слушал с активным вниманием, иногда вздыхал, иногда восклицал и, когда Александр закончил, он его спросил:

«А что же насчёт ангела? Какой он был? Что он тебе сказал?»

Александр рассказал о его величии, сиянии и неземной красоте, о невероятно красивом, как музыка, голосе.

— Он у меня спросил: «Почему ты Меня гонишь?», и потом добавил: «Ты гонишь Меня и Моих». После сказал мне остановиться, предостерегая, что я потеряю всех, кого люблю и себя самого. Владыка, может быть, это был сам Господь? Я так напоен Его любовью! Я понял, что по-настоящему могу любить! И я очень люблю братьев Савватия, Максима и Серафима. Любить — значит отдавать за другого жизнь! Я не хочу их потерять! Я не понимал, что же так смутило меня в противоречащем. Теперь я понял — это его любовь. А дьявол ведь любить не умеет! Возможно, происходит какая-то страшная ошибка, которая может закончиться большой трагедией! Владыка, у нас неверные сведения! Может быть, нам действительно надо выполнить волю Божию, которую Он явил через посланного Им ангела: остановиться, встретиться с этим человеком и поговорить… у меня к нему есть вопросы! Я очень хочу выслушать его ответы! Владыка, вы — человек мудрый! Поясните, что теперь мне делать?

«Сын мой любимый! — с печалью в голосе ответил владыка. — Как же похожи мы с тобой: одинаково готовы отдать всю свою жизнь за своих духовных чад! Любим их как родных детей! Выслушай же меня, сын мой, как своего любящего отца, который всегда, с первых дней твоего уверования поддерживал тебя во всём и заботился о тебе!»

— Говорите, владыка, — с почтением сказал Александр.

«Благодарю Господа, что ты так хорошо образован, знаешь священное Писание, а также Писания святых отцов, важной темой в которых являются рассуждения о явлениях ангелов, и — да! Даже самого Христа! И все сходятся во мнении, что почти всегда эти явления бывают не подлинными, это иллюзия обманщика, от лукавого! Известно ведь: «Ангелы тьмы часто рядятся в ангелов света»! Помнишь, как сказано в посланиях: «Сам противоречащий принимает вид ангела света»?

Глаза у Александра расширились. Владыка продолжал:

«Да и какое имя носит падший ангел? Ты же знаешь?!»

— Lucifer, — обессиленным голосом проговорил Александр, — «Светоносный»…

«Именно, сын мой! Ангел тьмы по преданию — невероятной красоты. Сколько прекрасных, любящих Господа святых людей попадались на его уловку! Взять хотя бы христоматийный пример: жизнь аввы Валента, который в пагубной страсти самообольщения стал мечтать, что ему во всяком деле ангелы служат. Грех довёл его до того, что он стал презирать любимых братьев. Дьявол же, уверившись, что Валент полностью предался его обману, принял на себя вид Спасителя и ночью пришёл к нему, окруженный сомном демонов в образе ангелов, один из которых сказал ему: «Ты благоугодил своими подвигами и свободною жизнью. Он пришёл видеть тебя. Поклонись же Ему!» И Валент… поклонился! Далее обольщённый достиг такого безумия, что сказал своей братии: «Не имею больше нужды в общении с вами и в приобщении: сегодня я видел Христа!» Ты помнишь, как далее поступили с ним любящие его братия, благочестивые святые отцы? Они связали его цепями и в течение года вылечили, истребив гордость его запретительными молитвами, разнообразными унижениями и суровой жизнью, врачуя противное противным. Сын мой! Изучи писания! Не является ангел Божий в больном бреду воспалённого разума, не призывает отступить от благословенного дела, не оправдывает демонов! Посмотри же на дела противоречащего! О какой любви идёт речь?! Как он может быть тебе братом?! Он ослушался решения архиерейского собрания и не оставил свою проповедь дьявольскую, не вручил себя в руки святых отцов, чтобы очиститься через покаяние, истязания и молитвы. Он проповедует другую жизнь, он создаёт другую церковь, вводя в соблазн и священнослужителей, и простых мирян! Он вырывает их из руки Божьей! Тысячи… тысячи верных поверили ему, и он ввергнул их во тьму погибели… Это что?! Дела любви?!»

Александр тяжело дышал. Ему снова стало нехорошо, его тошнило, дрожали руки. Выдержав паузу, владыка продолжил, снизив тон, его голос стал мягким:

«Сын мой… слышишь ли ты меня, сын мой?»

— Да, владыка, — дрожащим голосом, с помутившимся сознанием произнёс Александр.

«Прими мой отеческий совет: помолись сейчас и попостись, сколько времени у тебя есть, может и получится тебе справиться с этим обольщением, отразить удар противника. И тогда ты сможешь атаковать лукавого! Он просил остановиться? Шантажировал потерей любимых? Значит наоборот, надо прямо двигаться вперёд, и это будет во спасение их! Но… если же ты чувствуешь, что обольщение сильнее тебя, то благословляю тебе послушание: прими истязания в течение года в Козеозёрском монастыре, где святые отцы, уврачуют тебя, исцелят дьявольские раны, проведя через цепи, всяческие страдания, суровую жизнь и унижения… Но если ты чувствуешь в себе силы побороть искушение, то возьми на себя духовное делание: пост во измождение плоти, пока не положишь врага Христа к Его ногам».

Лицо Александра уже давно было белее снега. Он, собрав силы, сказал:

— Благодарю, владыка, за спасительные слова… Благословите на строгий пост и молитву во измождение плоти, чтобы забыть… чтобы освободиться от обольщения…

«Благословляю тебя, сын мой, — с облегчением в голосе сказал владыка. — Держи со мной связь каждый день. Спаси тебя Господь!»

Александр вышел из пси-режима и, закончив сеанс связи, некоторое время бессильно сидел в ужасе и оцепенении. В его ушах прозвучал голос сияющего человека: «Посмотри в это небо. Оно ждёт». Он снова всем телом ощутил, как пронизывает его струящаяся с этого неба невозможная, невероятная любовь, и срывающимся голосом, закричал:

— Господи, Бог мой!!! Как это воистину по-дьявольски бесчеловечно дать человеку испытать такую радость и любовь, и тут же узнать, что это всего лишь подлая ложь, бесовское обольщение!!! Что за адская пытка истерзанную душу сначала расплавить, как в горниле металл, а потом швырнуть её в ледяную воду!!! Моя душа — не благородная сталь… она не выдержит и треснет!!! Боже… Спаси меня от безумия…

Александр повалился на пол и, скорчившись на боку, безутешно зарыдал. Из ладони, в которой он сжимал Распятие, сочилась кровь.

— Немедленно сними шлем! — угрожающе сказал Максим. — Никто бы из нас не хотел, чтобы кто-то видел его в минуту слабости!

Потрясенный Серафим снял шлем и, низко опустив голову, сжал её руками.

К вечеру стало холодать, и мы решили, что пора бы вернуться. Ступая босыми ногами прямо по колючим, с непривычки, камням, мы взобрались по дороге на холм. Я шёл, размахивая спидджамперами, которые нёс в руке.

В доме у Марфы Ильиничны уже горел свет. Настя заглянула в курятник и с восторгом умилялась, глядя как «Цыплятки уже легли спать» — по её такому смешному выражению. Мы с Петром вошли в дом.

— Ужинайте и укладывайтесь спать. Насте я постелила в мансарде, тебе, Андрей — в комнате слева от входа. Вы сегодня, как я поняла, встали засветло.

— А как же Пётр? — спросил я.

— А мы с Марфой Ильиничной немного поговорим, есть о чём, — сказал Пётр.

— Можно, тогда и я поучаствую в этом разговоре? — спросил я и требовательно посмотрел на Петра. — К нашему разговору о свободе выбора!

Пётр и Марфа Ильинична посмотрели друг на друга.

— Ох, не полезно ему это. Но ты — смотри, — сказала она Петру.

Я напряжённо посмотрел на Петра. И он махнул мне рукой, приглашая за стол. Я с ликованием сел на предложенный стул.

Марфа Ильинична разлила чай.

— Ну, с чего начнём? — спросила она.

— С вопросов Андрея, — ответил Пётр. — Он и так давно мучается. Пора уже что-то ему ответить.

Действительно! Как же я этого ждал!

— Меня по-прежнему интересует цель нашего путешествия, а также кто эти люди, которые тебя преследуют.

— Ну… это вопрос на целый самовар чая! — рассмеялся Пётр. — Марфа Ильинична, ставь воду кипятиться, и доставай реликвию.

А Марфа Ильинична тоже засмеялась в ответ. Как я понимаю, про самовар — это присказка у них такая, на самом деле самовара-то в доме нет. Реликвией же оказался фотоальбом со старыми, совсем древними чёрно-белыми фотографиями начала прошлого века. На снимках были запечатлены разные люди, которые монументально позировали, глядя в одну точку. Среди них были мужчины с длинными бородами в чёрных одеяниях, с крестами на груди, женщины в белых передниках и в белых платочках на головах, и совершенно простые, какие-то невзрачные люди, необычно серьёзные дети. На одном размытом фото какие-то люди, привязав верёвки к крестам на куполах храмов, раскачивали их, чтобы скинуть, а на другом фото запечатлен храм уже в момент взрыва.

— Ого, — у меня сжалось сердце, — такой красивый храм…

Пётр грустно согласился со мной и начал рассказ.

— Это было в начале прошлого века. Тогда в мире было очень много верующих людей, но потом настало время, когда появились люди, которые стали ожесточённо бороться против Бога, убивать или сажать в тюрьмы тех, кто в Него верил и Ему служил. Масштаб бедствия оказался страшным. Почти везде разрушались храмы или их стали использовать не по назначению: конюшню в них устраивали, кинотеатр или клуб. Но особенно рьяно уничтожались священники, а также те, кто мог из обычных верующих поставлять новых священников, это называется «рукоположить» — епископов. И дошло до такого, что образовались целые области, где не было уже ни одного храма, а все священники или расстреляны, или сосланы в лагеря. Но были и другие священники, которых собрали и организовали из них «Новую истинную церковь» и стали зазывать туда народ. А народ взял, да и не пошёл: люди стали молиться по домам. Некоторые епископы, которые ещё оставались живы и не пошли в «Новую церковь», тайно поставляли священников в тайные общины. Это вообще, конечно, отчасти решало проблему общин, но их выслеживали и жестоко расправлялись с ними. И наступил такой момент, когда их всех можно было уничтожить, но началась страшная война, и некоторое время гонителям стало совсем не до них, хотя, конечно, за ними присматривали и, если что за ними замечали, то и в военное время их ожидали репрессии, расстрелы, ссылки в лагеря.

— Ты имеешь ввиду мировая война? — уточнил я.

Пётр кивнул.

— А после войны?

— После войны гонения продолжались, но уже в другой форме, но ссылки в лагеря и убийства оставались тоже. Священников дискредитировали. Например, образованных людей не разрешали рукополагать, зато пьяниц — рукополагали. Это они делали затем, чтобы люди увидели, какое безобразие творят это тёмные и необразованные священники, и отвернулись бы от веры. Странно, но подобная тактика сработала, а власти этому радовались и говорили, что один такой «священник» может сделать больше, чем целый антирелигиозный отдел. Но в те времена тонким ручейком всё-таки текла река, которая когда-то была полноводной. В тайных общинах ещё оставались люди, которые сохранили веру и традиции тех уничтоженных христиан. И нашлись такие люди, которые эту веру и традиции переняли. Они стали множиться, и вот, уже в начале нашего века так сильно приумножились, что их жизнь и их голос в обществе сделались заметными. Общины возникали уже почти во всех городах, они собирались в братства и перестали быть тайными, вернулись в храмы, самоотверженно рассказывали всем о Боге, создавали свои учебные заведения, давали богословское образование простым людям. И они смогли добиться, чтобы им разрешили самим предлагать кандидатуры своих священников и епископов для рукоположения, чтобы потом они служили в этих же общинах, как это происходило в ранней церкви. Таких священников и епископов стали называть «братскими».

Никогда не думал, что услышу подобное.

Перелистывая фотоальбом, разглядывая необычные сюжеты, я увидел цветные фотографии уже начала нашего века, которые выглядели очень радостными и динамичными. Люди на них улыбались, обнимали друг друга, или сидели за накрытыми столами, или на каких-то конференциях собирались, или стояли в битком набитых храмах. На последних страницах я нашёл и современные интерактивные слайды, которые по радости и динамике также повторяли фотографии начала века, но среди них встречались и такие, в которых ощущалось явное напряжение, тревога: на одном целая толпа людей молились, поставив икону прямо рядом со входом в подземку среди безразлично идущих мимо людей; на другом — десятки людей стояли и пели, своими спинами загородив от какой-то напасти вход в храм.

— А это что они делают? — спросил я.

— Дело в том, — сказал Петр, — что та самая «Новая церковь» тоже дала свои плоды. Она всё больше срасталась с нехристианскими силами и продолжала бороться с общинами. Разумеется, сначала это у них не очень-то получалось. Те времена, когда была возможность физически уничтожать священнослужителей или ссылать их в лагеря, прошли. Тогда они решили поддерживать в обществе ностальгию по тому времени, когда в тюрьмы сажали, но «зато царил порядок». И люди, позабыв своё страшное недавнее прошлое, стали желать, чтобы снова наступили такие времена, когда были безопасность и порядок. И это позволило снова создать исправительные лагеря, куда ссылали последователей тех мучеников-христиан прошлого века. Снова появилась возможность отбирать у них храмы, убирая братских священников и ставя «своих» людей. На этом фото община пытается защитить своего священника и свой храм.

— Вот что оказывается произошло с отцом Николаем… — с ужасом сообразил я.

— Да, Андрей, увы, — грустно ответил Пётр и добавил:

— Когда нет осмысления прошлого, то история повторяется, но конечно, по-своему. Своеобразие ситуации сегодня — это создание своего рода отрядов специального назначения, которые подчиняются только церкви. Исторически такое происходило, но в более ранние века. Другая специфика времени сегодня — в современных технологиях, открывающих невиданные возможности контроля за каждым человеком. Например, повесят устройство распознавания лиц в храме, а потом снижают социальный рейтинг тем, кто приходит в него.

— Социальный рейтинг? То есть людей лишают возможности работать по специальности, получать медицинскую и социальную помощь?

Вот как… То есть хочешь ходить в храм — пожалуйста, ходи, только у тебя появляется неплохой шанс помереть от голода и болезней… Мда… Понятно теперь, почему верующие совсем мало посещали храмы, а снова, как в прошлом веке, стали собираться по домам.

— Присланные священники «Истинной церкви», — продолжил Пётр, — вроде службы служат, но ни слова не говорят о Христе. Наполнили храмы разными предметами, которые объявили священными, сказали людям, что они приносят исцеления от болезней, и ещё берут за это деньги. Они это называют «святыня». Но это всё — вторичные святыни, а первичная, истинная святыня — это человек.

— Так кто же те люди, которые преследуют тебя, Пётр?!

— Это спецназ… это институт военных капелланов… — задумчиво проговорил Пётр. — Они пытаются совместить кажется несовместимое: веру в Бога и антитеррористические операции. Даже освящают святой водой оружие летального действия, как крестоносцы раньше освящали свои мечи. Люди-то они хорошие, жертвенные… но фанатики. А фанатизм, как я тебе уже говоил — это вера без любви. Они живут так, как будто вокруг них — сплошные террористы и враги. Правда, в армии на них большая надежда — они могут и в бой вдохновить, и слово утешительное перед смертью сказать, и это слово действительно Слово о Боге, о Христе. И ещё они замечательные переговорщики и спасли кучу людей без перестрелки. С одним из них я и повстречался в парке.

Вот как Пётр о них хорошо отзывается! А я не пойму, он вообще за кого? Как он может так хорошо о них говорить, особенно после того, как его чуть живьём не сожгли энергоплетью, как в средние века еретиков на костре? Я задал этот вопрос Петру, и он мне ответил:

— Я всегда с уважением относился к людям с живой совестью: это не их вина, а их беда, что их заминировали, как террористы — смертников, и нужно много потрудиться, чтобы аккуратно разминировать их.

Но у меня тогда возникает вопрос: есть ли у него вообще время, чтобы ими заниматься? Пока он будет разминировать их, они и его, и себя десять раз подорвут.

Зато теперь я отлично понимаю, кто преследует Петра. Теперь даже понятно почему. Но всё-таки остается вопрос: какая же цель у самого Петра? Он медлил, не хотел мне говорить, и тут на помощь пришла Марфа Ильинична, которая и сказала:

— Андрей! Его же зовут не Пётр. Его зовут владыка Питирим! Он — наш братский епископ! Он — наш последний епископ!

Я потрясённо взглянул на Петра… или как мне уже теперь его называть?! Владыка Питирим?

— Ну вот, — сказал тот и вздохнул. — Теперь твоё отношение ко мне изменится, и я сожалею об этом.

Я подумал. Прощупал то, что у меня в душе, и сказал ему:

— Вряд ли изменится. Я так мало ещё что-то понимаю, и поэтому для меня что епископ, что не епископ — это пока пустой звук. Но зато я понимаю тебя и люблю как друга. Теперь буду любить тебя и как епископа.

Пётр засмеялся и с душой обнял меня.

— Как же мне называть тебя теперь? — спросил я.

— Как хочешь. Можешь — Петром. Я за последние дни к этому имени уже привык.

— Ну, раз Андрей теперь в суть дела посвящён, может, перейдём к ещё одной теме? — спросила Марфа Ильинична.

— Может быть, Андрей устал? — вдруг сказал Пётр. — Может, ему пора уже отдохнуть?

— Нет уж, не выгоняйте меня, пожалуйста, — попросил я.

— На этот раз мне придётся настоять, — сказал Пётр. — Но я объясню почему: здесь в Луговом находится братская община, и я хочу её собрать, чтобы мы совершили богослужение ночью. И ещё… среди общинников есть братья, готовые принять священство. К сожалению, ты не сможешь присутствовать на этом богослужении. По традиции раннехристианской церкви, которая называлась по-латински?disciplina arcani? христиане не пускают на собрания, где совершается таинство священства некрещенных людей. Но это не значит, что для тебя такой запрет навсегда: возрастай в благодати и в Слове, принимай крещение и входи в собрание, как верный!

Мне ничего не оставалось, как согласиться. Я побрёл в свою комнату. Я действительно сильно устал и был переполнен впечатлениями. Затем лёг на кровать, но не мог уснуть. А в окошко заметил, как к дому по одному стали подходить какие-то люди. И уже засыпая, я слышал, как они хором замечательно пели необычные и очень красивые песни…

Когда я утром проснулся и вышел в гостиную, то увидел, что никто так и не расходится. Люди сидели вокруг Петра, и он с ними разговаривал. В саду через окно я увидел Настю, которая граблями сгребала опавшие листья. Выходит, я один единственный, кто сегодня ночью спал в этом доме, похоже, что опять на правах водителя.

Я внимательно всмотрелся в Петра и понял, что теперь не смогу его уже так называть. Что-то после этой ночи изменилось: в нём было столько аристократического достоинства, что, пожалуй, да… Передо мной был владыка Питирим. Увидев меня, он сказал:

— Это и есть тот замечательный человек. Андрей. Это он спас мне жизнь.

Люди вдруг стали вставать, подходить ко мне, обнимать и пожимать мне руку.

— Рано благодарите, — смутился я. — Мне надо его ещё до места довезти.

— С этим можем помочь, — сказал один из них.

Я повернулся к нему. Это был сухого телосложения, пожилой седовласый человек с загорелым волевым лицом.

— Ефрем, — представился он. — Есть одна дорога, по которой вы сможете незаметно пересечь горный хребет. Она ведёт через перевал. Я там раньше часто ездил. Ещё тогда это была довольно опасная дорога, сейчас даже не знаю, что с ней… Но в любом случае, иной возможности перебраться на другую сторону горного хребта, не используя магнестраль, не существует. Сама же магнестраль проходит южнее, под неё пробили в горах тоннель. Но я думаю, ваш внедорожник проберётся вполне. Мы помолимся за вас.

— Покажите, пожалуйста, дорогу по навигатору, — попросил я.

Выходило так, что нам нужно было двинуться на северо-восток до самого подножия гор, затем разыскать эту дорогу, которая начинается у посёлка Трёхгорка.

— Старайтесь не ездить по дороге ночью! Это слишком опасно. Если и придется заночевать в горах, не выходите из машины. Когда не стало людей, там развелось множество диких животных. Тем более, в это время года на перевале уже лежит снег. Вам понадобится тёплая одежда. Я принесу её вам…

Когда все вопросы были улажены, настала пора прощаться. Все собрались в гостиной, чтобы увидеть ещё раз Питирима. Пришла и Настя. Питирим радостно обвёл всех глазами. Все притихли, и ждали, что скажет владыка.

— Дорогие мои братья и сёстры, — обратился он к ним. — Мы имеем большую радость в том, что в мире, в котором столько неправды и нелюбви, мы знаем Божью любовь и имеем её друг к другу. Это самая большая ценность, как драгоценная жемчужина, ради которой можно отдать всё своё состояние. Храните эту жемчужину в своей общине, не позволяйте угаснуть духу Любви. Впереди всех нас ждут испытания крепости нашей любви и нашей веры. Благодарю Бога, что в этих обстоятельствах многие из вас избрали путь священства, тогда как многие другие отказались от него, чтобы спасти свою жизнь. Будем же молиться, чтобы Господь сохранил ваше священство в тайне от стремящихся причинить зло. Пребывайте в братской любви! Будьте ближе друг к другу, чтобы не была зазора между вами, куда зло может вставить клин, разрушить доверие, разделить, а затем, по одиночке, уничтожить. Помните древнюю поговорку:?unus Christianus sunt nulla Christianus? что говорит о том, что один христианин — не христианин. Так будьте же всегда вместе друг с другом и со Христом, даже если кто-то из вас окажется в ссылке, ведь Господь наш — Победитель. Его сила больше всякой иной силы. Он уже победил смерть! Если же гонения всё-таки коснутся вас, помните — ваша безопасность в том, чтобы дать возможность Богу защитить вас! А теперь прощайте… Да благословит вас Господь!

Я расширенными глазами смотрел на Питирима. Мне казалось, что я снова вижу вокруг него какой-то еле уловимый свет. Дальше каждый подходил к нему, он каждого обнимал, называл по имени, возлагал руку и молился. И каждый отходил от него в невероятной радости.

— Донесёшь?

Рядом стояла Настя, держа в руках канистру, в которой плескалось что-то тёмное.

— Это тебе, — сказала она. — Я знаю, что ты это любишь.

Я отвинтил крышку канистры и понюхал. Это оказался смородиновый компот!! Я был потрясен такой её заботой и с благодарностью принял его. После обнял её и крепко поцеловал в щёчку.

— Спасибо, Анастасия! Ещё как донесу!

Она отодвинулась и порозовела. Это всегда с ней случалось, и выглядело так очаровательно!

Гости по одному расходились. Пришла пора прощаться и нам.

Анастасии видимо трудно было отпускать Петра-Питирима. Она жадно ловила его взгляд. Когда же он посмотрел на неё, её лицо опять взорвалось розовым цветом. Питирим подошёл и положил ей на плечи руки.

— Анастасия, прекрасный дар Божий нам! — обратился он к ней. — Даже смотреть на тебя — сердце радуется. Я не могу себе представить, какой ты будешь, когда я увижу тебя снова! Как преобразит тебя Господь! — Он наклонился к ней и добавил: — Береги Марфу Ильиничну. Она, конечно, очень крепкая, но уже пожилая. Будь хорошей хозяйкой в этом благословенном доме.

Он поцеловал её в лоб и прижал к своей груди. Настя хлюпала носом, но держалась. Я тоже подошёл и обнял её, и… собравшись с силами, сказал:

— Прости меня, Настенька. За те слова о тебе, прости! Я — дурак, и не имею и доли той любви, которая есть в Питириме. Я даже не христианин. Но хочу им стать. Для меня встреча с тобой — хороший урок, что нельзя о человеке думать плохо. Внутри любого человека всегда есть человек. Просто его надо оттуда как-то вытащить. А Питирим это умеет.

Настя легонько засмеялась.

— «Вытащить» — это погрузить человека в Божью любовь! Дать человеку надежду и прощение!

— Я понял, — кивнул я, и повторил, чтобы запомнить:

— Погрузить в любовь, дать надежду и прощение…

Я тоже чмокнул её в лобик. Умница, всё же она какая.

Если прощание с Настенькой прошло тихо, то Марфа Ильинична налетела на нас с жаркими объятиями, возгласами и наставлениями. Питириму она твердила, чтобы не простудился в горах, потому как он человек блаженный, думает всё время о других, а не о себе. Я ей дал идентификатор моего псифона, чтобы она могла оставаться в курсе наших приключений и не волноваться сильно за нас.

Когда мы уже хотели выходить, вернулся Ефрем и принёс два горнолыжных костюма.

— Возьмите, братья. Вот… остались со времен, когда увлекался горными лыжами. Лёгкие, почти ничего не весят. И главное — с подогревом. Аккумуляторы я поставил новые — десять суток держат. Размеры вроде ваши, но они ещё и сами подгоняются.

Питирим сердечно поблагодарил Ефрема и с радостью принял дар.

Дом мы покинули с осторожностью. И когда уже по полю шли к автомобилю, я, наконец, осмелился сказать:

— Питирим… Я хотел бы научиться вытаскивать из беды людей… Как я понял, их спасает любовь. Но у меня нет любви… Как научиться так любить, как ты, всей душою?

— Этому нельзя научиться, — сказал Питирим, и, видя, что я поник, тут же поспешил добавить, — любовь — это дар. Его даёт Сам Бог. И её можно у Него попросить. Это то, что Он хотел бы, чтобы люди у Него просили… Но они просят успеха, здоровья и финансового процветания. Но наш Бог есть Любовь. Он может дать лишь Себя.

Он похлопал меня по плечу, как бы ободряя, и я ободрился. Но осталось ещё одно дельце…

— Питирим… есть ли у нас пять минут? — спросил я.

— Не знаю, — улыбнулся он. — Бог знает, есть или нет. А что ты хотел?

Я взглянул на стадо коров, которое паслось у постройки в поле.

— Понимаешь, я никогда не видел настоящих коров. Можно, я схожу посмотрю?

Питирим рассмеялся:

— И только? Конечно, иди! Только будь осторожен. Они могут бодаться.

Я аккуратно подошёл к одной корове, но она шарахнулась от меня. Зато другая вытянула морду и, хлопая огромными ресницами, прямиком направилась ко мне. До того, как Питирим сказал, что они бодаются, я их не боялся, а теперь… Но всё обошлось. Я дотронулся до её мокрого носа. Она облизала мою руку слюнявым сизым языком. Я взялся за её рога… и совершил открытие! Я обернулся к Питириму и закричал:

— Не может быть!! У неё горячие рога!!

А Питирим всё знает себе да смеётся! Всё вот ему доставляет радость!

Затем мы вошли в лес и, аккуратно передвигаясь, добрались до внедорожника. Я осмотрел всё внутри и снаружи. За наше отсутствие вроде ничего не случилось. Мы погрузили еду и костюмы в багажник, компот я опять поставил рядом и уселся за руль. Посмотрел в зеркальце заднего вида… и мне померещилась Настя… Как-то мне не хватало её. Или просто совесть ещё мучила, несмотря на то, что она меня простила.

Я нашёл в навигаторе посёлок Трёхгорка и проложил маршрут. До места было порядка пятидесяти километров, с нашей скоростью это сорок минут пути. Мы поехали. Вернулись к перекрёстку дорог и дальше свернули опять на восток.

— Андрей, — через некоторое время обратился ко мне Питирим. — Я совсем ничего не знаю о тебе. Как ты вообще живёшь? Расскажи!

Это было так неожиданно, что я немного растерялся. Я не знал, что о себе говорить.

— Ты что-то конкретное хотел узнать? — попытался вывернуться я.

Питирим покачал головой.

— Да нет, ничего конкретного. Просто ты меня спас и столько помогаешь… Ты оставил свои дела ради этого. У тебя же есть свои заботы и попечения. Вот я и хотел узнать, как ты живёшь?

Я тяжело вздохнул и грустно посмотрел на него.

— Эх, Питирим, — сказал я, — хороший же ты, всё-таки, человек, что обо мне так хорошо думаешь! Нет у меня забот и попечений. Я же всерьёз воспринял цель жизни, которую мне внушали с детства: цель жизни — это счастье, а счастье — это беззаботная жизнь. И я к ней всё время и стремился. Всё же, вот, сделал для этого! Учился хорошо, чтобы потом найти необременительную работу. С девушкой складывались отношения… Как только я понял, что слишком всё серьёзно, — расстался с ней. Даже домашних питомцев не завёл, чтобы не обременить себя ни в коем случае. Тут питона предлагали, он ест один раз в месяц, в остальное время спит, — отказался. Сдался он мне! Вокруг меня очень много хороших знакомых людей, но… в мой День рождения никто не пришёл ко мне. Я тогда и не придал бы этому значения… Но теперь я — другой, и понимаю: насколько мне никто не нужен, настолько и я сам не нужен никому… Даже своим родителям. Они улетели на Марс ещё в моей ранней юности и слали мне оттуда приветы.

Я утёр лицо рукой — глаза защипали слёзы. Питирим молчал, и я тогда снова заговорил:

— Ты спрашиваешь, как я живу? Я тебе подробно расскажу. В восемь утра звонит будильник. Я встаю и бегу в парк на пробежку. Потом завтракаю. Сажусь в магнекар и еду на работу. На работе до обеда я осуществляю мониторинг оверхитинга сплит-системы перкуссионного реагирования, потом обед, во время которого у меня лёгкая интрижка с коллегой. После обеда я продолжаю осуществлять мониторинг оверхитинга сплит-системы перкуссионного реагирования. В конце рабочего дня сажусь в магнекар и еду домой. Дома ужинаю, отдыхаю обычно в виртуале. Иногда я в виртуале не один, а с ребятами. Иногда иду в спортзал или бассейн за нагрузкой.

Питирим молча слушал. Я покосился на него и спросил:

— Тебе, наверное, тошно всё это слушать?

Питирим ласково посмотрел на меня и сказал:

— Нет, не тошно. Больно.

Я промолчал, но он молчал тоже. Тогда я осторожно спросил:

— А как живёшь ты?

Питирим посмотрел на меня так, как будто бы спрашивал, точно ли я хочу об этом знать? Я ответил на это твёрдым взглядом, и он начал говорить.

— Я родился в семье священника, вырос в братской среде. Моя мать была хорошо образована и она дала мне блестящее образование. Я рос в большой любви: в любви братьев и сестёр, в родительской любви. Мы жили небольшой общиной в этом посёлке, в Луговом. Мой отец как раз и был одним из священников этой общины. Когда скончался братский епископ, который ещё помнил времена гонений, то община избрала нового епископа — брата моего отца. Я, вдохновленный жизнью отца и дяди, также решил принять священство, и община меня поддержала, дядя рукоположил. Но когда пришли новые времена, гонения возобновились. Мой отец и дядя были сосланы в исправительный монастырь и, чтобы мы не делали, их не удалось спасти. Отец был уже не молод, его сердце не вынесло мук истязаний. Не выдержав боли утраты, тяжело заболела моя мать. Ей и мне, как семье священника, снизили социальный рейтинг до нуля, лишив нас возможности работать и зарабатывать, получать хоть какую-то медицинскую помощь. Но община нас не оставила, взяла на содержание. У нас в братстве были и есть замечательные врачи из нашей и других общин, они лечили мою мать. Так как наше братство осталось без епископа, нам предложили присоединиться к епископу «Истинной церкви». Братство отказалось, и, как это было раньше, приняла решение выбрать епископа из братских священников. Из нескольких кандидатур выбрали меня, не посмотрев на мой возраст… Я, конечно, был слишком молод для этого, но сыграло роль, во-первых, что мои отец и дядя были из рода новомученников прошлого века и сами приняли мученическую смерть; во-вторых, стало ясно, что скоро следом за моим дядей будут сосланы даже те епископы, которые не являлись братскими, но всеми силами поддерживали братство, а по древнему обычаю необходимо, чтобы рукополагающих епископов было не менее трёх, для свидетельства, что избрание достойно. Поэтому моё поставление в епископы оказалось довольно спешным, тайным, но своевременным: не прошло и месяца, как все епископы были сосланы. Меня действительно зовут Пётр. При рукоположении я выбрал имя исповедника веры, владыки Питирима. Так я в двадцать восемь лет и стал епископом…

Я подумал: вот, мне сейчас 25 лет… А я себя и представить не могу на месте Питирима.

Он же продолжал:

— Конечно, когда про моё рукоположение узнали, это разозлило епископов «Истинной церкви». Меня заставили прийти в церковный суд, где призвали, к так называемому «покаянию»: я должен был отречься от «ереси братской жизни и раскола», затем бы меня приняли в сущем сане епископа в «Истинную церковь», и… Если бы я сделал это, то предал бы и отца, и общину, и всех тех, кто молился за нас, кто пострадал за нас, кто всей своей жизнью свидетельствовал, что наша община — это община Христова. Я предал бы тех благовестников, исповедников веры и пророков, кто пролил свою кровь в начале прошлого века, и присоединился бы к потомкам тех, кто эту кровь проливал. И конечно же, я предал бы Бога, имя Которого стало попираемо на Земле, слово о Котором перестало звучать в храмах. Если бы я принял это, тогда и мне пришлось бы замолчать. А я не мог… и я отказался. Тогда мне нарекли имя: «Противоречащий», моё исповедование веры признали еретическими, мою общину и всех, кто вступился за меня, — еретиками, опасной сектой. И начались расправы. Многих братьев и сестёр заставили уехать, всех священников вслед за епископами сослали в монастыри. Однажды ночью к нам в дом ворвались вооруженные люди, искали меня, но меня в доме не было, и они зверски расправились с моей матерью. Она умерла от ножевых ран…

Его голос немного дрогнул. Я мельком взглянул на Питирима, но в его глазах не было слёз. Он продолжал свой рассказ:

— Убийц так и не нашли, хотя все понимали, кто они или хотя бы… откуда они. Я был вынужден скрываться, ведь я оставался единственным, кто мог рукоположить других священников, а после массовых чисток уже не оставалось почти ни одной общины, где оставались священники. Ситуация была критической, но верующие молились, и в каждой общине взращивались братья, которые готовили себя к священству. Теперь вот я и езжу от общины к общине, поставляю священников, венчаю браки, крещу людей, исцеляю больных… Я обошёл почти все… Мы с тобой держим путь в самую дальнюю общину, где есть братья, которые приуготовили себя к священству. Быть священником в такое время — это подвиг, но братья идут на это, понимая, что, если об этом станет известно, это не ограничится лишь наказанием в виде снижения социального рейтинга. Это закончится ссылкой в монастырь и, скорее всего, смертью. К сожалению, одного из братских священников, отца Николая отправили в Козеозёрский монастырь, а храм передали священнику «Новой истинной церкви». Судьба отца Николая теперь неизвестна, я молюсь, чтобы Господь сохранил ему жизнь. Сегодня ночью я рукоположил несколько священников из братьев этой общины… Вот, вкратце, и всё, что можно сказать о моей жизни…

Во время его рассказа я испытал настоящий шок. Когда он закончил, я произнёс:

— Питирим, мы точно с тобой живём в одно время и в одной стране?..

Он как-то очень грустно усмехнулся.

— Сегодня очень многое достойно недоумения. В книге «Апокалипсис» сказано, что в последние времена главной идеологией станет безопасность. Действительно, всё сейчас делается во имя неё: бесконечные атаки террористов, как фактор сегодняшнего времени, и, как меры антитеррористического противодействия, — контроль за каждым человеком, рейтинг социальной лояльности… Ориентация на беззаботную жизнь, где нет обязательств ни перед кем, тотальная атоматизация общества — это меры безопасности. Потому что, если люди собирается ради чего-то, имеют твёрдые убеждения, то это пугает правителей: от таких непонятно чего можно ожидать. В этом смысле именно христианство становится главным антагонистом такого общества, так как мы имеем обетование Христа, который сказал: «Где двое или трое соберутся во Имя Моё, там Я среди вас». И самым ярким таким собиранием во Имя Христа являются как раз общины, несколько общин собираются в братство, а это и есть — церковь Христа. «Новая истинная церковь» лишь исполняет запросы сегодняшнего времени и сторонится собраний. Люди приходят в храмы, но им не благословляется общаться друг с другом! Недавно ввели договоры, по которым верующие добровольно прикрепляются к конкретному храму и получают скидки на обрядовые услуги. В храмах установили системы идентификации личности, и, если приходит в храм «незарегистрированный» человек, то снижается его социальный рейтинг. Цель «безопасности» почти достигнута: люди в обществе не контактны и живут в виртуальных пространствах; люди в церкви разбросаны по приходам; более или менее успешно проводятся антитеррористические операции, и как-то удаётся сдерживать террористов. И вроде бы тишь да гладь… Если бы не общины и братства, в которых живут Исцеления и живое Слово, которое пробуждает от виртуального сна людей…

— Что же делать?! — в отчаянии вскричал я. — Вас же всех так перебьют!!

Питирим улыбнулся:

— Нет. Всех не перебьют. Нам через Священное Писание Господом сказано: — «Создам Церковь мою, и врата ада не одолеют её». Нас защитит сам Господь. Он — наша безопасность. Ты спрашиваешь: «Что делать»? Я отвечу: надо любить наших врагов и молиться о них, потому как сам Христос любил врагов и молился о них.

Я поперхнулся.

— Любить врагов?! Это же безумие!! Как можно любить убивающих тебя?!

— Андрей, — с силой сказал Питирим. — Злом нельзя победить зло, это приведёт к умножению зла. В любви и есть вся сила Бога, только любовью можно победить зло. Именно Бог даёт нам силы любить врагов и своей любовью спасать их из плена зла, под управлением которого они действуют.

Я, поражённый услышанным, помолчал. Потом смог сформулировать вопрос:

— Сдаётся мне, в этом случае христианство — самая великая сила противодействия злу на Земле?

— Верно, — радостно сказал Питирим. — Потому что Господь любит каждого человека и ненавидит зло, человеком творимое. И мы также призваны не смешивать зло с человеком, но разделять: зло — ненавидеть, а человека в рабстве у зла — любить и спасать этой любовью.

— Как ты спас Настеньку… — прошептал я.

— Верно, Андрей!

Питирим откинулся на сидении, запрокинул голову, закрыл глаза и со вздохом сказал:

— О, Андрей, если бы ты знал, как я хочу встретить того самого человека, который напал на меня в парке! Я всё время помню ту минуту, когда в его глазах угас холод, и они потеплели… хотя бы на миг… Андрей, он — живой, его ещё окончательно не убило зло! И, хотя в следующий миг он поступил жестоко, я всё время храню его образ в сердце таким, каким запомнил его в ту минуту, и молюсь о нём. Я полюбил проблеск света на его прекрасном лице и умоляю Бога о возможности встречи. Мне очень нужно встретиться с ним, чтобы поговорить. Он в большой беде!

Я вспомнил ожоги на теле Питирима и содрогнулся.

— По-моему, в большой беде — ты, — сказал я. — Прости меня, но я не могу принять то, о чём ты мне говоришь.

— Это нормально, Андрей. Такая сила любви — не человеческая, это Христос во мне так любит его. Без Него мы не можем делать ничего. Без Него мы — ничто!

— Вот и я… ничто, — согласился я. — Но я знаю, что хочу большего.

— Он даст это тебе! — с силой сказал Питирим.

— Да будет так! — воскликнул я.

Я погрузился в молчание. Мне было о чём подумать. На сердце были слёзы: я оплакивал свою никчёмную пустую жизнь.

Впереди чуть более густой синевой на фоне неба проявлялись горы. По мере того, как мы к ним приближались, горы приобретали всё более чёткие очертания. Дорога привела нас к деревне Трёхгорка, которая приютилась у подножия горы. Не въезжая в деревню, мы покинули внедорожник, и, стараясь держаться подальше от крайних домов, пошли искать дорогу. Между деревней и горой протекал быстрый ручей, через который был проложен деревянный, шаткий мост. Далее от моста дорога поднималась вверх, где она раздваивалась: одна уходила круто вверх, другая, более пологая, петляла, направляясь на север. Я сверился с навигатором. Похоже, нужной нам дорогой как раз была та, которая круто шла вверх. Питирим со мной согласился. Мы вернулись к внедорожнику.

— Полагаю, нам нужно поплотнее поесть, — как-то странно сказал Питирим. — Возможно, нам не скоро получится поесть снова.

— Если ты так полагаешь, я не против! — со смехом сказал я.

Я достал наши припасы, согрел чаю, разложил по тарелкам и приготовился к молитве. Питирим сидел на бампере багажника, держал в руках тарелку и молчал. Я занервничал.

— Что-то случилось, Питирим?

— Андрей, — он поднял глаза, и я провалился в их глубину. — Я хочу что-то сказать тебе…

Он говорил так, что я не узнавал его голоса. Мне стало страшно. В его глазах была такая бездна, что мне казалось: со мной говорит… со мной говорит сам Господь…

— Андрей, — звучал голос во мне. — Если ты продолжишь свой путь, ты уже не сможешь войти в свою прежнюю жизни. Ты не вернёшься на работу. Возможно, ты не сможешь больше увидеть своих знакомых. Я не вправе умолчать об этом, не вправе тебя об этом не предупредить. Ты ещё можешь оставить мне тёплую одежду и еду и позволить мне идти дальше, а самому вернуться. Возможно, тебя найдут, и тебе придётся ответить за эти дни, проведённые со мной в пути, но с тобой не будут вести себя жестоко: ты — не христианин. После некоторых неудобств и допросов ты сможешь вернуться к обычной жизни. Если захочешь, то сможешь всё забыть. Сейчас есть для этого специальные средства… Если же ты пойдёшь дальше со мной — твоя жизнь изменится навсегда. Ты разделишь судьбу гонимого Божьего народа, а его ждут лишения, или пытки, или смерть. Ты много и так для меня сделал, брат Андрей… Ты в полном праве со спокойной совестью возвращаться домой. Подумай, пожалуйста… Подумай, брат Андрей.

Я подумал. Ещё раз подумал… и ещё раз подумал. Потом сказал:

— Питирим… Как ты не понял, что для меня будильник в восемь утра — это и есть пытки и смерть!! — Я с такой силой треснул ладонью по борту внедорожника, что отбил её. — Ты что, предлагаешь мне выбор между христианством и будильником?! О нет, Питирим! Выбора у меня никакого нет! Я иду с тобой и только с тобой! Как ты не понимаешь?! Я не хочу возвращаться в мир, в котором нет смысла и любви! Я не знаю, смогу ли я вынести пытки, — ещё никогда не пробовал, — но знаю: как только я тебя отпущу, как только ты скроешься с глаз, поднимаясь вверх по этой тропе, я сойду с ума от горечи потери и одиночества! Я люблю тебя, Питирим! Я люблю Христа, который в тебе! Я рядом с вами живой, и не хочу умереть снова, ведь я только начал жить по-настоящему!

Я задохнулся и закрыл глаза, чтобы удержать слёзы горечи… Питирим встал и обнял меня так крепко, как никто и никогда ещё не обнимал меня. Меня охватило крылом спокойствия и мира.

— Благодарю тебя, брат Андрей… — прошептал Питирим. — Я тоже тебя очень сильно люблю. И не хочу потерять тебя…

Он взял меня за плечи, отодвинул и посмотрел, как будто любуясь. Потом он взял мою тарелку и протянул её мне.

— Ешь! Да благословит Господь нашу трапезу!

Я взял тарелку, а из глаз прямо в неё полились слёзы. Я второй раз в жизни плакал… Нельзя же вот так вот с живым человеком…

Мы уселись рядышком на бампере багажника и молча поели. Когда в моей тарелке еда заканчивалась, Питирим подкладывал ещё.

— Ты ешь, ешь, — приговаривал он.

И я ел, и ел. Когда мы попили из термоса чайку, Питирим коротко помолился после окончания трапезы. Я залил топлива в бак по полной, чтобы в горах не пришлось заправляться. Мы примерили лыжные комбинезоны. Они оказались просто удивительными. Мало того, что они усаживались по фигуре, так они ещё во время удара уплотнялись, что должно было лыжника предохранить от ушибов и повреждений. В них была масса скрытых карманов. Да и сами по себе они были красивыми: яркие, с косыми геометрическими вставками из ткани с люминесцентным орнаментом для ночной идентификации и отражателями — для дневной. В них мы с Питиримом напоминали астронавтов.

— Замечательные костюмы, — подтвердил Питирим, разглядывая свои руки в сенсорных перчатках. Благодарим брата Ефрема за них!

С каким же упоением я садился в замечательном костюме за руль такого внедорожника! А в Питириме ничего не изменилось. Он одинаково чувствовал себя и в своём верховике, и в этом фантастическом костюме. Но он не забыл свой бэкбэг: пристегнул его на животе как поясную сумку.

Мы тронулись в путь. Подъехали к ручью и вброд по самый бампер пересекли его и поползли медленно вверх. Внедорожник шуршал шинами по осыпающимся камням, цепко и уверенно двигался вверх. Мы преодолели каменистый подъём и въехали в сосновый лес, который рос по всему склону. Дорога хорошо угадывалась. Нельзя было сказать, что она плохая. Наклон немного стал увеличиваться, дорога начала петлять, превращаясь в серпантин. Мы спокойно и равномерно двигались к перевалу, который иногда белел в просветах скал искрящимся светом на фоне хмурого неба.

К вечеру Александр впал в состояние апатии и беспамятства. Он лежал на полу с раскрытыми глазами и не мог пошевелиться. Никто не решался войти, все боялись смутить его. Наконец, Савватий, помолившись, перекрестился, осторожно открыл дверь и сказал:

— Наставник… мы хотели бы послужить всенощную… просим тебя к нам присоединиться!

Савватия растревожило, что Александр не ответил, за столом его не было. Он обернулся на братьев, вошёл в гостиную и увидел Александра, лежащим на ковре. Он быстро обошёл обеденный стол, склонился над Александром и потряс его за плечо.

— Наставник?..

Александр смотрел в одну точку и тяжело дышал. Савватий потряс его снова, но тот никак не реагировал.

— Мой Господь… — с ужасом воскликнул Савватий и начал его трясти что есть мочи. — Отец Александр!!!

Он тряс его до тех пор, пока Александр не вздохнул и не повернулся лицом к нему.

— Любимый отец Александр, — повторил Савватий, севшим от волнения голосом, — мы собрались помолиться… просим тебя предстоять на молитве…

— Молиться? — со странной интонацией переспросил Александр. — Мне пока нельзя молиться… Сначала нужно кое-что сделать…

Он встал и, немного шатаясь, на ходу срывая с себя одежду, пошёл в ванную, включил воду и встал под душ. Он собирал осколки души, нащупывал себя. Горячая вода разогрела застывшую от боли и отчаяния кровь, а холодная — остудила голову. Он обернулся полотенцем и вышел из душа, прошёл мимо притихших братьев, взял свой бэгбэк, достал оттуда пистолет и магазины к нему, взял чехол с винтовкой и отнёс в гостиную. Там он разложил всё на обеденном столе, достал из чехла винтовку и стал разбирать её. Когда он поднял глаза, то увидел, что в распашных дверях стоят Савватий, Максим, Серафим и многозначительно смотрят на него.

— Что ты делаешь, Наставник? — напряжённо спросил Савватий.

Александр опустил глаза и продолжил своё дело.

— В прошлый раз заметил, что магазины тяжело вытаскиваются. Надо осмотреть замок, возможно, нужно смазать.

— Пистолет тоже не в порядке? Он-то тебе зачем?

— Пистолет? Пистолет нужно зарядить…

Он взял пистолет, отодвинул затвор и с мягким металлическим лязгом спустил его.

— Тебе принести одежду? — смягчился Савватий.

— Одежду? — Александр снова как будто выпал из своих мыслей. — Нет, не надо. Я сам.

— Наставник… может быть, ты займешься оружием после молитвы? — осторожно спросил Максим.

Взгляд Александра омрачился. Он поднял на него глаза и сказал:

— Как же я предстану перед Богом, неготовым выполнить Его волю? После последней операции плохо работает сброс магазина… А Господь сказал: «Будьте совершенны, как Я совершенен», но я… я не могу представить Ему себя, как совершенное оружие!

Максим дал знак, и братья вернулись в спальню.

— Дело плохо, — сказал Максим. — Не свихнулся ли он?

— Без паники, — произнёс Серафим. — Мы слишком хорошо знаем Наставника и его сильный дух. Он справится. Подождём.

Действительно, через час с небольшим Александр вышел, облачившись в свежее бельё, поверх которого надел свою священническую чёрную рясу, и простым голосом сказал:

— Братья! Простите, что пришлось меня ждать… Приступим к молитве! Так хорошо, что впервые за столько времени мы можем помолиться спокойно и от души… Восстанем же!

Он воздел руки перед образом Спасителя. Братья тихо запели сначала в унисон, затем разошлись в многоголосье, и каждый чувствовал, как сердце его разгорается от этого пения. Омертвевшее сердце Александра размягчалось, оно снова начало жарко биться…

Он вёл богослужение неспешно, как будто его жизнь окончится, когда закончится оно. На последних словах молитвы он медленно закрыл молитвослов, последний раз поднял глаза на лик Спасителя и опустил голову. Братья за его спиной стояли и молчали, не решаясь прервать молитвенную тишину. Наконец, отец Александр обернулся, обвёл всех глазами и сказал:

— Братья мои дорогие… Воистину, нет большего единства между нами, как единство с Господом во время молитвы. Мы привыкли к мысли, что наша жизнь в любой момент может оборваться и научились ценить каждый миг, держа сердце с Господом, а ум во аде. Я не знаю, сколько Господь ещё даст нам времени. Вот, сегодня Он мне подарил ещё один день. Если бы не вы, то сегодняшней молитвы не было бы. Помня о близости смерти, я не хочу уйти ко Господу с грузом непрощения на душе и поэтому… — Александр встал перед ними на колени, — я прошу прощения у всех вас, если кого-то обидел словом или делом… если вовремя не сказал слова утешения… если кого-то не смог понять… если не был добрым пастырем и применил духовное насилие…

— Наставник! — Максим упал рядом на колени. — Прости и меня… Сколько же ты намучился со мной и с моим характером… сколько же я причинил тебе неприятностей… сколько ты объяснялся из-за меня перед владыкой!

— Господь простит, и я прощаю тебя, — сказал Александр, обнял его и медленно троекратно поцеловал.

Рядом на колени тихо опустился Серафим.

— И меня прости, Наставник… Мне всегда не хватало твоего благородства. Часто я бываю непослушным тебе и Господу. Прости за неуместный юмор, в тот момент, когда ты нуждаешься в поддержке…

Губы Александра дрогнули, он улыбнулся и обнял и Серафима, поцеловал его трижды и сказал:

— Господь простит, а я не в обиде. Я люблю твой юмор. Напротив, он поддерживает меня.

Между Максимом и Серафимом опустился на колени Савватий.

— Наставник… и ты меня прости…

— Тебя-то за что, брат Савватий?

— Наставник… ты — сильный духом человек, а я… Я позволил себе разуверится в этом… прости меня… Отныне я вижу, что ты сам сможешь справиться со всем, и тебе по плечу любая духовная задача.

Александр притянул его к себе и также поцеловал троекратно, и крепко обнял, а их обняли Серафим и Максим.

Александр выпустил из объятий Савватия и вынул из кармана рясы мешочек.

— Смотрите….

Серафим радостно посмотрел на него и воскликнул:

— Отец Александр, откуда это у вас?

— Владыка передал нам эти дары, чтобы мы могли причаститься, если нам станет тяжело. Я считаю, время пришло, — он обвёл всех торжественным взглядом. — Братья! Если мы только что совершили таинство исповеди, то причастимся же Телу и Крови Христовой!

Отец Александр поднялся, братья же остались коленопреклоненными, и не скрывали радости. Серафим зажал намокшие глаза рукой, Максим радостно и широкораспахнуто смотрел на Александра и светло улыбался, а Савватий, закрыв глаза, опустил голову, ушёл в глубокую сердечную молитву.

Александр вознёс благодарение простыми и столь знакомыми каждому духоносными словами, вспоминая Тайную вечерю, сам вкусил дары и, раздав братьям, поблагодарил Бога за Жертву Христову и священную трапезу. Братья запели. Сердца наполнились такой радостью, что они никак не могли остановиться, и всю ночь пели псалмы и славословили Господа. Они даже забыли, что находятся в гостинице, каждому казалось, что они пребывают в родной обители и всем сердцем ощущали вечность своего бытия.

Только под утро, напоённые благодатью, они разошлись, и каждый в своей постели тут же заснул крепким сном.

Около девяти утра псифон Савватия подал сигнал. На связи был владыка. С Савватия слетел весь сон. Он, откинув оделяло, сел на постели, оглянулся на прикрытую дверь в комнату, где спали Александр и Серафим, перекрестился и принял вызов.

— Благословите, владыка, — спокойным голосом сказал он.

— Да благословит тебя Господь! — оживлённо сказал владыка. — Послушник Савватий, как отец Александр? Я только что молился о его здравии…

Савватий, испугавшись, что он потребует самого Александра, а с тем опять что-то случится, быстро сказал:

— Не могу сказать, что Наставник полностью восстановился. Он ещё очень слаб и спит. Мы стараемся его не будить.

— Это правильно, это правильно, — проговорил владыка. — Но у меня для него радостная весть… его необходимо немедленно разбудить.

— Владыка, — огорчился Савватий. — Если возможно, то я могу принять информацию, а когда Наставник проснётся, я передам ему.

— Брат Савва…

Савватий вздрогнул и обернулся. В дверях стоял Александр. На его лице было сильное переживание. Он подошёл к Савве, схватил его за запястье, зажав своей рукой его псифон, и тихо сказал:

— Лучше не надо сообщать владыке о нюансах моего состояния. Это для нас может кончиться плохо. Всегда меня зови.

Савватий быстро кивнул и переключил вызов на псифон Александра.

— Я на связи, владыка. Благословите!

— Благословляю тебя, сын мой! Я очень рад тебя слышать. И буду ещё больше рад, если ты перейдешь в пси-режим, чтобы мне почувствовать твоё самочувствие. Как ты? Как твоё послушание?

Александр помолился, чтобы подавить волнение, и вошёл в пси-отношения.

— Послушание исполняю, владыка. Самочувствие стабильное.

— Я чувствую, что ты что-то не хочешь мне говорить…

— Владыка, я — инок и воин, и не приучен говорить о том, что может вызвать в отношении меня чувство жалости.

— Сын… если ты нуждаешься, пока мы в пси-отношениях, я могу принять твою исповедь…

— Благодарю владыка, я готов исповедать Господу мои грехи, ибо всегда их перед лицом своим имею. Если у нас есть на то время, я готов это немедленно сделать… но вы сказали Савватию, что у вас есть для меня новости? Если это срочно по нашему делу, я готов это принять прямо сейчас.

— Да, сын мой. Радуйся! Вчера я связался с моим другом епископом, который опекает капелланов войск космического оборонительного щита, и попросил его похлопотать о разрешении на поиск внедорожника противоречащего через спутники наземного слежения. И… мы его нашли! Село Луговое, всего в двухстах пятидесяти километрах от вас. Внедорожник стоит в лесу, около села. Есть версия, что они специально оставили его в лесу, чтобы не привлекать к себе внимания.

Слушая их разговор, Максим приподнялся на локте в постели, из комнаты вышел Серафим и встал за спиной Александра. Савватий смотрел на Александра, с волнением наблюдая, как лицо его белеет. Но владыка явно был доволен душевным состоянием Александра, он также транслировал ему своё состояние, и Александр чувствовал его благосклонность и поддержку.

— А село-то не простое, а печально известное, — продолжал владыка. — Именно здесь находится одна их общин сектантских братств, которые во власти господства Противоречащего. До недавнего времени их опекал так называемый отец Николай, которого они сами себе поставили самочинно. Он, отравленный ересью раскола и противоречия, отказывается принять своим владыкой епископа «Истинной церкви». Он отказался наставлять паству в духе патриотизма, и от своего священного долга служения в рядах армейских капелланов. Он недавно доставлен на церковный суд, и нашим высочайшим решением был снят с должности настоятеля храма и отправлен для вразумления и уврачевания мятежного духа в Козеозёрский монастырь. Вместо него настоятелем назначен хороший священник, с которым я уже связался, и он обещал вам всяческое содействие. Немедленно отправляйтесь в Луговое. У них есть своя магнестраль. За час доберётесь. Я попросил у полиции для вас приоритетное левитирование.

— Я принял, владыка, — с блеском в потемневших глазах произнёс Александр. — Собираемся и через пятнадцать минут выдвигаемся.

— Да поможет вам Господь, Божьи сыны! Любимые мои, вы у цели! — произнёс напутствие владыка и вышел из пси-отношений.

Больше мирянская маскировка не имела смысла. В спешке они надели форму и бронеразгрузы. Оружие оставили в чехлах, шлемы — в руках. Савватий еле успел получить завтрак из пневмопочты, и все покинули номер.

Администратор у элеватора принял электронный ключ от номера и, ошарашенно уставившись на них, пролепетал:

— Господа, почему же вы сразу не сказали?! У нас для полицейских спецномера и спецобслуживание! Выпьете что-нибудь на дорожку?

Серафим на ходу схватил спешно налитый барменом бокал алкогольного коктейля, осушил его, и со стуком поставил на стойку.

— Спасибо, — сказал он и улыбнулся зубастым оскалом. — Нам всё понравилось!

— Всегда вам будем рады! — с поклоном сказал администратор, но они, не оборачиваясь, вышли.

— Зачем ты выпил? — строго спросил Серафима Максим. — Как же послушнические обеты?

— Не твоё дело, — мрачно ответил Серафим. — Это в рамках выполнения задачи. Исповедаюсь позже.

Закинув вещи в магнекар, Савватий увидел на панели красную метку приоритета. Заняв места и синхронизировав магнекары, они тронулись в путь.

Магнекары неслись, держа дистанцию, друг за другом по выделенному магнерельсу, обгоняя, будто стоячие, магнекары, двигающиеся в том же направлении. Через сорок минут левитирования магнекары уже парковались на окраине села. Редкие жители, увидев их прибытие, быстро расходились кто куда. Братья, выйдя из транспорта, пристегнули винтовки и сразу направились к храму.

Сельский храм был большим и удивлял эклектической архитектурой. Над ним упиралась в небо высокая колокольня, в сам храм вела широкая лестница, которая сужалась ко входу в портал, на стенах размещались барельефы, изображающие сцены из священного писания.

Братья поднялись по лестнице и остановились перед входом в храм. Александр отдал винтовку Савватию, снял шлем, правую перчатку, и перекрестился. К нему навстречу поспешил настоятель отец Матфий, который его горячо обнял и пригласил войти вовнутрь.

— Наконец вы прибыли! Честно говоря, я сильно обеспокоен этими событиями. Владыка Арсений связался со мной и сообщил, что епископ-еретик в селе! Это очень плохое известие. К сожалению, мне не удалось внедрить своего человека в их общину. Они очень подозрительны и на дух чуют не своих. Что вы собираетесь делать?

Александр с нескрываемым интересом осматривал внутреннее убранство храма, поражаясь какой-то его легкостью и светом. Внутри храм казался гораздо выше, чем снаружи. Наконец он перевёл взгляд на настоятеля и, вместо ответа, спросил:

— Вам известно, кто в селе является членом общины?

— Конечно! И очень хорошо известно! Эти сектанты сначала построили этот храм, потом лет десять ходили в него. В последнее время тут настоятелем был, прости Господи, отец Николай. После его… эмм… устранения… они некоторое время пытались ходить в храм, несмотря на то, что я отказывался их причащать. Пришлось собрать группу инициативных прихожан, и только с помощью общественного мнения и методичных позорных изгнаний из храма удалось очистить это место. Тут конечно пришлось много поработать: сжечь иконы, которые писали их иконописцы, и повесить благословлённые, поставить прилавок для продажи свечей и написания записок — у них ничего этого не было! Они сами вслух на богослужении поминали мёртвых и живых. Пришлось даже возвести иконостас, этим еретикам хватало низенькой оградки, так они о себе много мнили, не отдавая чести духовной иерархии! Конечно, храм пришлось заново переосвятить…

— Отец Матфий… где еретики? — теряя терпение, произнёс Александр.

— Они, конечно же, как у них принято, собираются по домам, но у кого точно, мне пока не удалось выяснить.

— Я принял, — неопределённо сказал Александр, ещё раз окинул взглядом храм и, повернувшись к настоятелю, приказал:

— Немедленно заставьте их прийти к храму. Я даю вам пятнадцать минут.

— Конечно! Уже! — Поспешно сказал настоятель, знаком руки отдавая распоряжение двум людям, которые стояли у входа в алтарь, хмуро и злорадно следя за происходящим.

— Явятся ли они добровольно? — сдвинув брови, спросил Александр.

— Конечно же, явятся! Вряд ли они захотят больших неприятностей.

Александр вышел из храма, принял из рук Савватия свою винтовку и стал ждать. Казалось, Александр проявлял терпение, но это было только лишь внешним видом. Внутри его душа металась, как в горячке. Савватий, придерживая рукой винтовку, творил внутреннюю молитву, Максим немного улыбался, представляя грядущие события, а Серафим безмятежно прогуливался среди надгробий прихрамового кладбища, разглядывая памятники и читая эпитафии.

Действительно, через пятнадцать минут к храму начали стекаться люди. Среди них было много людей пожилого возраста, женщины были как в средних летах, так и молодые. Самой молоденькой была девушка, которая пришла и спряталась за спину пожилой женщины, исподлобья рассматривая их.

— Тут все? — спросил у настоятеля Александр.

— Все, — ответил тот.

Александр сосчитал общинников и изумлённо покачал головой. Их было тридцать два, что было довольно значительным числом по меркам их обители. Настоятель перехватил его взгляд и, повернувшись к нему, прошептал на ухо:

— Понимаете, это просто становится уже невыносимым. В прошлом году их было почти в два раза меньше. Они множатся делением, как бактерии.

Александр, недослушав, рукой отстранил его и направился к самому пожилому общиннику. Встав перед ним, он молча смотрел ему в лицо. Тот отвечал ему спокойным взглядом.

— Вы — старший общины? — спросил его Александр.

— Простите меня великодушно, — ответил человек, — но почему мы должны отвечать на ваши вопросы? Вы нам даже не представились.

— Это верно, — согласился Александр, вытащил удостоверение и показал ему.

— Полиция? — усмехнулся человек. — Что же противоправного мы сделали? Просим нам разъяснить.

— Пока ничего, — ответил Александр, — пока я не узнаю, что кто-то в своём доме укрывает опасного преступника, который представляется епископом церкви, и не захочет рассказать нам об этом.

— Не укрываем мы никого, — засмеялся человек. — Не верите — поищите по домам. Милости просим.

Александр смекнул:

— Вы хотите сказать, что он уже покинул село? — спросил он.

Человек промолчал. Александр понимающе кивнул. После дал знак Серафиму, тот сразу подошёл к нему и вытащил сканер.

— Уважаемые жители села, — как можно более любезно сказал Александр. — Прошу всех вас пройти идентификацию личности, мы должны установить ваши данные.

Человек, с которым говорил Александр, спокойно повернул лицо к сканеру, и Серафим доложил:

— Ефрем Борисович Метелин, спортсмен, бакалавр богословия, социальный рейтинг снижен из-за членства в незарегистрированной общине.

— Дальше, — скомандовал Александр, указывая Серафиму на рядом стоящего мужчину.

— Михаил Васильевич Прудников, — сообщил Серафим, — академик, бывший научный сотрудник Института сельского хозяйства Академии наук, бакалавр богословия. Социальный рейтинг снижен из-за членства в незарегистрированной общине.

Александр удивлённо усмехнулся.

— Дальше.

— Алексей Павлович Рогачёв, бывший член союза художников, иконописец. Бакалавр богословия. Рейтинг снижен из-за…

— Дальше…

Удивление Александра нарастало.

— Сергей Владимирович Осокин, военный врач, многократно награжден орденами и медалями за участие в антитеррористический операциях. Бакалавр богословия. Рейтинг снижен…

— Дальше…

— Арден Гарриевич Фрейзер, нейрохирург военного госпиталя, разработчик пси-технологий, правительственные гранты и награды в области медицины. Бакалавр богословия. Рейтинг снижен…

Удивлению Александра уже не было предела. Он ожидал в селе, в глубинке встретить полуобразованных диких людей, но перед ним стояли достойнейшие представители рода человеческого.

— Прокофий Иванович Покровский, потомственный представитель священнического рода, в котором указан исповедник веры. Магистр богословия, преподаватель духовной академии. Рейтинг снижен…

— Дальше… — севшим от волнения голосом сказал Александр.

— Антон Михайлович Сибиряков. Лингвист, военный переводчик, в прошлом известный археолог-синолог и египтолог, доктор богословия…

— Дальше… — совсем сник Александр.

— Михаил Иванович Калинин, известный поэт, пишет духовные стихи…

Дальше среди общинников нашёлся бывший научный сотрудник института космических исследований, затем — сотрудник дипмиссии, директор школы, животновод и другие. Среди женщин также было много представителей технической и гуманитарной интеллигенции, и все, как один, имели богословское образование. У всех был снижен социальный рейтинг, все были лишены права работать по специальности, лишены социального обеспечения…

— Отец Александр, — позвал его настоятель. — Епископ пробыл тут примерно сутки и он точно мог успеть рукоположить кого-то из них в священники.

— Отец Александр? — усмехнулся Ефрем. — Что это тут у нас за полиция?

Александр с негодованием посмотрел на настоятеля. Потом взял себя в руки. Так-то может быть оно даже и лучше.

— Совершенно верно, Ефрем Борисович, — спокойно ответил Александр и продолжил, повысив голос: — Мы — уполномоченные представители правящего епископа Истинной ортодоксальной кафолической и апостольской церкви.

— Вот оно что, — усмехнулся Ефрем Борисович, — что же вам надо от нашего братского епископа?

Александр подошёл к нему вплотную и жёстко сказал:

— Простите меня, но вопросы лучше буду задавать я.

Он снова отошёл на пару шагов и сказал:

— А вопрос у меня один: кто из вас является рукоположенным пресвитером?

Все молча смотрели на него. Он начал прохаживаться перед ними взад и вперёд и говорить:

— Я думаю, всем вам понятна вся сложность вашего положения. Вы и так подверглись социальным санкциям, но, теперь вопрос: относите ли вы себя к ортодоксальной церкви или нет? Если вы больше не относите себя к «Истинной церкви», то, пожалуйста, делайте в своих сектах, что хотите, пока вам не предъявили обвинения в терроризме. Если же всё-таки вы считаете себя членами ортодоксальной церкви, то как люди церковные, должны понимать, что вы совершили каноническое преступление и можете понести церковное наказание за незаконное принятие священства. Поэтому лучше для всех вас будет, если тот, кто является священнослужителем, открыто заявит об этом и, во избежание раскола, примкнёт к «Истинной церкви». Если же нет — вся ваша община подвергнется церковному наказанию в монастыре. Итак… вы — ортодоксальные или нет?

Все молчали. Александр подождал и, повернувшись к Максиму, скомандовал:

— Брат Максим, оформляй задержание.

— Брат Максим?!

Максим вздрогнул и повернулся. На него прямо смотрел тот самый военный врач, Сергей Владимирович. — Вот как, оказывается, ты теперь называешься: «брат Максим»!

Максим в напряжении вглядывался в него.

— Что смотришь? Не помнишь меня? А я тебя помню. Правда, не сразу узнал. Но больно уж твои бирюзовые глаза с поволокой были мне знакомы! Да, собственно, не о чём тут и помнить… Антитеррористическая операция, одна из многих…

— Вы о чём? — с непониманием спросил Максим.

— О чём?! Брат Максим, вспомни: шесть лет назад захват террористами корпуса института экономики! Ты должен это помнить! Ты же руководил той антитеррористической операцией!

Максим посерел.

— Я помню, — глухим голосом сказал он.

— А я тогда был военным врачом… Может быть, ты вспомнишь, как я со слезами умолял тебя дать мне время, чтобы вытащить раненных? А ты мне сказал, что ты не можешь дать мне времени, ибо мои переживания субъективны, потому что среди заложников была моя дочь?! Она училась в этом институте, и ты бы мог спасти ей жизнь! Но тебе, наверное, выслужиться надо было, да? Ты решил — любой ценой? Ты договорился с террористами, чтобы пустили врачей и разрешили вытаскивать раненных, а сам, прикрываясь нами, начал штурм!! Террористы взорвали себя со многими жертвами!!! Моя дочь… Я смог опознать её только по ДНК… Твои действия признали преступными, тебя даже судили… Но что потом? Куда же ты делся? Я, как и многие родственники жертв, которые жаждали твоей крови, пытался узнать, какие понёс ты наказания, но мне никто не сообщил даже деталей твоего приговора!!! Оказывается, ты спокойно жил все эти годы в обители капелланов? Ты теперь «брат Максим», паскуда Максимилиàн Терòн?!!

Максим ринулся к нему. Савватий пытался его удержать, но не смог. Серафим спокойно наблюдал за всем, опираясь ногой на невысокое надгробие.

Максим приблизился вплотную к Сергею Владимировичу и посмотрел ему в глаза. Наконец, он сказал тихим голосом:

— Сергей Владимирович, я всё помню. Это был страшный эпизод в моей жизни. Я очень виноват перед Богом и обществом за провал операции и скорблю о вашей потере. Вы назвали меня паскудой, и это верно. Именно осознание моей ошибки и привело меня к покаянию. Отец Александр был тем, кто рассказал мне, что есть Бог, что Он есть Любовь и Милосердие, что через веру и покаяние можно получить прощение грехов, ибо сказано: «Если будут грехи ваши, как багряное, — как снег убелю». Я уверовал в военной тюрьме, через отца Александра прошёл катехизацию и принял крещение. Я понял, что могу хоть как-то искупить свою вину, если стану капелланом и буду служить Богу чем могу, а могу я не многое… По-настоящему я умею только в руках держать оружие. Я благодарен Господу, что встретил вас и могу лично попросить прощения за то, что обрёк вас на страдания до конца жизни… Хотя я знаю, что недостоин вашего прощения, но… всё же прошу простить меня…

Максим снял шлем, отстегнул винтовку и, безоружный, встал перед Сергеем Владимировичем на колени.

Поступок Максима так поразил всех, что среди общинников прошёл шёпот, а Серафим, Савватий и Александр с выражением посмотрели друг на друга. Настоятель подошёл к Александру и испуганно тихо сказал ему на ухо:

— Зачем он так унижает себя перед еретиками?..

Сергей Владимирович в молчании долго смотрел на Максима сверху вниз, в ненавистные, но такие красивые и беспомощные сейчас глаза, наблюдал, как ветер шевелит его короткие чёрно-угольные волосы… Потом взял за плечи и поднял.

— Вставай, сынок.

Максим стоял и просительно смотрел на Сергея Владимировича, как осуждённый, ожидающий приговора. И наконец, Сергей Владимирович сказал:

— Максимилиан! Столько лет я жаждал твоей смерти, как же я искал тебя по тюрьмам! Моя ненависть убивала меня. Но, удивительно всё-таки действует Господь. Через ту трагедию Он привёл к Себе и тебя, и меня. Я встретил отца Никодима, священнослужителя братства, отца нашего теперешнего владыки, и он просветил меня светом Евангелия, в котором Господь нам явился, как любовь не только к любящим нас, но и как любовь к нашим врагам. Я много лет не мог простить тебя и не мог быть настоящим учеником Христа. Я благодарю Отца Небесного за эту встречу и за твои слова, они принесли моему сердцу освобождение… брат Максим!

Сергей Владимирович горячо обнял Максима и троекратно поцеловал его.

— И я тоже благодарю Бога, Сергей Владимирович, — тихо сказал Максим.

Александр, в шоке от увиденного, отошёл, отвернулся и прислонился к стене храма. Его мутило. Он не понимал, как дальше выполнять задание. Он не понимал, что теперь делать с этой общиной. Он не знал, что скажет владыке Арсению. Оставалось только одно. Он тяжело оттолкнулся от стены храма и повернулся к общинникам. Они смотрели на него и ждали. Он больше не мог быть перед ними плохим полицейским. Он снял шлем, чтобы показать своё лицо. Перед ним были люди, и с ними надо было поступать по-человечески. И он сказал:

— Я понимаю, что вы любите своего епископа и друг друга и будете ему верны. Я понимаю, что не смогу никого заставить говорить. И не хочу. Идите домой. Простите за тональность нашего общения.

— Христос среди нас, отец Александр! — громко сказал Ефрем.

Александр вздрогнул, покосился на настоятеля и ничего не ответил. Ефрем, не дождавшись ответа, грустно опустил голову и пошёл прочь.

— Отец Александр, вы так и отпустите их? — возмутился настоятель.

— Они не выдадут друг друга и своего епископа. Что вы мне предлагаете сделать?

Настоятель указал на девушку, которая уходила вслед за пожилой женщиной и сказал:

— Она не из нашей деревни. Возможно, она приехала вместе с беглым епископом, и он её тут и оставил!

Сердце Александра забилось. Он дал команду Серафиму догнать девушку и привести. Серафим в три прыжка догнал женщину с девушкой, схватил и потянул её за руку. Женщина завизжала, не отпуская девушку. Александру пришлось вмешаться. Он подошёл к женщине и с почтением сказал:

— Марфа Ильинична, прошу вас не беспокоиться. Мы не причиним ей никакого вреда. Мы просто установим её личность, немного поговорим, затем я лично сопровожу её домой, под мою личную ответственность.

Марфа Ильинична выпустила девушку и, обняв её, перекрестила.

— Не переживайте за меня, Марфа Ильинична, — мягко сказала девушка. — Вы же видите — это люди приличные, со мной всё будет хорошо.

Марфа Ильинична сглотнула слёзы и, всё время оборачиваясь, пошла по улице.

Серафим удерживал девушку за плечо. Александр мягким движением отстранил его и забрал у него сканер. Девушка стояла, низко опустив голову.

— Пожалуйста, подними лицо и посмотри в сканер, — попросил Александр. Девушка головы не подняла.

— Я понимаю, что всё это неприятно, но установление твоей личности необходимо! Иначе придётся поехать с нами в полицейский участок.

Девушка, нехотя, подняла лицо, повернулась к сканеру и сразу его снова опустила.

— Анастасия Валентиновна Цветкова, — прочитал Александр и дальше осёкся. — Занятие проституцией? Задержание за неуплату налогов с деятельности? Последний арест… пять дней назад?!

Он в полном недоумении посмотрел на девушку, пытаясь совместить данные сканера с ангелоподобным существом, которое стояло перед ним. Он снова попросил её поднять голову, но она не подняла. Он хотел сам поднять её лицо, но отдёрнул руку, боясь оскверниться от её тела, надел перчатку и с усилием задрал её голову за подбородок. Девушка была невысокого росточка, она стояла, закинув голову вверх, зажмурив глаза. Александр с удивлением с высоты своего роста рассматривал её детское, залитое розовым цветом лицо.

— Анастасия, — как можно более проникновенно начал Александр, удерживая её голову за подбородок. — Он тебя сюда привёз?

Анастасия медленно открыла большие зелёные глаза и посмотрела на него. Александра обдало волной жара. Он повторил:

— Скажи, он тебя сюда привёз?

Анастасия медленно кивнула. Александр быстро прикинул в уме, что внедорожник выехал из заброшенной деревни пару дней назад, следовательно, пару дней назад она и встретилась с противоречащим. Выходит, он посадил её к себе во внедорожник… не брезгуя?! Это было немыслимо! Но противоречащий ведь еретик… Содрогаясь от омерзения, Александр спросил:

— Анастасия… Ты была… с ним?

Анастасия с силой мотнула головой, вырвавшись из руки Александра, подняла голову и, посмотрев ему прямо в глаза, сказала:

— Нет. Это он был со мной.

Александр смутился, так как не понял, в каком смысле это было сказано. Он решился на провокацию и медленно произнёс:

— А налог ты снова не собираешься отчислять? Или ему нечем было тебе заплатить?

В следующую секунду Александр получил такую сильную и звонкую пощёчину, что у него потемнело в голове. Савватий увидел, как Александр схватился левой рукой за щёку, по которой расползалось красное пятно.

— Хватит, отец Александр, — сказал он.

— Погоди, — не поворачиваясь к нему, хриплым голосом сказал Александр, — мы только начали.

Савватий ошарашено отступил, но не отошёл далеко.

— Анастасия, прости, — сказал Александр, — но я должен был тебя проверить.

Девушка вскинула лицо с мокрыми взволнованными глазами, и золотые кудри стекли по лицу, развиваясь на ветру. Она хитро посмотрела на Александра, наклонила голову вбок и сказала:

— Я тоже тебя проверила!

Александр опешил, немного улыбнулся и полушёпотом сказал:

— Анастасия… Понимаешь, мне важна любая информация о нём. Если это и правда, что ты двое суток провела вместе с ним, прошу тебя, расскажи… какой он?

— Зачем это тебе? — дерзко спросила она. — Ты что, собираешься стать его учеником?

Лицо Александра испуганно напряглось, и он перешёл на еле слышный шёпот:

— Мне надо знать что-то о нём… из других источников. Я знаю о нём очень мало. Мне не сообщили, даже как его зовут. Скажи, как его имя?

Анастасия с недоверием посмотрела на него. Александр с мольбой смотрел ей в глаза. Анастасия сжалилась и со вздохом сказала:

— Его зовут Питирим. Владыка Питирим.

— Питирим, — медленно повторил Александр, как бы пытаясь что-то вспомнить, но затем шёпотом спросил: — Расскажи, какой он?

— Он очень хороший, — также шёпотом ответила Анастасия. — Он может сильно любить. Это, потому что в нём Христос. И в этой любви происходят исцеления. Встретив его, я поняла, что не смогу вернуться на трассу. Поэтому он привёз меня в свою общину и поселил в дом к Марфе Ильиничне. Теперь она мне за мать, а я ей за дочку.

Александр слушал её и еле дышал. Видя его остолбенение, Анастасия жестом попросила наклониться его ещё ниже и прошептала ему на самое ухо:

— Я очень просила его меня окрестить, но он сказал, что я не готова и должна научиться добропорядочной жизни, и пройти это… кете… ките…

— Катехизацию, — покосившись на её такое близкое и горячее лицо, шёпотом подсказал Александр.

— Да, катехизацию, — подтвердила она. — А после меня уже окрестят в храме. И это всё, что я могу тебе сказать. Прости меня вот за это… — она хотела провести рукой по его щеке, где ещё алел след от шлепка, но Александр рывком перехватил её руку. Анастасия выдохнула: — Ты тоже, наверное, хороший. Только делаешь нехорошее дело. Не провожай меня…

Она развернулась и пошла. Александр выпрямился, глядя ей вслед, затем вернулся к храму и уселся на ступеньках лестницы рядом с Максимом. К ним подошёл Серафим. Он поставил ногу на ступеньку рядом с Александром и, облокотившись локтём на колено, громко сказал, нависая над ним:

— Наставник, бьюсь об заклад, что, глядя на Анастасию, тебе пришла в голову мысль, а не послать ли к чертям собачьим твои священнические безбрачные обеты и не уединиться с такой красотулькой в небольшой деревеньке! Детишек завести, скотинку расплодить!

Александр, который пребывал в раздумье, ошарашено поднял на него лицо. Зато вскочил Максим. Он толкнул Серафима так, что тот чуть не упал с лестницы навзничь, и сказал:

— Брат Серафим, ты что, нетрезвый? Ты знаешь, с каким уважением я к тебе отношусь, но твои шуточки в отношении отца Александра безобразны! Ты просто поддонок!

— От паскуды и слышу, — сквозь зубы ответил Серафим.

Савватий поспешил вмешаться:

— Братья… вы что, спятили?! Серафим, что с тобой происходит?! Я просто не узнаю тебя!

— Что со мной происходит?! — прокричал Серафим. — Я вам скажу, что со мной происходит!!

Он сорвал с головы шлем и потряс им перед Александром, выговаривая:

— Я прекрасно слышал твой разговор с владыкой вот через этот вот шлем. И я слышал, что владыка дал тебе время на исполнение задания, предупредив о дьявольском обольщении. Посмотрите же, что происходит! Мы не только не узнали, где противоречащий, мы побратались с сектантами, а Наставника увидели влюбленного в рыжую ведьму-проститутку! Наставник, ты не справляешься? Ты что, готов в Козеозёрский монастырь? В заточение, в цепи? Испытать боль и унижения? А за тобой следом пойдёт и брат Максим?! Не свихнулись ли вы, братья?! Прошу вас, встряхнитесь! Вырвите сердце из лап лукавого! Давайте хорошо выполним нашу работу и выстрелом в голову отправим противоречащего прямиком к Богу! Если мы были не правы, ну что ж, пусть Бог узнает своих и разберётся, даровать ли ему Царство Небесное или отправить в ад!!

Александр медленно встал, грозно глядя в его глаза. Максим тревожно дышал. Савватий втиснулся между ними и растолкал их подальше друг от друга.

— Серафим прав, — сказал он. — Любимый Наставник наш, мы все боимся, что тебя отправят на мучения. Скажу ещё больше, ты уж меня прости, но лично я боюсь, что тебе не поможет монастырь, и ты и через год останешься при своём. Они не смогут истребить твою личность, которую мы все так любим, и тогда пустят в дело бетатрин. А беспамятство — страшнее смерти…

Александр как будто лишился дара речи. Серафим выдохнул, перекрестился и более спокойно сказал:

— Спасибо, брат Савва, что поддержал. Я всегда знал, что ты — единственный, кто знает, что делать. Вот ты и подумай, что мы скажем владыке, и как обезвредить то, что расскажет ему отец настоятель. Но лучше это сделать немедленно. Неизвестно, куда этот отец Матфий запропастился…

— Серафим дважды прав, — сказал Савватий. — Я немедленно связываюсь с владыкой.

Он набрал идентификатор владыки. Тот ответил не сразу, но как только Савватий услышал его голос, сразу поприветствовал:

— Благословите, владыка! Я набрал вас по приказу отца Александра.

— Да благословит вас Господь! — немного обескуражено ответил владыка. — А что он сам не мог со мной связаться?

Савва взглянул на Александра и быстро сказал:

— Он занят. В данный момент он допрашивает сектантов.

— А-а-а… понимаю-понимаю! Тогда слушаю тебя, говори!

— Владыка, мы прибыли в Луговое, но опоздали. Противоречащего здесь уже нет. Отец Александр инициировал идентификацию мужчин общины для выявления возможных потенциальных кандидатур, которые могли бы сгодиться для рукоположения и установил, что годны все! Они все имеют богословское образование не ниже бакалавриата богословия! Далее произошёл инцидент: отец Матфий случайно или по злому умыслу назвал Наставника при всех «отцом Александром» и вскрыл нас. Отец Александр, как человек опытный в переговорах, быстро сменил тактику допроса: он прекратил давление и попытался расположить их к разговору. Особо хорошо сработал послушник Максим, который своими действиями смог расположить к себе одного из сектантов. Но даже это не помогло. Он не признался, и никто из них не выдал друг друга.

— Эмм… мда… какая настырность, — вздохнул владыка. — А что там у отца Александра за эпизод с блудницей?

Савватий с досадой прикусил губу. Отец-настоятель уже «на славу» потрудился…

— С девушкой?! Да, это интересно. Отец Александр использовал свою харизматическую внешность, чтобы выудить у неё данные о противоречащем. Вы бы видели его лицо, когда он говорил с ней, какое он испытывал отвращение. Когда ему пришлось насильно поднять её лицо для идентификации, он даже одел перчатки.

— Узнаю моего любимого сына, какой же он молодец! Но успокойте, пожалуйста, его, передайте ему, что блудница — это не самая страшная скверна. Это мы отмолим, очистим. Самая страшная скверна — семя противоречащего, которое, что ни делай, но оно прорастает в его душе. Пусть будет внимателен к любым помыслам своего сердца, ведь ими может управлять чужая воля.

— Принял, владыка. Запомнил всё и передам. Один только вопрос: как нам теперь вести себя с отцом Матфием? Можем ли мы после того, как он нас подставил, ему доверять?

— О, нет, послушник Савватий. Думаю, что нет. Я строго с ним поговорю. Человек-то он вроде хороший, но видать, глупый.

— Владыка, теперь важное, о чём попросил меня сказать вам отец Александр: требуется снова установить местонахождение внедорожника. Возможно ли это по вашему, уже ранее задействованному каналу?

— Это возможно, и я сделаю это немедленно. Как только будут данные, я с вами свяжусь. Спасибо за работу, дети мои. Не огорчайтесь неудачей. Вы с каждым шагом ближе к цели. Да благословит вас Господь!

Владыка отключился. Савватий выдохнул и сел рядом с Александром и Максимом на ступеньках храма.

Серафим с силой положил ему на плечо свою огромную ладонь и потряс его:

— Брат Савватий! Я восхищён тобой!

— Правда. Только правда, — усмехнулся Савватий. — Но под определённым углом.

Александр встал, посмотрел вдоль улицы, туда ушли общинники, из которых последней была Анастасия, и сказал:

— У нас есть ещё время. Брат Савва, я тебя от всего сердца благодарю. Ты в нашей роте был самым лучшим переговорщиком, а сейчас ты мне замечательный помощник. Прошу тебя, как получишь информацию о новом местонахождении внедорожника, сразу кидай мне. А лучше сразу включай меня на связь с владыкой.

Он отстегнул винтовку, передал её Серафиму, взял пистолет, засунул его в кобуру скрытого ношения под бронеразгруз и двинулся вдоль по улице.

— Куда ты, Наставник? — с тревогой спросил Савватий.

— Допрашивать сектантов, как ты и доложил владыке, — обернувшись, сказал Александр. — Правда. Только правда.

— Я с тобой, — быстро сказал Максим.

— Нет, стой! Я один. Не ходите за мной, чтобы не пугать их.

В этот момент открылись ворота храма, откуда вышел отец Матфий с виноватым видом. Увидев уходящего Александра, он ему закричал. Александр остановился и с видимой неохотой обернулся.

— Отец Александр, любезный! Можно ли мне попросить вас послужить сегодня со мной всенощное бдение?

Александр посмотрел на него холодным взглядом и произнёс:

— Прошу меня извинить. Мы скоро отбываем, а благодаря вам, у меня теперь появилось много неотложных дел.

Он отвернулся и пошёл дальше. Отец Матфий опустил голову, разглядывая сидящих на лестнице братьев, и попятился вовнутрь храма, затворив за собой двери.

Александр по идентификационным данным нашёл дом Ефрема. Он неслышно отворил калитку, прошёл через сад и постучал в стеклянную дверь. С другой стороны к двери подошёл Ефрем. Увидев Александра, он не дрогнул лицом, но, немного помедлив, открыл.

— Что-то ещё? — с тревогой спросил он.

— Нам нужно поговорить, — сказал Александр.

— Разве мы не поговорили?

— Нет, не поговорили. Было слишком много свидетелей.

— Хорошо, входите, отец Александр!

Александр вошёл и сразу глянул в красный угол. Ефрем заметил его взгляд. Убедившись, что красный угол не пустой, а в нём расположена полочка, на которой стоит икона Спасителя с подвешенной лампадкой, Александр благоговейно перекрестился и вошёл в комнату.

— Хотите чаю? — спросил Ефрем.

— Пожалуй, — напряжённо ответил Александр.

— Да вы присаживайтесь…

Ефрем указал на стул, и Александр сел у круглого стола, покрытого ажурной скатертью.

— Агафья! — громко крикнул Ефрем. — У нас гость! Ставь чай и неси что-нибудь к чаю!

Его жена вышла из кухни, ахнула и быстро скрылась снова на кухне.

Александр, положив шлем на колени, окинул взглядом помещение. Ефрем сел напротив и, немного помолчав, сказал:

— Я вас слушаю.

Александр молчал. Он не знал, как начать говорить. Ему нужно было ощутить атмосферу, чтобы понять, что вообще можно спросить. Наконец, он решил сказать просто. Сказать то, что хотел сказать, о чём действительно думал:

— Ефрем, я хотел просто увидеть, как вы живёте. Я не понимаю, что вас удерживает вместе, тогда как вы лишились всего. Почему вы не боитесь?

Ефрем удивлённо поднял брови, улыбнулся и сказал:

— Что значит: «лишились всего»? Нас лишили только социальной поддержки и работы по специальности. Но нельзя сказать, что это «всё». Голодным никто не остался — у всех своя скотина и огороды. Господь благословляет щедрые урожаи, этим и кормимся. А главного нас не могут лишить. Так написано, вы ведь читали?

Вошла жена Ефрема и принесла чайник, чашечки, корзинку со сладостями и мёд.

— Ну что это ты мужчине принесла? — шутя, возмутился Ефрем. — Давай что-нибудь посерьёзнее! Колбасу давай!

— Не надо, достаточно, — быстро сказал Александр. — У меня пост.

— Какой же пост в это время? — спросил Ефрем.

— У меня свой пост, — тихо сказал Александр.

— Хорошо, понимаю! — тут же согласился Ефрем. — Агафья, всё, не надо, не хлопочи!

Александр немного наклонился к Ефрему и спросил:

— А как же вы живёте… без священника?

Ефрем видимо ждал подобного вопроса. Он пожал плечами и легко ответил:

— Как живём? Так же, как это уже случалось в истории. Служим мирянским чином.

— Вы… благовествуете? Привлекаете народ в свою общину?

— Конечно. Ведь это заповедовал всем ученикам Христовым наш Господь. Только мы привлекаем не в общину. Мы помогаем человеку прийти, прежде всего, к Богу…

— …а он остаётся в вашей общине… — перебил его Александр.

— …если он хочет, — поправив его, закончил Ефрем.

— А они все хотят? — сделав паузу, поднял бровь Александр.

— Нет, не все, — ответил Ефрем. — Если кто захочет, тот становится просто прихожанином какого-нибудь храма.

— Выходит, ваша община не при храме?

— Верно. Это храм при общине. Так было, пока вы не извели братского священника отца Николая.

— Что же выходит… Храм при общине, священник при общине, епископ при общине… Выходит, что община — центр мира, вокруг общины всё и вертится?

— Нет, не так. Центр мира — это Христос, вокруг него собирается община. Епископ и пресвитер — это такие же служения, что и пророк, и благовестник.

— Но это же — ересь, — лицо Александра от волнения покраснело.

— Ересь — то, что в центре должен всегда быть Христос?

— Нет, для христианина это очевидно. Ересь — думать, что ваша община собирается вокруг Христа! Одни скажут: — «Христос у нас»; другие: — «Нет, у нас!» Всё это вносит разделения. Где критерий истинности церкви? Это поняли ещё древние христиане: «Где епископ — там и Церковь» — вот к чему они пришли! Вот единственный критерий истинности церкви!

— Это так вас учат? — улыбнулся Ефрем. — Такая формулировка действительно когда-то существовала. Но существует более древний критерий истинности церкви: «Где Дух Святой — там и Церковь»!

Александр усмехнулся и покачал головой.

— Это скользкая формулировка. Как можно определить, есть ли Святой Дух в общине или нет?

Ефрем посмотрел на него сияющим взглядом и сказал:

— Можно. Человека в Духе Святом можно увидеть, только пребывая в том же Духе. Это и есть то, что называется «соборность». Глазами ненависти невозможно увидеть любовь. Равнодушному сердцу невозможно понять горячее сердце. Подобное тянется к подобному.

Ефрем помолчал, затем взволнованно посмотрел в глаза Александру и тихо произнёс:

— Сегодня мне показалось, что… в нас с вами есть это подобие. Поэтому я и сказал вам: — «Христос посреди нас». Но вы не ответили…

Александр спокойным голосом сказал:

— По-вашему, если Христос в центре, а вокруг него собирается община, то, если бы я ответил «аминь» вам, то я бы засвидетельствовал, что я — часть вашей общины?

— Понимаю, — грустно сказал Ефрем. — А вам ведь нельзя? Вам запретили?

— Мне никто не запрещал, — рассердился Александр. — Это мой выбор.

Ефрем глубоко вздохнул и медленно произнёс:

— Чтобы у вас был выбор, вам надо перерезать свой поводок.

Александр почувствовал, как из его глубины поднимается тёмный гнев. Он несколько раз вздохнул, чтобы справиться с собой, и сказал:

— Вы ошибаетесь. Я свободен.

В этот момент псифон на его руке подал сигнал входящего вызова.

Александр взглянул на него и снова перевёл взгляд на Ефрема.

— А вот и ваш поводок, — с улыбкой сказал Ефрем. — Отвечайте!

Александр стиснул зубы и принял вызов.

— Слушаю, брат Савва.

— Дорогой Наставник, владыка просит тебя заканчивать и срочно связаться с ним. Ты в порядке?

— Спасибо, брат Савва. Я в порядке. Я заканчиваю.

Он завершил вызов, опёрся о стол и встал. Ефрем заметил, что чая он так и не тронул.

— Спасибо за разговор, — сказал Александр, — он был не бесполезен. И спасибо за вашу открытость, Ефрем. Бог даст, мы ещё встретимся и продолжил тему общинно-братской экклезиологии.

— Дай Бог, — неуверенно сказал Ефрем, — если только будем беседовать за чашечкой чая, а не в пыточной келье в монастыре.

Ефрем натянуто улыбнулся. Александр угрюмо на него глянул и задумчиво посмотрел на занавеску, которая ограждала треть комнаты, и снова посмотрел на Ефрема. Он увидел, что хозяин испытал волнение. Убедившись, что он понял всё правильно, Александр быстро вышел из-за стола, подошёл к занавеске и резко откинул её. За занавеской он увидел то, что и ожидал увидеть: алтарный престол, на котором лежала Библия. На стене был целый иконостас образов, рядом лежали кадильница и свечи.

Он медленно повернулся и посмотрел на Ефрема. Тот побледнел и, протянув к нему руку, сделал шаг навстречу. Александр вытащил из-за спины пистолет и направил на него.

— Не приближайтесь… пресвитер Ефрем, — сказал он.

— Прошу вас… — с болью проговорил Ефрем. — Умоляю вас, заберите меня, но оставьте мою семью и общину!

— Хорошо, — странным голосом сказал Александр. — Если вы передадите от меня привет владыке Питириму. Скажите ему, что мне надо с ним поговорить.

Он опустил пистолет и, не дожидаясь ответа Ефрема, вышел.

Во дворе Александр спрятал пистолет под бронежилет и набрал идентификатор владыки.

«Как успехи?» — спросил владыка.

Александр, не спеша, вышел со двора и пошёл обратно по дороге.

— Не могу назвать это успехами, благословенный отец, — сказал Александр. — Мне удалось произвести только один допрос, но там всё глухо. Зато я понял менталитет этих людей.

«Какой же ты сделал вывод?»

— Они зациклены на своей исключительности.

«О, да. Это горькие плоды гордыни».

— Несомненно, — с усмешкой сказал Александр. — Поэтому я, преосвященный владыка, с нетерпением ожидаю ваших данных, которые нам помогут продвинуться в этом деле.

«Мне нравится твой настрой, сын мой, — в голосе владыки послышалась удовлетворенность. — Вижу благотворное действие поста и молитвы! По спутниковым данным внедорожник сейчас у подножия гор. Скорее всего, они попытаются скрытно пересечь перевал по старой дороге. Их цель — явно на другой стороне горной гряды. Это удобная возможность их перехватить без лишних глаз. Поэтому сделаем так: вы через тоннель по магнетрассе доберётесь до мегаполиса на другой стороне гряды. Там возьмёте квадролёт. Я уже договорился с полицейскими Управлением о полном вам содействии».

— Владыка, если это полицейский квадролёт, то у него есть ограничение по дальности полёта и по высоте.

«Я подумал об этом, сын мой. Квадрокоптер вам дадут последней модели, он лишён сиих недостатков. Я думаю, этого будет достаточно, чтобы добраться до перевала быстрее противоречащего».

— Я вас понял. Отбой связи, — сказал Александр.

«Помощи Божьей! Береги себя, отец Александр! Ты для меня очень ценен!»

Владыка закончил сеанс связи. Александр подошёл к храму, на ступеньках которого его ждали послушники.

— Вы слышали, что сказал владыка Арсений? — спросил Александр.

Они кивнули. Александр забрал свою винтовку у Серафима и скомандовал:

— По магнекарам! Быстро!

Они бегом направились к парковке и запрыгнули в магнекары. На панели уже горел знак приоритетного левитирования. Транспортные модули мягко набрали скорость и, достигнув её максимума, как две серебряные пули заскользили по магнерельсу.

Савватий повернулся к Александру и его сердце сжалось от жалости — насколько Александр был измождён и бледен: щёки ввалились, обострив скулы, под глазами появились тёмные круги, сами же глаза были воспалены и горели лихорадочным блеском.

— Отец Александр, — робко спросил Савватий. — У тебя очень злобный вид. Ты кого-нибудь из общинников… застрелил?

— Нет! — нервно засмеялся Александр. — Ну что ты? Нет! Ты что, подозреваешь, что я — сумасшедший?

Савватий кивнул. Александр немного развязано расхохотался.

— Имеешь право так думать. Ведь то, во что мы втянуты — это полное безумие. И с этим надо кончать… — Александр вдруг стал серьёзным и тихо добавил: — Не переживай, брат Савва! Мы скоро завершим наше дело, ведь совсем немного осталось, и вернёмся к нашим прежним занятиям и делам, где всё будет по-старому. Скоро мы снова сможем вместе пребывать в единстве и молитве. А ты вернёшься к своим переводам и книжкам. Да и потом… Хватит тебе уже находиться у меня в послушании! Ты полностью готов, твоё послушание совершèнно! Я буду просить владыку о твоей хиротонии на Рождество. Я подумал, что для тебя будет особой радостью, если таинство рукоположения произойдёт в день твоего святого Крещения. Готовься!

— Слава тебе, Боже! Спасибо, отец Александр! — радостно воскликнул Савватий и перекрестился.

— Дорогой брат Савва… — тихо произнёс Александр. — Мы столько с тобой пережили… и я очень рад, что до сих пор мы вместе, что мы — братья во Христе!..

— И я тоже этому очень рад, брат Александр! — от всего сердца отозвался Савватий.

Магнекары стремительно приближались к горному хребту и вонзились в тоннель, через несколько минут вылетев с другой стороны тоннеля. Скинув скорость, магнекары приблизились к мегаполису и, пролетев по его уличным рельсам, припарковались на стоянке полицейского Управления. Их встречал офицер полиции в звании полковника. Внимательно вглядываясь в глаза, он крепко пожал каждому руку. Братья, сняв шлемы, по-уставному сопровождали рукопожатие наклоном головы. Полковник, оценив их выправку, повёл за собой к взлётной площадке.

— Вот этот! — Он показал на квадрокоптер чёрного матового цвета, стоящего отдельно. — Кто пилот?

— Я! — отозвался Серафим.

— Это модель Q7-Торнадо, последняя поставка на вооружение. Для города — птица отличная: абсолютно бесшумная, что позволяет скрытно зависать напротив самых высоких этажей. Чёрный поглощающий цвет делает его «чёрной дырой», его абсолютно не видно ночью. Но это не будет работать в горах, так как там уже лежит снег. Скорее всего, он будет чертовски живописен на фоне снега!

Братья позволили себе улыбнуться. Капеллан сдвинул брови и тихо проговорил:

— Для нас это неважно…

— Тогда отлично! Вас, всех четверых предупреждаю: если будете производить аресты, то поднять Q7 сможет только ещё четверых, так как рассчитан не более, чем на восемь человек.

— Мы уложимся… — без улыбки заверил Александр.

— Хорошо! — усмехнулся полковник. — И последнее: при посадке не выключайте двигатели, чтобы не было оледенения винтов. И смотрите куда сажаете: птица бронированная, тяжёлая, можете провалиться под лёд.

Полковник набрал код на дверях квадрокоптера и открыл люк:

— Ну, как там у вас говорят, с Богом!

Братья надели шлемы. Серафим быстро запрыгнул на сидение пилота, рядом сел Александр. Савватий и Максим сели в кресла у них за спиной.

Серафим нажал кнопку старта, и приборная панель зажглась подсветкой, осветив их лица и кабину. Серафим с восхищением оглядел её, прищёлкнул языком и засмеялся:

— Надеюсь, Q7 в полёте столь же прекрасен, как его дизайн!

Он скормил бортовому навигатору координаты перевала, привёл в действие винты, но не услышал их шума, на корпус вибрация не передалась. Он взял штурвал на себя, и земля со скоростью ушла вниз. Окна квадрокоптера были узкими, но в них прекрасно обозревалась красивая долина, которая простиралась до подножия гор, заросших густым лесом. Квадрокоптер скользил вверх по склону на высоте двести метров от земли. Бортовой «Следопыт» легко нашёл дорогу, по которой с другой стороны склона двигался внедорожник, и Серафим аккуратно вёл квадрокоптер над ней. Дорога петляла на серпантине, терялась визуально, но «Следопыт» видел её четко, что позволяло двигаться с равномерной скоростью. Наконец, они достигли перевала. Внедорожника нигде не было видно. Тогда Александр дал указания продвинуться ещё чуть вперёд. Вскоре им открылось место, пригодное для засады: дорога в этом месте была сужена так, что на ней не могли бы разминуться две машины: справа от них был высокий, местами отвесный склон. Слева — обрыв и полноводная река, которая быстрым потоком неслась вниз по восточному склону.

— Как будешь сажать квадролёт? — озадаченно спросил Александр — Может быть, имеет смысл вернуться немного назад, там дорога всё-таки шире?

— Сяду, Наставник! — весело сказал Серафим.

— Как?!

— Под углом!

Он повёл квадрокоптер на посадку. Сначала он компенсировал тягой винтов вес квадрокоптера, чтобы он завис в воздухе, затем аккуратно стал снижать тягу, опуская квадролёт на скалы. Правый передний винт обратного вращения уже почти коснулся выступа скалы. Серафим продолжил снижение. Квадрокоптер дал левый крен по оси roll. Как только пятки левых двигателей коснулись земли, Серафим полностью сбросил тягу и, не останавливая винты, оставил их на холостых оборотах.

Александр стёр со лба пот и похвалил Серафима, на что тот обернулся и сказал:

— Это всё она, птица, и её восхитительный полётный процессор!

— Не скромничай! — отстёгивая ремень, сказал Максим. — Когда скалы заскрежетали по обшивке, я попрощался с жизнью!

Савватий разблокировал люк и настежь открыл его.

— Тут не высоко, можно спрыгнуть, — сказал он.

— А залезть обратно можно? — поинтересовался Максим.

— Можно, — отозвался Савватий. — Холодно тут и сильный ветер. Братья, включайте подогрев, иначе околеем.

Савватий спрыгнул первым, за ним Александр. Он огляделся, настолько необычно было из ранней осени попасть в зиму: скалы сплошь покрыты снегом, который срывал ветер и засыпал мониторы шлемов. Он немного прошёлся по дороге. Место для засады было подходящим: именно здесь дорога поворачивала, огибая скалу, что позволяло до последнего скрывать квадрокоптер от глаз. А когда его станет уже видно, то сделать уже ничего невозможно: вперёд ехать нельзя, так как квадрокоптер перегораживает дорогу, развернуться тоже нельзя — слишком узкая дорога. Это казалось хорошей западнёй.

— Всем зарядить магазины и сообщить о готовности, — скомандовал он.

Серафим скинул вниз патронный ящик и спрыгнул сам. Александр, не спеша и сосредоточенно, вложил патронные обоймы в магазины. Братья по очереди доложили о готовности. Александр вывел данные «Следопыта» на монитор шлема и вгляделся в дорогу, которая петляла по западному склону. Через какое-то время «Следопыт» уловил движение: сканнер обозначил маркером движущуюся точку.

— Увеличить изображение.

«Следопыт» увеличил объект. Действительно, это был внедорожник. Он с трудом пробивался через каменные обломки, покрытые снегом. По расчётам, минут через двадцать он должен оказаться здесь.

— Мы успели, — спокойно сказал Александр, пытаясь унять сильно бьющееся сердце. — Отрабатываем засаду. Максим, Серафим! Займите огневые позиции здесь, на склоне. Савва, твоя огневая точка на том выступе скалы, чтобы отсечь отступление. Наша задача: подпустить внедорожник как можно ближе. Как только он вывернет из-за скалы, ему придётся остановиться перед квадрокоптером. Далее открываем огонь, но только по моей команде.

— Огонь на поражение? — уточнил Максим.

— Огонь на поражение! Но повторяю, только по моей команде! Надо попытаться спасти жизнь обольщённому. Скорее всего, он за рулём. Следовательно, Противоречащий — на сидении пассажира. Так как обольщённый находится между противоречащим и вашими огневыми позициями, а по-другому нам никак не расположиться, я попытаюсь выманить Противоречащего из машины и… надо… надо мне поговорить с ним… Лично.

— Поговорить?! С Противоречащим?! — испугался Савватий. — Зачем?!

— Надо попытаться взять его живым…

— Наставник! — вскричал Савватий. — Тебе нельзя говорить с ним!! Ты же знаешь, что он пустит в ход свои чары! Ты во второй раз подвергнешь себя их воздействию!

— Я справлюсь, любимый брат Савва, — мягко проговорил Александр.

— А если он откажется выходить?

— Тогда нам придётся выволочь его из внедорожника.

— Но, если он упрётся, и мы не сможем его вытащить?

— Тогда — огонь на поражение. Мы не сможем гарантировать сохранность жизни обольщённому.

— Принято.

Братья начали карабкаться на скалы в поисках удобных позиций. Оказавшись рядом с Савватием, Серафим негромко сказал ему:

— В нашем плане узким местом является этап переговоров с противоречащим.

— Согласен, — ответил Савватий, — Серафим, если увидим, что противоречащий применяет чары… без команды Наставника, открываем огонь на поражение. Если это не сможет сделать Наставник, это сделаем мы. Противоречащему нужно умереть. Лучше одному человеку умереть, чем сгинуть нам всем.

— Согласен! Лучше исполнить приказ и убить противоречащего, чем исполнять обеты и убивать Наставника, — яростно произнёс Серафим. — Я не хочу жизнь нашего любимого Наставника менять на жизнь противоречащего. Переговоры — это игра с огнём.

Серафим пополз вверх. Савватий отклонился от него влево, пополз дальше и занял позицию на скале над поворотом дороги. Отсюда уже невооруженным глазом был виден внедорожник.

Александр стоял на дороге и ждал, его бил лёгкий озноб, но не от холода. Он всем сердцем не хотел делать то, что собирался сделать, но всеми силами боролся с этими мыслями. Он знал, что всё равно он это сделает, во что бы то ни стало, сделает… но что будет с ним самим дальше, он уже не знал. Он посмотрел на Максима. Тот, найдя укрытие за камнем, стоял на одном колене, поставив винтовку прикладом в снег, и, прислонившись шлемом к стволу, молился. Он перевёл взгляд на Серафима. Тот, откинувшись спиной на склон скалы, спокойно лежал, стряхивая снег с монитора шлема. Он посмотрел на Савватия. Тот лежал на животе на небольшой ровной площадке на вершине скалы, разглядывая в прицел приближающийся внедорожник.

Александр вытащил пистолет и, зажав его в опущенной руке, стал ждать.

Через некоторое время после начала подъёма стали меняться климатические пояса. Мы оказались в поздней осени с её грязной жирной жижей под колёсами. В одном месте сильно буксовали и забрызгались грязью по крышу. Потом пошёл мокрый снег, который добавил жидкости в эту жижу. Но Фортунер хоть и буксовал, но мало-помалу мы продвигались вперёд… до поры, до времени, пока правым передним колесом не провалились в жидкую грязь по радиатор. Я вспомнил про разные замечательные штуки, про которые рассказывал Олег Фёдорович, включил блокировку передних колес, и Фортунер, миленький, вылез! Но когда дорога выше немного подмёрзла, началась другая беда: под тоненьким слоем снега был чистый лёд на уклонах. Мотор ревел, внедорожник пробуксовывал, но двигался вперед. Наконец, кончился серпантин с таким радикальным уклоном, и мы поехали повеселее… и тут нас накрыла метель.

— Приближаемся к перевалу, — сообщил я Питириму.

Он кивнул и снова погрузился в молитвенную тишину. На протяжении всего нашего горного отрезка пути мне казалось, что нас двигает и из всех бед выручает только молитва Питирима.

Снова правые колеса внедорожника провалились в какую-то яму, которую не было видно под снегом. Я включил подогрев комбинезона и, накинув капюшон на голову, чтобы не насыпало за шиворот снега, вышел посмотреть. В лицо ударили холод и снег. Я по лесенке забрался на крышу внедорожника, достал из верхнего багажника лопату и стал откапывать колесо.

— Тебе помочь? — спросил Питирим, выглянув из окна.

— Справлюсь, — ответил я.

Не хватало, чтобы он после бессонной ночи тут ещё напрягался. Правда, невыспавшимся он не выглядел.

Я вернулся за руль, дал газу, но внедорожник сидел на брюхе крепко.

— Может, есть какой-то буксир? — спросил Питирим. — Брат Олег говорил, что Фортунер полон всяких чудес.

— Точно. Лебёдка есть, — вспомнил я. — Давай попробуем.

Я нашёл дерево покрепче и протянул до него трос, включил лебёдку, и мы потихонечку стали выбираться.

— Впредь буду осторожней, — пообещал я Питириму. — Расслабился.

И мы продолжили движение. Наконец, мы въехали в ущелье, судя по карте, оно было достаточно длинным. Слева от нас была пологая каменная стена, иногда с отвесными нависающими скалами, справа — обрыв, внизу которого протекала горная река. Она была глубокой и быстрой, но чем больше мы продвигались вглубь ущелья, тем она становилась более широкой и полноводной.

У меня на руке подал сигнал псифон.

— Это Марфа Ильинична, — сказал я.

— Что-то случилось, — прошептал Питирим.

Как только я включил псифон, так сразу в кабину ворвался сильный голос Марфы Ильиничны. Она плакала.

— Что с вами? — испуганно спросил я.

— Они были здесь, — сквозь рыдания говорила Марфа Ильинична. — Они пришли сразу после вашего ухода, я даже не успела вымыть посуду. Они приказали отцу Матфию всех нас собрать у храма, дали пятнадцать минут и мы, конечно, пришли. Главный у них — капеллан Александр, знаем имя ещё одного — Максимилиан Терон, бывший военный преступник, которого он обратил в тюрьме в так называемую «истинную веру». Двоих других не знаем, как звать. Вели они себя, как фашисты, которые ищут партизан: всех согнали и провели идентификацию мужчин и некоторых женщин, потом пытались узнать, кого ночью рукоположил владыка Питирим, но мы ничего не сказали. Тогда настоятель выдал Настеньку. Он сказал им, что она не из нашей деревни, и что вы её привезли. И капеллан её допросил отдельно. Она пришла вся в слезах. Спрашиваю: что он тебе сделал? Говорит — ничего. И плачет. Только потом и догадались, что он её обидел какими-то словами, но Настенька — молодец! Девка боевая, она ему по харе треснула.

Мы с Питиримом с тревогой переглянулись. В монологе Марфы Ильиничны наступила пауза, и я тут же спросил:

— Как она сейчас?

— Да всё плачет, говорит что-то несуразное… что капеллан красивый и хороший. Совсем с испугу рехнулась.

Моё сердце сжало какое-то чувство. Но так странно, с чего это вдруг?

— Это правда, Марфа Ильинична, — с болью в голосе произнёс Питирим. — У Насти чуткое сердце, если она даже в такой ситуации разглядела это. Я тоже встречался с ним. Он, и правда, красивый и хороший, но, не ведая, что творит, служит злу. Я молю Господа день и ночь о нашей встрече, молю о нём, как о брате. И молю Господа, чтобы он спас его и его друзей…

— О, сынок, не хотела тебе говорить, но придётся… Этот ваш «хороший» человек Александр пришёл в дом к Ефрему, сказал, что поговорить. Ему чаю налили с печеньем, а он не пил, сказал, что постится. И мы тут теперь думаем, может они, как самураи, дали обеты не есть и не пить, пока тебя не убьют?! А потом он наставил пистолет на Ефрема, открыл занавеску и увидел наш домашний храм! И сказал вот так: — «пресвитер Ефрем?». Он пообещал не убивать Ефрема, если он передаст тебе от него привет и то, что он хочет с тобой поговорить.

— Слава Богу! — радостно вскрикнул Питирим. — Да, я знал и надеялся на это!

— Нет, ну вы что, с ума все посходили?! Ефрем тоже мне говорит: он — хороший человек, у него светлое око! Не знаю, как они это разглядели, когда он на меня смотрел, у него были глаза убийцы. После разговора с Ефремом они очень быстро сели в магнекар и умчались! А тут звонит брат из мегаполиса и говорит, что час назад в сторону гор вылетел квадрокоптер! Ефрем собрал совет пресвитеров и они порешили снарядить два пикапа и поехать по вашему следу, хотят попытаться вас спасти. И они уже давно выехали! Будьте осторожны, сыночки вы мои… Вы меня слышите?

Я промолчал. Потому что за поворотом, за скалой, нам преграждал дорогу квадрокоптер, который стоял под углом на краю пропасти, а перед ним стоял человек. Я мягко притормозил прямо перед ним.

— Вы меня слышите? — в сильном волнении переспросила Марфа Ильинична.

— Да… слышим… — стараясь, чтобы голос не выдал моего ужаса и не испугал Марфу Ильиничну, пролепетал я. — Мы сейчас с Питиримом обсудим это…

— Ну, до связи! Помоги вам Господь!

— Что происходит? — по пси-связи спросил Савватий у Максима, который был ближе к Александру и имел лучший обзор.

— Внедорожник стоит. Наставник пытается выманить противоречащего из машины. Но обольщённый его не пускает.

Александр с трепетом ожидал встречи лицом к лицу с владыкой Питиримом и злился на обольщённого за то, что тот препятствовал этой встрече. Когда внедорожник рванул назад, Александр на пару секунд остолбенел, затем с отчаянием и досадой открыл огонь по лобовому стеклу.

— Наставник?! — закричал Максим от страха, что от Александра до сих пор нет приказа, держа дрожащий палец на спусковом крючке.

— Огонь на поражение!! — опомнившись, скомандовал Александр.

Максим и Серафим тут же открыли огонь по левому борту внедорожника. Максим выпустил длинную очередь в боковое стекло водителя, но не смог пробить его.

— Не может быть… — удивлённо прошептал он и, повернувшись к Серафиму, закричал:

— Огонь по покрышкам!! Стёкла пуленепробиваемые!!

— Не могу!! — заорал в ответ Серафим. — Они подо мной в «мёртвой зоне»!! Борт не могу пробить, он что, бронированный?!

Савватий ждал. Как только багажник внедорожника показался из-за поворота, он тщательно прицелился и сделал один выстрел, который гулким эхом отозвался в горах. Пуля попала в заднее правое колесо и разорвала покрышку. Внедорожник подпрыгнул, потерял управление, не смог удержаться на узкой дороге и свалился в пропасть.

Александр рванул бегом до поворота и посмотрел вниз. Внедорожник, кувыркаясь от скалы к скале, падал в реку. Напоследок он сильно ударился об уступ скалы и с грохотом погрузился в воду.

Александр несколько секунд смотрел на круги на воде в отчаянии, не понимая, что теперь делать. Вдруг внедорожник начал всплывать.

— В кабине воздух! — закричал он. — Надо пробить стекло!

Он вскинул винтовку и открыл огонь. Пули стучали по лобовому стеклу, где-то даже пошла трещина, но стекло держало попадания.

— Вот так, значит, раздолбал по пням? По запчастям продал скупщикам?!! Да его крупнокалиберный пулемёт не возьмёт!!! — в ярости заорал Александр.

Внедорожник почти полностью всплыл, и течение реки увлекло его за собой.

Вдруг в горах раздался глухой протяжный гул… как будто проговорил низкий раскатный голос. У Александра от ужаса сжалось сердце.

— Лавина!!! — закричал Савватий.

Александр медленно повернулся и посмотрел вверх, откуда катились на них ледяные камни, увлекая за собой потоки снега. Он как во сне видел, как один из ледяных валунов упал на квадрокоптер, отчего тот просел и чуть не свалился в реку, а другой — сбил с ног Савватия, и снежная волна смела его со скалы, сбросила на дорогу и понесла к обрыву.

— Брат Савва!!! — с отчаянием закричал Александр и без раздумий бросился за ним в снежный поток, успевая схватить его за лямку на плече бронеразгруза. Поток лавины снёс их с дороги и потащил по склону к обрыву. Свободной рукой Александр выхватил из ножен боевой нож и изо всех сил воткнул его в снег, как когтём пытаясь затормозить скатывание. Сначала это не удавалось, потом нож попал в какую-то расщелину в скале и застрял. Александр почувствовал сильный рывок, что-то хрустнуло в плече той руки, в которой он держал нож. Он заорал от боли, всё потемнело в его глазах.

— Савва!!! — захлёбывающимся хрипом закричал он. — Прошу тебя, схватись руками за меня! Я не могу тебя удержать!!!

Савватий с трудом приподнял голову и посмотрел на него сквозь прозрачный монитор шлема. Он увидел трясущуюся в судороге руку Александра, из последних сил сжимающего нож, и кровь, что пузырящейся пеной текла из его носа, и тихо сказал:

— Отпусти… брат Александр… Вместе нам не выжить…у тебя одного есть ещё шанс…

— Нет!.. — прохрипел Александр. — Я люблю тебя, Савва!.. Я… не смогу выжить без тебя!!! Прошу тебя, подтянись хоть немного!..

Савватий попытался схватиться за него, но внезапно вскрикнул:

— Не могу… Кажется сломана рука…

— Савва… — срывающимся слабым голосом произнёс Александр. — Савва, отстегни винтовку…

Левой рукой, которая ещё могла действовать, Савва отстегнул винтовку, и она соскользнула в пропасть. Он попытался ещё раз подтянуться, но руки скользили по ледяному склону. Он обессилел и виновато проговорил:

— Прости… Я не могу…

— Пожалуйста… Умоляю, пожалуйста, попробуй ещё!..

Савватий вытащил нож и попытался воткнуть его в снег, но он проваливался по рукоятку и не мог ни за что зацепиться.

— Похоже дело плохо, — еле слышно проговорил он… У нас больше нет сил. Вместе нам не выжить… Я прошу тебя, брат, хоть ты попробуй…

Он поднёс нож к лямке бронежилета и стал перепиливать её. Лямка была крепкой… но нож был острый…

— Я запрещаю тебе!!! — как безумный заорал Александр.

Савватий в последний раз поднял на Александра измученные болью глаза.

— Я ведь тоже очень люблю тебя, брат мой Александр… Ты дважды уже спас мне жизнь, сначала, когда вытащил меня полуживого из-под снайперского обстрела, и второй раз, когда ты открыл мне любовь Бога… Я обрёл счастье настоящей жизни с вами и со Христом!.. Теперь смерти нет… Ты же сам мне это сказал, и я в это поверил!.. Я с радостью отдаю свою жизнь за твою… только выбирайся, пожалуйста, обещай мне! Прощай же… дальше без меня… Увидимся, когда воскреснем…

Он ещё раз с усилием полоснул ножом, лямка лопнула и выскользнула из рук Александра. Савватий свалился в пропасть…

Со стоном, похожим на вой суки, Александр перевернулся на живот и перехватил другой рукой рукоятку ножа. Он из последних сил подтянулся, нащупал под ногой упор и, ещё раз подтянувшись, обхватил рукой большой выступающий камень.

— Нет… — прошептал он. — Этого не может быть… Нет…

В глазах потемнело. В ушах раздался звон и стало тихо… Вдруг все озарилось переливами света, и перед глазами его предстала та чудесная долина. Он снова стоял на самом краю обрыва. У его ног лежали… две овечки. Александр осторожно посмотрел с обрыва вниз и увидел третью… ту, самую, которую он прижимал к груди. Она шла по дну пропасти в долину, навстречу ей шли овцы другого стада…

Я наконец смог вздохнуть полной грудью, когда душившая меня подушка безопасности стала сдуваться, и тут же почувствовал, как ледяная вода заливает ноги. Я повернулся к Питириму. Он, едва дыша, лежал в сидении, которое медленно разжималось, отпуская его. Его голова свесилась набок, из носа потоками текла кровь. Я огляделся. Внедорожник стоял в воде, которая была выше бортов. Она сочилась сквозь дверные щели и через трещину в лобовом стекле. Мы выжили. Это было чудо. Но времени на восторг у меня не было — вода быстро прибывала в салоне. Я отстегнул ремень безопасности и начал отстёгивать ремень Питирима. К его счастью, в последний миг он внял моему крику и пристегнулся. То ли он впопыхах как-то криво это сделал, но замок заклинило, и я, сильно разнервничавшись и потеряв кучу времени, смог всё-таки справиться с ним.

Вода уже заливала сидение. Я схватился за дверную ручку и попытался открыть дверь, но от деформации корпуса мне не сразу удалось это сделать. Я отодвинулся и ударом ноги открыл её. Вода тут же потоком хлынула в салон. Обхватив поплотнее Питирима, я двинулся навстречу потоку, стараясь удерживать Питирима на поверхности, но иногда вода накрывала нас с головой. Было неглубоко, но, когда ноги проваливались в ил, вода доходила до подбородка. Я ужасно боялся, что Питирим нахлебается воды, ведь пару раз я оступился и вместе с ним полностью уходил под воду. Наконец я добрался до мелководья, на четвереньках выполз на берег и вытащил за собой Питирима.

Я перевернул его на спину и всмотрелся в его бескровное лицо. От страха и холода меня колотил озноб. Сердце сжало отчаяние: я вдруг подумал, что при падении внедорожника он сломал себе шею. Мне показалось, что он не дышит. И меня стало колотить не только от страха и холода, но и от ярости.

— Хороший ты, добрый человек… капеллан Александр… — со злостью я треснул кулаками по грязи и весь сжался от душевной боли. — Питирим… он же обычный палач… как ты мог палачу поверить?.. Это была его работа!.. Он просто делал своё дело!.. Где же тот Бог, что защищает тебя?.. — я поднял голову в небо и отчаянно закричал:

— Где ты, Бог Питирима?!!

Питирим вдруг приоткрыл глаза, посмотрел на меня и с улыбкой проговорил:

— Он с нами, брат Андрей… Он ближе к нам, чем наша сонная артерия…

Он сильно закашлял. Я выдохнул и утёр мокрое лицо. В ту минуту и я понял, что ещё никогда такой радости не испытывал. Это была радость оттого, что я поверил, что в этом мире не правит балом зло. Нет. Над этим миром существует не дремлющее Око всесильного Бога.

Я помог Питириму приподняться и отволок его на сухое место, а сам снова вошёл в воду и вернулся к внедорожнику. Надо было попытаться спасти хоть какие-то вещи. Мне удалось открыть дверь багажника. Из разбитых ящиков я вынул несколько банок консервов и упаковки с какой-то едой, миски, ложки, кружки, котелки, взял термоспальники, пачку термоодеял в упаковке, нашу одежду, моток бечёвки, аптечку и нож. Всё это я сложил в бэкбэг и, утопая под его тяжестью в иле, начал выбираться к берегу.

Между тем, Питирим поднялся на ноги и стоял, опираясь на ствол дерева.

— Как ты? — тихим голосом спросил он меня. — Ты ранен? У тебя из носа течёт кровь.

Я утёр нос и, увидев на руке кровь, удивился — от пережитого стресса я и не обратил внимания на это.

— Всё в порядке, — отмахнулся я. — Главное, как ты. Ты можешь идти? Что-то внутри меня говорит, что надо убираться отсюда как можно быстрее.

— Да… Я постараюсь… — кивнул Питирим.

Я пристально посмотрел на него и вздохнул. Стало заметно: у него недостаточно сил, даже чтобы оторваться от дерева. Пришлось перебросить его руку через плечо и как второй бэкбэг закинуть его себе за спину. Питирим, с трудом дыша, помогал мне, немного передвигая ногами, так мы и двинулись вперёд.

По мере нашего продвижения, я всё больше уставал, а Питирим, наоборот, похоже приходил в себя. Он уже хорошо держался и увереннее стоял на ногах. Сосновый лес закончился, и мы вышли на красивый луг, заросший высокими травами. Мы прошли несколько шагов и остановились для привала. Я без сил улёгся на спину, рядом с Питиримом. Мы лежали и смотрели в небеса, плотно затянутые пеленой облаков. Над нами ветер колыхал налитые колосья каких-то злаковых трав. Было так спокойно и мирно, и казалось, что нет войны, развязанной против того, в ком был такой добрый и такой любящий всех Христос.

Я увидел, как Питирим сорвал один из колосков и стал медленно и как-то благоговейно растирать его между ладонями. Он протянул мне руку и разжал пальцы: на его ладони лежали очищенные от мякины золотые зёрна.

— Ешь, — проговорил он.

— Что это? — удивился я.

— Это — пшеница. Здесь когда-то было пшеничное поле. Люди забросили его, но оно само по себе живёт. Колосья насыщаются солнечным теплом и светом, созревают зёрна. Наступает время жатвы. Нивы побелели, но селяне о полях забыли. Не посылается для жатвы серп. И зёрна гниют…

Я взял из его руки зёрна, положив их себе в рот, и стал пережёвывать. Они были спелые и мягкие.

— Это забытое поле сильно очень похоже на нашу жизнь, — вслух подумал я, и мне стало очень грустно от этого. — Я думаю, многие люди, как и я, искали на Земле Бога, но им не у кого было о Нём спросить. И они погибли.

Питирим вздохнул и тихо проговорил:

— Увы, это так. Поэтому человек, который познал Бога, уже не принадлежит себе. Его жизнь можно сравнить с таким зерном. Ведь если зерно не упадёт в землю и не умрёт, то сгниёт, а если умрёт, то принесёт множество зёрен. Кто держится за свою жизнь, потеряет её, а кто не дорожит своей жизнью в этом мире, тот сохранит её — он обретёт жизнь вечную. Это нам обещал Господь.

— Что это означает, Питирим? — расстроено спросил я. — Тебе придётся умереть? Но для чего? Что реально значит это «множество зёрен»?

— Это — твоя жизнь и жизнь всех тех, кто уверовал, и кто ещё уверует через мою жизнь и смерть.

Тут я всё понял. Он умрёт. Это неизбежно. Мне не спасти его. Что бы я не делал, он всё равно умрёт. Ему просто не дадут жить на этой дрянной земле. Его будут выслеживать, преследовать, гнать, травить, мучить, сживать со света. Я с горечью посмотрел на него, пристально вглядываясь в самые мельчайшие подробности его лица, пытаясь запечатлеть его, навсегда оставить с собой. Я запомнил былинку на его щетинистой щеке, запёкшуюся в ноздрях кровь, задумчивый взгляд, как будто обращённый вовнутрь себя, засохшую грязь на всегда улыбающихся губах, и голубого крошечного, полевого мотылька, запутавшегося в его тёмных мягких волосах. Я думаю, что даже через много лет я смогу всё это вспомнить. Ведь это то, что я буду в памяти бережно хранить. Это — моя самая большая ценность.

Максим, наконец, пробил прикладом снежный завал над собой и вылез, хватая ртом воздух. Недалеко от него пытался освободиться от снежного плена Серафим. Тяжело дыша, Максим подполз к нему и начал руками раскапывать его.

— Где Наставник? — с отдышкой спросил Серафим, когда Максим его за руку вытащил. Они сели на снег и огляделись.

— Не… не знаю, — сказал Максим. — В последний раз я его видел у поворота под скалой. Над ним стоял брат Савва… Потом нас накрыло лавиной.

— Понял. Пошли.

Дорога была засыпана валунами и снегом. Савватия не было на скале, в том месте, где он лежал, произошёл обвал, его огневая точка была погребена под камнями.

— Бог мой, — Серафим в ужасе перекрестился.

С нервной дрожью Максим осторожно приблизился к обрыву.

— Смотри, Серафим, — Максим указывал на что-то внизу.

Серафим подошёл и увидел под обвалившемся краем дороги склон, на котором лежал Александр и не шевелился.

— Помоги мне!

Максим снял с запястья тонкий и прочный трос, сплетённый в браслет и, распустив его, одним концом обмотался поверх бронеразгруза, другой подал Серафиму, который перекинул его через выступающий корень дерева и закрепил на себе. Максим осторожно начал спуск вниз. Он медленно, чтобы не соскользнуть, дотянулся до Александра, схватил его за эвакуационную петлю на спинной панели бронеразгруза и подтянул к себе. В полном снаряжении на скользкой поверхности ему было немыслимо тяжело. Он дотянулся до одноточечного крепления, на котором висела винтовка Александра, и отстегнул её. Она заскользила по склону вниз до края и свалилась с обрыва.

— Тяни!!! — закричал Максим.

Серафим упёрся ногами в каменный выступ и, используя свой вес, потянул верёвку. Когда Максим уже сам был в устойчивом положении, Серафим пришёл ему на помощь: перехватил Александра и втянул его на ровное место.

— Наставник?! Наставник?! — хлопал Александра по щекам Максим. Александр из своей невидимой дали почувствовал эти жёсткие удары и услышал голос Максима. Он пришёл в себя, и тут же его пронзила острая боль в руке. Он вскрикнул, вспомнив Савватия, и простонал:

— Рука выбита… я не смог удержать брата Савву…

— Господи, Боже мой… — Серафим снова перекрестился.

Теперь Александр осознал всё… «Я с радостью отдаю свою жизнь за твою… только выбирайся»… Последние слова Савватия, всплывшие в памяти, разорвали ему душу и он взревел, как раненный зверь:

— Я - живой, Савва!!! Видишь?! Я — живой!!! А ты — нет… это неправильно!!! Так не должно быть!!!

Он бился телом о снег. Максим, дрожа от стресса, приподнял его и прижал к себе. Александр, весь содрогаясь в конвульсиях, бессильно рыдал, вжавшись в бронежилет на груди Максима, который изо всех сил держался, чтобы оставаться в этот момент сильным, и начал вслух молиться. Сверху их обоих накрыл объятиями Серафим, боль потери беззвучно изливалась из него слезами.

Александр отупел от боли и горя. Он вдруг медленно отстранился от Максима и бесцветным голосом проговорил:

— Братья! Надо найти Савву… Он, может быть, ещё жив. Надо взять медицинский бокс и биосканер в квардрокоптере.

Он встал на слабых ногах и с пульсирующей жуткой болью в висках двинулся к квадрокоптеру, утопая по пояс в насыпанной лавиной ледяной крошке со снегом. Когда Александр подошёл к квадролёту, он увидел, что огромный валун, упавший на квадрокоптер, сломал винт и вмял вовнутрь замок двери.

— Нет… — в изнеможении прошептал Александр. Он, как в бреду, слабым движением руки потянул за ручку. Дверь не поддалась. Он потянул ещё… и ещё раз… Дверь не открывалась. Он поднял глаза в пустую мглу сурового неба и в исступлении заорал:

— Господи!!! Что я не так сделал?!!

Он упал на колени, зажав рукой раскалённое от боли плечо, заливаясь слезами.

— Наставник… — присел рядом Серафим.

— Брат Серафим, — тихо сказал ему Александр измученным голосом, — у нас нет медикаментов, мы не можем улететь…

— Наставник, дай посмотрю твою руку, — рядом присел Серафим. — Без анестезии будет больно, но это необходимо. Ты справишься. Брат Максим, помоги.

Максим бросил на него быстрый взгляд и, обхватив Александра со спины, прижал его здоровую руку к его телу.

Серафим снял перчатки, одну из них сложил и протянул Александру.

— Наставник, держи вот. С этим тебе будет легче.

Серафим вложил перчатку в зубы Александру, взял его руку и стал прощупывать и двигать осторожно предплечьем. Александр сильно застонал.

— Понятно, всего лишь вывих, — заключил Серафим. — Это мы сейчас поправим. Как будешь готов — кивни. Ты готов?

И прежде, чем тот успел кивнуть, с силой дёрнул руку. Раздался хруст и сустав встал на место. Александр сдавлено вскрикнул и выплюнул перчатку вместе с кровавой слюной. Из его носа опять хлынула кровь.

— Спасибо… брат Серафим, — слабым голосом пролепетал он. Его взгляд мутнел.

— Наставник!!! — закричал Максим и стал растирать его лицо снегом. — Смотри на меня! Не закрывай глаза!

— Болевой шок, — напрягся Серафим. — Господи, помоги…

Взгляд Александра сделался пустым. Он невидящими глазами смотрел сквозь нависающего над ним Максима.

— Я живой… — вдруг произнёс Александр. — Я живой… Мне предложили… и я взял жизнь у моей любимой овечки…

Вдруг его глаза заблестели и наполнились гневом. Он пошарил рукой по передней панели бронеразгруза и, не обнаружив винтовки, с волнением взглянул на Максима.

— Прости, — расстроился Максим. — Пришлось сбросить её, иначе мне не хватало сил тебя вытащить.

— Где внедорожник? — хрипло спросил Александр.

— Наставник, его не видно. Скорее всего, его снесло ниже по течению.

— Братья… Нам нужно срочно спуститься вниз и найти брата Савву… Мы не можем бросить его…

— Наставник прав, — кивнул Максим. — Пошли, Серафим, поищем спуск вниз.

— Я с вами, — сказал Александр.

— Наставник… ты сейчас не можешь.

— Я должен…

Максим посмотрел на него и удивленно произнёс:

— Только Господь может дать человеку столько сил…

Александр вздрогнул, как от удара. Он медленно поднял голову, взглянул в затянутое снежной мглой небо горящими глазами и проговорил:

— Бог оставил меня… Мне даёт силы… месть.

Максим с ужасом посмотрел на Александра и, отвернувшись, незаметно перекрестился.

— Максим, — строго позвал его Александр, и тот обернулся.

Александр смотрел на него, как помешанный. После заметной паузы Александр усмехнулся странной усмешкой и с каким-то непонятным выражением проговорил:

— Ты идёшь впереди.

Максим послушно кивнул, забросил за спину винтовку и, аккуратно ступая, пошёл по краю обрыва, поглядывая вниз. За ним шли Александр и Серафим, ступая след в след. Вскоре Максим заметил расщелину, по которой удобно было спуститься. Хватаясь за выступающие из земли корни деревьев, они начали медленный спуск. Серафим глаз не спускал с Александра и видел, что больной рукой он не цепляется за ветки, и пару раз он, остановившись, глядел в одну точку невидящими глазами. Серафим качал головой, молился за него и молчал.

Когда они спустились на дно ущелья, Максим посмотрел вверх и прикинул, откуда упал Савватий и где могло быть место его падения. Он залез чуть выше на склон и сверху осмотрел предполагаемое место. Прямо под уступом, с которого они сняли Александра, текла река, между нею и склоном ущелья почти не было места, и оно всё было завалено снегом. Тела Саввы не было видно. Максим предположил, что Савватий мог упасть в реку, и его унесло течением, но по траектории падения выходило, что всё-таки он упал на землю. Он, содрогнувшись, подумал, что тело Саввы, наверное, ещё не остыло, и включил тепловизор. Действительно, при повторном осмотре с тепловизором он увидел «горячий» объект и рванулся к нему, проваливаясь в снег то по пояс, то по колено. Он дошёл до места падения Саввы и понял, почему его сразу не нашли. Тело Саввы упало плашмя, пробило снежный наст и ушло на полметра в снежную глубину; края образовавшейся ямы осыпались, погребя его. Максим стал руками разгребать снег, к нему присоединился Серафим. Александр с трудом прошёл по их следам и стоял, тяжело дыша, рядом с ними и, весь дрожа, терпеливо ждал. Серафим и Максим так яростно расчищали снег руками, что очень скоро показались сначала пальцы разжатой руки Савватия, затем его тело. Серафим с нежностью смахнул последний слой снежной крошки с прозрачного монитора шлема и со скорбью взглянул в лицо Савватия. Его глаза были открыты, его остановившийся взгляд смотрел в небо. Рот его был приоткрыт и забит снегом, из него струйкой вытекла кровь, которая пропитала снег и застыла в уголках губ. Шлем не разбился, и работала подсветка, которая освещала его белоснежное лицо. Серафим расстегнул его шлем и, добравшись до сонной артерии, пытался прощупать пульс. После он встал.

— Пульса нет… и не течёт кровь… Он ещё тёплый… Но мёртвый…

Максим не выдержал. От горя у него из глаз полились слезы. Александр, задыхаясь, приблизился и, нащупав разрезанную лямку бронеразгруза, с надрывом проговорил:

— Остановись! Савва, друг мой, посмотри на меня, моя любимая овечка! Пожалуйста, не уходи! Дружба — редкий цветок, а Господь подарил мне тебя, как друга! Я тоже хотел бы пойти с тобой туда, но меня запретили… меня не пускают! Я всего только полчаса без тебя, а я уже так тоскую… Как же целая жизнь без тебя?! Как я смогу вынести теперь жизнь?! Ты сказал, что я дважды спас тебе жизнь, но в третий — я не смог спасти! Пожалуйста, брат Савва, я стою на краю, обернись!

Он упал на тело Савватия, сотрясаясь от рыданий. Серафим перчаткой вытирал слёзы. Максиму было так больно в душе, что он отвернулся и, сдавив шлем руками, застонал, как будто пытался выплюнуть боль.

Наконец Александр, обессилев, затих и поднял голову с груди Савватия. Он протянул руку к его лицу, поднял монитор и закрыл его глаза, потом обесточил шлем. Затем он разжал пальцы Савватия, в которых он ещё сжимал нож и забрал его себе.

— Я забираю твой нож, которым ты заколол себя, принеся в жертву, — проговорил он. — Но я верну его, когда он понадобится тебе… Но сейчас… ты же знаешь, нам надо выполнять инструкцию, ты же сам всегда руководствуешься прежде всего правилами… Я всегда восхищаюсь твоим послушанием… Мы не можем вызвать спасателей, прости друг… Но я вернусь за тобой. Я заберу тебя отсюда… когда убью противоречащего…

— Отец Александр, — робко начал Серафим, — надо бы послужить отходную, чтобы его душа на небесах успокоилась.

— Отходную? — с удивлением переспросил Александр, потом поник головой и кивнул. Он набрал в руки пригоршню снега, как земли, и, медленно водя руками, насыпал изображение креста на теле Савватия. После чего поднялся.

Казалось, что Савватий мирно спит, утопая в снегу, как в мягкой перине, чёрная фигура на белом, а на чёрном — белый крест. Братья сняли шлемы. Александр, не отрывая глаз от лица Савватия, медленно и скорбно запел «Вечная память», его подхватили Максим и Серафим. Когда они закончили петь, то остались стоять в тишине.

— Братья, — мёртвым голосом произнёс Александр. — Нужно разыскать внедорожник… Нужно убедиться, что противоречащий мёртв… Если он окажется жив… то надо сделать его мёртвым. Приказываю: контрольным в голову! До этого времени нам нельзя связываться с владыкой.

— Он может сам связаться с нами, — быстро бросил Максим.

Александр снял со своей руки псифон. Он положил его на камень, и, придерживая за браслет, вдребезги расколотил его ножом и швырнул в реку.

Максим и Серафим переглянулись.

— Отдайте теперь ваши браслеты, — скомандовал Александр.

— Тогда мы останемся совсем без связи… нас не смогут ни найти, ни узнать наше состояние, ни отозвать, — пробормотал Максим.

— Вот именно!.. — со странным спокойствием проговорил Александр. — А теперь запомните: это я вам приказал! Вы не имели права ослушаться меня как Наставника и командира.

После некоторого промедления братья послушались, сняли с запястий псифоны и отдали ему. Александр с каждым из них так же тщательно разделался. Потом он снял псифон с руки Савватия и разбил и его. Все псифоны он выбросил в реку.

— Максим, — позвал слабым голосом Александр. — Выдвигаемся. Ты — впереди. Серафим… Ты — смотришь спину. Савватий… ты — смотришь левый фланг, я — правый. Двинулись.

Максим и Серафим напряжённо встретились глазами друг с другом, но промолчали. Максим пошёл первым, пробираясь по камням вдоль реки по ущелью. Александр, больше не оглядываясь, последовал за ним. Они прошли под нависающим квадрокоптером и двинулись дальше по течению реки. Внедорожника нигде не было видно. С каждым шагом пространство между рекой и отвесным склоном начинало всё больше расширяться, но всё оно было покрыто камнями разного калибра. Здесь становилось значительно теплее, снег давно исчез, превратившись в грязь и слякоть. Через час трудного пути Максим остановился.

— Братья, нам нужен привал.

— Нет, — нахмурил брови Александр. — Двигаемся дальше.

— Наставник… очень хочется пить. Вода рядом, чистая. Давайте утолим жажду и наполним фляги и медузы!

— Хорошо, — смягчился Александр. — Пять минут.

Он опёрся о большой поросший мхом камень и остался стоять, а Максим и Серафим по скользким камням стали пробираться к реке. Оказавшись у воды, они наполнили фляги и жадно из них пили, затем стали наполнять снова.

— Максим… Сколько Наставник уже не ел и не пил?

— Уже двое суток.

— Угу, — промычал Серафим. — Добавь сюда клиническую смерть, болевой шок и душевное горе. Его рассудок выгорает.

— Что мы можем сделать? Это же у него какой-то пост!

— Что это за пост такой, после которого людей пора закапывать в землю? Пост должен давать силы и радость, а не отнимать их. Иди-ка поговори с ним. Еды у нас никакой нет, путь хоть попьёт. Он обезвожен. Того и гляди кровь сгустится, сердце его остановится, и мы потеряем нашего любимого Наставника.

Максим кивнул и поднялся. Он подошёл к Александру и протянул ему флягу. Тот покачал головой.

— Наставник, — проникновенно начал Максим, — почему же ты не пьёшь? У нас же нет еды, мы можем ослабнуть… Но вода у нас есть. Вода — источник всех биохимических процессов в организме, если не пить, то…

— Я знаю, Максим, — прервал его Александр, но не пошевелился.

— Ты держишь пост? — спросил Максим.

— Я просто не хочу, — слабо пролепетал Александр.

Максим посмотрел на его потрескавшиеся губы и воскликнул:

— Это же неправда!

— Брат Максим, — спокойно произнёс Александр, — попроси брата Серафима побыстрее вернуться и продолжить движение. Отдых закончился. У нас нет времени.

Максим вернулся к реке. Серафим посмотрел на него. Максим отрицательно покачал головой.

— Он хочет дальше идти. Просит вернуться тебя скорей.

Серафим закончил заполнять медузы, ополоснул лицо водой, поднялся и пошёл наверх.

Они двинулись дальше. Через какое-то время они услышали шум, который нарастал. Максим первым увидел высокий порог, с которого вода падала вниз, образуя почти круглую тихую заводь и далее течение реки успокаивалось, она уже более походила на равнинную реку. Под водопадом, увязнув в иле и песке, стоял внедорожник.

— Наставник, — позвал Максим. — Смотри!

Александр с волнением приблизился к нему и посмотрел вниз.

— Спускаемся, — скомандовал он.

Берег вокруг заводи был илистым и грязным. Из-под их ног разбегались разнообразные жучки и мухи.

— Есть след, — доложил Максим. Он указал на борозду в грязи, рядом с которой чётко виднелись следы спид джамперов. — Похоже, один другого вытаскивал из воды.

Александр с выдохом разочарования присел, осмотрел следы и приказал:

— Братья, убедитесь, что внедорожник чист.

Максим, включив герметизацию, быстро вошёл в ледяную воду, за ним вошёл Серафим. Ноги затягивало в ил, но они быстро передвигались, чтобы не увязнуть.

Максим по грудь в воде, борясь с течением, подобрался к двери водителя. Она была раскрыта. Он осмотрел салон и всё понял.

— Чисто, — крикнул он. — Наставник, в салоне была превентивная система противоударной защиты. Сработали антикраш сидения с фиксацией пассажиров и надулись подушки безопасности. Именно они не давали внедорожнику погрузиться в воду. Сейчас они сдуты. На них кровь. Возможно, водитель ранен.

— Противоречащий тоже, — Серафим указал на кровь на подушке безопасности пассажира. — Но ранен не сильно. У них вполне хватило сил покинуть автомобиль. Возможно, они взяли с собой что-то из багажника.

— Я понял, — с досадой произнёс Александр и, испытав головокружение, опёрся рукой на топкую землю. — Выходите на берег!

Сделав анализ следов, оставленных на грязи, «Следопыт» выполнил реконструкцию событий: выходило, что сначала один из них вытащил на берег другого, потом он снова вошёл в воду и вышел под нагрузкой, его следы более глубоко погружались в грязь. Далее следы стали самыми глубокими… Очевидно, один нёс на себе другого. Это было хорошо. Это было замечательно….

— Братья, — сказал Александр. — Один из них ранен серьёзно, его несёт другой. Так они далеко не уйдут. След «тёплый», двухчасовой. Мы можем их быстро настигнуть.

И он первым быстро пошёл вперед. Максим и Серафим еле успевали за ним. «Следопыт» уверенно вёл их по следу. Через какое-то время Александр остановился и присел, давая «Следопыту» сделать новый анализ.

— Братья… — сникшим голосом произёс Александр. — Тут они пошли оба… Следовательно, ранения всё же незначительные. Давайте ускоримся…

Несмотря на грустные мысли, отдых подействовал на меня благотворно. Я снова вспомнил, что мы на войне, и вдруг взбодрился от этого. Я встал и, закинув за плечо бэкбэг, с кажущейся весёлостью подал руку Питириму. Тот подал мне свою ладонь, и я бережно и медленно поднял его с земли. Пётр смущенно улыбнулся и сказал:

— Я вижу, тебя расстроил наш разговор. Благодарю тебя за твою заботу. Только помни, брат Андрей… нельзя вечно оберегать тех, кого любишь.

Меня его слова возмутили. Я исподлобья посмотрел на него:

— Ты прав. Вечно, конечно, нельзя. Но я буду оберегать тебя до тех пор, пока не оборвётся моя жизнь. Даже если она оборвётся за секунду до твоей.

Питирим вздохнул и сильно обнял меня, а я обнял его. Я снова чувствовал, как утихает затаившаяся в сердце боль и появляется неистребимая надежда. Время неумолимо шло. Тут я перекинул его руку через плечо и, подхватив под мышки, потащил по одичавшему пшеничному полю по направлению к лесу.

Мы шли по лесу, придерживаясь русла реки, которая выдавала своё присутствие шумом, приглушенным множеством деревьев. Я поднял голову, всматриваясь в вековые кроны сосен, и вдруг увидел, как с ветки на ветку перепрыгнула настоящая, живая белка. Я аж вскрикнул и указал на неё Питириму. Мы шли вперёд, а я не мог оторвать глаз от этого чуда, пока в какой-то момент белочка не скрылась из виду в хвойной зелени. И тогда я подумал, как же велик Конструктор, который создал её! Ни один великий механизм, созданный человеком, не так грациозен, как одна никому неизвестная белочка в безлюдном лесу. Я сказал это Питириму, а он ответил:

— В Средние века считали, что мир создан Архитектором, который сотворил этот мир и его законы, и как Великий Часовщик, запустил его. Только они думали, что Он удалился из мира и забыл его. Но это не так. Бог живой всегда опекает этот мир, вливая в него свою энергию. Без этого мир бы погиб. Ведь второй закон термодинамики гласит, что закрытая система всегда стремится к энтропии.

— Не совсем понимаю, что ты говоришь, — признался я, хотя я, конечно, слышал про эту энтропию.

— Ну, можно объяснить на примере. Вот представь, что у человека где-то за границей мегаполиса есть дом, где он отдыхает летом. И представь себе, что осенью он уезжает в мегаполис, а весной возвращается и видит, — вот это да! — у дома появилась новая веранда!

Я засмеялся, а Питирим продолжал:

— Но ведь этого не происходит. Наоборот, человек видит, что за зиму просела от снега крыша, где-то поржавел забор… Что-то нужно подремонтировать, где-то покрасить. То есть, влить свою энергию. Пока человека нет — система остаётся замкнутой, всё внутри неё разваливается. Следовательно, всё держится только на человеке, который находится вне этой системы и прикладывает к ней свои силы, свою энергию. Вот и мир, созданный из хаоса, стремится вернуться в хаос, в бесформенное, и держится упорядоченным только энергией Бога. Бог есть порядок мира, порядок вещей. Если Бог прекратит поддерживать этот мир, он тут же исчезнет, вернётся в Ничто. Как сказал псалмопевец: — «Отнимешь у них дух, и они умрут, и снова обратятся в прах…»

Я был потрясён:

— Надо же! А я ведь об этом никогда не думал. До меня вдруг сейчас дошло, что я весь состою из молекул, которые состоят из атомов, атомы состоят из протонов, нейтронов и электронов, те в свою очередь состоят из кварков, которые состоят вообще из непонятно чего, из каких-то полей и квантов… Но из чего состоят кванты? Выходит, в основании материи лежит Божий Дух, который удерживает её от распада, от хаоса? Выходит, я весь состою… из энергии Бога? — я посмотрел на Питирима и ахнул:

— И ты, значит, тоже? — Моё сердце наполнялось восторгом. Я оглянулся вокруг и закричал:

— И эти сосны, к коре которых я могу притронуться и прилипнуть к их смоле… И они тоже? И та белочка?

Вдруг моё сердце оборвалось.

— Что с тобой? — спросил Питирим. Я грустно посмотрел на него и проговорил:

— И те, кто нас преследуют… тоже? Их существование поддерживает энергия Бога?

Питирим, глядя мне в глаза, кивнул головой.

— Да, брат Андрей. И это большая трагедия. Это — боль любящего Бога. Он в любой момент может остановить их, отняв у них дух, но не делает это. Они — его дети. Он очень любит и их.

— А они ненавидят его! — я в гневе сжал кулаки.

Питирим почувствовал это, так как я сильно сжал его руку, которую удерживал через плечо, и мягко проговорил:

— Нет, Андрей. Они очень любят его. Убивая нас, они думают, что защищают Его.

— Почему же тогда ты не поступаешь так же, как они? — спросил я, решив подловить его на несоответствии. — Почему ты никого не убиваешь, защищая Бога? Может быть, они любят все-таки не Бога, а что-то ещё? Свою идею Бога, которая не имеет ничего общего с реальным Богом?

Питирим с любовью взглянул на меня и произнёс:

— Их сердца — это те же поспевшие нивы, которые ждут жатвы. И для них посылается жнец. Если нам не удастся встретиться, чтобы поговорить, откуда им узнать любовь истинного Бога? Так они и погибнут в своём заблуждении.

— Но даже одна попытка этого разговора чуть не стоила тебе жизни!! — вскричал я.

Я почувствовал, что Питирим сжал моё плечо.

— Брат Андрей… знающий Бога должен спуститься в ад к каждой самой несчастной душе, чтобы вывести её из ада и плена смерти. Наш Господь готов был это сделать для одной-единственной страдающей души. Неужели, душа капеллана не стоит того, чтобы отдать за неё жизнь?

Я тяжело вздохнул. Жизнь Питирима нельзя было сравнить с жизнью этого подонка, и отдавать её за него ни в коем случае не стоило. Но я промолчал и ничего не сказал ему на это.

Лес кончился, и мы вышли на открытую местность. Далеко впереди серели скалы, а всё пространство между лесом и ними заросло молодыми сосенками, чуть выше меня высотой. Было приятно пробираться сквозь них, я чувствовал себя великаном, который идёт по сказочному лесу.

Вдруг Питирим споткнулся о пенёк и упал. Я попытался его удержать, но свалился вместе с ним на землю.

— Ты не ушибся? — спросил я его.

— Нет, — с кроткой улыбкой ответил Питирим, — только немного поцарапал руку. Тут уже тепло. Забываешь, что у нас есть перчатки.

Я согласился и поднялся, стряхивая с себя песок.

Вдруг краем глаза я увидел, как что-то блеснуло вдалеке. Я насторожился и повернулся, вглядываясь вдаль. Я увидел скалу, которая возвышалась над лесом, на которой плотной стеной стояли сосны, затеняя своими кронами пространство под ними. И какой-то неприятной была эта тьма. Вдруг я увидел, что в этой тьме что-то блеснуло ещё раз.

— Питирим, — с ужасом произнёс я. — Кажется, я вижу солнечный блик от оптического прицела… И вот ещё один! Мы в перекрестие двух прицелов! Но они не стреляют… Наверное, ждут, когда поднимешься ты!

Меня охватил липкий ужас. Я, стараясь не поворачиваться к Питириму, быстро скомандовал ему:

— Срочно ползи обратно в лес…

Питирим в тревоге замотал головой:

— А как же ты?..

— Я попытаюсь уйти от выстрела… Скорее!

Питирим, пригнувшись под лапами сосен, со стоном ползком стал пробираться к лесу, но у него не хватало сил. Я, внутри себя досчитав до трёх, быстро нагнулся и бросился к нему. Сзади я услышал звук ломающихся веток, и оглянулся: невидимые очереди из стволов прошивали то место, где только что были мы, кроша ветки и вырывая в песке кротовые норы.

— Быстрее, Питирим!

Я схватил его за бока, и мы, согнувшись, пробирались к лесу, стараясь не задевать сосновые ветки, чтобы не выдать своего местоположения. Достигнув кромки леса, мы смогли выпрямиться и перевести дух.

Я мучительно думал, что же теперь делать, а Питирим, быстро взглянув на меня, молча опустил голову и стал молиться. Я был благодарен ему за это, и мысленно тоже помолился, как мог:

«Бог! Помоги мне принять решение! Прошу Тебя, спаси святого Своего!»

И тут же я понял:

— Они нашли нас, потому что у них есть какие-то военные приборы, которые могут видеть следы. Следовательно, следы нужно замести. Нам надо немедленно достигнуть реки и перебраться на другой берег. Они скоро будут здесь. Бежим!

Я схватил Питирима и потащил его к реке.

Во мне как будто тикал таймер с обратным отсчётом. Я знал, сколько времени им понадобится, чтобы нас достичь, ведь сам часто бегал, ставя личные рекорды на время. Однажды я пробежал километр за четыре минуты. Но расстояние до той скалы в половину меньше! Это значит, что они будут здесь уже через две минуты! Всего две минуты, а у меня на шее раненный Питирим. Значит, счёт времени идёт на секунды, и нам не уйти. Я уже прощался с жизнью, но решил бороться до конца. Нет, им не увидеть нас на коленях, покорно дожидающихся своей смерти.

Мы вышли на берег, и я, оставив Питирима и судорожно дыша, бросился к воде.

— Питирим, — закричал я. — Ты плавать умеешь? Нам нужно перебраться на другой берег.

Питирим отрицательно покачал головой.

— Мы не сможем… — тихо проговорил он. — Сильное течение и ледяная вода. Сведёт конечности, и мы погибнем.

Я, понимая, что это чистая правда, в отчаянии забегал по берегу, как загнанный в ловушку зверь, спиной чуя приближающуюся смерть. Видя моё отчаяние, Питирим проговорил:

— Однажды фараон Египетский гнал народ Божий и прижал его к морю. Люди в страхе ожидали смерти. Но вождь народа Моисей помолился Богу, и воды расступились, и они прошли по дну моря, как по суху. Когда же воины фараона бросились за ними, воды сомкнулись и потопили всё войско…

— Прошу тебя, Питирим!! — закричал я. — Помолись своему Богу!!! Пусть воды расступятся и спасут тебя, а их погубят!!

Вдруг я увидел справа на берегу спиленные кряжи. Я выдохнул от удивления, затем бросился к ним, быстро вытащил из бэкбэга моток верёвки, со страшной скоростью перетянул ею парочку самых крепких из них, положил на них бэкбэг и столкнул в воду.

— Залезай скорее! — крикнул я Питириму.

— А как же ты? — засопротивлялся он. — Тут же нет больше места!

— Но должен же быть мотор и руль, чтобы всем этим управлять! Залезай скорей!

Он лег на брёвна, я положил на него сверху бэкбэг. По пояс в воде, я оттолкнул самодельный плот от берега и, вцепившись в его край, поплыл, увлекаемый быстрым течением. Плот вынесло на середину реки и повлекло к повороту. Чтобы нас не выкинуло на берег и не ударило о выступающие из воды камни, я изо всех сил работал ногами. За миг перед поворотом я оглянулся и увидел, как на берег вышел человек в военной форме и шлеме и встал, расставив ноги, опустив голову, как будто что-то разглядывал на песке. Судя по его более стройному телосложению, это был не капеллан. За его спиной торчал приклад винтовки. В следующий момент его скрыли от нас каменистые выступы высокого берега реки.

С сильно бьющимся сердцем я вдруг представил себя, лежащим на берегу с пулей в затылке, и подумал, что мне выпала на долю редкая удача — увидеть своего убийцу и выжить.

Питирим оказался прав: действительно, от холода стало сковывать ноги. Мне уже труднее становилось управлять плотом, я выбивался из сил после каждого поворота, с одной стороны радуясь им, потому что каждый новый поворот укрывал нас от глаз преследователей, с другой стороны, когда плот приближался к ним, моя душа замирала в предчувствии смерти.

От холода мои руки онемели. Больше я уже не мог держаться за плот и понял, что следующего поворота нам не пережить. Я поднял голову и посмотрел на Питирима, который, оказывается всё это время смотрел на меня. Увидев мой отчаянный взгляд, Питирим быстро проговорил:

— Брат Андрей, тебе больше нельзя быть в воде. Забирайся на плот, спущусь в воду я.

— Н-н-нет, — еле разжав сведённые челюсти, выдавил я.

— Нам надо причалить к берегу, — сказал Питирим, и я больше уже ничего не слышал.

Мне вдруг стало тепло и хорошо. Вода укачивала, убаюкивала. Мне очень сильно захотелось спать. Я положил голову на край бревна и лениво смотрел, как Питирим, оставив бэгбэк на плоту, спустился в воду. Тело стало невесомым. Мне казалось, что я лежу под деревом и смотрю вдаль, которую закрывают от меня колышущиеся кленовые листья, и закрыл глаза.

Проснулся я, потому что меня тормошил Питирим. Я открыл глаза и удивлённо поднялся, оглядываясь. Я лежал на суше, а у берега колыхался на волнах полуразвалившийся плот. Мой костюм с подогревом вовсю жарил, согревая меня. И тут я осознал: мы сбежали. Я радостно посмотрел на Питирима, и он обнял меня.

— Ты очнулся, слава Богу! — Питирим поставил меня на ноги и сообщил:

— Кажется, мы оторвались. Но может быть, это ненадолго. Они могут догадаться про плот.

Да, это было вполне вероятно. В этом случае надо было немедленно убираться с берега. Но ноги у меня просто не шли. И Питирим также, как до этого делал я, обнял меня за пояс и потащил к лесу.

Уже смеркалось. Мы оба уже настолько выбились из сил, что иногда просто останавливались и стояли, не в силах двинуться дальше. Стало ясно, что никакого шанса пройти хотя бы ещё немного, у нас нет. Нам нужен был безопасный ночлег, чтобы хоть немного передохнуть. И мы залезли на первую попавшуюся скалу, на вершине которой к нашему превеликому счастью была маленькая пещерка с выступающим каменным козырьком, и, вытащив слегка подмоченные термоспальники, растянулись на них на каменистом полу грота.

— Брат Андрей, — тихо позвал меня Питирим, и я повернулся к нему. Он посмотрел на меня сияющими в полутьме глазами. — Благодарю тебя, любимый брат мой.

Он коснулся моего лба рукой, и меня накрыло такое счастье, как будто своей рукой он передал мне разом все солнечные вёсны и всё блаженство этого мира. Я, закрыв глаза, улыбнулся, погружаясь в свет. Ведь я же запомнил… я знал, что это такое.

Спуск становился всё более пологим, а воздух всё теплей. Александр не сбавлял темпа. Только пару раз он остановился, чтобы дать «Следопыту» снова взять след. Обнаружив слева заросшую молодыми сосенками скалу, они взобрались на неё, чтобы сориентироваться на местности. С её вершины, возвышающейся над кронами сосен, хорошо был виден спуск на пару километров вперёд. Александр, поудобнее опершись одной ногой на камень, всматривался через монитор в показания «Следопыта», который сканировал пространство перед ним. В какой-то момент «Следопыт» обнаружил движение. У Александра участилось дыхание: двое человек вышли из леса и начали пересекать открытое пространство, поросшие сосновым подлеском, в надежде достигнуть скалистый гряды, которая ограничивала прямую видимость.

— Цель на 12 часов, удалённость пятьсот, — скомандовал Александр. — Серафим!

Серафим тут же вскинул винтовку и всмотрелся в прицел.

— Вижу, — откликнулся он. — Далековато. Сюда бы снайперскую винтовку Савватия. Попробую достать их со стабилизатором.

— Я тебя подстрахую, — Максим вложился в приклад и тоже прицелился.

— И не мечтай, — бросил ему Серафим. — Моя пуля будет первой. Возможно, и единственной.

Максим опустил винтовку и нахмурил брови, кинув на него гневный взгляд.

— Брат Максим, делай, что собрался делать, — скомандовал Александр, и Максим с благодарностью взглянув на него, снова вскинул винтовку и прицелился.

Серафим разглядел в прицел двух человек. У одного, того, что слева, на плече был объёмный бэкбэг. Другой же справа шёл, практически повиснув на нём, еле перебирая ногами.

— Противоречащий справа, — сообщил Александр, и Серафим, поплотнее прижал приклад к щеке и задержал дыхание перед выстрелом.

В ту же секунду правый человек споткнулся и левый не удержал его и, увлекаемый его тяжестью, свалился вместе с ним.

— Я потерял цель, — сообщил Серафим.

Держа палец на спусковой крючке, он ждал, когда они снова поднимутся. Первым встал обольщённый. Он поправил на плече бекбэг, обернулся и стал напряженно вглядываться вдаль. Александр на миг растерялся. Ему показалось, что обольщённый смотрит прямо на него.

— Он что-то почуял, — прошептал Максим, но Александр мотнул головой:

— Мы далеко. Он не может нас видеть.

Серафим ждал, слегка надавливая пальцем на спусковой крючок.

Обольщённый неподвижно замер, видно, насторожился. Александр удивлённо вгляделся в монитор и проговорил:

— Это невозможно… но похоже, он нас всё-таки видит…

Через мгновенье его подозрение подтвердилось: человек вдруг быстро нагнулся и скрылся в соснах. В тот же момент Серафим с сухим треском выпустил короткую очередь по предполагаемой траектории его движения. В электронный прицел было видно, как пули кромсают сосновые ветки. Одновременно с ним выпустил очередь и Максим, покрывая огнем бòльшую площадь.

— Хватит! — остановил их Александр. — Берегите патроны. Нам нельзя стрелять вслепую. Надо быть уверенным в результате.

— Наставник, — произнёс Серафим, — он не мог быстро уйти с линии огня! Я уверен, что задел его!

— Серафим… — резко обернулся к нему Александр. — У него было три секунды. За это время многое можно успеть сделать. Мы ни в чём не можем быть уверенными, если имеем дело с противоречащим. Вперёд! Если они остались целы, то теперь будут бояться встать. Мы их догоним. — Он опустил голову и тихо пробормотал, как будто утешая самого себя. — Всё закончится через несколько минут…

Они помогли друг другу спуститься со скалы и что есть мочи бросились через лес. Наклон помогал бежать, увеличивая скорость. Они пересекли лес насквозь и выбежали к пространству, заросшему подлеском. Следопыт привёл их к тому месту, где автоматными очередями была выкошена площадка. Но их там на было. На песке не было никаких следов крови. Серафим и Максим многозначительно переглянулись и перекрестились. Александр с волнением поискал следы и обнаружил, что они ведут обратно к лесу.

— Они поняли, что вперёд двигаться опасно и вернулись под прикрытие леса, — сообщил он им.

Серафимом продолжала владеть оторопь. Он всё ещё шарил глазами по песку в поисках следов крови, приговаривая:

— Не может быть… хотя бы одна пуля да должна была попасть в него… он должен… он обязан быть ранен!

— Брат Серафим! — строго окрикнул его Александр. — Отставить рефлексию! Вперёд!

Они бросились в лес. След сначала вёл их по кромке леса, а затем повернул к реке. Песок под ногами сменился серой каменистой породой, слегка прикрытой сухой землёй, за которую цеплялись своими ползучими корнями кусты душицы.

Серафим увидел, что Александр вдруг начал отставать. Он его дождался и, схватив за наплечник, с тревогой посмотрел в его помутившиеся глаза. Лицо Александра было землянистым, его лоб покрывали капли холодного пота.

— Наставник?! — крикнул Серафим и встряхнул его. — Да ты так отдашь Богу душу!

— Я… в порядке, брат Серафим, — задыхаясь, произнёс Александр. — Не останавливайся… прошу тебя…

Серафим тяжело вздохнул, схватил его и потащил за собой. У реки они увидели Максима. Его силуэт с винтовкой за спиной резко выделялся на фоне быстро несущегося потока.

— Наставник, — проговорил Максим с недоумением оглядываясь по сторонам, — не понимаю, куда они делись? У них же было не более трёх минут! Они что, раненые бросились в воду? С бэкбэгом? Это же самоубийство!

— Крысы утопли? Ну, вот и отлично! — мрачно заметил Серафим. — Значит, мы сделали своё дело!

Александр, тяжело дыша, упал на колени и с отчаянием проговорил:

— Братья, мы не можем вернуться без доказательств, что он мёртв! Надо найти его труп.

В это время Максим беспокойно ходил по берегу, глядя себе под ноги.

— Наставник, — сказал он, — тут много следов. Они тут что-то делали.

Он прошёлся по следам немного в сторону и оттуда закричал:

— Идите сюда! Скорей!

Серафим и Александр быстро подошли к нему. Максим отрешённо стоял над какой-то кучей. При приближении оказалось, что это наполовину сгнившие брёвна. Вокруг них на песке были следы.

— Что ты хочешь этим сказать? — воскликнул Серафим. — Что они на бревне уплыли по реке?!!

— Разве что-то другое приходит в голову? — развёл руками Максим. — Боже… Откуда тут брёвна?! Прямо дьявольщина какая-то!

— Очевидно, кто-то осуществлял незаконную вырубку леса и сплавлял брёвна вниз по течению. Это усложняет ситуацию, — бессильно выдохнул Александр. — Мы имеем три варианта исхода. Первый — что они не удержатся на бревне и утонут. В этом случае нам невозможно будет обнаружить место, где это произошло, и неизвестно когда и где река вынесет их трупы. Второй вариант — они успешно пересекут реку и выйдут на другой берег. В этом случае необходимо обнаружить место их высадки и найти способ переправиться на другую сторону. И третий — если они высадятся ниже по течению на нашем берегу. Если Господь нас помилует, то так и будет. Во всех случаях нам необходимо двигаться вниз по течению, пока мы хоть что-то не обнаружим. Братья, скорее!

Быстро, насколько позволял каменистый берег, они двинулись вниз по течению. Иногда непроходимые заросли болотной травы подступали к самому руслу реки и им приходилось пробиваться через них, прорубая себе дорогу ножом. Пару раз пришлось перелезать через большие валуны, которые когда-то в древние времена принёс сюда ледник. Впереди шёл Максим, зорко вглядываясь через «следопыт» вперёд и на противоположный берег, который был высоким и обрывистым. Замыкал движение Серафим. Он не сводил глаз с Александра и был готов в любой момент отреагировать на любое изменение его состояния.

Становилось темнее. Река петляла, удивляя неожиданными поворотами и открывающимися за ними живописными видами, но вряд ли сейчас это могло вызвать восхищение. Сердце Александра давила мысль, что их движение вперёд бессмысленно. Противоречащий уже мёртв, но он не знал, как дать в этом отчёт владыке. Вдруг Максим остановился, потом радостно обернулся и проговорил:

— Братья! Вариант три!

Он указал туда, где на берегу лежало два бревна, стянутых верёвкой.

— Вот исчадие ада! — сплюнул в сердцах Серафим.

Александр быстро подошёл и, оглядев берег, дал «Следопыту» команду сделать анализ.

— След совсем свежий… от силы минут двадцать… — измождённо проговорил он. — Теперь — всё… Им от нас не уйти… Братья, любимые мои… Ещё немного…

Он с большим трудом поднялся и первым пошёл по следу, который вёл от берега в сосновый лес.

Стало совсем темно, и они включили налобные фонари, которые освещали путь впереди ярким плотным светом, выхватывая из мрака леса стволы вековых сосен и лапы молодых невысоких елей. Вдруг Александр остановился, как вкопанный. Максим и Серафим тоже замерли, вглядываясь туда, куда смотрел Александр. Но он смотрел в пустоту. Затем он медленно вытащил пистолет.

— Наставник, цель? — тревожно спросил Максим.

Александр молчал. Потом он быстро прицелился. Братья вскинули на всякий случай винтовки, по боевому навыку заняв круговую оборону. Вдруг Александр расхохотался, бессильно опустил пистолет и пошатнулся. Максим сзади поддержал его. Александр резко оборвал смех и монотонно заговорил:

— Тени… Везде тени, но… если пойду я долиной смертной тени, не убоюсь зла… потому что Ты со мной… Твой жезл и Твой посох успокоят меня…

Он вдруг начал медленно оседать. Серафим подхватил его.

— Возьми мою винтовку, — попросил он Максима и, когда тот отстегнул её, поднял Александра и перекинул его через левое плечо.

— Максим, ну-ка быстренько найди нам какое-нибудь удобное место.

Максим огляделся и, увидев немного левее от их курса следования ровную площадку на каменистом уступе, поросшим сосновым лесом, указал на неё Серафиму. Тот же, в несколько мощных шагов взобрался на неё и, встав на колени, аккуратно положил Александра на землю. Он снял с него шлем, сбросил бронеразгруз, подложив его ему под голову, наклонился и прислушался. Александр дышал, но был в каком-то обмороке.

— С меня хватит! — рявкнул Серафим и выдернул из рук Максима свою винтовку. — Нам нужен привал, чтобы позаботиться о Наставнике.

— Но Наставник дал нам приказ двигаться по следу… — засопротивлялся Максим.

Серафим схватил его рукой за ремень на грудной панели бронеразгруза и резким движением притянул к себе.

— Послушай, послушник Максим, — недобрым голосом произнёс он. — Мне сейчас просто наплевать на этих двух живучих тварей. Наставник отдал нам приказ в невменяемом состоянии, и я не собираюсь исполнять его.

— Я не считаю приказ Наставника невменяемым! — сдвинул брови Максим. — Мы вот-вот можем настигнуть их!

— Посмотри на Наставника! — злобно произнёс Серафим. — Тебе не жаль его, бесчувственная фанаберия? Если он, воин со спецподготовкой, в таком состоянии, то в каком состоянии они? Ты же видел, противоречащий ранен. Сейчас ночь, и им тоже нужен привал. Никуда они от нас не денутся до рассвета.

Максим промолчал, тяжело дыша. Серафим отпустил Максима и отшвырнул его от себя.

— Теперь значит так, брат Максим: ты — разводишь костёр и приводишь в порядок Наставника, я — иду на охоту и принесу нам что-нибудь поесть.

Он передёрнул затвор, досылая патрон в патронник, опустил монитор шлема и, включив тепловизор, пошёл в лес. Максим снял шлем и утёр перчаткой взмокшее лицо. Он снял с себя бронеразгруз и сложил его вместе с винтовкой у дерева. Потом он вырыл руками в песчаной почве неглубокую ямку, собрал немного хвороста и, достав плазменную зажигалку, разжёг его. Когда костёр разгорелся, он подсобрал веток и кинул их в огонь. Всполохи огня осветили его озадаченное лицо. Он посмотрел на Александра, который лежал на краю уступа вне света костра, подошёл к нему и взял его за руку.

— Наставник, — тихо позвал он.

Александр открыл глаза, глядя перед собой. Максим положил ладонь ему на лоб, он был холодный. Максим достал молитвослов, немного полистал его и прочитал:

— Да услышит тебя Господь в день беды… Да пошлёт Он от Святыни помощь тебе… Да воспомнит Он все жертвы твои… Да подаст Он тебе по сердцу твоему… да исполнит все мысли твои!.. А мы возликуем об избавлении твоём, во имя Бога нашего стяги вознесём!.. Да исполнит он все мысли твои…

— Брат Максим, — с трудом разлепив пересохшие губы, вдруг проговорил Александр. — Так темно… Сколько ночи?

— Наставник, — встрепенувшись, ответил Максим. — Приближается утро, но ещё ночь.

— Темно так… Не пора ли полиелей? Пожалуйста, скажи всем, чтобы внесли свечи… Где же свет?

Максим тяжело вздохнул, потом аккуратно взял Александра на руки и перенёс поближе к костру и положил его на бок, лицом к свету огня. Губ Александра коснулась улыбка.

— Хорошо, Максим, — еле слышно проговорил Александр и закрыл глаза.

Вдруг раздались два одиночных выстрела. После этого прошло немного времени, и в круг света вошёл Серафим. Он волочил за задние ноги небольшого оленя.

— Зачем? — окинув глазами тушку оленя, спросил Максим. — Мы же его не съедим.

— Прости меня, брат Максим, — произнёс Серафим, но в его голосе не было и тени просьбы. — В той трапезной было такое скудное меню, что совсем не из чего было выбирать…

Он швырнул убитого оленя на землю перед Максимом и приказным тоном сказал:

— Свежуй. Мне вырежи ляжку. Наставнику — что помягче, шейку, например. Только спусти кровь, ибо нам нельзя вкушать крови.

Серафим положил на землю ровные ветки, которые срезал в лесу для шампуров, поставил свою винтовку в пирамиду к винтовке Максима, достал нож и стал обтачивать веточки, заостряя им концы. Максим отволочил оленя к краю уступа, своим тактическим тросом перемотал ему задние ноги и подвесил к ветке сосны. Затем он вытащил нож и сделал надрез на шее, перерезав горло и сплетение вен. Кровь плотной струей потекла на песчаную почву, которая сначала пыталась её впитать, затем, как переполненная чаша, исторгла. Кровь закапала с уступа.

Серафим нарубил ножом ещё веток и подбросил их в костёр.

— Наставник без сознания, или спит? — спросил он Максима.

— Не знаю… Может быть, сейчас он спит. Но он снова бредил. Ему мерещилось утреннее богослужение…

Серафим сжал зубы, отчего его лицо приобрело свирепое выражение. Он сквозь тонкие щели прищуренных глаз посмотрел на лежащего Александра.

— Итак, брат Максим, — поигрывая ножом, многообещающим тоном проговорил Серафим. — Нам предстоит сейчас одно очень важное дело. Надо уговорить Наставника поесть. Если его обет связан со смертью противоречащего, а она опять откладывается, то надо вразумить его.

— Но я пробовал, не вышло, — покачал головой Максим.

— Но сейчас-то он в помутнённом состоянии. Глядишь, и не вспомнит, что поел. И, кстати, кто нам запретит применить пытку запахом жареного мяса? Смотри, я тут кое-какую травку вкусную нашёл. Запах обещаю умопомрачительный.

Максим напряжённо улыбнулся.

— Давай, давай, шевелись! — прикрикнул на него Серафим. — Посмотри, как там, вытекла ли кровь? Будешь разделывать, смотри, не измажься кровью, как безбожный язычник перед боем.

Максим кивнул, снял китель и стянул термолонгслив, немного задрожав от прикосновения к обнаженной коже холодного воздуха, подошёл к туше, висящей на дереве. Основная кровь излилась, струйка стала тонкой. Прошло ещё немного времени, и струйка совсем истончилась, кровь тяжелыми каплями падала на землю. Тогда Максим снял с ветки тушу и, сделав надрез, стал снимать шкуру. Крови в тканях было ещё много: он испачкал в крови руки выше локтей и забрызгал лицо и грудь. Он вырезал несколько кусков из ноги и лопатки и вернулся к костру.

Серафим взял мясо, а ему передал пучок сухой травы.

— Оботрись! Ты прямо как демон из ада! Как можно было так уделаться?

Максим, экономя воду, омыл лицо, грудь и руки, обтёрся травой и, ёжась от холода, поскорее надел термолонгслив. Серафим на небольшом брёвнышке порезал мясо, наколол его на шампуры и положил их на воткнутые по краям костра рогатины из веток. Когда же мясо прожарилось, он снял один шампур с огня и, поставив его остывать, сказал:

— Ну что, пора будить Наставника.

Максим шагнул к Александру, нагнулся над ним и похлопал его по щекам. Александр с трудом открыл глаза.

— Отец Александр, — с дрожью в голосе, но пытаясь быть убедительным, сказал Максим. — Время вечерней трапезы! Просим тебя помолиться.

Александр с трудом приподнялся на локте и сел, с непониманием обводя глазами всё вокруг. Было уже так темно, что не было уже ничего видно вне круга света костра…

— Братья… где мы? — удивлённо спросил он.

Серафим взял шампур с мясом и подал ему. Александр в замешательстве взял его, как бы не зная, что с этим делать.

— Гляди-ка, что это с отцом Александром? — не настоящим смехом засмеялся Серафим. — Ты что, так крепко поспал, что и проснуться не можешь!

Александр болезненно наморщил лоб.

— Где брат Савватий? — с тревогой спросил Александр.

Опешив от вопроса, братья молчали.

— Погодите, — с ужасом прошептал Александр. — Это был не сон? Где брат Савватий? Где противоречащий?

— Ты ешь, Наставник, — пряча глаза, сказал Максим.

Глаза Александра затуманились гневом. Он швырнул мясо в костёр и с трудом поднялся.

— Что у вас тут за пикник? — с отчаянием произнёс он. — Быстро одеть снаряжение, пристегнуть магазины и вперёд!

Серафим медленно поднялся и свирепо посмотрел на него. Александр с удивлением расширил глаза и, спотыкаясь, отступил на один шаг.

— Значит так, Наставник, — с тихой яростью сказал Серафим. — Ни ты… ни мы… сейчас никуда не пойдём, пока ты не съешь вот это мясо!

И он ткнул пальцем в шампуры, которые ещё жарились на костре, и вдруг сильно вцепился пятернёй в его больное плечо. Александр закричал от боли. Серафим, остервенело глядя в его переполненные болью глаза, ещё сильнее сжал пальцы и надавил на плечо, медленно опуская его перед собой на колени. Потом он снял с огня другой шампур и протянул его Александру.

— Ешь!

Тот, часто дыша, снизу вверх ошеломлённо смотрел на Серафима.

— Ешь, Наставник! — повысив голос, сказал Серафим. — Иначе…

— Иначе… что? — помрачнел лицом Александр.

— Иначе мы применим насильственное кормление!

— Брат Серафим… — предостерегающе начал Александр.

— Ешь!!! — закричал Серафим.

Александр закрыл глаза, прижал руки к груди и стал молиться. Серафим окончательно разозлился.

— Значит, вот так вот? Хорошо… Максим, помоги мне.

Максим со страхом вскинул на него глаза.

— Держи его! — приказным тоном сказал Серафим.

Максим замотал головой.

— Не надо, Серафим… это же Наставник!

— Вот так-то ты любишь своего Наставника и благодетеля, — ожесточённо произнёс Серафим. — Любим мы с Наставником вместе молиться, да псалмы петь, а дела погрязнее — так сразу: — «Не надо, Серафим, пусть лучше Наставник с голоду сдохнет, Серафим»…

На последних словах он резко набросился на Александра, повалил его на спину, и с размаху сел сверху ему на живот. Александр снова закричал от боли.

— Что ты… хочешь… сделать? — задыхаясь, прохрипел Александр.

— Знаешь, как птичка кормит птенчиков? — сказал Серафим и сорвал зубами с шампура кусок мяса. Глядя на панический страх в глазах Александра, он тщательно пережевал мясо, влил в рот из фляги немного воды и наклонился к нему, но тот упёрся ему в грудь двумя руками и со стоном сдержал его. Тогда Серафим схватил его здоровую руку и болевым приёмом вывернул её, затем своим плечом повалился на больное плечо Александра так, что тот захлебнулся криком от боли. Обессилив его, Серафим попытался пальцами разжать ему челюсти. Это ему удалось, но немного придя в себя, Александр сильно мотнул головой и вырвал своё лицо из его рук.

Серафим сплюнул мясо с водой на землю и, прижимая ногами Александра к земле, свирепо повернулся к Максиму.

— Брат Максим… немедленно… помоги мне, — тяжело дыша от пыла предчувствия борьбы, произнёс он.

Александр похолодел. Он повернулся к Максиму полное муки лицо и жалобно попросил:

— Брат Максим! Умоляю тебя… не делай этого!

Максима обожгла волна сострадания, он посмотрел на Серафима и гневно проговорил:

— Брат Серафим… То, что ты делаешь, это — грех!!

— Грех?!! — заорал Серафим. — Позволить погибнуть тому, кто тебе спас жизнь, это — грех?!! Я любил тебя как родного брата, но, если ты не поможешь мне, и Наставник погибнет, — ты не брат мне больше!!! Вон!!! Возвращайся в свою богодельню, молись и постись, безвольная паскуда Максимилиан Тэрон!!!

Максима как будто ударили плетью по лицу. Он открытым ртом заглотнул воздух и перевёл взгляд на Александра. Пару секунд он ошарашено смотрел на него, внутри его душа немела. Он нахмурил брови, его взгляд помутнел. Он направился к Александру. У того из глаз потекли слёзы.

— Пожалуйста… Господом Богом заклинаю тебя… не надо, любимый брат Максим… — слабеющим голосом проговорил Александр.

Он попытался, используя локоть здоровой руки, спиной отодвинуться, но Серафим ещё сильнее вдавил его тяжестью своего тела в землю.

Максим решительно обхватил одной рукой Александра сзади, а другой схватил за короткие волосы и рывком задрал ему голову.

— Вот так-то оно лучше, — с жестокой улыбкой произнёс Серафим.

Он стянул с шампура зубами другой кусок мяса и, тщательно разжевав его, также влив в рот немного воды, двумя свободными руками разжал челюсти Александра и влил жидкую кашицу ему изо рта в рот. Александр немного поперхнулся.

Серафим зажал ему рот и нос.

— Глотай, Наставник!

Александр из последних сил задерживал дыхание, но долго так продержаться он не мог.

— Глотай, Наставник! — неумолимо требовал Серафим. — Задери ему голову ещё выше, Максим!

Максим сделал это, и Серафим провёл Александру рукой по шее, чтобы вызвать глотательный рефлекс. И Александр сглотнул и сильно закашлял.

— Отпусти его, дай отдышаться! — радостно сказал Серафим.

Александр тяжело дышал, глядя на него в упор глазами, в которых перемешались затравленность и омерзение.

— Это была ложечка за брата Серафима, — ухмыляясь, сказал Серафим. — А теперь ложечку за брата Максима!

Он разжевал следующий кусок.

Александр уже почти не оказывал сопротивления. Когда ему снова задрали голову, разжали рот, влили пережёванную кашицу и, зажав рот, заставили сглотнуть, он закрыл глаза, и не открывал их, настолько ему мучительно жутко было видеть обезображенное торжествующим маниакальным экстазом лицо Серафима.

— Отец Александр! Вот видишь, как у тебя всё хорошо получается! Ты просто умница, — с ликованием похвалил его Серафим, и нежно похлопал его по лицу. — Ну, а теперь последний кусочек, много тебе с голодухи-то ни в коем случае нельзя.

Он взял ещё кусок и, улыбаясь, стал его жевать. Александр, внутри воззвав к Господу, собрал все свои крохотные силы. Он коротким ударом стукнул затылком в нос Максима и, когда тот отпустив его, вскрикнул и схватился руками за лицо, Александр с помощью ног с силой повернулся и скинул с себя Серафима. Подтягиваясь одной рукой, он пополз к своему бронеразгрузу, который лежал в четырёх метрах от него под деревом.

— Куда, Наставник?! — попытался схватить его Серафим, но Александр сильным ударом ноги в тяжёлом ботинке отсушил ему руку. Максим и Серафим вскочили на ноги и направились к нему. Александр дополз до своего бронеразгруза и, выхватив пистолет, направил его на Серафима.

Максим в ужасе закричал, прижимая рукой текущую из носа кровь.

— Наставник, не надо!!!

Александр перевёл на него пистолет. В его взгляде были мука и ненависть.

— Господи, Бог мой… — измученным срывающимся голосом прохрипел он. — Что же вы сделали… Что вы сделали?! Вы не понимаете, что вы творите!!

— Что мы творим? — медленно приближаясь к нему, повторил Серафим. — Я скажу тебе, отец Александр, что мы творим. А мы, отец Александр, творим деятельное братолюбие во имя жизни и любви. Если насильственный ужин — это грех, — он картинно развёл руками, — то ладно. Хорошо. Я исповедуюсь позже. Но завтра, в пять утра, у тебя, отец Александр, по расписанию будет насильственный завтрак!!

Александр задохнулся от возмущения и его дерзости. А Серафим с яростной ухмылкой произнёс:

— Мне противны твои богопротивные обеты… Давай так: раз уж они есть, чтобы тебе никак против Бога не погрешить, давай мы с тобой будем и дальше играть в эту чудесную игру! Ты, сохраняя свою святую праведность, будешь оказывать нам героическое и упорное сопротивление, а мы, бесчеловечные грешники и ублюдки, будем ежедневно, три раза в день совершать с тобою бесчинства! Неплохо придумано, не так ли?! Смотри, как красиво выходит: и овцы целы, и волки сыты!

— Овцы целы?.. — вдруг тихо проронил Александр. В его глазах утихала буря и угасал свет. Он опустил пистолет, его рука безвольно упала на землю. — Господи, Отец мой Небесный, прости меня… Что делаю… я? Я чуть не убил моих любимых овечек! Как я посмел поднять на них оружие? Простите меня, родные братья! Боже… если сможешь, прости меня! В руки Твои, Господи, отдаю дух мой… Ты же меня прими… ты меня помилуй… и жизнь вечную даруй…

Александр, слабея, приставил к своему подбородку пистолет и сильно зажмурился перед выстрелом.

У Серафима расширились глаза… Он в один прыжок оказался рядом с Александром и, схватив его за запястье, вырвал пистолет. Он тут же его разрядил: вытащил магазин и, отодвинув затвор, выкинул из патронника досланный патрон.

— Отец Александр, — глухим надтреснутым голосом сказал Серафим. — Самоубийство — тяжкий грех… Неужели тебе менее страшно перед Богом убить себя, чем нарушить свой обет?

Александр лежал, прижавшись спиной к дереву, и боязливым и потерянным взглядом смотрел на него.

Серафим покачал головой и присел рядом с ним.

— Я знаю, почему ты это делаешь, — полушёпотом вдруг сказал ему Серафим, — но не благодарю тебя за это. Я восхищаюсь твоим мужеством. Но нам жертва твоя за нас не нужна. Лучше позволь мне и брату Максиму самим определять свою жизнь…

— Ты не понимаешь… — не отводя от него затуманенного слезами взгляда, прохрипел Александр.

— В том-то и дело, что понимаю… И поэтому, прости меня, Наставник, но завтра у тебя в пять утра принудительный завтрак, затем выдвигаемся. Прошу тебя, любимый отец Александр, не трать свои и так небольшие силы на сопротивление. Завтра они тебе очень понадобятся.

Серафим повернулся к нему спиной и пошёл прочь. Проходя мимо Максима, он вручил ему пистолет Александра и сказал:

— Возьми, спрячь его.

Максим взял пистолет, вставил обратно в него магазин и засунул за пояс на спине. Он робко глянул на Александра. Тот, перевернувшись на живот, беззвучно лежал, обхватив рукой больное плечо.

Сердце Максима разорвалось горечью сожаления о сотворённой ими пытке над Наставником. Он решился… подошёл к нему и сказал:

— Пойдём к огню, Наставник… Ты тут замёрзнешь…

— Не подходи, брат Максим, — сдавлено ответил Александр.

Максим опечалился. Ему было жутко горько и стыдно.

— Прости меня, отец Александр, — со слезами прошептал Максим.

— Уходи… — Голос Александра стал ещё тише.

Максим вернулся к огню и сел рядом с Серафимом.

— Он нам этого не простит… — со слезами проговорил Максим. — Он нам этого не простит!!!

— Мне всё равно, — сдвинув брови, ответил Серафим, насаживая мясо на шампур. — Хотя может и простит, если поймёт, что мы поступили так же, как поступил с нами он.

— Как это? — вскинулся Максим.

— Не хотел же он дать возможность Савватию пожертвовать жизнью ради него, так что Савватию пришлось буквально вырывать себя из руки его! А мы не хотим дать возможность Наставнику пожертвовать жизнью ради нас. Чем мы поступаем хуже?

— Разве Наставник жертвовал жизнью… ради нас?

— Да. Ради нас. А мы не допустили этого. Ему дали понять, что не только ему, но и нам грозит Козеозёрский монастырь, поэтому он и взял эти обеты. И хотя яд противоречащего в нём и действует, его рассудок спасает только его любовь к нам. У него «вилка», знаешь, как в шахматах? Он понимает, что для того, чтобы мы не угодили в монастырь, противоречащий должен быть мёртв. Если противоречащий останется жив, то наша миссия будет провалена, и всю вину берёт на себя Наставник. После воздействия чар противоречащего доверия у владыки к нему нет. Поэтому он и взял этот обет «Во изнеможение плоти», чтобы доказать серьёзность своего намерения и успокоить правящего владыку. Таким образом, он заодно и подстраховался. Если, по каким-то причинам нам не удастся убить противоречащего, то умрёт от голода и жажды отец Александр и этим прикроет всех нас. Но тут погиб Савватий. То, ради чего он страдает, не получилось: Наставник не смог спасти всех нас. Поэтому он так и безутешен. Только мы с тобой и остались у него. Но мы не даём ему умереть за нас. Честно говоря, я в обители нахожусь только ради отца Александра. Если его не станет, я тут же её покину.

— Брат Серафим… почему же?

— Наставник единственный, кто в обители не требовал бессмысленного послушания, типа сажать морковку вверх корешками. Он единственный, кто побуждал слушаться совести и разума, а не поступать вопреки им. Он единственный, кто пытался учить нас побеждать дух рабства и прививал дух аристократизма. Когда послушники других наставников выполняли тупые послушания, мы читали книги по богословию и философии и обсуждали их.

— Но у тебя-то духа рабства нет и в помине, — с горечью усмехнулся Максим. — Ты всегда нарушал правила.

— Брат Максим! Я нарушал только неправильные правила, тупые и преступные правила. Я не терплю ложь, облечённую в правила.

Максим подбросил веток в огонь и задумчиво посмотрел на Серафима. То, что только что произошло, впервые открывало что-то странное и страшное в Серафиме… Максим любил его и не мог понять, как теперь ему к Серафиму относиться. И он спросил:

— Брат Серафим… мы с тобой вот уже пять лет вместе… один год вместе провели в тюрьме, и тогда было слишком сложно об этом говорить…

— О да, брат! Ты же пребывал в муках совести и рефлексии!

— Возможно… теперь же я, наконец, хотел спросить тебя. Как же ты угодил в тюрьму? Да ещё в одиночную камеру? Какое военное преступление совершил ты? Но… можешь не говорить, если не хочешь.

— Да почему же? Очень даже хочу. У меня нет проблем, чтобы не говорить об этом. Я удивляюсь тебе даже, почему ты только сейчас об этом спросил. Ты очень тактичный такой, да?

Максим молча и настороженно смотрел на него.

Серафим положил очередной наполненный шампур на рогатины, вытер руки травой и начал рассказывать.

— У меня залётов полно. В первый раз во время антитеррористической операции пришёл на позиции генерал, осмотрел всё, похвалил меня, как командира, и ушёл. А ночью — артобстрел позиций, причём снаряды прилетели точно в цель… если бы я не скомандовал срочно вырыть новые окопы и возвести новые фортификационные сооружения, прикрывшись от спутников наземного слежения белошумовым щитом. С утра приходит генерал, а мы все почему-то живы и даже дали зубастый отпор, собираем вражьи трупы. Расстроился генерал, но делать нечего: снова хвалит меня и даёт нам новое задание сопроводить двумя отрядами конвой из точки «А» в точку «Б» по маршруту, который даёт он, и только вот конкретно по нему, а никак не по-другому! Я подхожу к командиру первого отряда и предлагаю не слушать генерала, а идти другим маршрутом. Тот мне — ты что, нас под трибунал. Тогда я плюнул на него. Он повёл свой отряд, как ему приказал генерал, а я свой — как мне приказала интуиция. В итоге его отряд погиб, а мы — живы. Он — мёртв, а я — под трибунал. Меня лишили всех наград, я был понижен в звании, отстранён от командования. Согласись, неплохо же всё закончилось, да?

— Как тебя тогда не посадили? — удивился Максим.

— Посадили. Но папа отмазал.

— У тебя влиятельный отец? Вы из аристократов?

— Брат Максим, ну что ты такое говоришь? Посмотри на меня! Разве я похож на аристократа?! Да, были в нашем роду в позапрошлом веке аристократы, но сейчас остались, пожалуй, одни олигархи. Мой папа — банкир, деньги имеет в большом количестве… Женился на девушке с подиума намного моложе себя. Моя мать была так озабочена своей фигурой, что даже не захотела меня рожать. Она отдала свою яйцеклетку для оплодотворения, и я вырос в брюхе суррогатной матери.

— Почему же твой отец, имея такие деньги, позволил, чтобы тебя забрали в армию?

— Я его и не спросил. Это было моё желание. Я пошёл в спецназ, чтобы мать разозлить. Это было единственное боевое подразделение, где всем брили головы. С детства ненавидел клей в волосах.

— Откуда у тебя был клей в волосах? — сдерживая улыбку, спросил Максим.

— Да… это я образно говоря. Постоянно я должен был быть одет с иголочки, причёсан и уложен какими-то средствами, от которых волосы должны торчать перпендикулярно голове.

— Так значит, суть твоей жизни — протест?

— Не протест, а борьба. Борьба против бессмыслицы и духовного насилия над человеком.

— Через физическое насилие над человеком? — грубо заметил Максим.

— Нет, — осёкся Серафим. — С отцом Александром так внезапно вышло. Физическое насилие — это последнее средство вразумления. Ты сам знаешь, насколько действенно оно. Вот если бы я не наорал на тебя, ты бы так и пребывал в благочестивой медитации.

— Кстати, давай об этом, — жёстко сказал Максим. — Я прошу тебя… никогда больше не называй меня этим именем! Максимилиан Терон — действительно паскуда и ублюдок, и я сожалею, что когда-то был им. Но теперь я — новый человек, я — новая тварь во Христе. Меня преобразил Господь! Старое в муках издохло во мне, но что-то ещё нет… ещё дёргается и колышется, но и это скоро победит Господь!

— Не могу обещать, — игриво заметил Серафим, поворачивая мясо другим бочком на шампуре. — Больно уж эффективно действует. Ты сразу трезвеешь и обретаешь осмысленное выражение лица.

— Но, брат Серафим… — угрожающе начал Максим.

— Более того, обещаю тебе, — повернувшись к нему и, чеканя каждое слово, сказал Серафим, — каждый раз, когда я буду видеть твою смазливую морду томной, я буду называть тебя Максимилиан Терон!!! Кстати, об этом, красавчик! Всегда раздражала твоя бабья внешность. Сейчас хоть на тебя приятно смотреть: морда опухла и, надеюсь, сломан нос. Тебе это идёт, хоть выглядишь как мужик. Откуда же ты у нас взялся тут такой красавчик? Девки ходили в обитель, поди, не за духовным советом, а посмотреть на нашу святую реликвию? И приложиться к ней?

— Остановись, прошу тебя, брат Серафим, — полыхнул глазами Максим.

— Скажи, а тебя, случаем, не зачали ли через ЭКО, а внешность выбирали по каталогу? Или может быть, наоборот, тебя вырастили в секретной лаборатории как образец генной инженерии для коммерческого использования твоего генетического кода в индустрии гламура?

— Нет, Серафим. Не всё было так, как у тебя, — твёрдо дал отпор Максим.

— А как было у тебя?

Максим молчал. Серафим толкнул его плечом и миролюбиво сказал:

— Так всё же, как было у тебя?

Максим вздохнул и заговорил:

— Мой отец служил в разведке под прикрытием дипломатической миссии. Да, мой отец полюбил женщину необычайной красоты и, действительно, я пошёл в мать…

— А потом, — дай-ка я угадаю, — выяснилось, что она тоже — шпион?

Максим промолчал. Серафим рассмеялся и хлопнул его по плечу.

— О, да! Внезапная красотка в жизни одинокого сотрудника дипмиссии — это классика! Каждый раз этот нехитрый приём работает безупречно!

— Нет, брат, опять мимо. Всё было не так… мне трудно об этом говорить…

— Ну, давай, Максим. Впервые за пять лет у нас разговор по душам!

Максим шумно вздохнул мокрым разбитым носом. И заговорил.

— Задачей моего отца было внедриться в террористическую группировку на территории, которая отделилась после экономического кризиса и бархатной революции в Греции. У её лидера была очень красивая младшая дочь. Он посватался к ней. Задачей же лидера было иметь своего человека в дипмиссии. И таким образом, их планы сошлись, он согласился выдать свою дочь за него. Я родился на территории зоны влияния террористов, и с первых дней своей жизни видел рядом с собой вооружённых людей. В какой-то момент что-то произошло, и отцу дали приказ ликвидировать лидера и обеспечить проникновение группы спецназа для уничтожения группировки. Перед этим отец решил вывезти меня и мать, но ему не дали… моя мать воспротивилась. Отец сам участвовал в спецоперации. Он смог лично ликвидировать лидера, но на него подняла оружие дочь лидера… моя мать… Он не смог выстрелить… А она смогла. Потом она сама была уничтожена в ходе спецоперации. Меня вывезли из страны. Я остался без родителей. Друг отца и его жена приняли меня в свою семью и растили как сына. Они меня очень любили. И я любил их как родителей. Они часто рассказывали мне об отце. Своих же детей не имели… Когда я вырос, я не мог выбрать другую дорогу, кроме как пойти по стопам отца.

Серафим положил свою руку ему на голову и потрепал его.

— Брат Максим! Теперь я понимаю: вот откуда у тебя такое безапелляционное отношение к террористам!

Максим грустно хлюпнул носом.

— Я тебе очень сочувствую, но всё равно, моё детство было гораздо страшнее, — со смехом сказал Серафим.

Максим немного улыбнулся и спросил:

— Как же ты тогда оказался в тюрьме во второй раз?

Серафим отпил немного из фляги, почесал затылок и сказал:

— Как ты понял, в спецназе больше меня не ждали. Тогда я решил пойти в авиацию, у меня всегда лежало к ней сердце. Сдал тесты. Бал по результатам у меня был такой высокий, что за меня стали соперничать две организации. И даже не поворотили нос от моей военной репутации. У меня был выбор: либо стать пилотом гражданской авиации, либо испытателем новой техники. Естественно, второе было гораздо интереснее. И я дал согласие. Меня взяли пилотом-испытателем. Это было неплохое время, ведь я очень люблю технику и наслаждаюсь её совершенством. Но, к сожалению, однажды всё это закончилось, и закончилось плохо. Я испытывал птицу, в которой дало сбой во время полёта программное обеспечение полётного процессора. Во время выполнения плоского штопора из стратосферы перестало подаваться топливо на микродвигатели, упала мощность. В общем, падение было неизбежным. И тут мне отдали приказ: во что бы то ни стало сберечь птицу. Типа, она стоила как годовой бюджет маленького государства. Под крылом — тайга. Тогда остановили движение по магнестрали и приказали мне включить левитационные шасси и сажать туда…

— Боже мой! — воскликнул Максим. — Там же люди!

— А то! На трассе в этот момент было несколько магнепоездов, а личных магнекаров просто не счесть… Если бы я на скорости сел на магистраль, я бы её залил кровью тысяч невинных жертв. Потом разве не меня ли сделали бы виновным? Не на меня ли спихнули бы потери? Я не сильно долго думал, — времени же на это не было, — и посадил птицу на лес, переломал там ей всё, что можно, но хотя кое-что сохранилось. Это электроника, часть фюзеляжа и моё доброе имя. Последнее имеет самое большое значение. Понятно, что тут же меня и посадили. Знаешь за что?

— За неисполнение приказа?

— А вот и нет… хотя постой, ты сказал: — «За неисполнение приказа»? Как ты догадался?

Максим улыбнулся.

— Вот так вот я и оказался в «гостинице», в которой в номере напротив сидел ты…

Максим подкинул сосновую ветку в костер, она вспыхнула, и свет озарил его задумчивое лицо.

— Я помню, как тебя привели…

— Помнишь? Отлично, расскажи, как меня привели. А то я так хорошо отметил из фляжки после стресса моё удачное приземление, что вообще мало что помнил, да и потом было столько весёлых событий!

Максим помрачнел.

— Не скажу, что я обрадовался. Просто за год в одиночке я так привык, что камера напротив пустует, что я один… мне было трудно… мне не хотелось бы, чтобы кто-то видел меня…

— Эхм… В минуту слабости?

— Да, брат Серафим…

— Ну, ничего особенного такого я у тебя не увидел… ты ведь держался, да? Мужик! Да мне было и не до тебя. После того, как ты отказался со мной говорить, потому что ты был занят собеседованием с более приятным собеседником — со своей собственной совестью, я представил свою жизнь в ближайшие годы вот с таким болтуном напротив, как ты, и решил, что рассудок дороже. Я с помощью взятки и папиных денежек быстренько передал записку начальнику зоны, где изложил идею организовать тотализатор на боях без правил и призвал делать ставки на меня. Эта идея всем понравилась. Начальство нашло других участников из заключённых, и нас стали выпускать в спортзал, чтобы мы могли быть в хорошей физической форме. После самих боев, как только я приходил в себя после сотрясений мозга, я на вырученные денежки покупал книжки по экзистенциальный философии, читал их и наполнял ими тюремную библиотеку.

— Господи Иисусе! Брат Серафим! — воскликнул Максим. — А я же думал, что тебя всего избитого приволакивали в камеру после допросов!

— Слушай… ты оказался таким скучным, что я тебе ничего не рассказывал.

— Мне было очень жаль тебя…

— За это спасибо. Вот, оказывается, в связи с чем ты, наконец, прекратил себя жалеть и со мной заговорил… и за тот разговор, кстати, спасибо. Я понял, что ты всё ещё человек, и твоя личность ещё не стёрлась от сидения на цепи до человекоподобного животного.

— Я-то думал — ты страдаешь… и мои страдания показались мне ничтожными, по сравнению с твоими…

— Я страдал?! Замолчи… иначе у меня сейчас начнутся муки из ниоткуда взявшейся совести… Это были мои самые счастливые дни!

Максим с восторгом посмотрел на него и сказал:

— Да, а тебе спасибо за книжки по экзистенциальной философии… Правда, конечно вгоняло в уныние рассуждение о смысле смерти, но, к счастью, вдохновляли рассуждения о смысле жизни. А ещё я помню, как ты пел! У тебя очень красивый тембр голоса.

— Да, брат Максим… А как потом пели вместе мы! В унисон! А как расходились наши голоса в квинту и в терцию! Ты — вверх, я — вниз! Помнишь, как хороша была акустика в арочных подвалах тюрьмы! — Он палочкой поворошил тлеющий костёр, и огонь поднялся вверх тёплыми искрами. — Честно говоря, в такие минуты мне было очень хорошо с тобой вместе, хотя нас и разделял коридор. Я вообще-то интроверт и не особо люблю людей, поэтому я подумал, что ладно уж, мне вполне хватит и тебя на весь срок моего заключения. Вроде, жизнь наладилась, как тут явился мой папочка и сообщил, что он почти разорился, но внёс за меня залог, и я свободен. Тут я вспомнил о тебе… что ты без меня теперь точно свихнёшься в камере один. И я потребовал, чтобы он вытащил и тебя. Он сначала согласился, а потом, когда узнал, кто ты… решил, что связывать своё имя с именем популярного военного преступника будет печальным концом его бизнеса… А я тогда и отказался от освобождения.

Максим оглушенно посмотрел на него.

— Ты отказался от свободы… ради меня?

— Ну да! Что делать на свободе без такого другана?

Максим, склонившись, опустил лицо в ладони. Он горячо и с благодарностью помолился внутри своего сердца, потом с любовью, которая недавно чуть не умерла в его сердце, а теперь заново воскресала, поднял глаза на Серафима и проговорил:

— Спасибо тебе, брат Серафим…

— За что, брат Максим? За то, что не получилось тебя тогда из тюрьмы вытащить?

— Спасибо за то, что ты есть!

— И тебе, брат Максим, спасибо за то, что ты есть! Но самое главное, спасибо Господу Богу за то, что Он донёс слух о нас до отца Александра, и он вытащил нас и забрал в обитель. Конечно, там сначала казалось поскучней, чем в тюрьме, но келья получше. Зато, какие замечательные беседы с нами он проводил! Помнишь их? Я — помню! Как же меня тогда вдохновила история предательства Иуды!

Максим изумленно уставился на него.

— Ты вдохновился предательством Иуды?

— Да! Это мой самый любимый эпизод в Евангелии!

— Что же вдохновляющего в предательстве Иуды? — встревоженно спросил Максим и снова поворошил палочкой костёр.

— Да не в предательстве, а в том, брат Максим, что Иисус знал, что Иуда его предаёт и сказал ему: «Друг»… — Серафим сделал многозначительную паузу и поглядел на Максима. — Ты понимаешь? Я приложил это тогда к себе и понял, что не смогу обратиться к предателю — «Друг». А Иисус любил врагов своих. Вот ты, любишь ли ты врагов своих?

Максим криво усмехнулся.

— Да, конечно! Я смогу сказать противоречащему: «Друг», а затем пустить ему пулю в лоб.

— Ни слова больше! Отлично! Значит ты — ученик Христа, ты — настоящий христианин!

Они громко и от души засмеялась.

— А какие были богослужения! И пели мы с тобой уже не абы что, а пели Богу!

Максим улыбался, переживая всё, о чём говорил Серафим, как бы заново.

— А когда с нами пел отец Александр! И мы расходились уже на три голоса! А когда присоединился послушник Савватий? Мы расходились на четыре голоса! Как это было красиво и хорошо! Как же наше пение любил владыка! Когда он предстоял на литургии, а мы пели, он говорил, что мы — как ангелы, и что он не знает, где он: на небе или на земле, и плакал… Для меня это была восхитительная жизнь, а какой, брат Максим, она являлась для тебя?!

Максим посмотрел на него глазами, в которых красным отсветом костра блестели слёзы, подвинулся и обеими руками обнял Серафима, и Серафим обнял его. И Максим сказал:

— Брат Серафим. Для меня это и была единственная жизнь. Я заново родился.

И он крепко-крепко сжал Серафима… Но вдруг он замер и сказал тихим голосом:

— У нас гости.

Высоко в небе полыхнула зарница, на краткий миг осветив пространство вокруг них. Максим за спиной Серафима увидел замершие тени между деревьев.

— Кто? — коротко спросил Серафим, вытаскивая нож.

— Волки, — прошептал Максим. — Пришли на запах крови.

— Ты хорошо смыл с себя кровь? — тихо сказал Серафим. — Посоветуй, как лучше: пожертвуем им тебя или, может быть, нашего оленя?

— Лучше пожертвуем оленя, — ответил Максим и посмотрел в сторону дерева, у которого было сложено оружие. Между ними и оружейной пирамидой был костёр. Он аккуратно вытащил из-за спины пистолет Александра.

Ещё раз полыхнули небеса вспышкой света. Серафим сказал:

— Они повсюду… окружили, вот умные твари…

Он хотел ещё что-то сказать, но в этот самый момент крупный волк бросился Максиму на спину. Серафим успел оттолкнуть Максима в сторону и принять волка на нож в грудину. Волк захрипел и вцепился ему в поручень на предплечье. Серафим приподнял его, повисшего на зубах, и воткнул зверю нож в горло, после чего разжал ножом сжатые в смертной судороге челюсти и стряхнул его с руки.

Максиму пришлось тяжелее. Он увидел волка, который обходил его спереди, всем видом показывая, что готовится к прыжку. Максим вскинул пистолет и выстрелил в него, тот взвизгнул, и в этот момент ему на спину набросились ещё трое и повалили его. Один вцепился зубами в его плечо, прокусив термолонгслив, другой не смог прокусить сверхпрочную ткань армейских штанов, но зубами пережал жилы под правым коленом. Максим сильно закричал от боли. Третий, оттолкнувшись от его спины, прыгнул на Серафима, который сбил его ударом в нос кулаком, утяжеленным ножом, как кастетом. Волк упал на бок, но быстро вскочил и атаковал ещё раз. На этот раз Серафим остановил его ударом ножа в шею. Волки клыками держали Максима, и он, лёжа на животе, переложил в левую руку пистолет и, не глядя, выстрелил себе за спину в пасть того, кто рвал его плечо. Челюсти зверя ослабли, Максим смог немного приподняться и, вывернувшись, выстрелил в голову того, кто вцепился в его колено. На Серафима бросились ещё двое, но он хлестнул их горящей веткой и, перекатившись, успел добраться до винтовки… Схватил, вскинул, переключился на автоматический огонь и стал короткими очередями работать по всему, что двигалось и пыталось приблизиться. Он отстрелял один магазин и вставил другой. Грохот очередей смешался с визгами и предсмертными хрипами волков, и с громом приближающейся грозы. Небо всё чаще озарялось вспышками света молний. Максим, тяжело дыша от боли, сжимая в левой руке пистолет, тщательно охранял Серафима от удара в спину, и дважды выстрелил в крупную особь, которая пыталась его обойти. В какой-то момент атака волков прекратилась. Прячась за уступами и деревьями, ещё живые и раненые звери отступили в лес. Серафим беспощадно огнём преследовал их, достреливая раненых, но прежде всего, уничтожая наиболее подвижных. Когда он убедился, что вокруг нет ни одного живого зверя, он бросился к Максиму.

— Адово зверье… чёртовы собаки… грязные суки, — ругался он, осматривая Максиму плечо. — Очень… очень плохая рваная, грязная рана! Нужно срочно промыть антисептиком, зашить и поставить уколы… Где наш чёртов медицинский бокс!!

Он скинул с себя китель, стащил через голову термолонгслив и принялся ножом резать его на бинты.

— Зачем ты режешь свой, — расстроился Максим. — Возьми мой.

Серафим с болью посмотрел на него и сказал:

— Твой тебе пригодится, когда тебя начнёт трясти от холода при воспалении с температурой.

Он немного надрезал на плече термолонгслив Максима и начал поверх него бинтовать плечо. Молнии озаряли пространство вокруг них.

— Господи, Бог мой… где отец Александр?!! — вдруг вскричал Максим.

Серафим замер и обернулся. В вспышках света он увидел, что на краю уступа Александра не было. Не было также его бронеразгрузки и шлема.

— Он ушёл… он бросил нас во время нападения! — Максим с отчаянием стиснул кулаки.

— Его можно понять, — с горечью сказал Серафим и потом спокойно добавил:

— Но ничего, брат Максим, далеко он не может уйти. Мы сейчас закончим с тобой, и я его найду.

Он поплотней закрепил ткань самодельного бинта, помог Максиму надеть его китель, подал ему винтовку и бронеразгруз и собрался идти. Максим схватил его за руку.

— Стой. Пойдем вместе!

— Хорошо, — кивнул Серафим.

Максим начал вставать, и вдруг его колено само подкосилось, и он упал.

— Вот инфернальные твари! Тебе порвали сухожилие!! — с досадой сказал Серафим. Он взял остатки от термолонгслима и перетянул ему колено. — Тебе придётся остаться, времени нет. Если начнётся ливень, то он смоет все следы. Я выдвигаюсь, а ты держись. Я быстро вернусь, не думаю, что поиски займут много времени. Вряд ли кто-то сюда сунется ещё раз, а если сунется, ты дашь ему достойный отпор. Я видел, как ты стреляешь с левой руки, красавчик. Спасибо, что прикрыл меня.

— Но… если ты не вернёшься?

— Ты сейчас сказал нечто странное. Что может со мной произойти?

Он протянул Максиму руку, тот подал ему свою, и Серафим пожал её, вглядевшись в его глаза. Потом он взял свой бронеразгруз, надел шлем и, включив «следопыт», взял нужный след и стал быстро спускаться с уступа скалы вниз.

Волоча ногу, Максим подполз к тому месту, с которого ушел Серафим, зарядил винтовку, надел шлем и стал ждать. Некоторое время он ещё наблюдал брата в инфракрасном спектре, но потом тот скрылся из виду.

Максим, чтобы успокоиться, достал молитвослов и стал читать. Фонарь включать не требовалось: молнии сверкали уже не переставая. Поднимался сильный ветер. Лес шумел, в его глубине слышался треск ломающихся веток. С поляны, покрытой трупами зверей, ветер приносил сильный и тошнотворный запах крови. Вдруг Максим заметил, что кончик ствола его винтовки стал светиться холодным тусклым, голубым светом.

— Господи, помилуй меня, — с ужасом прошептал он. — Огни святого Эльба!

Он отбросил подальше винтовку, отполз от деревьев и с волнением посмотрел туда, куда ушёл Серафим.

— Братья, — с тревогой проговорил он в пустоту. — Страшная гроза начинается… Пожалуйста, возвращайтесь быстрее!

Он спрятал поглубже в карман кителя молитвослов, чтобы он не намок, и снова посмотрел вдаль. Вдруг он увидел, как огромная молния ударила куда-то в скалы, совсем близко. Одновременно с ней раздался такой грохот, как будто взорвался артиллеристский снаряд. И с этого момента эти «снаряды», не переставая, рвались где-то рядом и повсюду. Прямо перед ним молния ударила в сосну и воспламенила её, другая стукнула в песок, расплавив его в стекло. От грохота он оглох. И тут же начался сильный дождь, который перешел в ураганный ливень. Укрыться было совсем негде. Единственная возможность — забраться под уступ скалы, на которой он лежал, что он и сделал. Перед его глазами разворачивалась картина страшной стихии. Он никогда ещё не видел такой сильной грозы. Небо обрушилось водой на землю, целыми тоннами. Он, прижавшись спиной к корням в песчаной стене, горячо молился о братьях, умоляя Господа предоставить им хоть какое-нибудь укрытие. Стихия бушевала мучительно долго. Когда же она начала стихать, Максим забрался обратно на уступ, подобрал винтовку, осмотрел и с удивлением обнаружил, что те детали, что были сделаны из углеродистого пластика, оплавлены… деформировалась накладка на пламегаситель, заклинило углепластиковый магазин… Он с благодарностью перекрестился, когда понял, какой беды он избежал, если бы винтовка висела на нём. Он вернулся обратно на своё место на краю уступа, с которого было удобно вести наблюдение.

Серафим не возвращался. Начало светать, Максим взглянул на часы. Было около шести утра. Его стало знобить.

— Боже… брат Серафим! — проговорил Максим. — Ты обещал вернуться… Пора бы уже… Где же ты?

Стало очень холодно. Раны сильно болели. Максим увеличил температуру обогрева и немного согрелся… Тут он вспомнил слова Серафима о том, что его затрясёт от холода, когда начнётся воспаление, и с грустью сообразил, что он не избежал его.

— Я не могу вот так волноваться и ждать, — решил для себя он. — Лучше сейчас заснуть, чтобы, когда проснусь, увидеть отца Александра и брата Серафима… Лучше переждать мучительное ожидание во сне.

Максим устроился поудобнее и закрыл глаза.

Он проснулся оттого, что его мутило. Он открыл глаза и понял, что уже день, но тучи плотной пеленой заволокли всё небо, не было видно солнца. Тогда он приподнял голову и огляделся с сильно бьющимся сердцем. Он был один. Братьев рядом с ним не было. Ледяной страх сковал его сердце.

— Серафим!!! — закричал он. — Братья!!! Господи, что случилось? Почему я не пошёл вместе с ним!!

Рана на плече болела невыносимо, раздирала до самой кости, колющая, жгучая боль пронизывала колено. Максим включил «Следопыт» и попытался найти следы. Конечно же, гроза их все уничтожила.

— Не надо паниковать, — успокаивал себя Максим. — Может быть, возникли трудности, и надо дать брату Серафиму ещё какое-то время для возвращения. Главное, не покидать это место, чтобы ему не пришлось волноваться за меня и искать.

У него была возможность поесть, но аппетита не было, напротив, мысль о еде вызывала тошноту, которая усугублялась видом волчьих трупов, над которыми уже кружили вороны, и запахом крови. Чтобы отвлечь себя от боли и переживаний, он решил заняться каким-то делом. Медленно, потихоньку ступая, используя одну руку, он начал разгребать поляну от трупов, стаскивая их в одно место, как можно дальше в лес. Тяжёлую тушу оленя он сбросил с уступа вниз, где не было корней и травы, а оказалось больше песку, и, работая ножом в левой руке, вырыл для него большую яму. Выбиваясь из сил, он затащил оленя в яму и прикопал его, после чего, похлопывая руками, утрамбовал песок. Затем он снова забрался на свой уступ. Дышать стало как-то легче, но, может быть, это было простым самовнушением. К вечеру боль овладела всем его телом, у него началась рвота. Он покрывался потом и чувствовал сильную слабость.

— Надо дать брату Серафиму ещё время, — цепляясь за последнюю надежду, сказал себе он. — Я останусь тут до утра, после надо будет что-то делать…

Безопаснее всего было находиться под уступом, и он сполз туда, чтобы позже здесь и устроиться на ночлег. Спасённый им от дождя молитвослов теперь явился спасением для него. Максим непрерывно молился. Наконец, он понял, что выдохся. Ему казалось, что он сильно устал, и, сидя прямо с молитвословом в руках, он уронил голову на торчащий корень дерева и заснул.

Когда он проснулся, уже светало. Молитвослов валялся на песке. Максим рукой с горячей пульсирующей болью дотянулся до него и спрятал в карман кителя.

Внутри его холодным жалом пронзила мысль, что за ним не придут. Он понял, что пока у него есть силы, нужно выбираться. Но сначала надо было оставить весточку брату Серафиму.

Он с трудом поднялся обратно на уступ и на коре сосны, на которой он подвешивал оленя, вырезал ножом христианский крест, под ним — первую букву своего имени, и ещё ниже — стрелку вниз, в надежде, что брат Серафим поймёт, что он начал спускаться в долину. Потом он подумал и добавил два слова на древнегреческом языке в надежде, что мёртвый язык станет своеобразной защитой от глаз, кому данное сообщение не предназначалось, но будет понятен брату Серафиму. Под деревом он закопал ставшую бесполезной винтовку и пистолет Александра, рассудив, что два пистолета ему не нужны, а если выбирать, то он предпочёл бы свой. Он проверил, достаточно ли осталось патронов в пистолетных магазинах, и положил их в бронеразгруз. Чтобы не повторять мученический подвиг отца Александра, перед выходом он решил основательно подкрепиться. Давясь, он поел мяса, а что не смог съесть, то завернул в обрезки от Серафимового термолонгслива и засунул в бронеразгруз. Из наструганных Серафимом палочек-шампуров он сделал для колена шину: для этого приложил две палочки с двух сторон от колена и обмотал тактическим шнуром. Палка, которой он мешал угли, на первое время подошла под костыль. Опираясь на неё и помолившись, он двинулся вниз в том направлении, куда ушёл Серафим.

Он проковылял совсем немного и понял, насколько мучительным и нелёгким будет его путь. Хотя боли стало ещё больше, но к счастью, она затмевала душевную боль. Движение вперёд явилось бòльшим актом жизни, чем недвижимым оставаться на месте, на том уступе с обжигающими воспоминаниями о произошедшем аде. Его согревала и подгоняла надежда на внезапную встречу с братьями.

К полудню стала сильно мучить жажда. Он сделал остановку и допил всю воду, которая оставалась в «медузе». Максим изучил данные «Следопыта» и, снова не найдя следов, оценил свои шансы на выживание. Судя по карте, он двигался относительно реки под углом в двадцать градусов, постепенно всё более удаляясь от неё. Немного помолившись, он трезво рассудил, что дальше идти в направлении, куда ушёл Серафим, уже бессмысленно. Лучше вернуться к воде и двигаться вдоль реки: имея исток в горах, она точно стекает в низину, что указывает направление возможного выхода из гор. Также понятно, если и есть рядом какие-то поселения, то, скорее всего, они будут у реки. Да и всегда иметь рядом воду для питья в достаточном количестве — это немаловажно. Он последний раз с тоской посмотрел вперёд.

— Брат Серафим… я верю, что ты нашёл Наставника, и что меня ты тоже сможешь найди.

Он вздохнул и, сверившись с картой, пошёл по направлению к реке.

Русло реки оказалось каменистым. Двигаться непосредственно по нему Максиму, имея такие повреждения, было невозможно. Нога распухла, каждый шаг отдавался болью во всем теле. Он просто наполнил «медузу» и решил идти поверху неглубокого ущелья, не спускаясь к реке, просто придерживаясь её направления. Он подобрал две неплохие коряги и сделал себе костыли получше. Идти теперь он мог легче и быстрее.

Ближе к вечеру стали попадаться следы пребывания людей: заброшенные костровища и мусор, окурки и битые бутылки. Цивилизация была где-то совсем близко. Когда оставался час до заката солнца, он наткнулся на две палатки, установленные в непосредственной близости от реки. Рядом с ними на берегу сушился катамаран. Между палатками висел натянутый на верёвках невысокий тент, под которым были свалены рюкзаки и продукты, рядом с ним на костре дымился котелок. Максим заинтересовался. Он подошёл немного ближе, нашёл удобную позицию для наблюдения и, сдерживая мучительную тошноту, стал ждать.

Из палатки вышел парень. Он проверил содержимое котелка и снова вернулся вовнутрь. Максим сосчитал рюкзаки, их было четыре, следовательно, где-то ходили ещё трое. Через какое-то время он услышал сзади себя приближающиеся женские голоса и отполз за камень, пропуская их. Две девушки прошли мимо, что-то шумно обсуждая. На них были одеты спортивные костюмы и шапки. Он вернулся в точку наблюдения. Теперь он знал, где трое. Но где же четвёртый? Вскоре тот появился: он пришёл со стороны реки. В руках он тащил полный бак воды.

У Максима созрел план. Он решил дождаться темноты и, когда они уснут, осмотреть их снаряжение, в надежде найти медикаменты. Ну и конечно, взять что-то из еды. Насчёт последнего Максим сильно сомневался: он понимал, что, украв еду, он нарушит заповедь Бога. Если кражу медикаментов можно было хоть как-то оправдать необходимостью сохранять себе жизнь, то кражу еды нельзя было оправдать ничем. Особенно, если в бронеразгрузке скоро протухнет мясо, на которое даже нет сил, чтобы доесть.

Стемнело. Компания всё не расходилась. Они сидели у костра, что-то ели. Скорее всего, они ещё что-то употребляли, потому что становились всё веселее, развязно гоготали и горланили какие-то песни. Долгое лежание начало усыплять Максима, и он, отметив время, болезненно свернулся калачиком и позволил себе на некоторое время заснуть. Проснувшись, он почувствовал себя сильно больным, не было сил даже подняться. Компании у костра уже и след постыл, стояла тишина. Максим повернулся и, лёжа на спине, смотрел, как в разрывах чёрных туч проглядывают отмытые ливнем звёзды, вспыхивают орбитальные двигатели космических кораблей. Он вытащил нательный крест и горячо прижал его к губам.

— Бог мой, Творец всей Вселенной, — чуть слышным шёпотом сказал он. — Прошу тебя, прости мне то, что я собираюсь сделать, приложить беззаконие к тем беззакониям, которые я уже совершил. Я так ничтожен перед Твоей мощью, я так жалок, нищ, и грешен, что не знаю, как Ты ещё терпишь меня на Твоей земле… Ты наказал меня за то, что я пытал того, кого Ты послал, чтобы спасти мне жизнь. Я страшно напуган силой Твоей ярости и очень боюсь снова совершить грех… Но не могу его не совершить… Я зачат в грехе и вся жизнь моя — лишь преступление против Тебя и против благих заповедей Твоих… И никогда мне не подняться из грехов моих… Я боюсь Тебя, Господи… Прости же, Боже…

Он тяжело поднялся с земли, затянул ослабленные на время сна ремни бронеразгруза и надел шлем. Он встал и, дождавшись, пока хоть немного станет меньше головокружение, начал как можно тише спускаться к реке. Подойдя ближе, он услышал, как из одной палатки раздаются неясные животные звуки… Он сначала не понял, что это. А когда понял, его чуть не вывернуло от омерзения. Он перекрестился.

— Господи, убереги меня от помыслов и видений воображения! — жарко прошептал он, проковылял к натянутому между палатками тенту и, согнувшись, влез под него.

Он включил сканер «Следопыта» и рассмотрел содержимое рюкзаков. В одном из них действительно была достаточно большая аптечка. Он развязал этот рюкзак и стал вытаскивать одежду, которой тот был забит доверху. Добравшись до аптечки, он тускло включил налобный фонарь и открыл её.

В ней, к его большой радости, было всё необходимое, для того, чтобы обработать и начать лечить рану. Он забрал почти все стерильные бинты, салфетки и флакон с антисептиком, антибиотики, обезболивающее и жаропонижающее в ампулах, автошприцы, но только два из пяти.

Он сложил всё в подсумок бронеразгруза и, осмотрев напоследок содержимое продовольственных сумок, вытащил оттуда пару упаковок с мюсли и пару банок энергетика.

Аккуратно сложив аптечку в рюкзак и забросав обратно вещи, он поставил его в изначальное положение, потом выключил фонарь и, включив тепловизор, превозмогая мучительную боль, выполз из-под тента и поднялся, опираясь на костыль.

Вдруг раздался женский визг. Максим в ужасе обернулся. Сзади него, у входа в палатку стояла полуодетая девушка и визжала так, что у него кровь стыла в жилах. Из палатки стремительно вылез молодой тощий, невысокий парень, который уставился на него и тоже заорал. В их взглядах и на их лицах были отпечатки употребления трансов.

— Пришельцы!!! — вопил он. — А-а-а!!! Пришельцы!!!

Из соседней палатки вылезла другая пара, в руке парень держал гражданский электрошокер и фонарь.

— Спокойно! — заговорил Максим. — Я не пришелец!

Услышав, что он говорит, все заорали опять.

Максим медленно положил костыль, поднял руки, показывая, что в них ничего нет, и снял с головы шлем.

— Простите, что я вас так напугал, я не хотел, — сказал он терапевтическим голосом.

— Чё ты такое?!! — закричал первый парень.

— Я - человек…

— Оно ползло по земле из-под тента!! — закричала девушка.

— Я немного ранен…

— У него на морде и на волосне запёкшаяся кровь!! — закричала другая.

— Не беспокойтесь, это не моя…

Тут опять завизжали и закричали все…

— Не бойтесь меня, прошу вас, я не причиню вам вреда… — пытался успокоить их Максим.

— Есть ли у тебя волына? — спросил парень с шокером.

— Есть, — подтвердил Максим. — Но я не собираюсь применять её. Вот!

Он медленно вытащил пистолет и на их глазах разрядил его. Затем он, положив шлем на землю, нажал сбросы бронеразгруза, и он упал к его ногам.

— Видите! Я — человек. И я безоружен.

Первой пришла в себя как раз та девушка, которая сильно визжала. Она сделала шаг к нему, но её за руку одернул парень.

— Ты чё, офигела, дура? Не въехала, что он тя придушит одними руками?! Ты зенки раскрой, глянь: да он лось огромный и сильный!

— Прошу вас, не бойтесь меня, я — не сильный…

— Чё ты тут шарился? — спросил парень с шокером, держа его перед собой на вытянутых руках.

— Я украл вашу еду, я её верну… — сразу признался Максим.

— Чи-во?!

— …И ваши медикаменты. Но их, простите, я не верну.

— Нихрена себе! Нафига они тебе? Ты чё, бандюган или дизер?

— Что вы, нет! Я потерялся в горах и отстал от группы, получил ранение. Я просто пытаюсь найти своих. Пожалуйста, заберите еду, отпустите меня, и я уйду!

Он с трудом, держа больную ногу прямой, опустился на одно колено, достал из бронеразгруза мюсли, и положил их на землю.

Парень с шокером скользнул светом фонаря по его фигуре и высветил шину на его колене.

— Чел не брешет, — сообщил он всем. — Он ранен.

Они обступили его и стали рассматривать. Парень с шокером, осторожно присел рядом с ним на корточки.

— А что за группец у вас такой, — спросил он. — Вы чё, гиперсекретное суперподразделение?

Максим улыбнулся, как можно доброжелательнее и сказал:

— Да что вы, конечно нет!

— Чел, ты такой был страшный в шлеме, у тя зенки светились, как кругляши!

Максим попытался выдавить из себя смех:

— Вы правы, это ужасно. Но это всего лишь специальная подсветка.

— Крутяк, — не унимался парень. — Откель у тя эта всё?

Максиму пришлось отработать обычную версию прикрытия.

— Я - полицейский, — сказал он, вытащил электронное удостоверение и показал им.

— А! Ёкарный бабай… Тады панятна. А чёж по псифону своих мусоров-та не вызвал?

— У меня псифона нет, — он показал пустое запястье.

— Да ты чё?! Щас так бывает?

— У нас бывает, — с горькой усмешкой сказал Максим. — Я могу идти?

— А давай мы вызовем тебе мусоров?

— Нет, — быстро сказал Максим. — У меня… особое задание, отдельное. Мне нужно добраться до места самому.

— Йа понил! — обрадовался парень под трансами. — Эт типа, как мы в виртуале геймерись в «Игры на выживание». Типа того?

— Да, типа этого, — поспешил согласиться Максим.

— Погодь, — сказала вторая девица. — У нас чё, жратвы мало? Если челу жрать охота, пущай с нами похавает. Тимуха, тащи!!

Парень с шокером кивнул, вынул из рюкзака колу, чипсы и протянул Максиму.

— Благодарю вас, — сказал Максим. — Если позволите, я отведаю вашего угощения попозже.

Они, открыв рот, смотрели на него, вытаращив глаза. Он не понял, чем вызвано их остолбенение, и пояснил:

— Просто мне сначала крайне необходимо обработать раны. У вас есть кипяченная вода?

— Тимуха! — приказным тоном крикнула снова девушка.

Парень пошёл к костру и принес чайник. В нём была до половины налита кипячённая вода, ещё тёплая.

— Благодарю вас, — сказал Максим и взял чайник. — Мне бы не хотелось вызывать в вас отвращение видом моих ран, поэтому, если не возражаете, я займусь этим где-нибудь поодаль…

— Аха… — сказала девушка, оставшись стоять с открытым ртом.

Максим пошарил рукой по земле, нащупал упавший костыль и, тяжело опираясь на него, приподнялся. Стараясь не застонать, он поднял с земли шлем и бронеразгруз и двинулся к берегу реки.

Он остановился, когда понял, что за ним идут. Он тяжело обернулся и сказал:

— Ребята, спасибо вам большое, я справлюсь и сам.

— Не, ты чё, чел? — возмутился парень. — Тибеж хреново! Йа чёта шарю в фарме, и если чё, то асилю тибе помочь!

— Хорошо, — вымученно улыбнулся Максим и пошёл дальше.

Максим, медленно и с трудом пробираясь по камням, дошёл до реки, светя налобным фонарём. Он выбрал удобный плоский камень, положил на него бронеразгруз и, вытащив из подсумка медикаменты, разложил их на нём. Затем снял с себя китель и медленно начал разматывать повязку, сделанную из пожертвованного Серафимом термолонгслива. Повязка прилипла к ране и не снималась. Отдирать её Максим опасался, чтобы не спровоцировать новое кровотечение.

— Помоги мне, Тим, — попросил он.

— А чё делать-то?

— Повязку размочи…

Тимуха взял в зубы фонарик, намочил повязку кипячённой водой и раствором с антисептиком. Через какое-то время запекшаяся кровь размокла, и повязка отлипла.

— Офигеть… — сказал Тимуха, светя на рану фонариком. — Да у тя там ваще пипец!

Максим, вспоминая Серафима, с молитвой подержал повязку в руках. Она вся была пропитана кровью. Затем Тимуха помог ему снять эластичный термолонгслив. В какой-то момент сознание у Максима помутнилось и он застонал, но постарался быстро взять себя в руки.

— Олик, смотри: чел крещенный, — сказал Тимуха, указывая на распятие, которое висело на шее Максима.

— Ага, фигасе… Чел, да ты чё — поехавший? Риальна в эту фигню веришь?

Максим повернулся и глазами, полными боли, посмотрел на неё. От его взгляда девушка вдохнула воздуха и не могла выдохнуть.

— Да. Я верю. Я верю, что Бог создал этот мир. Я верю, что Бог создал и человека, и что Он любит каждого из нас. И тебя, Тим. И тебя, Оля. И меня.

Ребята, открыв рот, переглянулись.

— Слухай, чел риально пришелец. Толька не оттеда, — Тимуха показал на небо, — а оттеда, — он показал себе за спину.

— Фсмысле?

— Чо ниясна-та? Он из прошлаго!

Максим с грустью отвернулся. Он вскрыл упаковку с антисептическими салфетками и сам первую наложил на плечо. Когда она пропиталась кровью и гноем, он её скинул на землю и наложил другую. Наконец, салфетки стали чище, тогда он обработал рану антибиотиком и хотел уже начать накладывать бинты.

— Ну чё, тибе помочь? — робко спросил Тим.

— Помоги… если умеешь, — кивнул Максим и протянул ему бинт.

— Данебоись, справимси, — сказал Тимуха и стал правильно, хорошо и достаточно плотно бинтовать его плечо.

— Ну чё? Зацени! — довольный своей работой, сказал Тим.

Максим левой рукой ощупал правое плечо.

— Ты молодец, Тим, — похвалил он его и подал ему руку. Тот протянул свою, и Максим пожал её.

— Олик, — гордо повернулся к девушке Тим. — Вишь? Я крутой!

— Крутяк ваще!! — поддержала его Оля.

Максим вставил ампулу в автошприц и поставил себе в плечо обезболивающий противовоспалительный укол. После он тщательно смыл в проточных водах реки со всей головы испугавшую ребят оленью кровь. Сильно замёрзнув от ледяной воды, он потянулся за термолонгсливом.

— Погодь, — сказала Оля и кончиками пальцев подняла термолонгслив. — Тычё? Собралси это хрень на себя напялить? Фу же! Она грязная и в крови. Йа простирну её.

— Тычё? — удивился Тим. — А он чё на сибя напялит?

— Дай ему чё-нить.

— Тычё? Он в маё не влезит. Он же — шкаф.

— Тады дай ему одеялко.

— Ну-лано.

Оля накинула Максиму на плечи его китель, а Тим ушел и вернулся с одеялом.

Максим закатал штанину на правой ноге и сделал повязку на колено.

— Слухай, чел, а хде ты так убился-та? — спросил Тим.

— Упал, — тихо сказал Максим. — На камни.

— Ну ваще… а носопырку тоже об камень подбил?

Максим не ответил. Процесс перевязки ран оказался очень болезненным, но начало действовать обезболивающее. Наступивший комфорт без боли… он расслаблял, его разум уже поплыл…

— Тимуха, слухай, атстань от чела. Глянь на его видок: ему нада хде-то упасть и задрыхнуть. Пошли, чувак…

Максим отрицательно покачал головой. Он боялся, что ребята ночью проявят инициативу, и утром он проснётся в тюрьме…

— Так, ты-чё?! — возмутилась Оля. — Ща застирну тебе прикид, завтра сухой напялишь! В мокротень-та влезешь, и хана тибе будет! А так, чё: задрыхнешь в тепле.

Максим сдался. Он действительно больше не мог никуда идти. Он измученно улыбнулся и встал.

Тим и Оля предложили ему свою палатку.

— Спасибо, — тихо сказал Максим, — а вы как?

— А мы пайдем к Вики и Дрону. Заодно там закинемся ихним и перепихнемся вместе.

Максим с ужасом в глазах посмотрел на них.

— Как… вместе? Разве, Тим… Ольга — не твоя супруга?..

Тим расхохотался.

— Не, ну ржака! Слышь, чё чел сказал: Олик, ты чё, мне супруга?

Оля насупилась.

— Да я только в прошлые выхи подцепил её на дримпати после перепиха! Супруга! Не, долбануццо ваще можна…

Максим вплотную подошёл к нему и сверху вниз посмотрел в его глаза. Тим оборвал смех враз.

— Запомни, Тим. Вот здесь, — он положил руку ему на грудь, — у тебя есть сердце. Это образ Божий, который он в тебя вложил. Человек — его самое лучшее и любимое создание. Бог, конечно, любит тебя таким моральным уродом, какой ты сейчас есть, но призывает тебя становиться лучше.

Тим стоял с раскрытым ртом и слушал его.

Максим продолжал:

— Беспорядочный секс делает тебя хуже животных, среди которых даже встречаются однолюбы. Прошу тебя: полюби Олю. Посмотри, как она, как молодая девушка нуждается в тебе, как в настоящем мужчине. Стань для неё таким, и тогда Бог сможет благословить и её, и тебя, и весь твой дом, и ваших детей. Ты понял, меня?

— Ни-понил, — сказал Тим. — Так ты чё, сектант из деревни?

Максим насторожился.

— Из какой деревни?

— Да тут афигеть, как полно сектантов. Они лезут к пацанам и несут вот эту хрень.

— Нет, — медленно ответил Максим, — я не из деревни… А где она?

— Да хрен знает. А чё, тебе зашло?

— Да, — грозно ухмыльнулся Максим. — Мне зашло. Узнай у пацанов, где деревня и доложи мне.

Тим обалдело посмотрел на него.

Максим повернулся и направился в палатку. У входа стояла Оля и полными изумления глазами смотрела на него.

— Оля, — ласково сказал он ей. — Не ходи, пожалуйста, к ним.

— Почемуй-та? — с тупым выражением лица спросила она.

Максим несколько мгновений смотрел напряженно ей в глаза. Потом он мягко произнёс:

— Я не знаю совсем тебя, но, если хочешь, прими мой совет. Я вам всем благодарен, но… Уходи из этой компании. Ты даже не представляешь себе, как прекрасна другая жизнь. Если хочешь, оставайся со мной в палатке. Мне жалко тебя.

Пока он говорил, Оля, замерев, переводила взгляд с его глаз на его губы, а потом обратно.

— Окэч, — кивнула она. — Я простирну и приду.

Максим раздвинул полог палатки, оглядел её содержимое, и не смог войти от омерзения.

— Нет, — с дрожью сказал он. — Спасибо за гостеприимство. Я лучше пойду.

Он забрал у Оли свой термолонгслив, взял бронеразгруз, шлем и после повернулся к Тиму.

— Завтра с утра с тебя координаты деревни, понял?

— Понил, а чё? — поджал губы Тим.

Максим вернулся наверх, к своей наблюдательной точке. У него было ощущение, что он в сильной грязи, ему хотелось отмыться. Он достал иконку Спасителя, поставил её на камень, достал молитвослов, чётки, и со слезами сказал:

— Господи, Бог мой… Я видел много ужасов и смертей… Я видел много грешных людей… Я видел много мёртвых людей… Но как жутко видеть живых мертвецов, у которых мёртвое сердце! Господи, отмой мою душу после прикосновения к мертвечине, и не вмени мне грех, что я сидел в собрании нечестивых!

Он с большим трудом натянул на себя термолонгслив, надел китель, после чего открыл молитвослов и начал молиться. Святое Слово касалось его сердца и очищало от ужаса пережитого, который слезами истекал из его сердца. Вдруг он услышал, как кто-то взбирается по склону и с досадой простонал. Он обернулся. Это была Оля. Он от неё отвернулся.

— Чел, — тихо сказала она. — Слухай, а чё ты сказал-та Тимохе? Он ваще кукухой поехал!

Максим с трудом вздохнул и промолчал. У него не было сил слышать её мерзкую речь, а тем более с ней говорить. Не получив ответа, Оля спросила ещё:

— Слухай, а мона я останусь с тобой тута? Мне чёта риально неахота итти к ним.

— Останься, — не поворачиваясь к ней, бросил Максим.

— А чё бум делать?

— Я не знаю, что будешь делать ты, — теряя терпение, проговорил Максим, — а я хотел бы помолиться Богу.

— А-а, тыж сектант, — вспомнила Оля.

— Относительно твоей жизни — да. Ты собираешься мешать мне?

— Ты-чё? Неа.

— Тогда замолчи и сиди, пожалуйста, тихо.

— Окэ.

— Надо отвечать «Да»!!

— Окэч — да…

Максим перевернул страницу молитвослова и начал читать его вслух. Сначала было трудно. Присутствие человекоподобного существа, Оли, ему не давало сосредоточиться. Но постепенно он всё больше включался всем сущим, как будто из притвора храма приближался к святая святых и, наконец, его сердце согрелось неземным светом мира и тишины, в которой он пребывал и не хотел из неё выходить… Он, завернувшись в одеяло, лёг на землю и тут же заснул.

Он проснулся утром, открыл глаза и отшатнулся: рядом с ним, почти лицом к лицу так, что он чувствовал её дыхание, лежала Оля и широко раскрытыми глазами в упор смотрела на него. Она держала его руку, прижавшись к ней своей щекой.

Он отдёрнул руку, приподнялся и отодвинулся от неё.

— Превед! Как-дила? — спросила она.

— Зачем ты прикасалась ко мне?! — в гневе спросил Максим.

Она села и, обхватив колени руками, уткнулась в них лицом.

— Ни-знаю, — ответила Оля. — А, не, йа знаю! — Она подняла своё лицо, повернула к Максиму и заплакала. — Ты ща улетишь к сибе в прошлое, йа больше тя не увижу.

— Это не объясняет, почему ты прикасалась ко мне!

— Ты — красафчег топовый… И ты какой-то нириальный. Мине кажиццо — ты ни-настоящий, из гейма в виртуале. Не, чо ты говоришь — зачот. Йа бы слушала… Мне очень хоцца, чёбы ты был настоящим… Пичалька…

— Послушай, Оля, — более спокойно сказал Максим. — Мне сейчас невозможно с тобой говорить. Но я — настоящий. И я тоже хочу, чтобы настоящей была ты. Но это правда, мы вряд ли с тобой больше встретимся.

Оля опустила голову и заплакала. Максим сжалился. Он нехотя дотянулся до неё рукой в перчатке и пару раз погладил по голове, затем быстро встал. Нога болела меньше, жар плеча также уменьшился, в целом, он чувствовал себя неплохо. Ему надо было поговорить с Тимом. Уже светало. Он начал спускаться вниз. Оля увязалась за ним.

— Где Тим? — спросил он.

Она пожала плечами и тихо спросила:

— Там жратва с вечеру осталась. Хочешь?

Максим резко остановился и повернулся к ней.

— Никогда… никогда не называй еду, которую каждый день посылает тебе Господь, жратвой! Он создал для тебя воздух, чтобы дышать, пищу, чтобы есть. Это — великий дар Бога человеку! Это — Божья трапеза! И за это Его надо всегда благодарить!

Она со слезами кивнула.

— Ага… Ты хочешь… есть? — настойчиво спросила она.

Он внимательно посмотрел на неё и, немного улыбнувшись, сказал:

— Да, Оля. Я хочу.

Она быстро кинулась к тенту, оттуда вытащила и подала ему тарелку, насыпала туда хлопья и залила каким-то йогуртом.

— Возьми себе тоже, — сказал Максим.

Оля послушно тоже положила в тарелку еды.

— Ольга, — обратился к ней Максим. — У нас сейчас с тобой будет Божья трапеза. Перед трапезой всегда нужно молиться. И я сейчас буду совершать молитву.

Он закрыл глаза и вслух произнёс молитву Господню и перекрестил себя и еду.

— Теперь наша трапеза освящена, и её нужно вкушать с благодарным сердцем!

Оля, открыв рот, смотрела на него. Максим стал есть. Каша была вкусной, ему становилось радостней и легче.

Когда они допивали чай, раздался звук моторной лодки. Через пару минут она показалась из-за поворота реки. Максим напрягся, опустил монитор шлема и всмотрелся. В моторной лодке был Тим и с ним находились другие люди. Максим быстро поднялся, вытащив из бронеразгруза пистолет, удобно сжал его в левой руке.

Лодка причалила к берегу. Из неё стали спрыгивать какие-то парни, они были одного возраста с Тимом. В их руках были биты и арматурные пруты.

Увидев Максима, Тим испугался и, повернувшись к парням, сказал…

— Чё за нафиг? Упырь проснулся. Эт-хренова.

— Ребзя! — закричал другой. — У этого чертилы волына!

— Что-то случилось, Тим? — спросил Максим.

— Да вот чё: я брякнул пацанам, чё какая та барсучара припёрлась к нам, то ли мент, то ли сектант отбился от стаи и отжал мою тёлку. А мы с пацанами хейтим ментов, хейтим сектантов и тех, кто отжимает наших тёлок. Мы решили поразвлечься.

— Тим, не вышло бы так, что развлекусь я, — медленно произнёс Максим. — Ты хорошо подумал, придя с палкой на перестрелку?

— Чё ты гонишь?! У тебя ж пипец какая рана на плече!! Ты и стрелять-то правым своим обрубком неасилишь, мазила!

— Тим, а вдруг я — левша?

— Да пофиг!!! — закричал, заводя себя Тим. — Мы тибя завалим как кабана все вместе, ты нихрена против нас ничё не сделаешь!!

— Зачем же мне убивать вас всех? — хладнокровно заметил Максим. — Достаточно завалить одного вожака.

Он правой рукой молниеносно взвёл затвор, левой поднял пистолет и прицелился Тиму в голову. Тот отшатнулся.

— Стопэ, пашли, Тимуха, — дёрнул Тима за плечо один из его товарищей. — Чувак словил триггер. Он нириальна афигенно бомбезный.

Тим нервно жевал какую-то жвачку и дышал, вздымая ноздри. Максим исподлобья посмотрел на него и сказал:

— И это что? Это вместо того, чтобы выполнить задачу, которую я тебе поставил, Тим?

Тимуха выплюнул жвачку и удивленно спросил:

— А те чё, риально нада? Ты ни-шутил?

Максим медленно опустил пистолет.

— Да, Тим. Мне нужны координаты деревни сектантов.

Парни, которые уже обратно садились в лодку, замерли, переглянулись и обернулись. Один из них, вылез обратно, со страхом немного приблизился к нему и сказал:

— А если я те скажу, то ты чё сделаешь?

— А что тебе нужно, чтобы я сделал? — вопросом на вопрос ответил Максим.

Парень помялся и тихо сказал:

— Забери оттуда мою мамку. Она ударилась в религию и подалася в секту. Сначала хотела, чтобы я был с ней, я её послал с этим нафиг. И она больше не в пси…

— Ты чё? — прикрикнул на него Тим. — Чё ты, фигню несёшь? Он сам сектант! На нём крест!

— Послушай, парень, — проигнорировав эскападу Тима, медленно сказал Максим. — Договорились: ты мне показываешь деревню, я тебе достаю оттуда твою мать.

— Слово пацана? — спросил парень.

— Нет!! — Максим рявкнул так твёрдо, что парень аж вздрогнул. — Клянусь Богом!!

Парень ошеломлённо посмотрел на него и проговорил:

— Уважуха!

Максим включил на предплечье карту «Следопыта» и подозвал его.

— Как зовут твою мать?

— Ксения Дорофеева.

— Ты сам кто?

— Йа? Йа Владик Дорофеев…

— Принял. Подойди, покажи.

Парень с дрожью приблизился. Он был среднего росточка и казался тоньше Максима, одетого в бронеразгруз, в два раза. Он со страхом и интересом оглядел шлем Максима и систему «Следопыт». Он поводил пальцем по сенсорной панели, передвигая карту.

— Вот, — сказал он. — Вот тута.

Максим сразу проложил линию пути к указанной точке и был очень расстроен. Она была в ста тридцати километрах восточнее этого места. Как туда добираться в его состоянии без транспорта он представить себе не мог. Он посмотрел на парней и спросил:

— Есть ли у вас, кроме лодки какой-то транспорт? Внедорожник, например?

Парни опять переглянулись.

— А чё йа вам говорил! — воскликнул Тим. — Он из прошлаго. Быррра валим отседова, пацаны!

Они быстро попрыгали в лодку, завелись и уплыли.

Максим огляделся. Рядом с ним стояла лишь Оля. Она держала тарелку и от страху дрожала.

— Что с тобой? — спросил Максим.

— Йа баялась: они тя прибьют.

— Ну и что, у них это вышло? — усмехнулся Максим. — Я знаю, насколько трусливы отморозки…

Он повернулся к ней.

— Ну что ж, Ольга. Не думал, что тебе скажу… Но я благодарю тебя за твою заботу и совместную трапезу. Ты много для меня сделала, но мне пора идти…

Оля посмотрела на него и сказала:

— А чё же типерь мне-та делать?

Он задумался, вглядываясь в неё.

— Вот что, — сказал он, — вижу, сердца твоего коснулся Господь. Если хочешь менять жизнь, то надо совершить действие, чтобы Господь увидел твою решимость. Я приглашаю тебя приехать в обитель, где ты сможешь поговорить о новой жизни с Богом с любым из духовных отцов и получить наставление.

— Тама будешь и ты? — подняв на него глаза, спросила она.

— Как Бог даст, — отведя глаза, поникшим голосом сказал Максим.

Она бросилась в палатку, а когда вышла оттуда, протянула ему левую руку и подала странное пишущее перо. Оно было похоже на перо для татуировки.

— Что это? — спросил Максим.

— Адрес черкани, — сказала она.

Максим удивился, но написал на её запястье и предплечье название обители.

— Если захочешь, ты это место найдёшь.

Ольга прижала расписанную руку к сердцу.

— Благодарю тебя, — тщательно выговаривая слова, сказала она.

Максим поражённо посмотрел на неё и… перекрестил. Затем он повернул голову и внимательно посмотрел на их катамаран.

— Знаешь что, Оля… Не думаю, что вам это понравится… но мне нужен ваш катамаран. Я оставлю его ниже по течению реки, вы его найдёте. Надеюсь, что ничего с вами не случится: еда и пси-связь у вас есть.

Сказав это, он, не оборачиваясь, похромал к катамарану, спихнул его на воду, залез на сидение и активировал двигатель. Катамаран, плавно пошёл по воде, оставляя бурун. Лицо Максима приятно освежал ветер, и страдалец ему улыбался.

Время таяло, как песок в верхней колбе песочных часов, а он всё стоял на краю обрыва. Как в страшном сне он пытался двинуться, но не мог пошевелиться. Радужный свет померк и больше не освещал долину, она погрузилась во тьму, в реке отражались серые тяжёлые тучи, которые заволокли небо. Он посмотрел вниз и немного успокоился, когда увидел, что у его ног всё ещё лежат две овечки. Он присел и протянул руку, чтобы снова с наслаждением коснуться их шерсти, но одна вдруг извернулась и искусала его, оставив алые следы зубов на кисти руки и запястье. Боль обожгла руку.

— Что я тебе сделал? — Александр медленно встал, в смятении глядя на неё.

Другая овечка угрожающе опустила голову и, оскалив зубы, стала приближаться к нему. Александр попятился от неё и упал, рука его провалилась в пустоту. Он приподнялся и понял, что лежит, наполовину свесившись с края обрыва.

Александр очнулся, приподнялся и увидел, что лежит на краю уступа. Сильная боль жгла руку… но на ней не было следов укуса. Хотя болело выше… болело плечо. До его слуха донеслись голоса. Он с усилием повернулся и увидел Максима и Серафима, которые о чём-то оживленно разговаривали у костра. Александр всё вспомнил и ужаснулся. Он уткнулся лбом в землю. Александр пытался понять, что с его любимыми братьями произошло, но не мог. И вдруг всё понял.

— Противоречащий… — жарким шёпотом медленно произнёс Александр. — Ты знаешь, что мы идём по твоему тёплому следу и уже могли бы настигнуть тебя… И ты защитился: наслал дух дерзости, непослушания и вражды в сердца тех, кто так недавно любили друг друга и причащались вместе Телу и Крови Христовой… Не зря же тебя называют диаболос[1]  Дух отчуждения, дух вражды, дух смерти… Ты физически уничтожил брата Савву, теперь духовно убиваешь Серафима и Максима. Ты дерзостно поднял голову и уже не скрываешься… Как же ты был мерзок мне, когда смотрел на меня через глаза любимого брата Серафима… Как невыносимо омерзительно было видеть искаженное твоей злобой кроплённое кровью лицо брата Максима… Он до последнего сопротивлялся, но и он сдался тебе… Как же в этот момент ты наслаждался моей душевной мукой и болью… Ты хотел, чтобы я своими руками пристрелил их, а потом самого себя? Нет… ты не смог! Но ты знаешь, что побеждаешь. Ты искалечил меня… ты отнял у меня силы, чтобы я не мог продолжить преследование и убить тебя…. У меня нет сил… У меня… нет сил? — Александр приподнял голову, и песок посыпался с его лица. — Господи… Я вспомнил!.. Владыка, благословляя меня, говорил, что сила Божия в немощи свершается… Господи! Я сейчас в немощи… Ты знаешь, что сейчас время решительно бороться… Время убивать… Господи, сверши же в моей немощи Свою силу!.. Неужели Ты слабее чар противоречащего?.. Почему же он побеждает?! Боже! Почему ты меня оставил?!

Александр снова уткнулся лицом в песок. Братья у костра весело и громко засмеялись. Александр вздрогнул и горько, и безутешно заплакал… Как такое могло быть? Они его измучили и истерзали, они надругались над ним, осквернив его обеты… а потом о нём просто забыли?! Следующие насилие по расписанию, в пять утра? Александр содрогнулся. Дьявол царствовал. Если они полностью в его власти, то теперь они ему — враги… Он остался один, и больше ему не на кого было надеяться…

Он немного повернулся и, со страхом оглянувшись на них, протянул руку к шлему и осторожно сгрёб его. Затем он дотянулся до бронеразгруза и медленно подтащил к себе и его. Он надел шлем и, осторожно подтягивая тело одной рукой, подполз к самому краю уступа, волоча за собой бронеразгруз. Цеплясь за выступающие корни, он осторожно стёк вниз и на некоторое время замер, прислушиваясь. Но никто не хватился его. Тогда он включил «Следопыт» и, немного пройдясь под уступом, определил, с какой стороны братья на него забрались, и пошёл по их следам, чтобы вернутся в точку, где, он надеялся найти ещё «тёплый» след противоречащего. Сердце его забилось радостью, когда он увидел его. В этот момент полыхнула зарница. Александр с тихим ужасом поднял монитор и посмотрел в небо. Надвигалась гроза.

— Господи… нет!.. Не сейчас!.. — Прошептал он и, со стиснутым внутри стоном надев бронеразгруз, опустил монитор и изо всех сил бросился по следу.

Зарницы всё чаще озаряли пространство над ущельем и скалами. Вдруг он услышал выстрелы. Он остановился, как вкопанный, и обернулся. Он узнал звук выстрела своего пистолета. Он вспомнил, что Серафим отдал его пистолет Максиму, следовательно, стрелял он… но в кого? В Серафима? Дьявол теперь перессорил и их?

— Господи Иисусе! — вскрикнул Александр и перекрестился. — Спаси моих братьев от смерти!

Больше он ничем им не мог помочь… Он бросился бежать дальше и чуть не споткнулся, когда услышал короткие автоматические очереди. Александр узнал звук винтовки и почерк ведения огня Серафима.

— Слава тебе, Господи, брат Серафим жив, — задыхаясь от бега, прошептал он.

Но, выходит, Серафим в данный момент убивал Максима… Александр от ужаса ослабел и с размаху ударился о ствол высокой сосны, чтобы затормозить. Серафим отстрелял целый магазин, короткая пауза, смена магазина, начал отстреливать второй. Значит, Максим был жив, но почему он так по нему палит? Вдруг раздались снова пистолетные выстрелы… Значило ли это то, что в ответ стрелял Максим?.. За звуками выстрелов ещё несколько автоматных очередей, и всё стихло… Значит, Максим погиб… Его убил Серафим…

Дрожа всем телом, Александр стоял, прижавшись шлемом к коре сосны. Вся природа утихла, замерев от ужаса перед природным апокалипсисом. Вдалеке грохотал гром, зарево молний, как стробоскоп тактического фонаря, призрачным светом озаряло небеса и землю. Стало так пусто в душе и так страшно, как ещё никогда ему не было…

— Господи, — часто дыша, свистящим шёпотом произнёс Александр. — Прошу Тебя, будь со мной в час великой скорби моей… Пожалуйста, мой Бог, не оставь меня…

Он оттолкнулся от сосны и из последних сил побрёл по следу вперёд. По монитору шлема дробью стукнули первые тяжелые капли дождя. Александр пытался прибавить скорость, но сил у него не было. Дорога стала каменистой, он приближался к невысоким скалам, которые чёрным силуэтом выделялись на фоне небесного апокалипсиса. Наконец, след его привёл к основанию невысокой скалы. Куда же дальше идти? Александр оглядел её неприступные стены и дал «Следопыту» сделать новый анализ. И он снова увидел слабый след! «Следопыт» повёл его вдоль этой скалы до небольшой расщелины. Дальше след по ней уходил наверх. И в этот момент полил дождь. Александр с отчаянием увидел, как на экране монитора мигнул и исчез след. Вода заливала стекло монитора, датчики ослепли. Александр поднял монитор, дождь ударил его по лицу.

…Его братья Савватий и Максим погибли, в том числе братоубийца, который когда-то был его братом Серафимом. Для него теперь он тоже мёртв. Во имя всех них сдаться он уже не мог. И он шёл до конца. Он цеплялся за камни и лез по расщелине все выше.

Наконец, его взору открылась небольшая, почти лишённая растительности площадка, которая с двух сторон была ограничена голыми скалами… В них имелась небольшая пещера, вход в которую был защищён каменным навесом. И под ним… он и увидел противоречащего… и другого.

Вот, оказывается, как…. Всего-то четверть часа им нужно было ещё пройти, всего ничего, и братья Максим и Серафим были бы живы, и в этот счастливый миг они были бы вместе!

Сначала они его не заметили, так как были заняты тем, что спасали от дождя вещи, которые переносили под навес. Александр полностью поднялся на площадку и встал во весь рост. Вода струями лилась со шлема его на плечи. Первым его заметил обольщённый, когда вспышка молнии на короткое время осветила огромную фигуру Александра. Он отпрянул и выронил из рук походный котелок, который с грохотом упал на каменный пол пещерки. Его испуганный взгляд перехватил противоречащий, который, сидя на коленях, упаковывал вещи в большой бэкбэг. Он повернулся и замер, увидев Александра.

Александр испытал невероятную горечь от того, что у него нет никакого надёжного огнестрельного оружия, с которым он уже через миг мог бы закончить свою миссию, а затем оборвать и своё невыносимое существование. Он вытащил из бронеразгруза энергоплеть и, встряхнув, зажёг её. Электроплеть жутко зашипела, превращая струи дождя в белый плотный пар, который обволакивал наполовину освещённую жёлтым огнём фигуру Александра. Он пошёл на них, и они попятились. Обольщённый попытался собой загородить противоречащего, а тот выставил руку перед собой, как будто ею наивно пытался Александра остановить. Вдруг противоречащий посмотрел вверх и сильно закричал, перекрикивая шум дождя, раскаты грома и шипение плети.

— Брат Александр, остановись!!! Скорее посмотри на небо!!!

Эти слова обожгли его сердце — Александр несколько мгновений помедлил: он силился вспомнить… понять, почему они вызвали в его глубине такой сильный трепет. Но ничего не мог вспомнить и понял только одно: он не будет делать ничего из того, что скажет ему противоречащий. Капеллан с силой взмахнул плетью, чтобы ударить его. В ту же секунду огромная молния со свирепым грохотом сошла с небес и ударила в энергоплеть, сливаясь своим мощным энергетическим потоком с её потоком. Через внутренности Александра прошёл чистый огонь. Он почувствовал, как сильно и больно стукнуло сердце, и наступила абсолютная тьма…

От вспышки света и оглушительного треска я на миг ослеп и оглох. Перед глазами плыли жёлтые круги, в ушах стоял звон. Я почему-то лежал, укрывая собой Питирима, хотя до этого я стоял. Я приподнялся. Дым начал рассеиваться, и я увидел, что капеллан на спине лежит в потоках грязи и воды, стекающих с уступов, и не шевелится. В обуглившейся руке он всё ещё сжимал оплавившуюся рукоять энергоплети. Стоял сильный запах горелой плоти. Рядом поднимался с камней Питирим. Он с ужасом посмотрел на Александра и дрожащей рукой потянулся к нему. Я схватил его за плечо и немного оттащил назад. Питирим медленно повернулся ко мне и посмотрел на меня глазами, переполненными скорбью. Он покачал головой и медленно снял со своего плеча мою руку. Затем он немного приподнялся и, неуверенно ступая, сделал шаг к Александру и опустился рядом с ним на колени. Он сначала низко наклонился над ним, затем тут же раскрыл свой бэгбэк и вытащил из него ампулы реаниматора.

— Что ты делаешь?! — возмутился я. — У тебя же больше не останется ампул! А вдруг что случиться? Он же враг! Зачем ты тратишь на него последние средства?

Питирим повернулся ко мне и быстро ответил:

— Я же много раз тебе говорил, что капеллан Александр — наш брат. Он не враг нам.

— Питирим, я понимаю, ты — святой. Но быть святым разве означает быть наивным? Он только что хотел зверским образом убить нас!

— Брат Андрей… он хотел убить не нас.

Я недовольно взглянул на него.

Питирим отвернулся и вытер рукой лицо, которое заливало дождём. Он стал ощупывать бронеразгруз Александра, пытаясь понять, как его снять, чтобы добраться до тела, но не нашёл. Тогда он снял с Александра шлем. Потом он вставил ампулу в автошприц.

Я приподнялся и с любопытством и содроганием посмотрел на лицо Александра. Наконец-то я увидел лицо этого монстра. Что там такого Настя в нём увидела? Ничего красивого в нём не было и в помине. Оно было спокойным, наполовину почерневшим и… мёртвым.

— Питирим… кажется, он уже мёртв! Прошу тебя, не трать на него реаниматор! Ему он уже ничем не поможет, а ты только переведёшь впустую последние средства!

— Брат Андрей… — Питирим говорил совсем тихо, и рёв ветра и шум дождя заглушали его голос. — Чтобы Бог мог действовать, человек должен сделать всё от него зависящее… и будь что будет.

Он приставил автошприц к вене на шее Александра и спустил его. Затем он вложил последнюю ампулу, в которой оставалась половина, и последовательно ввел её. Затем он поднял глаза к небу и громко сказал:

— Господи, Отец наш Небесный! Благодарю тебя, что сохранил нам жизнь! Боже! Вырви же и брата Александра из рук смерти и исцели его! — Он возложил руку на голову Александра и тихо произнёс:

— Именем Иисуса Христа!

Дождь заливал его запрокинутое лицо. Питирим медленно опустил голову, нагнулся к Александру и, с огромным трудом немного приподняв, положил верхнюю часть его тела к себе на колени. Он прижал голову Александра к своей груди и обнял, как будто пытался его согреть.

— Бедный, несчастный, замученный злом, брат мой, не познавший совершенной любви… — сказал он и прикоснулся губами к его грязным волосам. — Возвращайся, прошу тебя! Возвращайся к жизни! Господь любит тебя, и Он даст тебе ещё при жизни познать радость Царства Небесного внутри!

Я отвернулся, потому что не мог смотреть на это совершенное сумасшествие. Абсолютным безумием было не только желать спасения преследовавшего нас фанатика-киллера, но и ждать воскрешения наполовину сгоревшего его тела. Да ещё и целовать его мерзкий труп.

Потом я снова взглянул на них. Питирим затих в благоговейном ожидании, прижавшись губами к виску Александра. Вдруг неожиданно кончился дождь, и после такого невероятного грохота наступила тишина. И в этой звенящей тишине Питирим вдруг с необычной интонацией произнёс:

— Милосердный!.. О, Бог мой, милосердный! Благодарю тебя, мой Господь!

Я аж привстал. Питирим поднял ко мне своё сияющее светом радости лицо и сказал:

— Он жив! Брат Андрей, велик Господь! Он жив!!

Он немного раскрыл свои объятия и показал мне капеллана. Я увидел, что его грудь поднимается, что он слабо, но дышит! В это невозможно было поверить… Но передо мной было реальное чудо воскрешения из мёртвых, но вот только было ли это чудо, сотворённое христианским Богом, или это было чудо военных биотехнологий? Как же теперь узнать?

— Помоги мне, — сказал Питирим.

Мы вместе, надрываясь, оттащили тяжеленое тело Александра поглубже под навес, куда не попадал дождь и не было ветра. Питирим снова озадаченно осмотрел его и обратился ко мне:

— Нам надо сообразить, как снять с него снаряжение. Я боюсь, что в нём, а может быть, и в самом его теле есть чипы, по которым его смогут отследить.

Да. Вот это было вполне вероятно. Но только зачем нам это всё?

— Я не понял, зачем тебе это нужно. Это же хорошо! Пускай его найдут свои, пусть помогут ему, а мы быстро уйдем, пока не поздно. Ведь неизвестно же, где ходят остальные трое его головорезов…

Питирим посмотрел на меня и покачал головой.

— Нет, брат Андрей. Пока Александр не очнётся, мы никуда не пойдём.

— Я не понял, мы что, будем ждать, когда он придет в себя?! — возмущенно сказал я. — И что он с нами сделает? Когда придёт в себя?!

— Андрей, я не хочу отдавать брата Александра в руки владыки Арсения, — мягким голосом сказал Питирим. — Капеллан и его братья — очень хорошие люди, но он сделал из них фанатиков… оружие, совершив подмену: они любят Христа и хотят служить Богу, а служат злу. Но Господь видит их сердца, и я молюсь о них и верю, что Он каждого спасёт и приведёт к подлинному служению Себе в Духе и Истине.

Я удивленно слушал его, даже открыл рот. Какая же у Питирима была святая вера в человека! Я такой веры в этого отца Александра и его головорезов не имел, поэтому на всякий случай, решил не спускать с него глаз и подобрал острый камень, чтобы в случае чего проломить ему череп.

Ладно. А пока я разобрался с его снаряжением. На ключицах у него были хитрые пневмозастежки, я их нажал, и они с легким пшиканьем раскрылись, а я смог снять верхнюю часть его разгрузки, в которой были засунуты автоматные магазины. Затем я с трудом перевернул его на бок и вытащил из-под него нижнюю часть разгрузки. Я с большим любопытством потом облазил все подсумки и вытащил два невероятного размера и красоты боевых ножа, с долом для кровостока, очень полезную плазменную зажигалку, которой можно запалить абсолютно всё, самозатягивающиеся наручники и какую-то кружку, показавшуюся мне знакомой. Я расстегнул его форменный китель, который был сделан, судя по всему, из какой-то непромокаемой и огнеупорной ткани, потому ничуть и не обгорел, и внутри сохранил всё сухим. Китель, как и наши комбинезоны, был с электронагревом, и не имело смысла оставлять Александра без него: было очень холодно, он ведь только ожил, а вот так сразу, ожив, мог и околеть. Раздевать его дальше, чтобы осмотреть его тело, я просто не решился, так как под кителем у него было какое-то термобельё из эластичного плотного материала, которое в отличие от кителя не было огнеупорным и расплавилось, став единым сплавом с обугленной кожей. Что касается наличия чипов, то наверняка, либо где-то в предплечье, либо в основании черепа, следовательно, как обычно, в кости. И что мы сможем без хирургического вмешательства с этим сделать?

Светало. На несколько минут вышло умытое ночным ливнем солнышко и попыталось согреть своим светом пропитанную влагой землю, но у него это не очень получалось. Воздух после грозы был сырым и холодным. Мы согрели чай, разогрели наши консервы и помолились перед трапезой. Питирим как увидел, что я ножом Александра вскрываю консервы, так сразу побледнел и запретил мне.

— Брат Андрей, — с дрожью в голосе сказал Питирим. — Мы не знаем, сколько крови на этом ноже. Когда Александр придёт в себя, не стоит искушать его… Прошу тебя, отнеси всё это подальше и выкинь вместе со всем его снаряжением.

Я немного расстроился, но согласился. Больно уж качественно сделан был этот нож, сейчас такое редко встретишь. После трапезы мы помолились, я собрал вещи Александра и, спустившись по расщелине, нашёл неподалёку обрыв и, размахнувшись, швырнул в него сначала шлем, затем обе панели бронежилета, и по отдельности покидал вниз магазины. Ножи я, вздыхая, подержал в руках и решил всё-таки не выкидывать их, а закопать. Мало ли кто их найдёт — проблем не оберёшься. Я одним ножом выскреб неглубокую ямку, сложил туда оба ножа и, закопав все руками, положил сверху большой камень.

В этот момент, мне показалось, что я не один. Я обернулся и замер… Нет… всё-таки показалось… На всякий случай я, петляя, пошёл другой дорогой, сделав круг по периметру скалы.

Когда я вернулся, Питирим сидел рядом с Александром, смачивая его пересохшие губы водой и обтирая сложенной салфеткой его лицо.

— Смотри, брат Андрей, — вдруг подозвал он меня и показал, что в том месте, где он провёл, появилась молодая кожа, а на салфетке остались ошмётки обгоревших струпьев. — Наверное, то же происходит у него и внутри?!

Я не разделял его радости, потому что это означало, что скоро наши проблемы вернуться к нам снова. Ближе к вечеру мы с Питиримом приняли решение осмотреть его тело. Мы расстегнули и стянули с него китель. Питирим посмотрел, где ещё появилась молодая кожа и аккуратно салфеткой соскрёб остатки одежды и обуглившуюся кожу. Он уже очистил его лицо, шею, через некоторое время смог омыть большой участок груди. Медленнее всего шла регенерация тканей руки, которая приняла на себя энергоудар, и только к утру, проведя бессонную ночь, Питирим понемногу смог снять всю ткань с обгоревшей руки вместе с чёрной коркой до самых кончиков пальцев. Мы снова надели на него китель с обогревом и, вдобавок, завернули в термоодеяло.

За пару часов до рассвета следующего дня Александр вдруг закашлял. Я от неожиданности перепугался, вскочил и взял в руки свой камень. Питирим бросился к нему и влил ему в рот немного тёплой воды. Александр через какое-то время сглотнул. Питирим влил ему в рот ещё немного воды, и Александр снова сглотнул и успокоился. Питирим безотрывно ждал его пробуждения. Он буквально сидел над ним, погружённый в неведомый мне диалог со своим Богом, ожидая любого малейшего движения Александра.

— Брат Андрей, когда Александр очнётся, ему надо будет срочно дать поесть. Держи, пожалуйста, наготове консервы тёплыми.

Я угрюмо кивнул, сообразив, что у нас появится ещё один рот, а консервов я набрал из багажника внедорожника немного, сколько мог унести. Я поделился опасениями с Питиримом, и тот сказал:

— Никогда ещё Господь не оставлял нас без пропитания. Когда мы сюда шли, я видел старые деревца с мелкими, но спелыми дикими яблоками, вполне можно будет к ужину собрать и их. Ещё там рос орешник, можно было бы осмотреть и его.

И пошёл вовнутрь себя молиться. Ничто его не беспокоило! Верующим людям можно просто позавидовать!

Когда рассвело, я спустился с уступа, нашёл дикую яблоню и орешник, набрал яблок и орехов полный котелок. А ведь неплохо, так реально можно жить!

Когда я вернулся, Питирим меня похвалил. Он отобрал три самых больших и спелых яблока и положил их на грудь Александра. Я пожал плечами и пошёл готовить ужин.

В какой-то момент я почувствовал странное волнение. Я обернулся и от страха обомлел. Капеллан, приподнявшись на локте, смотрел на меня озадаченным взглядом.

Александр спал и во сне почувствовал сильный, жестокий голод. Он приоткрыл глаза, сквозь сияющую пелену света увидел прямо перед глазами яблочки, которые лежали у него на груди. Он улыбнулся. Ему показалось, что рядом он слышит звонкий смех маленькой сестрёнки, которая ждёт от него восторгов и благодарности. В счастливом блаженстве прикрыв глаза, он умиротворённо ей сказал: «Спасибо тебе, милая».

Он сгрёб яблочки руками и, втянув носом их запах, одно надкусил. Яблоко было кисловатым и сочным, это было так вкусно и так кстати, что он его жадно съел, затем съел второе, и третье. Потом он открыл глаза и увидел над собой чужое лицо и озадаченно наморщил лоб, пытаясь вспомнить его, но не мог.

До его слуха донеслись непонятные, чужие звуки. Его сознание все больше включалось. Он немного приподнялся и огляделся. Рядом с ним сидел какой-то странный человек, который безотрывно смотрел на него, а немного впереди — другой, который у костра занимался какой-то стряпней. Человек обернулся и посмотрел на него каким-то странным взглядом. Вокруг были какие-то скалы. Александр опустил глаза и слегка помотал головой…»Господи… где же я?!»

Он осмотрел свои руки и ноги. Он был одет в форменный китель и армейские ботинки. Он в плену? Причём тут плен?

Он быстро взглянул на парней, которые были одеты в очень приличные лыжные костюмы и не походили на террористов. Причём тут террористы?

Он был сильно, жестоко голоден. Человек у костра встал, подошёл и молча протянул ему еду. Как он понял?

Александр удивлённо поблагодарил и стал не спеша есть, как всегда делал в присутствии незнакомых людей. Когда он доел, ему почему-то принесли ещё, и он с благодарностью и это начал есть, оглядываясь и пытаясь зацепиться хоть за что-то, что бы помогло хоть что-нибудь вспомнить. Но он не мог вспомнить даже какой сегодня день. Вдруг он понял, что он не может даже вспомнить, кто он. «Господи… кто же я?!»

Ему подали чай и какой-то сладкий батончик, он поблагодарил, потому что очень хотел пить. Он жадно выпил целую кружку, ему тут же налили ещё. Всё это люди делали слаженно и молча, что не было похоже на реальность. У человека, который сидел рядом с ним, было невероятно доброжелательное лицо. Человек искал его взгляда, а когда он поднял на него глаза, тот ответил ему такой прекрасной улыбкой, что он страшно смутился. Он не знал уже, что и думать. Он поблагодарил, протянул руку, чтобы отдать кружку, и её сразу забрали из его рук.

— Хочешь что-нибудь ещё? — спросил доброжелательный человек. У него был очень красивый проникновенный голос.

Он хотел, но что-то подсказывало, что согласиться — это будет за рамками приличия… Какого приличия?..

Он попытался встать, и доброжелательный человек вдруг подал ему руку. Он с непониманием глянул на него, опёрся на его руку и встал, испытав сильное головокружение… Откуда он знал, что ему вставать будет трудно?..

Человек пригласил его к костру. Он послушно пошёл и сел между ними.

— Я прошу тебя, не стесняйся, — опять обратился к нему доброжелательный человек. — Если хочешь ещё есть — бери. Мы как раз тоже собирались есть. Помолишься вместе с нами?

Он кивнул и оторопело на него посмотрел. Помолиться? Причём тут молиться?..

Доброжелательный человек перекрестился, закрыл глаза и сказал:

— Господи, Отец наш Небесный! Благодарим тебя за чудесное исцеление брата Александра! Молим тебя благословить нашу совместную трапезу и наше общение.

— Аминь, — само вырвалось у него, и он вздрогнул. Но о ком они помолились? Вроде их было всего трое и больных рядом не было… Причём здесь Александр?..

Ему ещё положили еды, и он с большой радостью снова стал есть, чувствуя, наконец, насыщение. Доброжелательный человек был сияющим и счастливым. Его счастье передалось и ему. Глаза человека горели такой чистой радостью, что он смущенно в ответ улыбался и опускал голову, не в силах вынести силы его взгляда. И даже уже не хотелось мучительно копаться в памяти. Хотелось просто вот так вот пребывать с этими двумя непостижимыми людьми, глядя на тёплые языки огня, вдыхая морозный воздух с запахом дымка и мокрых прелых листьев.

— О, мой Бог!!! Вот, значит, как… — вдруг раздался сзади грубый голос.

Доброжелательный человек и другой вскочили на ноги, а он с непониманием обернулся и увидел за своей спиной странного человека. Он был одет в шлем с поднятым проекционным монитором, в усовершенствованном лёгком бронеразгрузе времен прошедшей двухлетней антитеррористической наступательной операции, на его груди висела автоматическая штурмовая винтовка крайней модели Стратон-14 с дозвуковым винтовочным патроном калибра 9.0… Откуда он это знает?..

На лице человека было смятение и отчаяние.

— Значит, вот как! Ты, постник святой и праведный, отказался со своими братьями по вере вкушать пищу, которую они специально для тебя добыли, с любовью приготовили и преподнесли! И так гадко тебе было от нашей любви, что ты швырнул наше подношение в костёр! А теперь ты с радостью разделяешь пищу… с противоречащим?!!

— Простите… Я? — Он с волнением наморщил лоб, не понимая, к нему ли именно обратился этот человек. — Я не понимаю немного, о чём вы говорите…

— Ты не понимаешь?! — У человека вдруг расширились глаза, он пристально всмотрелся в него и, вне себя от ярости и ужаса, закричал:

— Погоди… Что с тобой, отец Александр?!! Что с твоим лицом?! Ответь мне!!! Противоречащий окончательно поработил твою душу?!

Он потерянно смотрел на него. Происходящее казалось ему абсурдным.

— Простите… почему вы кричите на меня? Я чем-то обидел вас? Кто вы?

— О, Господи!!! — закричал человек. — Это я, твой брат Серафим!!! Я второй день ищу тебя по всей округе, а ты сидишь с ними здесь?! Что они с тобой сделали?! Тебе вкололи бетатрин?!!

— Серафим? Простите… я вот так сразу не могу вас вспомнить…

Странный человек перевёл взгляд на доброжелательно человека, и его затрясло.

— Инфернальная живучая тварь!!! — Он быстро подошёл и ударил прикладом доброжелательного человека, и тот упал на колени, он ударил его ещё, и ещё, после толчком повалил на землю и стал бить ногами. Второй человек попытался остановить его, но он с разворота ноги ударил его в живот и тот, задыхаясь, согнулся и повалился на землю. — Я растерзаю тебя, скотина!!! За Савватия!!! За отца Александра!!!

Тут он вспомнил, что его зовут Александр… Исцеление Александра, о котором в молитве благодарил доброжелательный человек — это о нём и есть. Его зовут Александр Свенцицский. Он вспомнил, что он — капеллан патриотической армии. Он вспомнил святой день своего рукоположения… Он вспомнил об обители… Он вспомнил о братьях Савватии, Максиме и… о брате Серафиме! Он вспомнил об их спецоперации и благословении владыки… Он вспомнил о допросе в селе, о полёте квадрокоптера и об упавшем в реку внедорожнике, он вспомнил о своей вывихнутой руке… и о мёртвом Савватии. Он начал задыхаться… Он вспомнил преследование противоречащего и ночное издевательство над ним братьев Серафима и Максима… Он вспомнил перестрелку и убийство братом Серафимом брата Максима… И он закричал:

— Довольно, братоубийца Серафим!!! Посмотри на меня!!!

Серафим перестал избивать человека и, посмотрев на него с отчаянием, переспросил:

— Братоубийца? Ты назвал противоречащего… братом?!! Ты собираешься воспретить мне его убивать?

— Причём тут противоречащий? Почему ты пришёл один, Каин? Где твой брат Авель?!

— Господи помилуй… о чём ты?!

— Что же?! И тебе вкололи бетатрин?! — со злой иронией сказал Александр. — Я спрашиваю тебя, где брат Максим?! Ты убил его?!

— Отец Александр!! Ты лишился рассудка!! Как же я мог убить любимого брата?!!

— Так же, как и насиловал своего «любимого» Наставника и командира!

Серафим побледнел и в изнеможении перешагнул через скорченного избитого им человека. Он стоял, его губы дрожали, а глаза были переполнены слезами так, что не могли удержаться и текли по его щекам. Александр смотрел на него прямо.

— Наставник… — сглатывая слёзы, комом стоящие в горле, проговорили Серафим. — Мне страшно тебе это говорить, но ты нас попросил… Ты нас заставил поклясться тебе, чтобы, если твой разум окончательно помутится, сделать всё, чтобы тебя спасти, а если это невозможно… не оставлять тебя в живых… Ты сказал, что хочешь принять от нас смерть. И мы перед Богом, и перед друг другом дали этот обет тебе! Наставник… Я умру от боли… я не знаю, как после пролитой твоей крови жить дальше… я покину обитель, потому что она будет пуста без тебя, но… я сделаю это для тебя!! Каждый из нас сделал бы это для тебя!! Господи, дай мне сил… Милосердный да простит тебя и помилует…

Он сжал до боли зубы, со стоном вскинул винтовку и выстрелил в голову Александру. За миг до этого тот нырком ушёл с линии огня, молниеносно приблизился к Серафиму, левой рукой схватил винтовку за ствол и отвёл вниз и, удерживая её, пару раз быстро и мощно ударил Серафима в челюсть. Когда тот немного поплыл, он перехватил винтовку двумя руками и, ударив Серафима ногой в грудь, вырвал её из его рук и далеко отбросил от себя.

Серафим отлетел, но устоял. Он сплюнул кровь вместе с выбитым зубом и, тяжело дыша, в смятении смотрел на него.

— Наставник… Твоё плечо… у тебя действует рука?!

Александр стоял напротив него и уничтожающим взглядом глядел на него.

— Тебе не нравится отсутствие возможности причинять мне боль? Изощрённые страдания? Ты бы хотел и дальше использовать мои раны, чтобы держать меня, как раба, перед собой на коленях, братоубийца Серафим?

— Нет, Наставник!!! — взвыл Серафим. — Я сделал это, потому что любил тебя!!! Да… я разозлился, но я разозлился не на тебя, а на противоречащего, который своим колдовством поработил и убивал тебя, отец мой Александр!!! Мой гнев был праведен!!! Это противоречащего в тебе я поставил перед собой на колени!!! — Он зажал глаза рукой. — Господи… Да кому это я говорю? Разве любимый Наставник в тебе ещё жив? А с противоречащим… с противоречащим разговор закончен…

Серафим кулаком в перчатке утёр слёзы, Александр увидел, как он размазал по лицу грязь и не свою, явно чужую запекшуюся кровь, вытащил нож и бросился с ним на Александра. Тот не двинулся с места. Когда Серафим приблизился, он перехватил своей рукой его руку, особым приёмом вывернул её ему за спину, вырвал нож, повалил лицом в землю и, стукнув локтем промеж лопаток, с силой коленом прижал к земле.

— Не я во власти противоречащего, а ты! — с холодным спокойствием произнёс он. — Всего четверть часа нам осталось пройти, и мы остались бы вместе! Всего четверть часа — и мы все трое были бы сейчас на этой скале! Всего четверть часа — и мы бы из всех стволов положили бы противоречащего, я бы выполнил свой обет и с радостью разделил бы с вами трапезу! Ещё четверть часа — и мы бы вернулись в обитель к нашим молитвам и богослужениям, к причастию Телу и Крови Христовой. Но… кто внушил тебе не исполнить моего приказа и устроить шабаш и пикник?! Кто внушил тебе изнасиловать в пост мясом и обессилить болью во время выполнения боевого задания своего командира?! Кто внушил тебе совратить с пути и склонить к греху непослушания брата Максима, а затем убить его? И даже сейчас… Кто внушил тебе избивать противоречащего, хотя я дал приказ: «контрольным в голову»? Почему противоречащий до сих пор жив, антипослушник Серафим?

Капеллан выворачивал его руку, и Серафим, захлебываясь хрипом, закричал:

— Этот же вопрос я хочу задать и тебе!!

Александр на несколько мгновений замер. Действительно, почему противоречащий до сих пор жив?.. Он вдруг вспомнил две фигуры, со страхом вжимающихся в каменную стену… он вспомнил энергоплеть в своей руке и беззащитно поднятую руку противоречащего… крик «Посмотри в небо!»… молнию, огонь и боль в груди… Вопрос в другом: почему он, Александр, после этого до сих пор жив? Он вспомнил ласковую улыбку добродушного человека. Теперь к противоречащему у него появился серьёзный вопрос.

Давление на руку стало невыносимым, Серафим уже не кричал, лицо его стало багровым, взгляд мутнел, он хрипел и скулил. Александр с безразличием смотрел на его муки. Он не увидел смысла отвечать на вопрос Серафима. Это уже ничего не меняло.

— Братоубийца Серафим, — с ледяным спокойствием произнёс он. — По твоим преступлениям мы вышли с тобой из евангельских отношений братской любви: если тебя ударят по правой щеке — подставь левую. А посему, теперь наши отношения лежат в плоскости Ветхого Завета: око за око, зуб за зуб, кровь за кровь.

— Да не убивал я брата Максима, адово ты отродье!!! — что есть мочи, закричал Серафим. — Он живой!!! Он уже двое суток нас ждёт!!!

— Зачем он нас ждёт? — не меняя тона, переспросил Александр, натягивая его руку. — Отчего же он не пришёл сюда с тобой?

— Он ранен!!! — заорал от боли Серафим, из его рта пошла кровавая пена. — Вернись же ты, и проверь!!!

— Хорошо, — внезапно согласился Александр, снял с его запястья шнур-браслет, зубами распустил его и, связав ему сзади руки, оттащил за локти стонущего Серафима к корявому дереву и привязал к нему. — Подожди и ты меня здесь. Если брат Максим жив, то я с ним вернусь. Если же нет, то горе тебе! — Александр очень близко приблизил своё лицо к его лицу и, сквозь зубы произнёс: — Кровь за кровь.

Александр обернулся на противоречащего. Он был так сильно избит, что вряд ли в его отсутствие смог бы куда-либо исчезнуть. И он изо всех сил бросился по склону вниз.

В какой-то момент он поймал себя на мысли, что бежит удивительно легко, что он полон невероятных сил, как давно уже не был. Он легко, опираясь на руки, перепрыгивал камни, лавировал на склоне среди стволов деревьев, когда начался подъём вверх, сил взбираться по нему столь быстро, как будто его тело вдруг стало телом подростка. Александр узнавал этот подъём и уверенно двигался вперед. По песчаному склону он вскарабкался до того самого уступа, на котором произошла трагедия. Он залез на него и с внутренней дрожью огляделся, страшась наткнуться глазами на безжизненное тело Максима.

— Брат Максим!!! — закричал он. — Брат Максим!!!

В страшной ответной тишине ему казалось, что в горле колотится сердце. Он увидел потухшие и мокрые угли костра. Рядом лежали ошмётья тактического термолонглсива. Он отвернулся и увидел, что на сосне, которая росла на самом краю уступа и своими корнями удерживала его край от обвала, начертана какая-то метка. Что-то было вырезано ножом на её коре. Он быстро подошёл. Это был крест, под ним тщательно, с зарубками на концах, была вырезана буква «М», а под ней — надпись по-древнегречески: «Έφυγα με τα πόδια, εγώ σιγά-σιγά έφυγε»[2]; а под ней «Σ ' αγαπώ»[3], а ещё ниже — стрелка вниз. Александр опустил голову вниз и вздрогнул: прямо под его ногами песок был разрыт, как будто тут был схрон, а под уступом на песчаном склоне были видны следы обильной крови и волочения, которые вели к насыпному узкому и длинному холму из песка, явного похожего на могилу. Он опустился на колени, быстро разрыл схрон и, обнаружив винтовку Максима и свой пистолет, дрожащей рукою взял его. Он проверил пистолетный магазин, он был пуст. Потом он быстро спустился с утеса, упал на колени и руками провёл по рыхлому песку и, более не сдерживая слёз, начал руками раскапывать могилу. Когда он снял верхний слой песка, он увидел кровь… много крови. Выходит, Серафим просто изрешетил его. Его сердце заледенело в смертном ужасе. Он вспомнил, как они откапывали брата Савву, как жутко было, когда руки братьев натыкались на мёртвое тело любимого человека, какая смертная скорбь поразила душу, когда открылось его мертвое лицо… Он не смог бы это ещё раз вынести…

— О, брат Максим… любимый брат Максим, — зарыдал он и с нежностью провёл по песку рукой. — Боже… брат Максим…

Он лёг на кровавый песок и почувствовал, как просело под ним мёртвое тело… Он прижал своё лицо к песку, как будто через него хотел прижаться к брату и обнять его. Он поднял глаза и увидел вокруг, везде: и на склоне, и под уступом, и на траве, и на корнях кровь… очень много крови. Она запеклась и потемнела, но он не мог спутать её ни с чем. Александра замутило. Он закричал от душевной боли, медленно поднялся с песка и бросился назад. Он нёсся, не разбирая дороги, имея перед глазами то жуткое выражение лица Серафима, каким он запомнил его в ту ночь. Он быстро добрался до скалы, и почти на четвереньках, помогая руками, поднялся вверх по расщелине.

Серафим, увидев Александра в бешенной ярости, держащего в руках свой пистолет, который он отнял у него и отдал Максиму, изменился в лице.

— Где брат Максим? — немея от ужаса, пролепетал Серафим.

— Аγαπ σε?!! — заорал Александр — Θα καταδικάζουν σε θάνατο?!![4] Ты так любишь брата Максима, что приговорил его к смерти?!! Да ты — маньяк, Серафим-братоубийца!!! Ты пролил его кровь и хотел замести следы?! Не вышло! Αίμα για το αίμα!! Σε καταδικάζω, Σεραφείμ-братоубийца, στο θάνατο!![5]

Александр поднял с земли винтовку Серафима.

— Боже… Боже… — часто дышал Серафим, как заклинание повторяя: — я не убивал… я не убивал его…

Александр передернул затвор и вскинул винтовку.

— Не надо… дорогой брат Александр, — вдруг он услышал тёплый красивый голос. Он не сразу сообразил, что говорил противоречащий. — Помолись сейчас Господу, Александр! Это морок! Помолись Отцу нашему Небесному и морок рассеется!

Александра захлестнула тишина. Он, как во сне, опустил винтовку и перевёл взгляд на противоречащего. На его разбитом лице были живые глаза, взглянув в них, его окутало каким-то знакомым теплом и светом.

— Молись, брат Александр… молись… молись!

Из Александра будто вынули чёрный, холодный стержень. Схлынула ярость, и он бессильно упал на колени.

— Боже, — сказал Александр, опёршись прикладом винтовки о землю, и прижал лицо к её стволу. — Прошу тебя, не дай обагрить кровью руки этого человека, которого я когда-то я так любил, который когда-то был мне братом, кого исповедовал, и кому исповедался сам, с кем причащался святому Телу Сына Твоего и пречистой Его крови…

Он посмотрел на Серафима, по щекам которого текли слёзы, поднялся и, пошатываясь, подошёл к нему и, присев рядом на корточках, долго смотрел ему в глаза. Серафим с невыносимой болью в глазах беззащитно молчал и, всхлипывая, не отрываясь, смотрел на него.

— Ты совершил страшные преступления и больше не брат мне, — с мукой в сердце сказал Александр. — Но Бог милостив, и я прощаю тебя и предаю Его суду. Я буду молиться о тебе, чтобы в сердце твоём Он сотворил покаяние. В память о нашей братской любви я не сообщу о твоих преступлениях церковному суду. Пусть не будет моей вины в том, что ты понесёшь наказание и очищение в Козеозёрском монастыре, если только ты через покаяние не переживешь катарсис и сам не явишься с повинной. Я больше не твой Наставник, а ты больше не мой послушник. Прощай, Виктор.

— Отец Александр!!! — заорал Серафим. — Не называй меня так!!! Я не убивал брата Максима!!! Не оставляй меня, любимый отец, умоляю тебя!!! Развяжи меня, пожалуйста!! Я на коленях прошу прощения у тебя за всё, что я с тобой сделал!!!

— Не надо, я тебя уже простил… Оставайся с Богом.

Серафим зажмурился и сильно задышал… Александр безразлично отвернулся от него и, опёршись о винтовку, встал. Он повернулся к противоречащему и увидел, как тот, хрипло дыша, поднял на него переполненные болью глаза, и негромко сам себе сказал:

— Мне осталось лишь разобраться с одним делом…

Какую же змею мы пригрели на груди! Какой кошмар я пережил! Говорил я Питириму, что нельзя оживлять этого монстра, и что теперь? За ним явилась другая особь таких же размеров! Глядя на их страшные разборки, на их «высокие» братские отношения, я всё время надеялся и ждал, когда же они, наконец, как пауки в банке, перебьют-то друг друга? Зачем вот только Питирим вмешался? Теперь у них всё закончилось миром, и этот жуткий тип занялся нами.

Он приблизился к Питириму и, стоя над ним, неприятным голосом сказал:

— Владыка… Питирим?

Бедняга Питирим, который немного смог подняться и опереться спиной о камень, молча смотрел на него и с большим трудом дышал. А тот продолжал:

— Так ты и есть владыка Питирим? Последний братский епископ, раскольник и еретик?

Питирим всё молчал и, не отрываясь, глядел на него. Александр усмехнулся и оглядел его.

— Не слишком ли ты молод для этого? Тебе на вид нет и тридцати. В вашем братстве что, вопреки традиции, положено постригать в мантию юнцов?

Александр, разглядывая его сверху вниз, обошёл его кругом и снова встал перед ним.

— И ты и есть тот, кто внёс смуту и противоречия в архиерейское собрание? Ты есть тот, кто пленяет души людей, отрывая их от Бога, кто своими чарами вызывает землетрясения и обвалы, исцеляет людей и изгоняет бесов? Ты есть тот, кто оказал нашей подготовленной группе неимоверное сопротивление? Ты без оружия уничтожил двоих воинов, а третьего, — Александр мотнул головой в сторону Серафима, — свёл с ума?

Питирим молчал. У меня сжималось сердце, я не понимал, куда этот палач клонит.

— Ответить мне, — он понизил голос и немного наклонился к Питириму. — После прямого удара молнии не выживал никто… Почему я жив? Ты… воскресил меня?

Питирим прикрыл глаза и откинул голову на камень.

— Ты ведь не только воскресил меня, но и полностью исцелил. У меня после вывиха совсем не болит плечо. Разве не странно: мои братья меня истязали болью, а ты, мой враг, утолил мою боль? Зачем? Чтобы вызвать во мне чувство благодарности, чтобы я предал «Истинную церковь» и стал служить тебе? Наивный. Неужели твой расчёт был в этом?

Питирим открыл залитые кровью глаза, посмотрел на него и после некоторой паузы тихо сказал:

— Нет… Потому что ты так же, как и я, знаешь Духа, любишь Христа и хочешь служить Отцу. Тот, кто любит Христа — тот мне брат… Ты — мой брат во Христе, дорогой Александр…

Александр молча стоял над ним с каменным лицом.

— Занятно, — наконец проговорил он. — И очень сердечно. Трогает за душу. Но богословием Святой Троицы меня не прошибёшь. Я не верю в искренность твоей любви. Ты что, думаешь, если разделил со мной трапезу, я не посмею тебя убить? — Александр усмехнулся. — Я воспитан не в стане бедуинов на Востоке, владыка Питирим. Я обычный христианин «Истинной церкви», с анамнезом уничтожения себе подобных в битве за Святую Землю. Я простой воин, который научен исполнять приказы. — Он склонил голову набок и со странным выражением проговорил:

— Мда… пожалуй, ты — всё-таки человек. Возможно даже — интересный человек. И может быть даже ты — великий человек. Убить великого человека — великая честь. Признаюсь даже, мне жаль убивать тебя, так ничего и не узнав о тебе. Я хотел увидеть тебя, чтобы перед твоей смертью с тобой поговорить. Признаюсь, я, грешный, даже надеюсь, что ты меня сможешь чем-нибудь впечатлить, сотворив какое-нибудь чудо, чтобы я передумал и не смог тебя убить. Попробуй! Ты ведь, если я не ошибаюсь, хочешь жить?

Чудеса от Питирима ему нужны… Вот ведь инквизитор неблагодарный! Его собственного воскрешения из мёртвых ему, оказывается, мало! Питирим покачал головой и тихо ему сказал:

— Моя цель — не остаться в живых, а остаться человеком.

Трудно сказать, сколько времени мы шли. Сначала казалось: мы уже спустились в долину, и вдруг снова начался подъем. Я переживал, насчёт правильности нашего направления, меня мучили мысли, не несёт ли Александр Питирима, как хищник — жертву в своё логово. Но потом понял, что Александр просто избегает открытых мест и старается держаться под деревьями. И один случай показал, почему. Когда мы пробирались по склону, покрытому лесом с пёстрыми осенними деревьями, он вдруг замер, глядя на свой навигатор, который имел ещё какие-то неведомые мне функции. После быстро положил Питирима на землю и, накинув на его голову капюшон, срочно попросил у меня три термоодеяла и, накинув одно из них на Питирима, быстро закопал его в опавшей листве и приказал мне тоже замаскироваться. Я накрылся одеялом, упал в листву и закопался. Сам он кинулся под куст папоротника, натянул на себя термоодеяло и набросал на себя прелую листву. Не прошло и минуты, когда я, немного приподняв одеяло, сквозь кроны деревьев увидел, как к окраине леса подлетел и завис квадрокоптер. Хотя он парил и далеко от нас, но по виду Александра стало заметно: капеллан обеспокоен. Квадрокоптер медленно пролетел над лесом в каких-то двухстах метров от нас, после чего сделал разворот и полетел в другом направлении.

— Что это? — спросил я Александра, когда мы выбрались из-под листьев.

— Это полиция, — ответил Александр. — Они ищут вас и нашу группу. Очевидно, они уже обыскали место вокруг разбитых квадрокоптера и внедорожника и расширяют круг поиска. Возможно, они уже нашли тела братьев Савватия и Максима. Возможно, они нашли и Серафима. Нам надо скорее идти, чтобы покинуть логически разумный периметр для поисков.

Он подошёл к Питириму и осмотрел его голову.

— Пётр, — спросил его Александр. — Как ты переносишь дорогу?

Пётр не сразу ему ответил. Он лежал с закрытыми глазами и еле дышал. Потом он открыл глаза и тихо сказал:

— Спасибо… Хорошо… с помощью Божьей… Немного укачивает и тошнит… и хочется спать.

— Сможешь ли ты спать на моих плечах?

Питирим покачал головой.

— Почему?

— Болят очень рёбра…. Трудно дышать…

— Почему же ты молчишь? — удивился Александр.

Он встал на одно колено, поднял его на руки и прижал у груди.

— Так ты можешь дышать? — спросил он.

— Да, так могу, — кивнул Питирим.

И Александр зашагал вперед. Теперь он уже не мог идти быстро, было видно, что ему уже не так удобно. Через какое-то время он остановился и сказал:

— Мы прошли пятнадцать километров. Это половина намеченного пути. Сделаем привал.

Я с радостью упал на землю, но Александр, положив осторожно Питирима, отдыхать не стал. Он открыл наш бэгбэк, достал недорезанные остатки моей туники, порезал их ножом и перебинтовал голову Питирима поверх прежней повязки. На ткани снова выступила кровь, но уже значительно меньше. Питирим держался, но было видно, что ему очень-очень плохо, и он устал.

Александр, видимо, устал тоже. Он обеспокоенным взглядом посмотрел на меня и спросил:

— Сколько у вас воды?

— Литра два осталось, — ответил я.

— Это неплохо, — сказал Александр. — Сейчас делаем привал на час, затем идём до темноты и останавливаемся на ночь. Дай ему воды. Побудь с ним.

Я кивнул. Александр оценивающе посмотрел на меня, как будто сомневался, можно ли на меня вообще оставить Питирима, затем отошёл от нас подальше, шурша листвой, забрался на невысокий пригорок и лёг на живот под деревом и, отвернувшись, подложил себе руку под голову.

Я решил воспользоваться моментом, чтобы поговорить с Питиримом.

— Послушай… не кажется ли тебе странным, что Александр вызвался помогать нам? — шёпотом спросил я его. — Он не дал нам никакой гарантии, напротив, подтвердил, что задача их группы — убить тебя, и что они никогда не нарушают обеты. Почему он помогает тебе? Не боишься ли ты, что приведёшь вооружённого убийцу в своё село, как волка в овчарню?

Питирим, с трудом произнося слова, мне ответил:

— Он не убийца… Отец Александр — капеллан, его служение — спасать человека. Он ни за что не покусится на жизнь невинных людей.

— Проблема в том, что вы для него — сектанты и еретики, и, следовательно, вы — не невинные люди.

— Андрей… Это не так… И то, что он помогает нам — это тому подтверждение…

— Допустим. Возможно, по каким-то своим соображениям он не убьет тебя сейчас и донесёт до села. Но что ему помешает потом просто сообщить о вас своему владыке, и в село придут другие? Каратели, например? А его спокойно отправят спасать людей куда-нибудь в другое место! Или вдруг всё-таки в нём есть чип? Тогда просто сам факт его пребывания в селе станет для вас смертельным!

Питирим болезненно прикрыл глаза, затем кротко взглянул на меня.

— Я размышлял об этом… У отца Александра действительно есть все возможности для того, чтобы уничтожить меня и всю общину. И это правда, мы в полной его власти… Андрей, нам нужно уповать только на любовь Бога к нам… и к нему. А его Бог очень любит… Отец Александр — очень хороший человек… это видно по тому, как его любят его духовные дети.

— Это не любовь!! — вскричал я, но, оглянувшись на Александра, снизил тон. — Что это вообще за любовь, если они только мучают, причиняют боль и желают смерти друг другу?

Питирим еле заметно покачал головой:

— Я не думаю, что между ними всегда так… Но они действительно любят друг друга. Конечно, это не совершенная любовь. В ней много страстного, земного… а любая страстная любовь несёт в себе страдания, мучения своей души и терзания души другого. Да… Не достает человеку совершенства любви… Любовь Бога — любовь совершенная. Его любовь долго терпит, милосердствует, Его любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит…. Но не может человек узнать такой любови, если у него не было личной встречи с Христом. Я же знаю: брат Александр любит Христа, он любит своих духовных детей… Я верю: у него уже произошла личная встреча с Христом…

— Ты всегда говоришь, что этот отец Александр полон любви Христовой… Но почему она ни разу ни в чём не проявилась? В нём Христос что вообще делает? Спит, что ли? Ты же тоже любишь Христа! Как могут быть у двух людей, которые любят Христа, настолько разные плоды жизни?!

— Брат Андрей, человеку не хватает не только совершенства любви, но и совершенства всеведения. Казалось бы, человек, действуя из самых лучших побуждений, ожидает и плодов добрых, но вдруг понимает, что последствия часто получаются нежелательные и недобрые. Потому что средства осуществления недобрые, или просто ошибочные… И такими ошибками переполнена человеческая жизнь… Вот почему тот, кто любит Бога, должен всегда искать вразумления свыше, постоянно внутри себя прислушиваясь к голосу Бога…

— Ты говоришь, что отец Александр имел личную встречу с Христом. А как может она произойти? — заинтересовался я. — Ведь Христа нет на Земле уже более двух тысяч лет?

— Помнишь, я тебе рассказывал: встреча с Христом происходит в Духе Святом, которого Христос послал в мир. Никто не может узнать в сердце своём, что же такое есть любовь Бога, если Дух не научит… И тогда в человеке происходит преображение…

— Но не вижу я в нём Божьей любви! — яростным шёпотом произнёс я. — Не вижу! Не ошибаешься ли ты сам, Питирим?!

— Мне его сердце Бог открыл, — с нежностью проговорил Питирим. — У него прекрасное, благородное сердце. Он Богом очень любим. Но он не свободен, и поэтому очень сильно сопротивляется Божьей любви… Он её пытается в себе задавить.

— Питирим, как можно довериться человеку, который так сильно сопротивляется Божьей любви?

— Брат Андрей… По-настоящему можно опереться только на то, что оказывает сопротивление, — он по-доброму глянул на меня и добавил. — Это сказал Исаак Ньютон.

Я улыбнулся ему в ответ и, посмотрев в сторону Александра, вздрогнул, когда встретился с ним взглядом. Оказывается, он повернулся и смотрел на нас. Он некоторое время сосредоточенно смотрел мне в глаза, потом их закрыл и уткнулся лицом в землю.

Ровно через час Александр поднялся. Он снял с себя разгрузку, подошёл к Питириму и начал облачать его в неё.

— Зачем мне это? — спросил его Питирим.

— Тебе незачем, — коротко ответил Александр. — Это нужно мне, чтобы тебя удобнее нести.

— Он тяжёлый, — вздохнул Питирим.

— Да. Потому что в нём бронепластины. Это бронеразгрузочный жилет. И сейчас мы их вытащим.

Действительно, он вытащил пластины из передней и задней платформ жилета и закопал их в землю. После этого он аккуратно подогнал ремни так, чтобы они плотно прилегали, но не препятствовали дыханию Питирима.

— Больше до вечера останавливаться не будем, — сказал он мне. — Через три часа у нас стоянка у источника воды. Пожалуйста, дай Питириму напиться и сам выпей всю воду, чтобы облегчить максимально свой бэгбэк.

Я напился из бутылки, приподняв голову Питирима напоил и его. Оставшуюся в бутылке воду я протянул Александру, но он отказался. Я удивился и хотел у него спросить, почему, но он упредил меня, резко сказав:

— Или сам допей, или вылей в землю.

Я опять, весь в тревоге и предчувствиях, не сделал ни того, ни другого, а положил оставшуюся воду в бэкбэг. Александр быстро на меня глянул и, ничего не сказав, рявкнул мне:

— Помоги!

Он лёг рядом с Питиримом на бок, положил его руку на своё плечо и знаком показал мне, чтобы я помог положить Питирима ему на спину. Александр перекатился на живот, а я, придерживая Питирима за лямки разгрузки, перевалил его ему на спину. Александр попросил Питирима обнять его за шею. Затем, придерживая его под колени, он встал сначала на одно колено, затем выпрямился полностью и пошёл вперед. Снова наше движение стало быстрым и уверенным.

Пока мы шли, мне снова захотелось пить, и я попросил его остановиться, чтобы достать бутылку из бэгбэк, но он только сурово взглянул на меня и даже не снизил темпа хода. Я осознал свою ошибку и в следующий раз решил всё-таки послушаться его. Ни к чему было это ребячество…

За эти послепривальные три часа мы действительно сильно устали. Когда начало темнеть, Александр ещё некоторое время продолжал движение, пока не остановился у лесного ручейка, который прямо тут и рождался, вытекая из склона овражка. Я расстелил термоспальник и помог Александру положить на него Питирима. Поднимался ночной ветер, начал накрапывать дождь.

— Разожги костёр, — сказал мне капеллан. — Надеюсь, моя зажигалка у тебя?

Я смущенно кивнул и начал собирать хворост.

— Александр, — вдруг слабым голосом позвал его Питирим.

Александр встал на одно колено и наклонился к нему.

Питирим медленно поднял руку и потянулся к его лицу. Александр нахмурился. Питирим дотронулся кончиками своих тонких пальцев до его мокрого от пота лица и тихо сказал:

— Благодарю тебя за твоё мужество и труд… — и ещё тише добавил так, что я еле услышал:

— Я люблю тебя…

Александр сдавленно вскрикнул. Его брови поползли наверх, глаза расширились. Он отшатнулся так, что чуть не упал навзничь, если бы не успел выставить руку. Он спиною вперёд отполз от Питирима чуть ли не на метр, после чего поднялся на ноги и с яростью ему закричал:

— Не делай этого со мной больше!!! Ты слышишь меня?!! Я сказал: не делай этого со мной больше!!!

Вдруг он прижался лицом к стволу дерева и заплакал.

— Прости, брат Александр, — с тихой печалью отозвался Питирим.

— Не называй меня братом, ты не брат мне!!! — закричал Александр, с раздражением обернувшись к нему. — Если не хочешь, чтобы я тебя пристрелил, никогда не называй меня своим братом!!

— Хорошо… отец Александр… прости меня, — ещё тише ответил Питирим.

Его тихий голос немного успокоил Александра. Он немного постоял, тяжело дыша и молча глядя в глаза Питириму, который ответил ему своим кротким взглядом, затем повернулся ко мне и сказал:

— Вскипяти воду. Я принесу вам что-нибудь поесть.

И он сразу ушёл. И не было его очень долго. Вода уже несколько раз вскипала в котелке, и мне приходилось снимать её с огня и доливать снова. В лесу где-то вдалеке что-то грохотало, как будто громко играла музыка. Но определить, что это, было невозможно. Я увидел, что Питирим лежит с открытыми глазами, и решился спросить у него:

— Что это такое случилось с Александром?

Питирим со страданием вздохнул и со слезами сказал:

— Это я виноват. Он защищается от любви Божьей, он устал… а я так был благодарен Александру, что попросил Господа восполнить его силы, открыть ему радость Его любви…

— Ах, вот что! Предохранители перегорели! — злобно и довольно рассмеялся я, но Питирим, расстроившись от моей радости, с непониманием взглянул на меня.

Вдруг я услышал далёкий выстрел. Я, прислушиваясь, привстал. Но выстрелов больше не прозвучало. Прошло ещё очень много времени, Александр не возвращался. Его отсутствие казалось вечностью. Наконец он бесшумно вдруг появился у костра, снял шлем и протянул мне какую-то большую мёртвую птицу, похожую на курицу, и нож.

— Приготовь её, — сказал он мне и тут же направился к Питириму и присел рядом с ним.

Я встал и, удерживая в руках эту птицу, с волнением наблюдал за ним.

— Пётр, — наклонившись, сказал Александр. Но Пётр не ответил, возможно, он находился в забытьи или спал. — Пётр! — громче обратился к нему Александр, и Питирим открыл глаза.

— Мне нужно обработать твои раны.

Он положил на землю и открыл огромную аптечку.

— Откуда такое богатство? — обрадовался я.

— Тут недалеко проходит музыкальный фестиваль. Дежурит полиция и скорая помощь. Я забрал это у дежурного фельдшера.

— Как же он тебе его отдал? Ты его украл? Под носом у полиции?

— Ты готовь птицу, Андрей, — буркнул он.

Как бы ни был сдержан Питирим, но он стонал, когда Александр снимал с него комбинезон. В свете налобного фонаря Александр осмотрел и ощупал его рёбра, осмотрел его челюсть, а также раны на руках, плечах, на лбу и затылке.

— Сейчас я поставлю обезболивающие уколы, и тебе будет легче, — сказал он, достал шприц-пистолет, вставил в него ампулу и, приложив его к плечу Питирима, нажал спуск. Затем он достал биосканер и просканировал его голову и ребра.

— Тебе повезло, Пётр, — сказал он. — Кровоизлияния в мозг не произошло, вся кровь истекла через глазницу. Все остальные травмы неприятны, но не опасны: повреждены суставы челюсти, сломаны ребро и пальцы на левой руке. Очевидно, ты их получил, когда защищал голову руками. В целом, твой лыжный комбинезон хорошо держал удары, и кровоподтеков серьезных на теле нет.

— Во славу Божью, — тихо выдохнул Питирим.

— Что там с ужином? — с негодованием глянул на меня Александр.

Я, как очнувшись, пошёл к ручью потрошить птицу. Дело это было для меня непривычное и трудное, я просто намучился, выдирая ей перья. Потом я разрезал ей живот и, содрогаясь, залез туда рукой и выскреб всё содержимое. Хорошо, что было темно и ничего не видно. В жизни теперь не буду есть курицу. Если только вот как сейчас. С голодухи. Я промыл птицу проточной водой и, порезав на куски его чудесным ножом, побросал в кипящий котелок.

Александр к этому моменту наложил уже Питириму тугую повязку на рёбра, промокнул тампоном ссадины на лице и обрабатывал раны на его голове.

— Как ты сейчас себя чувствуешь? — спросил он, когда закончил бинтовать голову и начал накладывать повязку на кисть руки Питириму.

— Значительно лучше, — робко улыбнулся ему Питирим. Александр кивнул и сказал:

— Тогда тебе надо поесть.

Он попросил меня налить наваристого бульона с волокнами мяса. Сам же, встав на одно колено, приподнял Питирима за плечи и привалил его к себе. Затем подал чашку с бульоном. Питирим как будто нехотя от неё немного отпил и отвернул голову от кружки…

— Это мало, Пётр, — сказал Александр, — выпей ещё.

Очевидно, Питириму не хотелось. Он со страданием посмотрел на «лекаря», но отпил ещё. Александр продолжил настаивать, и Пётр допил всю кружку.

— Благодарю тебя, — сказал он капеллану и, закрыв глаза, бессильно свесил голову.

Александр его плавно положил на ложе из термоспальника. Я разложил оставшееся мясо по тарелкам и протянул ему одну. Он очень грустно посмотрел на меня и отрицательно покачал головой… Что же это получается! Он сегодня не пил… и он не будет есть… пока не убьет Питирима?.. Моя рука задрожала, и я с поспешностью вылил содержимое обратно в котелок, чтобы не расплескать. У меня у самого аж пропал аппетит, и я с большим трудом съел варёное несолёное мясо.

Александр глянул в сторону Питирима и перевёл взгляд на меня.

— Андрей, — как-то сдавлено сказал он мне. — Мне нужно с глазу на глаз поговорить с Петром. Можно попросить тебя на некоторое время оставить нас… И отдай, пожалуйста, мне нож.

Теперь пришла моя очередь, — и я не удержался, — чтобы окинуть его оценивающим взглядом, на предмет, можно ли его вообще оставлять с Питиримом. Но к моему удивлению, Александр вдруг потупил свой взгляд и опустил голову.

Я вынул нож и рукоятью вперёд подал ему. Он взял лезвие и вложил в ножны, которые висели на его поясе. Я отошёл, громко хрустя ветками под ногами, и тут же потихоньку вернулся, ступая между веток, перекатываясь с пятки на носок. Последние метры я преодолел ползком. Да, перед отцом Александром я был невероятно слаб, но в случае чего, я дорого отдам свою жизнь за жизнь Питирима….

Александр дождался, когда смолкнут шаги Андрея, пошёл к ручью и, зачерпнув воды, остудил ею жар своего лица, потом подошёл к Питириму и сел на коленях рядом с ним. Он долго вглядывался в его спокойное разглаженное лицо, в его неотмирность, которую не стёрли даже раны и кровоподтеки. Затем наклонился над ним, опёршись по обе стороны от него руками о землю, и тихо прошептал:

— И вот так же, как я сейчас, ты был рядом со мной тогда… когда я был на грани жизни и смерти? И жалел меня? И обнимал меня, и целовал?.. Ты?.. Меня, своего врага?.. Выходит, ты сделал больше, чем сделал добрый самаритянин: ты не только возлил вино и елей на мои раны и дал два динария за содержание в гостинице… Ты дал мне свою любовь. Ты назвал меня «Хорошим человеком», ты сказал, что во мне много любви… О, как же ты ошибся… Прав был Андрей… теперь я не могу даже знать, христианин ли я… Ведь смогу ли я для тебя сделать то же, что сделал для меня ты?

Александр перекрестился и, в сильном волнении, приподнял Питирима и положил его плечи себе на колени. Потом непослушными руками обнял его и прижался своею щекой к его голове. Из глаз потекли слёзы. О, сколько раз, так же, как сейчас, шепча молитву, он прижимал смертельно раненных бойцов к своей груди, сколько раз он в объятиях утешал истекающих кровью, с развороченным брюхом, с оторванными ногами заложников, мужчин, женщин и детей… Но ещё никогда… никогда он не делал ничего подобного для врагов своих. Он с сильно бьющимся сердцем прижался губами к перебинтованному лбу Питирима. Ресницы Питирима вздрогнули, и он медленно открыл глаза, и на Александра взглянула Вселенная с мириадами звёзд…

— Я знал тебя, отец Александр, — почти одними губами произнёс он. — Я не верил дьяволу, лгущему на тебя… Я знал твоё сердце…

Это было одним мгновеньем, но Александру казалось — это была вечность…

— А я ему поверил! — со спазмом в горле сказал Александр. — Я не знал тебя… Пётр, кто ты?

Отец Александр, не отрываясь, вглядывался в бездонную глубину его глаз и с дрожью спросил:

— Ты и есть Христос, который, наконец, в последние времена вернулся в мир, чтобы спасти верных своих? Я тебя так ждал… Скажи, и я оставлю всю свою земную жизнь и буду служить только тебе!

— Нет, Александр, — тихо произнёс Пётр. — Я такой же, как и ты, человек.

— Нет, не такой же, — лихорадочно прошептал Александр. — В тебе есть огромная сила… Ты — сверхчеловек!

Питирим через боль в сломанных костях улыбнулся.

— Прямо по Ницше… Нет, дорогой отец Александр… Я — простой христианин…

Александр прерывисто вздохнул и произнёс:

— Не может простой христианин изгонять бесов и воскрешать из мёртвых.

Питирим покачал головой.

— Не только может, но и должен… Я один из многих…

— Ты хочешь сказать, что там, куда ты идёшь, все такие, как ты?

Александру стало трудно дышать. Питирим снова покачал головой и ответил:

— Дары Святого Духа у каждого разные… Если бы они были одинаковыми, зачем люди были бы нужны друг другу?

Александр немного подумал и быстро спросил:

— Почему Господь дал именно тебе такие дары Духа?

Питирим улыбнулся и мягко ответил:

— Потому что я у Него их попросил… Ведь сказано: «Ревнуйте о дарах больших»…

— О, сколько же я у Господа этих даров просил! — Александр не смог сдержать слёзы. — Когда на моих руках умирали люди, с какой верой я молился, чтобы Он исцелил их! Как я молил Его, чтобы Он воскресил брата Савву и брата Максима… Но Он не слышит меня… Мой Господь оставил меня… Он проклял меня… забрал всех тех, кого я любил, а меня… меня Он приговорил к смерти…

— О, бедный страдалец Иов, — с болью в голосе произнёс Питирим. — Не думай о Господе так! Не может любящий Отец отвергнуть от себя дорогих его отцовскому сердцу сынов! Да, иногда Бог посылает человеку испытания, но не посылает Бог испытаний больше, чем человек сможет понести…

— Если только Он не захочет его убить… — с глухой тоской проговорил Александр.

— О, мой дорогой отец Александр, — из глаз Питирима покатились слёзы. Он, преодолевая боль, потянулся к нему рукой и, как ребёнка, стал гладить его по плечу. — Кто на себе познал всю глубину, всю силу страдания человеческого духа, отлучённого от света истинного бытия, и тот, кто на себе познал, каков есть человек, когда он в Боге, тот знает, что каждый человек для Бога есть вечная высшая ценность, большая, чем весь прочий мир. Бог знает, как высоко достоинство человека, как дорог в Его очах каждый «единый от малых сих»! Бог — не убийца. Бог Свят, и Он никогда не помыслит убийства чада родного Своего.

— Кто ты, Пётр? — с разливающимся теплом в сердце спросил Александр. — Почему каждый раз, когда я слышу твой голос, в моём сердце рождается мир? Почему, когда ты касаешься меня, мне становится радостно, и хочется жить? Мне было видение, в котором ангел говорил со мною… И я испытал такую любовь, такую восторженную радость простого своего существования, такую сладость простого своего бытия! Но… мне всё объяснили. Мне объяснили, что это дьявольская прелесть, что не может быть такой радости и такой любви. Мне объяснили, что это ты наслал на меня это видение, ты хотел внушить к себе любовь, как поступил уже со многими, чтобы я остановил своё преследование, чтобы покорился и стал служить тебе… Скажи мне правду… Это видение наслал на меня… ты?

— Нет, дорогой отец Александр, я не тот, кому под силу такое сделать, — вздохнул Питирим. — Но действительно, видение ангелов может быть посланием как от Бога, так и от дьявола. Но есть возможность это различить.

— Как?! — с жаром выдохнул Александр.

Это был вопрос его жизни и его смерти. Питирим снизу вверх посмотрел на него, видя, как от волнения кровь бьётся в его височных венах, и очень тихо проговорил:

— Один святой человек, живший в прошлом веке, как-то сказал: Дух Святой есть любовь, мир и сладость. Он научает любить Бога и ближнего, дает душе силу любить врагов. И кто не любит врагов, тот не знает Бога… Ведь Господь — милостивый Создатель, и Ему всех жалко. Господь жалеет всех грешников, как мать жалеет своих детей даже тогда, когда они идут недоброй дорогой. Где нет любви к врагам и грешникам, там нет Духа Господня. А дух прелести есть гордый дух… он не щадит человека и прочую тварь, потому что он ничего не создавал; он действует как вор и хищник, и путь его исполнен разрушений. Дух прелести не может дать истинной сладости; он приносит только тревожную сладость тщеславия, в нём нет ни смирения, ни мира, ни любви, а есть холодное безразличие гордости. Дух Святой учит любви Божией, и душа скучает о Боге и сладко со слезами ищет Его день и ночь, а враг приносит свою тоску, тяжелую и мрачную, убивающую душу. По этим признакам можно ясно распознавать благодать Божию от прелести вражьей… Если плодом видения по возвращении явилась гордость и безразличие к судьбам мира и человека, то, несомненно, таковое видение было ложным. Истинность или обман видения познается по плодам его.

— О, Боже!!! — воскликнул Александр, чувствуя, как от ужаса у него немеют руки и темнеет в глазах… — Боже… Значит, и правда, со мной говорил Господь! Он мне сказал: «Остановись, ты преследуешь Меня и Моих. Если не остановишься, то потеряешь всех тех, кого любишь, и самого себя». Он ещё сказал, что я стою у обрыва, и умолял меня отойти от края и предлагал выбрать дорогу, которая была бы для меня и моих братьев путём жизни… О, какой силой любви, льющейся с небес Он подкреплял слова Свои! Но я доверил своё видение владыке… Я ему сказал, что, может быть, в целях нашей миссии есть ошибка, что, возможно, мы с тобой — братья во Христе… Но он уверил меня, что это дьявольское искушение, что насылаешь на меня это всё ты. Он доказал холодным рассудком лживость той небесной любви. И я поверил ему… Он советовал теперь мне, обожжённому той любовью, во избежание распространения искушения от меня на моих послушников принять истязания для очищения в Козеозёрском монастыре. И я испугался за себя и моих братьев, и тогда же принёс обет, что буду держать строгий пост «Во изнеможение плоти», пока не уничтожу тебя, того, кто был способен своей любовью меня поработить. Я понял, что ту любовь, которую я обрёл, я теперь должен гневом вытравить из своей души, выжечь напалмом. Я пытался справиться. И я справился. Я чуть не умер от горя, убивая в себе эту любовь, но я справился. — Александр задрожал всем телом и стиснул кулаки. Его лицо побелело. — Господь мой, что же я сделал! Лучше бы я тогда согласился принять истязания в Козеозёрском монастыре, но только не идти против Тебя, мой Господь!!! И Ты покинул меня… Всё произошло, как Ты сказал… По одному я стал терять моих бедных любимых овечек… Сначала погиб брат Савватий, затем сошёл с ума Серафим, был убит брат Максим… И в довершении всего, я, безумный, в поисках Твоего гнева, пришёл лишить жизни Твоего святого, и вместо Твоей любви с неба на меня сошла Твоя ярость!!!

Александр зарыдал. Питирим с нежностью прижал его голову к себе.

— И я потерял себя… — со слезами, задыхаясь, говорил Александр… — Ты меня исцелил, но мой нераскаявшийся ум остался в плену гнева… Я чуть не убил Серафима… Я разорвал с ним связи любви, хотя он, любящий и верный мне, пришёл убивать меня по моему же приказу, он насильно кормил меня из-за своей любви ко мне, по долгу своей совести… Я бы убил его, если бы не ты, Пётр!!! Если бы не ты… О, мой Бог… что сейчас с ним? Авель… где твой брат, Каин?

Александр вдруг замолчал и поднял голову. Он, всхлипывая, еле дышал и смотрел в одну точку. Его взгляд наполнялся ужасом… Леденея, он произнёс:

— Постой-ка… Тогда кто же такой владыка Арсений? Он поставил нам задачу уничтожить тебя… Он напутствовал меня словами Экклезиаста: «Время убивать»… Он беспощадно благословил меня принять истязания и унижения в Козеозёрском монастыре. Он всё время вступал со мной в пси-отношения и подкреплял меня своей уверенностью и энергией… После пси-связи с ним я всегда испытывал ужас, тоску и отупение… Выходит, это он и есть дух прелести, который не щадит человека, потому что не он его создавал, холодное безразличие гордости? Он есть враг, который вселяет тяжелую и мрачную тоску?! Он чуть не убил мою душу… Господи, Бог мой любимый! Благодарю тебя, что ты мне это открыл!!

Александр осознал весь ужас случившейся трагедии. Он запрокинул голову, и тихий, накрапывающий дождь падал на его лицо, мягко смывая с него слёзы.

— Бог мой, Отец! Что я натворил! — с надрывом произнёс он. — Теперь, когда я, наконец, обрёл Тебя и счастье Твоей любви, мне придётся умирать! Как теперь мне не хочется умирать! Как хочу быть с Тобой и с Твоими!

— Отец Александр, — с волнением спросил Питирим. — Почему ты говоришь, что теперь тебе нужно умирать?

— О, Пётр, — с горем произнёс Александр, — я не могу… я не могу нарушить обеты, данные Богу… Ведь для того, чтобы я смог принимать пищу, я должен тебя убить. Я каюсь, мой Господь, что принёс эти обеты Тебе по неразумению, но теперь… теперь уж ничего не поделаешь… Пётр! — Александр с силой посмотрел в его глаза. — Пока у меня будут силы, я смогу тебя нести. Реаниматор во мне ещё действует, но из-за отсутствии пищи он забирает энергию из моего же тела… Из-за этого я испытываю жестокий голод и жажду… Боюсь, что я не смогу донести тебя до твоего села… не смогу увидеть твоих братьев и сестёр, народ Божий… как Моисей, который не послушался Бога и не смог войти вместе со своим народом в землю обетованную…

Питирим прерывисто дышал и молчал. Наконец он спросил:

— Отец Александр… Я не хочу, чтобы ты из-за меня погиб. Разве никакого другого выхода нет?

— Почему же? Выход есть! — Александр сдвинул брови, его взгляд заблестел, но он обычным тоном продолжал:

— Я могу сейчас задушить тебя или свернуть тебе шею, после отрезать твою голову и положить в бэкбэг, и наконец-то, сесть и поесть мяса из вашего котелка. Затем взять Андрея и за волосы дотащить до площадки музыкального фестиваля и там сдаться полиции. И, как маньяк, утративший свою личность, который за кусок мяса и глоток воды убил всех, кого он любил, вернуться к благосклонности владыки, списав потери и свои неудачи на чары противоречащего. Немного помолиться в обители, отмаливая пролитую кровь, и вернуться в пекло антитеррористической операции. Признаться, когда я остался в лесу один, и всё моё существо терзал голод, я размышлял об этом…

Пётр доброжелательно его выслушал и со спокойствием сказал:

— То есть, или ты, или я?

— Другого выхода нет… — поник головой Александр.

— Выход есть, — твёрдо ответил Питирим.

Александр с робкой надеждой посмотрел на него.

— Изучал ли ты логику, отец Александр? — неожиданно спросил Питирим.

— Разумеется, — ответил Александр.

— Помнишь ли ты известное противоречие в логических суждениях, которое получило название «У дьявола две руки»…

— … когда противоположные суждения являются не истинными? — закончил Александр.

— Верно, — кивнул Питирим и слегка улыбнулся. — Оба этих решения находятся в одной безблагодатной плоскости. А выход только по вертикали. Но его мы не увидим, если нам его не откроет сам Господь. Давай вместе попросим Его об этом, отец Александр?!

Глаза Александра засияли. Он с чувством поцеловал в лоб Питирима и, мягко улыбаясь, поправил его:

— Брат Александр…

Глаза Питирима увлажнились. Он своею рукою стиснул плечо Александра и, зажмурив глаза, прижался к его груди.

— Слава Тебе, мой Господь! Как же я люблю тебя, брат Александр, — тихо сказал он.

— И я… я… люблю тебя… брат Питирим… — так же тихо отозвался Александр. — Умоляю тебя, прости меня за все мучения, что я тебе причинил…

Питирим, в ликовании сердца, посмотрел на него и проговорил:

— И ты прости меня, брат мой Александр, что я без твоего разрешения попросил Господа явить тебе силу Своей любви. Я каюсь в этом перед Господом, и вот, спрашиваю у тебя сейчас: хочешь ли ты принять благодать Духа Святого, чтобы мы вместе с тобой смогли свершить молитву в Духе?

Александр вспомнил, что случилось с ним, когда его лица коснулся Питирим, каким огнём любви душа его наполнилась и светом! Той самой любви и тем самым светом, с которыми он так беспощадно боролся, действие которых в себе он запретил, а все воспоминания о них с ненавистью вытравил. И он с покаянием ответил:

— Да. Я хочу, брат мой Питирим.

Он склонил свою голову, и Питирим возложил на него руку.

Ветер доносил эхо восторженных воплей и далекой тяжёлой музыки, которые приглушались расстоянием и лесом, низкие тучи вдалеке освещались разноцветными прожекторами и голографическими проекциями… Все стало стихать, внутри Александра разливался неземной мир, как волной с песка стирая муки голода, жажды, душевной боли и мучения совести. Ему становилось свободнее дышать, и он полной грудью вздохнул, наслаждаясь тонким изысканным ароматом, предвкушая приближающееся небесное явление… Перед взором его был мрак… Сердце трепетало в предчувствии Встречи, и вдруг он увидел тихий, с переливами свет и чистое прозрачное небо. На нём не было облаков, но парадоксальным образом шёл дождь, каждая капля которого проходила через него насквозь, омывая всё внутри, согревая и насыщая радостью и блаженством. Он с упоением осмотрелся. Он стоял в долине… в той самой долине, которую ему показывал Сияющий Человек. Он быстро оглянулся назад и увидел за спиною обрыв, с которого когда-то он рассматривал эту долину. Рядом с собой он увидел необычайно красивого человека в чистых, блистающих белизной одеждах, и вдруг понял, что это Питирим — небесный лик брата, озарённый пронизывающейся счастьем улыбкой, был обращён к нему.

— Я еле узнал тебя, брат Питирим, — с восторгом сказал Александр. — Как же прекрасен ты в этих одеждах и в этом свете!

— Брат Александр, если бы ты видел, как прекрасен ты!

Александр улыбнулся ему. Они стояли на дороге. Александр присел и с наслаждением погладил блистающую бриллиантами тёплой росы траву… как он скучал по ней! Он был дома! Но… Рядом с ним не было его овечек… Он опечалился, и дождь усилился, омывая его душу радостью и светом. Он посмотрел вперёд и увидел стадо пасущихся овечек, среди которых, — его сердце озарилось вспышкой счастья и надежды, — он безошибочно опознал свою… ту самую, которую он прижимал к груди. Он бросился к ней по дороге, но тут же испытал рывок, который чуть не сбросил его на землю. Он почувствовал то, что было инородным здесь, то, что к этому миру не могло иметь никакого отношения. С удивлением он обнаружил на своей шее ошейник, к которому был привязан поводок, другим своим концом уходящий под землю. Он попытался разорвать ошейник, но не смог… он пытался выдернуть из земли верёвку, но вдруг она ещё сильнее натянулась, поставив его на колени.

— Питирим! — воскликнул Александр. — Что-то тянет меня под землю… помоги мне!

Питирим куда-то показал ему рукой. Он с усилием смог обернуться и совсем близко, прямо рядом с собой увидел Сияющего, согревающего весь этот мир своим сиянием Человека и услышал поражающей своей красотой его голос:

— Поднимись, пастырь Александр! Почему ты на коленях?

— Я не могу встать, — с тревогой ответил Александр.

— Где же Мои овечки, которых Я дал тебе?

Сердце Александра сжалось, и он с горечью ответил:

— Я потерял их всех… я не послушал Тебя… потому что послушал владыку…

— Но разве, Александр, ты не знаешь, что Бога нужно слушаться более, чем человека?

— Послушаясь владыке, я хотел послушаться Богу, так как сам я общения с Ним не имею….

— Разве не имеешь? — Человек подошёл к нему ближе.

— Я не был уверен в этом… но я очень хотел быть верным Богу!

— Если ты хотел послушаться Богу, тогда Я сейчас говорю тебе: встань!

Александр хотел подняться, в этот момент верёвка ещё больше натянулась и опрокинула его на землю. Он попытался встать снова и понял, что длины поводка хватает только для того, чтобы стоять только как животное, на четвереньках. Теперь он не мог поднять даже головы.

— Почему же сейчас Ты не послушался Меня и не встал? — ласково спросил Сияющий Человек.

— Я не могу, — затрепетал Александр. — Что со мной? Что меня держит?

— Ты можешь, — с любовью сказал Человек. — Встань!

Александр сделал рывок, поводок окончательно ушёл под землю, прижав его спиною к земле. Александр понял, что при следующей попытке он просто втянет его под землю.

— Ты снова не послушался Меня. Как же ты говоришь, что хочешь послушаться Мне?

— Господи! — взмолился Александр. — Не по своей воле я не послушаюсь Тебе! Я хочу, но не могу! Меня держат! Господи… как Ты не видишь? Меня что-то тащит под землю… что это?

— Как же не видишь ты? Это твои клятвы, которые ты дал дьяволу!

— Нет! Я не давал клятвы дьяволу. Я приносил обеты только Тебе!

— Но, пастырь Александр, разве Я тебя об этом попросил? Разве не говорил Я обратное народу Своему: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или чёрным? Но да будет слово твоё: да или нет, а что сверх этого, то от лукавого. Разве не вспомнил ты, как из-за клятвы царя погиб великий пророк Иоанн? Как ты мог обо Мне подумать, что Я приму клятву, цена которой твоя драгоценная жизнь, Мой сын, или драгоценная жизнь пророка Моего Питирима? Ты добровольно отдал свою свободу, этот бесценный дар, который Я дал тебе, и вручил себя в плен дьяволу! Я не смогу освободить тебя от обета, ведь ты принёс его не Мне, а противнику рода человеческого. Теперь тебе придётся его исполнить.

Александр взглянул на ангельское лицо Питирима, сияющее светом, орошённое небесным дождём. Его главопреклонная фигура напоминала иконографию ангела в деисусе иконостаса, в какой-то миг он увидел за его спиной энергию белоогненных крыльев, а в руке — меч, тяжёлое острие которого он возложил на землю.

— Господи, нет! Это — Твой ангел! Он прекрасен! Как я осмелюсь убить Питирима? Пусть лучше тогда погибнуть мне!

— Разве ты обещал дьяволу убить Питирима?

— Да… Я обещал…

— Разве? Что ты конкретно обещал?

— Я обещал убить противоречащего…

— Но разве это — Питирим? Ты же узнал пророка Моего! Ты сейчас видишь его в силе того достоинства, которое он, как верный, имеет в царствии Моём. Разве он — ангел тьмы, который рядится в одежды света? Разве не узнал ты в нём Моей любви?

Александр в смятении произнёс:

— Господи… кого же я тогда должен убить, чтобы исполнить обет и стать свободным? Скажи, кто же он, и я сделаю это!

— Сделаешь? Александр! Противоречащего надо убить в себе!

Александр с горечью посмотрел в бездонную глубину неба, затем улыбнулся и смиренно сказал:

— Спасибо тебе… я понял… я виноват, и я… я сделаю это… сразу же… я постараюсь это сделать быстро, в течение одной минуты, как только вернусь в тот мир… у меня есть винтовка и есть ещё нож… только прошу Тебя, помоги мне сделать это…

— Александр, — оборвал его красивый, наполненный печалью голос, — ты снова замышляешь преступление против Моей любви?

Александр с отчаянием посмотрел на Сияющего Человека и заплакал:

— Я не понимаю Тебя! Прости, я опять не понимаю Тебя! Что же я должен сделать?!!

— Александр! Ты не понимаешь Меня, потому что принёс в это пространство свой ад. Ты всё время ищешь себе смерти. Но невозможно существовать одновременно в двух пространствах: в пространстве жизни и в пространстве смерти. И это противоречие надо уничтожить не по возвращении в мир, а здесь и сейчас. Пора делать выбор. Прошу тебя, выбери жизнь! Встань!

Александр понял, что это его последняя попытка. Он рванулся, чтобы встать, и ошейник впился в его горло, вдавливая его в землю, земля расступалась под ним… Александр с хрипом закричал:

— Я выбираю жизнь!!! Я выбираю Тебя и Твоих!!! Я отрекаюсь от обетов служения сатане, прошу Тебя… Спаси меня!!!

Сияющий Человек схватил Александра за руку, в один миг вырвал его из глотки земли, поднял и поставил на ноги. Александр схватился рукой за горло. Ошейника на нём не было!

— Я уж думал, что ты никогда не попросишь Меня об этом, — улыбка Сияющего Человека вызвала проливной дождь любви, который омывал волнение и воцарял в сердце безмятежие. — Запомни этот опыт, Александр: что невозможно человеку, то возможно Богу. Запомни ещё: ты свободен. Никогда более не отдавай себя в послушание чуждой Духу злой воле. Я знаю, что ты дал обет из-за страха за любимых овечек своих. Но разве с тобой они теперь? В результате твоей ошибки умножилось горе и зло на земле. Я прощаю тебя и разделю с тобой последствия того зла, которое понесёшь в мире ты. Жизнь новая даром не достаётся. Её надо дорого купить и заплатить за неё подвигом. Но ничего не бойся, ибо боящийся несовершенен в любви. Прошу тебя, позволь Мне быть с тобой и защищать тебя от судов неправедных. Возложи упование своё на Меня… И Я прибуду с тобой в вечности.

— Благодарю Тебя… — произнёс Александр. — Это — самое большое упование моей жизни!

— Александр, — вдруг услышал он мелодичный голос Питирима. — Посмотри!

Александр взглянул туда, куда он указывал рукой. Он увидел, что его любимая овечка шла к нему, а за ней шло к нему всё стадо… он припал на одно колено, встретил и обнял её, с упоением запустив пальцы в её шерсть. Другие овечки тыкались в него носами, обступали его и клали ему свои головы на руки и плечи. И он гладил их всех.

— Александр…

Он поднялся, прижимая к ноге голову ласковой овечки, и, расправив плечи, посмотрел на Сияющего Человека.

— Это стадо я вверяю тебе. Будь добрым пастырем. А теперь следуй за Мной.

И Александр вступил в сферу его сияния, где не было больше видений, только лишь восторженное созерцание и безмолвие слов неизреченных…

Питирим медленно снял свою руку с головы Александра и осторожно высвободился из его объятий. Александр не пошевелился. Он сидел на коленях, облокотившись на пятки. Его лицо светилось неземным блаженством, сияющий взгляд был устремлен глубоко внутрь себя. Питирим осознал, что почти не болит голова, он может действовать рукой, и дышать стало совсем не больно. Он полной грудью вздохнул, когда понял, какое чудо совершил сейчас с ними Господь, улёгся рядом с Александром и с благостной молитвой стал ждать. Он хотел быть рядом, когда Александр вернётся, потому что знал, как трудно после пребывания с Господом возвращаться в этот мир.

Прошла ночь, и холодное осеннее солнце, коротко вспыхнув между тяжёлой серой тучей и горизонтом, осветило золотые кроны деревьев. После ночного грохота фестиваля над лесом стояла необычайная утренняя тишина. Александр открыл глаза. Он почувствовал, что он лежит головой на чём-то очень мягком, дышащем, живом. Он приподнял голову и увидел, что лежал на меховом боку огромной серой собаки, которая спала, свернувшись калачиком вокруг него. Рядом, обхватив загривок другой собаки, спал Питирим. Ещё две собаки лежали у них в ногах, а ещё одна — немного поодаль. Они были все похожи, какой-то одной породы. Он удивленно погладил ту, которая разлеглась под ним, и она вскинула голову, обернулась и, приветливо оскалившись, высунула язык… Александр остолбенел: это были не собаки… это были волки. Он ещё немного привстал и вдруг увидел семейство кабанов, — огромную свинью с подросшими поросятами, — которые, прижавшись спинками друг к другу, мирно похрюкивая, вальяжно валялись в паре шагов от них.

— Питирим! — негромко позвал Александр.

Питирим открыл глаза, поднял голову и также, как и он, стал оглядываться вокруг. Поняв, что люди проснулись, волки встали и, отряхнувшись, трусцой побежали в лес. Следом за ними вскочили и с хрюканьем и визгом убежали кабаны.

— Что это было? — потрясённо спросил Александр.

— Явление Царства Небесного, — тихо проговорил Питирим. — Животные как никто чувствуют его мир и стремятся по-своему приобщиться к нему.

— О, Боже… как прекрасны создания Твои! — с восхищением воскликнул Александр.

Он взял в ладони опавшую листву и с блаженством вдохнул её прелый аромат. Затем он поднялся, взял котелок и пошёл с ним к ручью и долго, опустив его в ледяную воду сидел, глядя, как прозрачная вода омывает камешки, и вдруг увидел необычайной красоты перья, разбросанные вокруг. Он поднял одно перо, чтобы лучше разглядеть, поднёс к глазам, и… заплакал.

— Прости меня, мой Господь! Как я мог погубить такую красоту Твою?

Он собрал все перья и бережно закопал их, прикрыв жухлой листвой. Тут он увидел, что под листвой, которую он снял с земли, было убежище паучков, которые, внезапно потеряв укрытие, засуетились и в тревоге забегали кругами.

— Маленькие… простите, — пожалел их Александр и заново укрыл их листвой.

Он вернулся к кострищу и уже хотел разжечь огонь, как увидел котелок с остывшей мясной похлебкой и, закрыв лицо руками, задрожал.

— Господи… прости нас… мы не ведаем, что творим…

Он отнял руки от лица и перевёл взгляд на винтовку Серафима, которую он поставил вчера у дерева, и заплакал с новой силой, и так горько и безутешно, как никогда ещё не плакал в своей жизни. Его сердце разодрала боль и жалость к каждому человеку, который живёт в этом мире, в этом аду без даже малейшего шанса познать любовь Божью и прекратить мучить, истязать, терзать, насиловать и убивать себя и друг друга, и всю несчастную тварь.

— Господи! — со слезами воскликнул Александр. — Дай этому миру познать радость и милость Твоей любви! Тогда не будет в мире вражды, ибо нет врагов, есть только познавшие Тебя и не познавшие!

Невдалеке под кустом зашевелился Андрей. Он сел, отряхнул листья с капюшона, разлепил сонные глаза и с недоумением уставился на Александра.

Я что-то пропустил. Что-то очень важное. И себя за это ругал. Я же хотел следить за Александром и даже занял эту удобную позицию, чтобы наблюдать за ним, но я не помню, в какой момент меня разморил смотрил предательский сон. Вот нашёлся защитничек-то. Питирим, к счастью, был жив… И он не лежал, а сидел на своём термоспальнике, погрузившись, как я уже за ним знаю, в молитву. Александр на корточках сидел у костра и сильно плакал, чем и разбудил меня.

— Что у вас случилось? — с тревогой спросил я и подошёл поближе.

Питирим поднял голову и сделал мне знак, чтобы я не трогал Александра. Сам же, — о чудо, — встал на ноги, подошёл к нему и, присев рядом и обняв его за плечи, с любовью сказал:

— Плачь, святой брат мой, плачь! Плачь, если тебе Господь дал этот великий дар слёз! Когда Дух Святой исполнит всего человека сладостью любви Своей, тогда душа совершенно забывает мир, и вся в неизреченной радости созерцает Бога! Но когда душа снова видит этот мир, лежащий во зле, тогда плачет и молится за весь мир от любви Божией и от жалости к человеку! Предайся же от всего сердца плачу и молитве за мир, порождённым любовью, и душа от сладости Духа Святого снова забудет этот мир и снова успокоится в Боге. Но, вспомнив мир опять, в великой печали снова начнёт с плачем молиться, желая всем спасения. И это есть истинный путь, которому научает Дух Святой.

Когда это он говорил, Александр, повернувшись, с таким изумлением смотрел на него, как будто видел перед собой самого Господа Бога. И точно! В подтверждение моих мыслей, Александр со статью рыцаря-крестоносца преклонил перед Питиримом колено и сказал:

— Владыка Питирим! Прекрасный Ангел Божий! О, как я благодарю тебя за то, что дал мне узнать Господа — Создателя моего! Ты дал мне познать, как сильно любит меня Господь!

Питирим поднялся, обнял и троекратно поцеловал его, после чего благословил его и перекрестил, а Александр с благоговением принял благословляющую его руку и поцеловал её. А потом они снова крепко обнялись.

У меня ноги подкосились, и я сёл. Мне казалось, что я ещё сплю или спятил уже.

Вообще, в пору ему было и завыть…

Серафим никак не мог справиться с отчаянием и не мог собраться с мыслями. Его сердце раздирала боль от холода, которым обжёг его тот, кого, пожалуй, по-настоящему он только и любил. Мучительным рефреном звучало в душе, что всё, что произошло — это вполне справедливо, это всё по заслугам, но… Самой большой болью была та грубость, с которой тот сорвал с него снаряжение, и та нежность, с которой тот взял на руки противоречащего. Наставник стал верным его паладином, забыв своих детей… Ревность и ненависть к противоречащему разъедали его сердце, беспомощное состояние и одиночество ввергали в уныние, не было сил бороться.

Когда его вязал Александр, он специально напрягал мышцы, чтобы увеличить их объем, чтобы потом можно было расслабиться, чем и ослабить натяжение веревки. Но теперь, когда он мышцы ослабил и попытался немного высвободиться, он понял, что это невозможно: Наставник связал его с учётом этого им обоим известного приёма: веревки держали его так же плотно.

— А, чтоб тебя… адово ты отродье, — с горечью выругался Серафим. — Ты действительно решил не давать мне шанса. Ты и взаправду решил меня убить.

Единственной возможностью было попытаться расшатать или сломать то деревце, к которому он был привязан, и он сразу решил заняться этим, пока ещё есть силы, пока он ещё чувствовал свои руки. Он упёрся ногами в землю, надавив спиной на ствол дерева, проверяя его на прочность. Но оно даже не спружинило… Он снова упёрся ногами в землю и ударил в него спиной снова и снова. Он попытался наклониться вправо и влево, снова давил на него лопатками, пока в какой-то момент не почувствовал, как в его корнях что-то хрустнуло. Он посмотрел на землю и понял, что деревце выросло на скалах и не могло хорошо укорениться в неглубокой почве, и надо попробовать расшатать и вырвать его с корнем. Он стал давить на него в направлении наклона скалы, усиливая давление тяжестью своего веса.

Невыносимая боль пронизывала вывернутые суставы его рук, но он не ослаблял усилия, утешая себя тем, что если болит, то он ещё жив. В корнях хрустнуло ещё и ещё, и наконец, дерево стало клониться, пока с мощным щелчком не обломилась какая-то крупная корневая артерия, и оно повалилось, увлекая Серафима набок. В этом положении верёвки немного ослабли, и он стал вновь пытаться выскользнуть из них. Это отнимало много времени, но стало уже вполне привычно. Положение лежа облегчило боль в суставах, и он занимался делом технично и спокойно, больше не опасаясь за свою жизнь.

Когда, наконец, он высвободился из верёвок, которыми был привязан к дереву, то сразу сел и попробовал на крепость веревки, которыми были связаны его запястья. Он также, когда Александр вязал руки, пытался раздвинуть запястья, препятствуя Александру сомкнуть их, но тот, обладая совершенно неимоверной силой, всё-таки смог скрутить их так плотно, что он уже не чувствовал своих пальцев. Перетереть о скалы веревку было невозможно: это был тактический шнур, его можно было перерезать только особым лезвием или пережечь плазменной зажигалкой. Дополнительным препятствием явилось то, что шнур был наложен поверх тактических перчаток, что делало невозможной вообще попытку как-то выскользнуть из петли.

Понимая, что бессмысленно, он всё же прошёлся вокруг костра, но не нашёл ничего из того, что могло бы ему помочь. И тут он вспомнил, что Александр спрашивал насчёт своего снаряжения, а Андрей ответил, что выбросил его в пропасть. Его сердце загорелось надеждой, когда он вспомнил, что во время наблюдения за обольщённым, он видел, как тот спускался со скалы и что-то делал на краю обрывистой расщелины.

Он быстро боком спустился вниз и через несколько минут уже нашёл это место. Он обратил внимание, что один из камней стоит на разрытой земле, упёрся в него ногой и отодвинул его, затем стал носками и пятками берцовых ботинок разрывать землю, пока не наткнулся на что-то твёрдое. Тогда он сел к ямке спиной, вытащил связанными руками нож, положил его на землю, встал и рассмотрел его. Это был нож Савватия. Значит, возможно, в ямке мог быть и второй нож — нож Александра. Ещё раз связанными руками осмотрев ямку, он вытащил и его. Его лезвие было длиннее и больше подходило для дела. Серафим воткнул нож в землю под углом, заточенной стороной полотна лезвия вверх, рукоятку ножа утвердил в углублении камня и быстрыми движениями, водя от земли до упора ножа по лезвию, перепилил сначала одну, затем и все веревки.

Медленно и торжествующе он поднялся на ноги, с ненавистью скрывая с запястий остатки верёвок, вынул из земли нож Александра, обтёр его от комков грязи о рукав кителя, и с ухмылкой сказал:

— Неплохо мы разменялись, отец Александр. У тебя — мой нож, у меня — твой.

Он наклонился, чтобы рассмотреть дно расщелины, и обнаружил на склоне рядом с молодой сосенкой поручень с навигационной системой и, довольно хмыкнув, начал спускаться вниз. Когда он добрался до поручня, он сразу его надел и включил, убедившись, что он работает. Но без шлема его можно было использовать только, как навигатор. Шлем мог скатиться ниже, и поэтому он как следует осмотрел весь склон в радиусе возможного броска хиляка Андрея и обнаружил шлем в густых зарослях соснового подлеска.

С благоговением, как победный венец, он водрузил шлем себе на голову, включил сопряжение с навигационной системой и почувствовал себя совсем хорошо. Теперь с помощью заработавшей системы «Следопыт» он быстро нашёл обе платформы бронеразгрузочной системы и пять магазинов. Не мог найти шестой, но потом понял, что он, скорее всего, был в винтовке Александра, которой пришлось пожертвовать, когда эвакуировали Александра со склона обрыва. Этого было жаль. Два ножа против винтовки и ножа… Ну, ничего, что Бог послал…

Он отмахнулся от воспоминаний, как они трое, Александр, Максим и Серафим, обнявшись, оплакивали Савватия, и, поблагодарив Бога за своё избавление, от всей души попросил Господа предать ему в руки отца Александра и противоречащего. Но сначала стоило срочно узнать, что случилось с братом Максимом. Была слабая надежда, что, увидев его живым, отец Александр хоть немного вразумится.

И Серафим бросился бежать к уступу, где он оставил Максима. Когда он к нему приблизился, то сразу заметил под уступом холм, похожий на могилу, и в ужасе остановился. Могилу рыли, но до конца не разрыли. Вокруг неё были следы ботинок, это, скорее всего, были следы Александра. Он бросился разгребать песок и, обнаружив тушу убитого им оленя, нервно выдохнул и стёр со лба пот. Затем Серафим буквально взлетел на уступ и осмотрелся. Следов ночной бойни не было. Куда подевались волчьи трупы? Он прошёлся между деревьями и обнаружил их аккуратно сложенными штабелями на некотором удалении. Он них уже шёл смрад.

Он вернулся к уступу, и «Следопыт» подсказал ему, что есть метка на дереве. Он подошёл к сосне и увидел, что на её коре ножом вырезан крест, под ним вензель брата Максима, а под ним по-древнегречески два слова, а под ними стрелка вниз. Серафим посмотрел вниз и увидел разрытый схрон, в котором лежала винтовка Максима. Он схватил её, осмотрел и обнаружил, что она в состоянии негодности: были оплавлены и деформированы углепластиковый магазин и пламегаситель.

Это какой же должна быть высокой температура, чтобы расплавить сверхпрочный пластик! Но не могла же молния ударить в брата Максима, причинив вред только винтовке, а он остался жив и даже был способен её закопать! Серафим поднялся и снова прочитал надпись. Это были те слова, которые прокричал ему Александр… Вдруг Серафим всё понял.

— «Я ухожу, я люблю тебя»?! Ах ты, принц византийский! Блаженный вундеркинд! Широкополушарный интеллектуал! Это только тебе, наша духовная элита, могло прийти в голову сделать надпись на древнегреческом, в котором в каждом слове не менее пяти значений! Ну, вот скажи мне, голова, как мог перевести эту надпись Наставник, увидев залитую кровью землю и могилу для оленя?!

Он расхохотался. Он смеялся так, что у него иссякли все силы, и он повалился на колени. На самом деле он был очень счастлив, и спектр его эмоций был от желания при встрече яростно набить Максиму его очаровательную морду до желания расцеловать её.

Насмеявшись вдоволь, он в хорошем расположении духа пошёл к костру в надежде обнаружить, чем можно поживиться, и нашёл среди углей обгоревший шампур с обуглившимся мясом, который швырнул в костёр Александр.

— Спасибо, Наставник, — сказал Серафим, — Накормил! Что бы я сейчас без тебя делал?

Он с аппетитом съел мясо, облизал шампур, посетовав, что нечем запить: в «медузе» бронеразгруза Александра было так же сухо, как в Ацидалийском море Марса. Потом помолился, поблагодарил Господа за еду, включил «Следопыт» и, быстро взяв след, двинулся по нему.

Судя по следу, Максим сильно хромал, следовательно, шёл не быстро и не мог уйти далеко. Сначала Максим пошёл туда же, куда ушёл Серафим, но в какой-то момент повернул к реке.

«Эх, жалко, — подумал Серафим, — пройди ты вперёд ещё немного, и я бы тебя встретил! Где, брат Максим, твоё упорство и желание добиваться поставленных целей!»

Стемнело. Серафим по следам Максима достиг реки. Очевидно, тут Максим набирал воду. Серафим поступил так же, затем поднялся на высокий берег и решил устроиться тут на ночлег. Он отошёл в лес подальше от влажной прохлады реки, нашёл в корнях деревьев ложбинку с толстым уютным мхом и, в блаженстве развалившись на нём, тут же заснул.

Когда уже рассвело, он бодро поднялся и быстрым шагом, иногда срываясь на бег, двигался до тех пор, пока не обнаружил стоянку туристов на берегу реки. Тут у Максима была лежанка, видимо, с этой точки он наблюдал за ними, затем спустился вниз.

Серафим тоже сверху осмотрел стоянку. Двое человек, парень и девушка, собирали палатку. У костра сидела ещё одна девушка и завывала. Тем же двоим не было до неё никакого дела. Следы Максима явно вели к их лагерю. Что было делать? Серафим начал спускаться.

Увидев его, спускающегося с высокого берега, девушка вскочила и быстро пошла к нему навстречу. Серафим стал замедлять ход, а девушка — ускоряться. Затем она и вовсе подбежала к нему, и обняла поверх бронеразгруза за талию. Она была совсем малолеткой и ростом еле доставала до его груди, а её руки даже не смыкались у него за спиной. Он, оторопев, вскинул руки, потом аккуратно по-отечески похлопал её по спине.

— Спасибо, спасибо, детка, — покровительным тоном сказал он. — И я в восторге от нашей встречи!

Девушка, услышав его голос, вздрогнула и отшатнулась. Она всмотрелась в его лицо через монитор шлема и, закричав, бросилась бежать обратно.

— Ну что за цирк! — всплеснул руками Серафим и пошёл за ней.

Ребята бросили собирать палатку и уставились на него. Он, проходя мимо них, всмотрелся в их глаза и с усмешкой заметил:

— Никогда не знал, что есть особый экстаз в том, чтобы на трансах собирать палатку!

Он дошёл до костра и втянул носом воздух, но не пахло ничем съедобным. У костра лежали чипсы и недопитые банки с колой и энергетиком.

— Простите за вторжение, — как можно более миролюбиво проговорил Серафим. — Я ищу своего друга. Может быть, он проходил тут мимо вас? Он такой же, как я, только менее симпатичный, полудохлый и хромой.

Все молчали и, раскрыв рот, смотрели на него. Вдруг девушка замотала головой и сказала:

— Ты чё? Не. Он — топовый красавчег, и как лось сильный, и офигительно бомбезный.

Серафим с удивлением посмотрел на неё и сказал:

— Ага. Значит, он себя и тут уже проявил. И что он натворил?

Девушка, та, что была под трансом, вдруг беспричинно захохотала.

— Да он ваще!!! — закричал парень и сделал такое движение руками, как будто хотел ладонями расшибить себе лоб. — Он спёр нашу аптечку, чуть не грохнул Тимоху и всю братву вслед за ним, отжал у него тёлку и ночью отмочалил её так, что до сих пор ноет по нему, достала.

Серафим слушал его с восторгом.

— Как это похоже на брата Максима, — ласково сказал он. — Я всегда знал всю правду о нём. Но хотелось бы узнать больше подробностей. Где же его избранница, чтобы я мог взять у неё интервью?

Парень ткнул колышком от палатки в сторону заплаканной девчушки. Серафим расплылся в улыбке, когда понял, почему ему был оказан такой тёплый приём. Но каков брат Максим! Польстился на малолетнюю малолеточку!

— Ну, милая, тогда наливай чайку и давай-ка расскажи, с чего это тут у вас вдруг сложился стихийный любовный треугольник?

Девушка взяла кружку, налила кипятка и бросила в неё чайную таблетку, затем протянула ему чипсов и задумчиво села, натянув капюшон, засунув руки в карманы, поджав ноги и глядя на огонь. Серафим, сняв шлем, пил чайное пойло, хрустел чипсами и бесцеремонно разглядывал её.

— А что за Тимоха? Это твой парень?

Девушка кивнула и продолжила молчать.

— Итак, мы остановились на том, что мой друг офигительно бомбезный, — не унимался Серафим. — Что за драку он тут устроил?

— Не, — покачала головой девчушка. — Он не устраивал. Ты чё? Он хороший. Это Тимоха ночью хотел его прибить, пока мы лежали вместе.

— О-о-о, его можно понять, — с набитыми чипсами ртом сказал Серафим. — И что, не получилось?

— Аха… неа. Он ваще крутой. И сказал, что отморозков не боится. Их было много, и они его сами боялись.

— Где же сейчас твой герой? — забрасывая новую партию чипсов себе в рот, спросил Серафим.

— Он ушёл шариться в деревне сектантов. Обещал достать оттедова мамку Владика.

Серафим поперхнулся чипсами и закашлял.

— Деревня сектантов?! Что это значит?

— Да есть тут такая, — вдруг вмешался в разговор парень. — Достали эти сектанты. Цепляются ко всем пацанам в полисе, фигню всякую впаривают про Бога. Мамку Владика утянули в секту. Да не будет он ничё Владику делать. Он сам — грёбанный сектант. Когда он голый был, Тимоха и Олик на нём крест видали!

— Ах, вот как? Даже крест на нём видали?

— А чё, мож у тебя тоже есть? — с напором спросил парень.

— А ты рассмотри меня, когда я буду голый, — со злостью ответил Серафим и чуть привстал. Парень тут же отступил, Серафим сел на место и вскрыл вторую упаковку солёных чипсов.

— Итак, Олик… — продолжил Серафим.

— Он называл меня Ольгой! — со слезами вскричала она.

Серафим многозначительно посмотрел на неё и продолжил:

— Итак, Ольга, в каком же направлении он ушёл?

— Да он спёр наш катамаран и учесал вниз по реке, — взорвался снова парень. — Это чё за пипец какой-то? Мы вызвали ментов, а они не чешутся!

— Он просил не вызывать ментов! — закричала и заплакала Ольга.

— Э… ментов? — обеспокоился Серафим. — Ну, спасибо, ребята, за хлеб и соль! — Он со вздохом отложил недоеденную пачку чипсов. — Прощайте, мне пора!

Серафим встал, отряхнул себя от крошек и быстро пошёл. Не успел он пройти и десяти шагов, как из-за скалы на повороте реки плавно вылетел квадрокоптер и завис над туристическим лагерем.

— Немедленно бросить оружие на землю, и руки за голову! — Прозвучал из квадрокоптера металлический голос, и он увидел, как из раскрытого люка в него целится дуло винтореза.

Серафим положил шлем на землю, показал свои руки пустыми, затем вытащил из-за под бронеразгруза нож Александра и бросил его так, чтобы он воткнулся рядом в землю. Нож Савватия он пока не собирался светить, в надежде, что пока он внутри бронеразгруза, его не обнаружат, и, заложив руки за голову, повернулся к ним спиной, показывая, что у него и на спине ничего нет.

— Пожалуйста, стойте на месте и не двигайтесь, — голос из металлического стал более вежливым.

Квадрокоптер начал снижение. Садиться, собственно, ему было некуда, поэтому он большей частью завис над водой, в нём открылся входной люк и выдвинулась лестница. По ней сбежали четверо полицейских с короткими карабинами и, держа Серафима на прицеле, осторожно приблизились к нему.

— Поверните, пожалуйста, к сканеру лицо для идентификации вашей личности, — снова вежливо его попросили.

Серафим, не опуская рук, медленно повернулся. Возникла какая-то длительная пауза, после чего вежливый голос сказал:

— Пожалуйста, немедленно бросьте на землю другой нож и поднимитесь на борт для повторной попытки идентификации вашей личности.

— Что, сбой в системе? — довольно улыбнулся Серафим, с сожалением вытащил нож Савватия и, бросив его на землю, охотно двинулся к квадрокоптеру.

Один полицейский с карабином поднял его ножи. Другой властно положил ему руку на плечо.

Серафим обернулся и рявкнул на него так, что тот отдернул руку:

— А ну без рук! Не видишь?! Я военный! Я дисциплинированный!

И сам поднялся по ступеням и вошёл в люк.

Его встретили ещё два наставленных на него ствола.

— Протяните, пожалуйста, руки, чтобы вам могли надеть наручники.

— Это лишнее, — грозно сказал Серафим. — Я и так всё вчерашнее утро просидел на цепи у дерева, и на ближайшее время лимит исчерпан.

— Вы обязаны надеть наручники до момента идентификации вашей личности в целях вашей же безопасности в рамках программы по противодействию деятельности незаконных террористических формирований. Наручники магнитные, они не причинят вам дискомфорта.

— Я буду жаловаться, — сказал Серафим. — Я не намерен надевать наручники из-за того, что не прошла моя идентификация. Это ваши, а не мои проблемы. Немедленно свяжитесь с вашим начальством. С полковником Прохановым. Вы должны были прилететь нас спасать, а не заставлять в ствол смотреть и, тем более, лишать свободы передвижения.

Снова возникла пауза, и Серафим огляделся. Это был стандартный полицейский квадрокоптер, какой они уже задействовали в столице.

Полицейские, которые оставались вне квадролёта, допрашивали плачущую Олю и парня с девушкой. Затем их также погрузили на борт, закинув их сдутые палатки, какие-то тюки и вещи. В салоне стало тесно.

Наконец вежливый голос произнёс:

— Полковник Проханов подтверждает в отношении вас необходимость ограничения свободы в виде наручников до идентификации вашей личности.

— В смысле?!! — разгневался Серафим.

— Немедленно вытяните руки вперёд и не оказывайте сопротивления, иначе к вам будет применена сила.

— Если вы меня хоть пальцем тронете, я разнесу ваш квадролёт! Вы не посмеете внутри птицы открыть по мне огонь, а я покажу вам мастер-класс по CQB! — вскипел Серафим. — Давайте лучше взлетайте, уж скорее довезите меня до Управления, чтобы прекратить эту комедию!

— Если вы нападёте на полицейских, то в отношении вас последует уголовное преследование…

— Если вы нападёте на меня, то от уголовного преследования вас не спасёт отсутствие идентификационных данных о моей личности! И тут свидетели есть, что я вас предупреждал! Взлетайте уж, не натягивайте мои нервы!

Удивительно, но это подействовало. Была втянута лестница, задраен люк, и квадрокоптер плавно набрал высоту и полетел над рекой в сторону мегаполиса.

Напротив Серафима сидела пара полицейских, которые держали на коленях карабины и глядели на него в бешеном напряжении.

— Оля, передай чипсы, — сказал Серафим девушке.

Оля вытащила из бэкбэг вскрытую и недоеденную Серафимом пачку чипсов, постучала по спине полицейского и попросила передать ему. Полицейский нехотя взял их и с опаской передал Серафиму, тот его поблагодарил и стал с хрустом смачно их поедать. Воздух кабины наполнится вкусным запахом специй. Один из полицейских не выдержал, улыбнулся и, пряча улыбку, наклонил голову. Серафим забросил в рот пачку чипсов и подмигнул ему.

— Оля, передай энергетик, пожалуйста, — снова попросил он, и Оля снова полезла в бэгбэк и передала через полицейского банку с напитком.

Серафим вскрыл её и с наслаждением сделал несколько глубоких глотков.

— Ну и как бы я сделал всё это в наручниках? — объяснил он полицейским. — А ведь у меня четвёртый день в брюхе пусто, и от сухости в горле прилипает к нёбу язык!

Он положил под голову свёрнутый чужой термоспальник и разлёгся на сидении, благо рядом с ним сесть никто не решился.

Квадрокоптер приземлился на знакомой площадке. Серафима провели к дверям Управления. По пути он бросил взгляд на пустующую взлётную площадку для Q7-Торнадо и вздохнул, вспоминая эту великолепную птицу. Наверное, за неё с него сейчас и спросят, решил он, но всё ещё терялся в догадках и сомнениях.

Его провели через шумный зал, переполненный народом. Это были в основном потерпевшие, которые что-то доказывали скучным уставшим полицейским, те фиксировали их показания. У кого-то на физиономии были синяки, кто-то сидел в наручниках.

— Жизнь мегаполиса кипит? — то ли с вопросом, то ли с утверждением обратился Серафим к полицейскому, который ему ранее улыбнулся. Серафим почувствовал от него какое-то участие и пытался это эксплуатировать.

Но полицейский, ожидаемо, ничего ему не ответил, только быстро глянул в его сторону.

Его вывели в холл, вызвали элеватор, подняли на какой-то этаж и ввели в кабинет с большим панорамным окном, за которым были видны небоскрёбы мегаполиса. За столом сидел полковник Проханов, который, увидев Серафима, разулыбался.

— Послушник Серафим? Рад нашей новой встрече!

Полковник встал ему навстречу, подошёл, пожал руку, взял под локоть и усадил в кресло. После двое из четырёх сопровождающих Серафима вышли, но двое остались у дверей за его спиной.

Серафим удобно развалился в шикарном кресле. Слишком быстрая смена обстановки вызывала в нём какие-то необычные чувства: он терял ощущение реальности происходящего. Более реальным было то, что происходило там, в горах.

— Вы не боитесь, что я испачкаю ваше кресло? — На всякий случай осведомился Серафим. — Я давно не мылся и не пользовался антиперсперантом, моё снаряжение пропахло дымом костра и волчьей кровью, уж не говоря, что из бронеразгруза ещё долго надо вытряхивать хвойные иголки и насекомых… Зачем вы прервали выполнение моей миссии?

Полковник держал его цепким взглядом, на его губах играла улыбка.

— Ну, во-первых, чтобы выразить вам своё восхищение.

Серафим сделал удивлённый вид.

— Я вас внимательно слушаю. Знаете, так редко удаётся в обители потешить своё греховное тщеславие!

— Мы нашли Q7. Вы смогли ювелирно посадить его в горах. Вы — действительно пилот от Бога! В нашем Управлении таких не имеется.

— О, я польщён, и буду весьма благодарен, если вы продолжите и скажите обо мне ещё что-нибудь лестное!

— С радостью! Извольте ещё: ваша лётная подготовка у многих вызывает восхищение и, если у вас появится время, мы бы хотели видеть вас в числе наших инструкторов. Могу ли я предложить вам чашечку чая или кофе?

— Да, от кофе не откажусь, пожалуй. А также и от сэндвича, — быстро отреагировал Серафим и продолжил: — Я, конечно, бесспорно хорош. Но нельзя не похвалить и достоинство птицы. Управлять ею было для меня наслаждением. Я очень сожалею, что лавина нанесла ей такие повреждения. Моё сердце болит, я безутешен.

— Пусть ваше сердце успокоится, — с усмешкой сказал полковник. Он включил кофемашину, и комната наполнилась ароматом молотого кофе. — Повреждения незначительные. Её уже доставили грузовым транспортом к месту ремонта и вовсю ведется работа по восстановлению корпуса и двигателя. Также мы нашли в полном порядке ваш патронный ящик и медицинский бокс. Вы сможете забрать их в любое время.

Кофе тонкой струйкой наполнил чашку. Полковник поставил её на фарфоровое блюдце.

— Вам с сахаром? — учтиво уточнил он.

— Три кусочка, пожалуйста, — кивнул Серафим.

Полковник щипцами положил сахар на блюдце и подал ему чашку. Серафим побросал сахар в кофе, размешал его серебряной ложечкой, с блаженством сделал маленький глоток и спросил:

— Итак, вы сказали, что это — во-первых. Следовательно, есть и во-вторых?

— Да, послушник Серафим. Ваш епископ Арсений все эти дни был обеспокоен отсутствием какой-либо информации о судьбе вашей группы и очень просит немедленно связаться с ним.

Серафим отпил ещё глоточек и ответил:

— Увы, пока это невозможно.

— Почему же?

— У меня нет псифона, а связываться по другим каналам нам запрещено из-за возможной ненадежности шифрования информации канала.

— Почему же у вас нет псифона?

— Так вышло, — опустив глаза, неопределенно ответил Серафим и отпил ещё глоток.

— Вы легко можете воспользоваться полицейским каналом для связи. Или считаете его недостаточно надёжным?

— Хорошо, — безразлично ответил Серафим. — Если владыка благословит.

— Он благословит, — усмехнулся полковник.

Принесли сэндвич, и Серафим с аппетитом его сжевал. Он допил кофе и поставил чашечку с блюдцем полковнику на стол.

— Что-нибудь ещё? — спросил полковник.

— Да, пожалуй. Мне бы хотелось сегодня на ночь иметь место, где можно было бы привести в порядок себя и снаряжение.

— Пожалуйста! Мы можем предоставить в ваше распоряжение бокс для командированных сотрудников полиции на то время, которое сочтёте нужным.

— Спасибо, я долго у вас не задержусь. Вы прервали выполнение моей миссии, и мне немедленно придётся вернуться к её исполнению.

— Если не секрет… — Полковник снизил тон голоса. — В чём же состоит ваша миссия? Если в вашей задаче поимка особо опасных преступников, почему архиепископия не обращается с этой задачей в полицию? У нас больше возможностей и средств для оперативно-розыскных мероприятий.

Серафим поднял на него беззаботные глаза и спокойно ответил:

— Я думаю, с этими вопросами лучше обратиться в архиепископию. А цель миссии? Как же не секрет? Это секрет. Я — простой послушник. Мне дали послушание — я послушался.

— Вот бы и нам таких послушников на службу, — улыбнулся полковник. — Нынче церковь хорошо устроилась. Свой спецназ. Свои исправительно-трудовые лагеря… Если ей надо — сотрудничает с полицией. Если не надо — не сотрудничает.

— Это потому, что у нас церковь отделена от государства, — заметил Серафим.

— И вы и вправду верите в Бога? — серьёзно спросил полковник.

— Конечно, — кивнул Серафим. — Разве возможно осмыслить существование мира и человека иначе, как через Творение? Разве вас не преследует состояние «растревоженной экзистенции»?

— Простите, что? — переспросил полковник.

— Разве вас не мучают экзистенциальные вопросы? Вот, я выкачу вам по Кьеркегору полный список, выбирайте: «Где я? Кто я? Как я пришёл сюда? Что это за вещь, которую называют миром? Что это слово значит? Кто тот, кто заманил меня в бытие и теперь покидает меня? Как я оказался в этом мире? Почему со мной не посоветовались, почему не познакомили с его обычаями, а просто сунули в один ряд с другими? Как я обрёл интерес к этому большому предприятию, которое называется реальностью? И почему я вообще должен иметь интерес к нему? Где директор? Я хотел бы сделать ему мои замечания. Никакого директора нет? Но к кому я тогда обращусь с моей жалобой? Могу ли я просить, чтобы и моя точка зрения была принята к рассмотрению? Или если нужно принять мир таким, каков он есть, не лучше ли было бы вовсе не узнавать, каков он»?

Полковник наморщил лоб.

— В молодости мучили. Потом я понял, что ответа на них нет. И перестал задаваться ими.

— Значит, не сильно мучили. А я вот не перестал. У меня было тяжёлое детство, и мне необходимо было разобраться, за что мне такие мучения.

— И вы разобрались? Во всех ваших мучениях оказался виноват Бог?

— Да. Я разобрался. Небольшой спойлер: во всех наших мучениях оказался виноват человек. Тот, кто был сотворён для счастья, но оказался непослушен Богу, творил сам, что хотел, и дела его оказались злыми.

— Но разве Бог не мог остановить его и навести порядок?

— Почему же, мог. Но для этого Ему нужно было либо лишить человека свободы выбора, либо просто уничтожить. Он уже топил его однажды и больше не хотел. Он любит Своё творение. И поэтому в том мире, где правит человеческое зло, у Него власти меньше, чем у полицейского.

Полковник улыбнулся.

— А как же дьявол? Он-то существует?

— Несомненно. Это интегральное человеческое зло, которое всё время нарастает. Потому что не происходит покаяние человечества.

— Но может ли оно быть сосредоточенно в одном конкретном человеке?

— О, да, — насупился Серафим. — Существуют предельно инфернальные личности…

Полковник мёртвой хваткой глаз вцепился в него и спросил:

— Можно ли сказать, что цель вашей миссии — задержание или ликвидация такой предельно инфернальной личности?

Серафим замер и настороженно посмотрел на него.

— Можно сказать что угодно, — медленно произнёс он и натянуто улыбнулся.

Полковник безотрывно смотрел в его глаза и продолжал:

— А вам действительно не страшно сталкиваться с дьявольщиной? Вас действительно ничто не может испугать? Схождение лавин? Аномальная гроза, не только для этого времени, но и для этого места, вызванная внезапным сбоем над отдельно взятым районом орбитального климатического стабилизатора? Нападение стаи волков, которые от человека обычно держатся на расстоянии? Вы всё преодолеваете? Вы всех побеждаете?

Серафим пожал плечами:

— Полковник, самый большой враг человеку — это сам же человек. Кто боролся со своими страстями и победил их, кто совершил внутренний джихад, того внешние опасности вовсе уже не пугают.

Полковник опустил взгляд и сказал тихим голосом, как будто сам себе:

— Я человека не боюсь… Честно говоря, меня пугает только всякая дьявольщина…

— Это просто потому, что вы не владеете стратегией и тактикой, как с ней бороться, — прокомментировал Серафим.

— А она существует?

— Конечно, существует. Этот дух побеждается молитвой и постом. И контрольным выстрелом в голову.

— Молитвой и постом?! Это единственное, чего я не умею, — сухо засмеялся полковник.

— А напрасно, — назидательным тоном сказал Серафим. — Богом для этого и дана вам жизнь, чтобы этому научиться.

— Я подумаю об этом, — то ли в шутку, то ли всерьёз пообещал Серафиму полковник. — Итак, именно поэтому архиепископия не задействует полицию?

— Когда полиция покается, и со слезами и плачем обратится к Отцу нашему Небесному с молитвой о прощении её грехов тяжких, и примет Христа своим Спасителем и Богом… вот тогда архиепископия будет давать задания по ликвидации дьявола и полиции. Не отчаивайтесь, дружище! У вас всё ещё впереди! Я буду коленопреклонённо молиться о вашем покаянии!

— О-у… благодарю вас, — вздёрнув брови, со смехом проговорил полковник.

— Напрасно смеётесь. Но да простит вас Господь, да помилует.

Полковник откашлялся в кулак, а Серафим встал и небрежно произнёс:

— Итак, вы всё узнали? Могу ли я теперь узнать, куда доставлено тело послушника Савватия?

Полковник с непониманием взглянул на него.

— Послушника Савватия?

— Как же: вы птицу нашли, патронный ящик нашли, а его не нашли?

— Нет, а где мы его должны были найти?

Серафим в замешательстве посмотрел на него, не шутит ли он, и задумчиво произнёс:

— Полковник… я могу идти?

Полковник развёл руками:

— Увы, нет. Я могу отпустить вас, только если мне даст на это разрешение ваш епископ.

«О, как!», — подумал Серафим, но вслух сказал:

— Полковник! Поздравляю! Вы делаете успехи в послушании! Надеюсь скоро увидеть вас в нашей обители!

Он развернулся и пошёл к выходу. Полковник дал знак, и ему дорогу преградили охраняющие полицейские.

— Вы серьёзно?! — обернувшись на полковника, с удивлением спросил Серафим.

— Да, вполне, — напряжённо ответил полковник. — Прошу вас, чтобы сохранить наши добрые отношения… Знаете, вы мне глубоко симпатичны… Поэтому хочу дать вам совет… Примите его, если хотите, как простую отеческую старческую опеку… Свяжитесь с епископом. Иначе это будет стоить вам жизни.

Серафим и полковник несколько мгновений смотрели друг другу в глаза. После Серафим опустил голову в молитве и размышлении. Полковник ему не мешал. Наконец, Серафим поднял голову и весело сказал:

— Хорошо, полковник. Только, чур, не подслушивать!

Полковник криво усмехнулся и сказал:

— А этого я вам не обещаю, мой друг.

Он дал знак полицейским, и те сразу вышли и встали за стеклянными дверями. Полковник поднёс к лицу псифон, набрал идентификатор и сказал:

— Епископ Арсений, добрый день.

«Добрый, уважаемый полковник! Рад вас слышать! Неужели у вас есть для меня новости?»

— Да, есть, — ответил полковник. — Мы нашли послушника Серафима.

«О, мой Господь… Слава Богу. Жив ли он?»

— Да, он жив.

«А остальные?»

— К сожалению, из-за аномальной плотности облаков и озонирования воздуха невозможно воспользоваться средствами внеземного слежения, поэтому не удаётся пока найти остальных.

Серафим в удивлении слушал их.

«Где же Серафим, что с ним?»

— Он здесь, стоит рядом со мной.

«О, мой Господь! Пожалуйста, дайте мне срочно переговорить с ним!»

Полковник снял со своей руки псифон и протянул его Серафиму. Серафим с тяжёлым сердцем взял его и надел на запястье.

— Владыка, благословите!

«Да благословит тебя Господь, сын мой! О, сколько дней провёл я без сна и в молитве с того момента, как пропала с вами связь! Сын мой, что у вас случилось?»

— Владыка, — медленно заговорил Серафим, опустив глаза, чтобы не видеть взгляд полковника. — Вы же уже знаете, какому мы подверглись дьявольскому нападению… Мы не смогли перехватить противоречащего на перевале… он выжил после огня из четырёх стволов. После этого на нас сошла лавина, и… мы чудом выжили… все выжили…

«Почему же вы не доложили об этом? Почему стали не активны ваши псифоны?»

— Отец Александр дал приказ снять их и лично уничтожил. Он опасался воздействия на нас силы противоречащего через пси-отношения…

«Но как это возможно, сын мой?»

— Вы не знаете до конца, с чем мы столкнулись, владыка. Противоречащий может всё.

«Что же случилось? Где отец Александр, где твои братья?»

— Нам пришлось рассредоточиться, чтобы повысить эффективность поиска следов противоречащего и обольщённого…

«Это зря… Если вам не удалось это сделать вместе, как же вы сделаете это по одиночке?»

— Владыка… Район поисков очень широкий. Если бы мы были вместе, мы не смогли бы его эффективно охватить.

«Но если вы его найдёте, как же вы сообщите друг другу об этом, если у вас нет связи?»

— Владыка, ситуация экстремальная. Достаточно, если хоть кто-то его найдёт и сможет его убить.

«Держится ли отец Александр? Не действует ли в нём яд противоречащего?»

У Серафима свело разбитую челюсть. Он прошёлся языком по осколкам зуба, тяжело вздохнул и сказал:

— Он держится. Он — кремень. До того, как мы рассредоточились, он не давал ни нам, ни себе ни еды, ни сна, ни отдыха.

«О, сын мой Серафим! Я чувствую, что у тебя тяжело на сердце! Не ранил ли тебя своими чарами противоречащий? Прошу тебя немедленно вступить со мной в пси-отношения, чтобы я смог отогреть тебя своей любовью!»

Серафим коротко глянул на полковника и ответил:

— Владыка… Я не могу это сделать сейчас… Я нахожусь в помещении, где много посторонних людей. Я ощущаю вашу молитву и вашу любовь каждую минуту и благодарю вас за ваше человеколюбивое сердце… Я с радостью припаду к вашим ногам, как только прибуду в обитель, и открою вам все свои греховные помыслы… ибо много их у меня…

«Послушник Серафим! Ты — удивительный самоцвет в убранстве моей митры! Скажи, что ты планируешь предпринять в ближайшее время?»

— К сожалению, владыка, полицейские грубо прервали мои поиски и доставили меня в полис для идентификации. Мне придётся вернутся, чтобы продолжить их. Как только наша миссия будет выполнена, мы выйдем с вами на связь и доложим о победе. Прошу вас, дайте указание полковнику Проханову, чтобы он более ни одной минуты меня не задерживал.

«С радостью, сын мой. Передай ему псифон».

Серафим сорвал с руки браслет и с облегчением передал его полковнику. Тот, странно глядя на него, надел браслет.

— На связи полковник Проханов, — сказал он.

«Полковник! От всей души благодарю вас за ревностное служение. Спасибо за то, что успокоили моё сердце и нашли нашего драгоценного послушника Серафима. Я получил утешающие меня вести. Прошу вас, отпустите его и окажите ему всевозможную помощь и поддержку».

— Хорошо, епископ Арсений. Прошу вас тогда забрать ваше заявление из полиции и поставить вашу оценку о нашей работе.

«Конечно, считайте: уже забрал. Оценка самая положительная! Спасибо за работу!»

Владыка завершил сеанс связи.

Полковник странно посмотрел в глаза Серафима.

— В чём дело, полковник? — встревожился Серафим.

— Челюсть сильно болит? — холодно спросил полковник. — Что, у брата тяжёлая рука?

Серафим молчал и внимательно смотрел ему в глаза. Полковник оказался достаточно проницательным, и отпираться не было никакого смысла. И тогда он произнёс:

— Нет, не сильно. Всегда бывает… в пределах отношений братской любви.

— Ведь вы ему солгали, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнёс полковник.

— С чего вы взяли? — как можно более спокойно сказал Серафим.

— С того, что вы отказались вступить с ним в пси-отношения.

Серафим опустил голову и исподлобья посмотрел на него жёстким взглядом.

— У меня аллергия на пси-отношения, — хриплым голосом проговорил он. — Я вещь в себе.

Полковник молча протянул ему электронный пропуск на выход и карту на бокс в гостинице. Серафим коротко кивнул, выдернул их из его руки, развернулся и вышел из кабинета, спустился на контрольно-пропускной пункт, отдал пропуск и забрал изъятые у него вещи. Затем он вышел из раздвижных дверей Управления на улицу и остановился, вдыхая прохладный воздух и слушая шум мегаполиса.

— Отец Александр, — медленно проговорил он, мысленным взором обращаясь к тому, которого ещё любил. — Я тоже не выдал тебя церковному суду на истязание в Козеозёрском монастыре. Но не думай, что это — око за око, и зуб за зуб! Нет! Я остаюсь с тобой в евангельских отношениях братской любви. Я очень люблю тебя и, пока я жив, ни одной твари не позволю причинить тебе нечеловеческие страдания и мучения. Я сам должен тебя убить. Я найду тебя. Это только наше с тобой дело.

Гостиничный блок располагался на территории Управления. Серафим сдал на проходной карту и получил взамен электронный ключ от гостиничного номера. Он поднялся в номер, прямо посреди комнаты скинул с себя всё снаряжение и одежду, закинул их в чистку и отправился в душ. Мылся он с наслаждением и завидовал сам себе. Когда он закончил, он вскрыл упаковку со свежим белоснежным безразмерным бельем, которое лежало в ванной на полке, и другую упаковку с тапками с логотипом Управления. Он вернулся в комнату, завалился в свежую постель и, заложив руки за голову, долго смотрел в потолок. Ему надо было решить, что теперь следовало делать.

Итак. Деревня сектантов. Туда ушёл Максим. И он имеет представление, где она находится. Далее. Александр и этот владыка Питирим. Они идут предположительно в общину противоречащего. Какова вероятность, что это и есть та самая деревня сектантов? Пятьдесят на пятьдесят. Единственный, кто не знает, куда идти, это он, Серафим. Возвращаться на место, чтобы пойти по их следам, бессмысленно, это до первого дождя. След остынет, направление он потеряет, и что он тогда будет делать в горах один? Должен быть другой способ. Обращение с этим вопросом к полковнику исключено. За это владыка точно его по головке не погладит. Но есть одна зацепка… Сектанты пристают со своими разговорами о Боге… это значит, что в мегаполисе проповедуют их миссионеры. Его озарила идея: почему бы ему не стать объектом их миссии? Правда, дело это было трудоёмкое… но, с другой стороны, в голову ничего оригинальнее пока не приходило. К кому шли их проповедники? К пацанам. Ну… на молодёжь он внешне не тянет. Но может быть, они проповедуют среди неблагополучных слоёв населения? Надо бы найти одежду попроще и погулять по улицам с молитвой, вдруг он кого-нибудь из них увидит. Он решил так и поступить, но сначала — выспаться до ночи или даже до утра. Он чувствовал, что прекрасно заснёт, несмотря на кофе и употребленные энергетики.

К вечеру он проснулся, и даже не сразу понял, где он. Потом сообразил и тут же встал. Он, преклонив колени, горячо помолился, вспомнив в молитве терпящего боль и лишения брата Максима, об освобождении от власти противоречащего отца Александра и об упокоении со святыми брата Савватия… Только о себе он не знал, о чём молиться. О себе он мог только благодарить. Серафим приложился губами к нательному кресту, всем сердцем высказывая Господу не высказанное… Господь же — сердцеведец и знает сокровенное желание его сердца! Серафим снял с шеи медальон, открыл его и долго созерцал лик Пречистой. Он особо почитал Богородицу. Молитва к Пречистой с самого первого дня, как он её услышал, вошла в его сердце, вызывая особенный трепет. Со Христом он ощущал себя воином, с Ней — он не мог быть им. Её кротость и чистота обличали его, он становился безоружным, без кожи… И именно Её заступничество он всегда ощущал в своей жизни.

— Всесвятая Владычица Богородица, свет помрачённой моей души, надежда, покров, прибежище, утешение и радость моя! — воскликнул Серафим и прижался губами к её лику. Его глаза увлажнились, разгорелось и очистилось сердце. Он закрыл медальон и обратно повесил его себе на шею.

После он отжался несколько раз от пола, заказал себе что-то к ужину из полицейской столовой, с большим аппетитом всё съел и уселся с чашечкой кофе искать в псинет себе одежду. Он просмотрел коллекции пары молодежных магазинов и выбрал себе штаны свободного кроя, тунику с капюшоном и ярко-красного цвета тёплую куртку с подогревом, вязанную чёрную шапку. Заказал себе спидджамперы, бельё, носки. За всё он заплатил переводом со своего счёта, на котором мёртвым грузом лежала астрономическая сумма, которая только с каждым годом возрастала в процентах. Ведь всё это время на нём были или тюремная роба, или послушническая риза, или военная форма…

Через пару часов по пневмопочте стали приходить посылочки. Он примерил на себя мирянскую одежду и вздрогнул, увидев себя в зеркале. Он совершенно отвык от такого своего вида. Кроме того, вся одежда оказалась до маразма чистой, и это было чистое палево. Ничего, это поправимо. Он швырнул куртку на пол и истоптал её грязными ботинками, надел и снова посмотрелся в зеркало. Достичь нищенского вида всё равно не удалось. Правда, неплохо смотрелась недельная щетина — её надо обязательно оставить. Он скорчил рожу, поскреб ногтями по щеке и отправился на улицу.

Ближе к полуночи Серафим вышел из дверей гостиницы и пошёл к оживлённой улице, посматривая по сторонам, есть ли за ним хвост. Он не имел никаких иллюзий в отношении полковника. На роль хвоста вполне подходил молодой парень, который сидел на своём спидборде на обочине дорожки для личных передвижных средств, и разговаривал с кем-то в пси-очках. Серафим зафиксировал в памяти детали его одежды и спидборда, чтобы потом, если он увидит его рядом ещё раз, принять соответствующие меры. Потом засунул руки в карманы и пошёл куда глаза глядят, углубляясь в суету мегаполиса.

Сколько же вокруг было людей! Он шёл по улице среди высоченных домов из тёмного стекла, среди слепящих витрин и рекламных огней. Движение на широких улицах мегаполиса напоминало течение жидкости в вязкой среде: в центре улиц, там, где были проложены магнерельсы, скорость движения была высокой, по бокам, где располагались дорожки для электрических и механических транспортных средств она снижалась и почти совсем терялась в броуновском движении толпы на тротуарах.

Удивительно, вроде была уже ночь, но все люди куда-то спешили, значит, у всех было какое-то неотложное дело. Серафим по привычке сначала каждому вглядывался в лицо, потом устал, просто голова пошла кругом. Он уже не видел отдельного человека — люди сливался в толпу, да и сам он был уже человеком толпы.

На него действительно никто не смотрел и даже не обращал внимания. А один раз девушка в пси-очках просто врезалась в него, не заметив. Хотя не понятно, как его, Серафима, можно было не заметить. В другой раз он сам врезался в опору освещения, когда засмотрелся на мимо проходящую девушку, которая была одета в тончайшего покроя обтягивающую одежду телесного цвета. Серафим зажал глаза рукой, прошептал молитву Господню и украдкой перекрестился. Да… легко хранить святость в обители, а вот попробовал бы кто-нибудь остаться святым в мегаполисе… Зря он в душе подтрунивал над братом Максимом, что тот так быстро сдался, согрешив с первой встречной. Сам он считал своё предприятие духовно опасным и посчитал, что нужно крепче молиться, чтобы быть бдительным. Этим дьявольским помыслам только дай лишнюю секунду, и они уже норовят с твоей волей сложиться и укорениться в душе твоей, чтобы начать терзать её страстью и ввергать в мучения.

Сегодняшняя прогулка должна была быть разведкой. За то время, которое он провёл на улице, он понял, что в центре мегаполиса слишком все благополучно и холёно, и здесь ему делать нечего.

«Если бы я был сектантом-миссионером, — подумал он, — куда бы я пошёл? Конечно, на окраину, в спальные районы. Скорее всего, там те самые «пацаны «».

Он зашёл в подземку, доехал на ней до предпоследней станции и вышел. Он стоял среди многоэтажных высотных жилых блок-хаусов, между ними улицы были пусты. Люди выходили из подземки, сразу разбегались по блокам, никто не общался, да и не было никого во дворе. Он походил кругами вокруг блок-хаусов — куча камер наблюдения, и нигде ни компаний, не бездомных.

Увы… значит он пока не научился думать, как сектант. Где ещё могут быть объекты для миссионерской деятельности? Ну конечно же! На вокзале! Серафим снова впрыгнул в подземку и долетел на ней до вокзальной площади.

Когда он вышел, он довольно улыбнулся. Действительно, на вокзальной площади тут и там слонялись люди без вещей и без цели. Он сел на лавку у живописного фонтана рядом с каким-то унылым, но безобидным телом, и стал за всеми наблюдать. Но к ним никто не подходил: то ли было уже поздно, то ли они были этим сектантам вообще не нужны.

Серафим презрительно усмехнулся. Вот так вот: сам захочешь о вере поговорить, загибаться в грехах будешь, а этих братских проповедников днём с огнем не наёдешь. Серафим решил до конца отработать эту гипотезу. Он подошёл к одному из бездомных и артистично спросил:

— Слышь, мужик, я уже очень давно не ел… не знаешь, как еду достать можно? Не встречал ли ты таких людей, ну… которые, ну… кормят бесплатно?

Мужик оглядел мутными глазами его с ног до головы, и вяло сказал:

— Эко тебе приспичило, здоровяк… если стало совсем невмоготу — то, вишь, мужик стоит? Иди окажи ему услуги… Если понравишься, он тебя накормит. А если нет — жди до завтра. Приезжает магнекар, и кормят всех.

Серафим посмотрел в указанном направлении и увидел лоснящегося от жира мужика, который стоял в дверях привокзального бара и курил, разглядывая его заплывшими от жира свинячьими глазками. Серафим вспыхнул лицом от стыда. Его как облили кипятком, душа, как от ожога, загорелась гневом. Он ещё никогда не испытывал такого унижения, даже в тюрьме. Он отшатнулся от этого человека, такого мерзкого и страшного в своём безразличии, вернулся на лавку и уселся, сжав руками голову. Он пропустил дьявольский удар. Его душу пробило. Он начал молиться, чтобы найти хоть какую-то точку опоры, но не в себе, нет, в нём была трясина, он искал опору в Боге, в его святости и чистоте.

Когда его душа согрелась молитвой, он начал думать не о себе… он думал о том, что каждый человек ведь ищет тепла и сочувствия, и всегда на что-то надеется. Что же может такое случиться с человеком, что он, доведенный до крайней точки отчаяния, приходит сюда и становятся жертвой, мухой в расставленной паутине? Неужели голод может довести человека до такого отчаяния? Может быть, человек идёт на это не из-за голода, а из-за удара бездушия? От того, что он понимает, что та ценность своего «я», которая из ниоткуда известна ему и не вызывает у него никаких сомнений, для других не имеет никакой ценности? Встречаясь с бездушием, живая душа испытывает унижение, удивляясь тому новому для неё факту, что оказывается, для других она и гроша ломанного не стоит! Кто-то отказывается в это верить и начинает бороться за своё достоинство, а кто-то сразу верит и смиряется со своим ничтожеством, идёт в расставленные злом сети и… погибает. Но можно ли сказать, что человек, сделавший это, уже бесповоротно погиб? Можно ли его ещё спасти? Он задумался. Скорее всего уже нет. Поэтому не могут быть здесь миссионеры. Для того, чтобы рассказать человеку о Боге, надо, чтобы человек Бога искал. Но тут он ищет только еды…

Вдруг молодой мужчина, который сидел рядом с ним и, казалось, что спал, встал и, пошатываясь, пошёл по направлению к мужику, на которого ему указал человек. Серафим с надеждой думал, что он идёт не к нему, но по мере того, как он к нему приближался, надежда Серафима меркла. Выходит, пока он сидел на лавке, сытый и «униженный», рядом с ним сидел по-настоящему голодный в предельном отчаянии человек и пытался найти силы, чтобы совершить духовный суицид?

«Он же пошёл сдаваться!» — подумал Серафим и в ту же минуту увидел, как дорогу человеку преградил пожилой мужчина, который что-то дал ему в руки, затем развернул и обратно возвратил его на лавку, усевшись рядом с Серафимом.

Серафим присмотрелся: человек держал в руках большой бутерброд.

— Ешь, дорогой, ешь… — сказал старик ему.

Молодой мужчина поднял своё измученное обветренное лицо и, со слезами взглянув на старика, поблагодарил его и начал есть так, как будто не ел много дней. Когда он доел, старик вытащил другой бутерброд и подал ему, затем и третий, налил ему из термоса горячий напиток. Когда же молодой наелся, он повернул полное благодарности лицо к своему благодетелю и прошептал:

— Спасибо…. Вы не представляете, что я хотел…

Мужчина его оборвал:

— Я представляю… Благодари не меня, а Бога, который тебе помог. Он меня послал к тебе, а я лишь служу Ему…

У Серафима расширились глаза, и он повернулся к старику. Увидев его взгляд, тот быстро опустил глаза и сказал бездомному:

— Пойдём, дорогой, подальше отсюда…

Он помог ему встать, и в этот момент к ним подошли трое.

— Папаша, — сказал один из них. — Разве я тебя не предупреждал, что, если ещё раз увижу — убью? Тебе выбитых зубов оказалось мало? Я второй раз не буду предупреждать.

И они вытащили ножи. Серафим быстро встал и тоже вытащил нож. Нож Александра.

— Эй, — крикнул он, и они обернулись. — И что тут у нас малышня с перочинными ножичками балуется? Гляньте, с чем взрослые дяди ходят!

Он медленно провёл двумя пальцами от упора до кончика лезвия и перекинул нож из руки в руку. С яростной улыбкой на губах, он поманил мужиков к себе ладонью.

Приём сработал: их глаза буквально налились кровью от гнева, и они развернулись к нему. Серафим отступил на пару шагов назад, переключая их на себя, отводя от старика с бездомным мужчиной. Он спокойно расстегнул, медленно снял куртку и швырнул её на лавку. Во-первых, она стесняла в движениях, во-вторых, её надо было поберечь, чтобы не пришлось завтра покупать новую.

— Не надо, пожалуйста, молодой человек! — строго сказал старик. — Я запрещаю вам!

— Не останавливай меня, отец, — спокойно ответил Серафим. — Лучше помолись за меня.

Все существо Серафима после пережитого унижения жаждало крови и драки. Но видя его мощную фигуру, никто первым нападать не решался. Необходимо было их спровоцировать. Око за око. Унижение за унижение.

— Есть евнухи, которые такими родились из чрева матери, а есть евнухи, которых сделали евнухами люди, — вкрадчивым голосом процитировал он им строчку из посланий и сладко улыбнулся. — Будущие девочки мои, подходите, пожалуйста, по одной. Обычно, я кастрирую за деньги, но если вы будете лапочками и мне понравитесь, то окажу вам услугу бесплатно!

Всё получилось. Они взревели и бросились на него втроём. Первого он на некоторое время отшвырнул с разворота ноги. Для второго он использовал энергию его же атаки и, когда тот подбежал, Серафим поймал его и дёрнул за руку, ускорив его движение, отправил по той же траектории дальше; там нападавший споткнулся о бортик фонтана и свалился в воду. А третьему, тому самому, кто грозил убийством старику, он стукнул ногой в пах, сделал подсечку, и когда тот упал, воткнул в ногу нож.

— Милая, как тебе сегодня повезло, — сказал Серафим, вытаскивая из его ноги нож и обтирая окровавленное лезвие о его же одежду. — Моя рука могла бы дрогнуть, и я мог перерезать тебе бедерную артерию. Жить тебе бы осталось несколько минут.

Мужик орал от боли. Вокруг толпа пришла в смятение. Женщины визжали, все куда-то побежали.

— Готовься к операции, девочка моя, — сказал Серафим и похлопал его по щеке. — Я пока начну с твоих подружек.

На него со спины бросился первый. Серафим поймал его руку и, перебросив через себя, ударил спиной о землю и коротким ударом ножа с хрустом пробил ему правую ладонь. Затем он за шиворот вытащил из фонтана второго и приставил к его горлу нож.

— Брось нож! Полиция! — За его спиной вспыхнул ослепительный свет, и он услышал лязг взведенных затворов.

Отличные в мегаполисе полицейские. Как быстро действуют! Серафим посмотрел на лавку. Старика и бездомного не было. Серафим убрал нож от горла дрожащего человека и снова швырнул того в фонтан. Нож Александра он бросил полиции под ноги, запомнив номер полицейского, который его поднял. И сразу, не дожидаясь предупреждения, заложил руки за голову и улыбнулся. Весёлый был сегодня день. Вот прямо с самого утра!

— Просим вас вытянуть руки вперёд, чтобы предоставить возможность полиции надеть вам наручники. При сопротивлении будет открыт огонь на поражение.

Серафиму очень не хотелось быть связанным снова, но он понимал, что обстановка накалена, и сейчас лучше не пытаться вступать в диалог с полицией. Патроны досланы в патронники, не дай Бог, у кого-нибудь судорогой сведёт палец на спусковом крючке. Он вытянул вперёд руки и деловито сказал:

— Только, пожалуйста, магнитные наручники, чтобы я мог чувствовать себя в них максимально комфортно.

К нему подошёл один из полицейский и действительно надел магнитные наручники.

— Прошу доложить обо мне полковнику Проханову и отправить в Управление, — быстро сказал ему Серафим.

— В участке разберёмся, — жёстко ответил полицейский.

— Курточку мою, пожалуйста, не забудьте!

Серафим обернулся. Полицейские занимались остальными участниками драки: одного они доставали из фонтана и надевали наручники, другим оказывали медицинскую помощь. Серафим надеялся, что после этого и им тоже наденут наручники. Вокруг собралась толпа, все снимали их на псивидео. Среди толпы Серафим увидел парня со спидбордом и радостно улыбнулся ему. Молодец он, хорошо выполнял свою работу.

Серафима при входе в полицейский магнекар слегка придавили сверху рукой, чтобы он не стукнулся о потолок головой, втолкнули, закинули его куртку и закрыли за ним дверь. Затем дверь открыли снова и туда же втолкнули второго, которого достали из фонтана. Перелетев через Серафима, он забился в дальний угол мобильной камеры и, стуча зубами то ли от страха, то ли от холода, не сводил глаз с Серафима.

— Когда тебя выпустят, а тебя конечно же выпустят, и когда меня выпустят, а меня конечно же выпустят, — обратился к нему Серафим, — я прошу тебя об одном: запомни меня. Если я ещё раз узнаю, что ты со своими подружками пользуетесь бедственным положением людей в своих похотливых целях, я найду тебя, где бы ты ни был, и лишу тебя возможности испытывать похоть. Я ампутирую тебе всё, что мешает тебе быть человеком: снизу до самой шеи. Ты услышал меня?

Мужик несколько раз быстро кивнул. Мобильная камера была небольшой; он подобрал ноги и вжался в стену так, чтобы никак не касаться Серафима. Серафим удовлетворенно улыбнулся и закрыл глаза.

Их выгрузили в полицейском участке, повели на идентификацию. Серафим зевал, видя растерянность молодого полицейского, который ещё и ещё раз сканировал его лицо.

— Что ты возишься с ним? — спросил его второй, который подошёл и, опёршись на стол, взглянул на экран монитора сканера.

— Не понимаю, — ответил молодой полицейский. — Либо неисправен сканер, либо нет идентификационных данных.

— Тогда веди его на дактилоскопию, — сказал ему второй.

В другом кабинете Серафим зевал, когда видел растерянность полицейского, рассматривающего на мониторе отпечатки его пальцев и ладоней.

— У вас отсутствуют папиллярные линии? — спросил его полицейский. Он взял его руку и поднёс к своим глазам.

— Родился уродом, — кивнул Серафим.

Полицейский смущенно промолчал и сказал:

— Тогда придётся вас задержать до момента установления вашей личности.

— Отлично, благодарю вас, — сказал Серафим. — Значит, я выйду отсюда через пять минут? Меня это устраивает. Обойдёмся без протокола и взятия моих показаний!

— Каким же образом вы выйдете отсюда через пять минут? — настороженно спросил полицейский.

— Да, через пять. Но может быть, и через четыре. Сразу после вашей пси-связи с полковником Прохановым из Управления.

Оставив его под присмотром двух вооруженных охранников, полицейский вышел, потом через минуту зашёл с красным лицом.

— Снимите с него наручники, — не глядя в глаза Серафима, сказал он. Когда наручники сняли, и Серафим с радостью потянулся, полицейский также, не глядя на Серафима, бросил через плечо: — Полковник Проханов сейчас отдыхает. Утром он просит вас явится в Управление и доложить ему о причинах произведенных вами беспорядков в центре полиса. На выходе прошу вас забрать ваше оружие и одежду.

— Три с половиной минуты, — сказал Серафим, глядя на часы над дверью. — Я принял. Этих троих накажите по всей строгости закона. Всего доброго.

Он быстро покинул участок, на подземке вернулся в гостиницу и перед входом оглянулся. Парень в пси-очках всё также вальяжно сидел на спидборде, как ни в чём не бывало.

«Неутомимый, — с уважением подумал Серафим. — Завтра надо бы с ним познакомиться».

Он поднялся в свой бокс, принял душ, надел пижаму и отправился снова спать. Было далеко за полночь. Уже лежа в постели, он с досадой думал о пользе и вреде существования полиции. Уже второй раз он упускает из-за них след. Какова теперь вероятность, что старик сунется на вокзал ещё раз? Завтра необходимо отработать следующую зацепку: магнекар, который приезжает кормить бездомных. Может быть, ему повезёт ещё раз.

Утром Серафим встал и преклонил колени в молитве. Он снова молитвенно вспомнил тех, кого больше жизни любил. О себе на этот раз ему было о чём просить: он помолился о возможности провести этот день без наручников и без задержаний в полиции. После этого отжался в два раза больше, чем в прошлый вечер, плотно позавтракал тем, что ему прислали из столовой, и отправился «на ковёр» к полковнику Проханову.

Полковника пришлось ждать в приёмной. Он опоздал на час, в течение всего этого часа секретарша, расстегнув верхнюю пуговицу блузки, интенсивно строила Серафиму глазки, а он сидел на диване для посетителей и с заинтересованным видом листал последний выпуск электронного журнала, посвящённый юбилею Управления, который нашёл на журнальном столике.

Вид у полковника был не выспавшийся. Увидев Серафима, он тяжко вздохнул и пригласил его в свой кабинет.

— Послушник Серафим, — сразу начал полковник, наливая себе кофе, — какого чёрта вы устроили поножовщину на объекте федерального значения?

— Так вышло, — виновато опустив глаза, сказал Серафим. — Расследование зашло в тупик.

— И что, пока вы в полисе, полиция должна терпеть ваше расследование и разгребать за вами всякое дерьмо?

— Полковник, — тихо сказал Серафим, — пока я в полисе, чувствую, мне придётся разгребать за полицией всякое дерьмо.

— В каком смысле?

— В полисе творится чёрт знает что! — возмущённым тоном начал Серафим. — Мало того, что в вашем, — судя по юбилейному отчету Управления, — образцовом полисе, существуют люди, которые умирают с голода, так ещё на вокзалах безбоязненно процветают мрази, которые предлагают этим страдальцам совершить с ними развратные действия только за еду. Только за еду, представляете?! И люди, обезумев от голода, в полном отчаянии соглашаются на это! А потом эти извращенцы угрожают убийством тем, кто пытается этим бедолагам как-нибудь помочь и их накормить! И это при том, что на вокзале присутствует полиция, время реагирования сотрудников которой на возникновение противоправных ситуаций не более двух минут! Вы сознательно попускаете это?!

Полковник опешил. Затем он включил кофемашину, налил Серафиму кофе и, поставив чашечку на фарфоровое блюдце, сразу положил три кусочка и протянул ему.

— Как вы вышли на это? — спросил он.

— Через социальный эксперимент, — ответил Серафим, с благодарностью приняв чашечку с кофе. Больно он ему вчера понравился. Он отпил глоточек и уже более спокойно продолжал:

— Я предлагаю, во-первых, немедленно создать на вокзалах круглосуточные пункты питания. Во-вторых, организовать мероприятия по поимке всех бесцельно шатающихся на вокзалах и отправить их в пункты принудительной социализации, с выявлением причины их бедственного положения. Может быть, кого-то ещё и удастся спасти. Ну и, в третьих, прошу вынести благодарность вашему соглядатаю, который со своим спидбордом умудрялся поспевать за мной везде, где я бы ни был. В его лице я имею свидетеля на суде, что я не нападал, а наоборот, напали на меня. Я — потерпевший.

Полковник пил свой кофе и с приятной улыбкой смотрел на Серафима.

— Сынок, — с теплотой сказал он. — Ты мне всё больше и больше нравишься. Если у тебя что-то не срастётся с твоим епископом, айда ко мне в команду! Ты, конечно, безрассудный, но я бы направил твою энергию в мирное русло.

— Спасибо великодушное за такое прекрасное предложение, — чуть поклонился ему Серафим. — Но вы, поди, будете требовать с меня красивых публичных письменных отчётов, а я привык к тайной устной исповеди.

— Для вас я смогу создать специальные условия, с учётом особенностей вашей психики, — усмехнулся полковник.

— Боюсь, что вам не под силу учесть все особенности моей психики, — вздохнул Серафим. — Вы даже не представляете, как со мной мучается мой Наставник отец Александр. А он — кроткий и святой жизни человек…

Серафим потёр рукой синяк на подбородке. Ему взгрустнулось. Полковник заметил это, но сказал другое:

— Хорошо, послушник Серафим. Тогда наша аудиенция закончена. В дальнейшем, прошу вас, во избежание инцидентов, больше не посещать объекты федерального назначения без моего личного разрешения.

— А если мне нужно будет куда-нибудь поехать? — подняв брови, спросил Серафим.

— Действуйте через меня. Управление купит вам билет.

— Ладно, — нехотя согласился Серафим. — Но не обещаю, что исполню, уж извините. У меня там осталось одно недоделанное дельце.

Он поблагодарил полковника и, через рукопожатие распрощавшись с ним, вышел в приёмную и, наконец, одарив взглядом секретаршу за все её терзания и муки, вышел из Управления. Там он сразу глазами нашёл парня в пси-очках и направился к нему. Парень в замешательстве встал со спидборда и снял пси-очки.

— Привет! Меня зовут Серафим, — представился Серафим и подал парню руку. — А тебя как?

— М-меня? Меня зовут Альберт. — Парень сконфуженно ответил на рукопожатие.

— Ты в каком звании, Альберт? — спросил Серафим. — Лейтенант ещё?

— Сержант, — опустив глаза, совсем смутился тот.

— Сержант Альберт, — торжественно сказал Серафим, — благодарю тебя за работу. Спасибо, что вчера ты был рядом. Мне бывает одиноко тут, в полисе, а я — человек общительный. Если тебе позволяет инструкция, давай сегодня перекусим где-нибудь вместе. Расскажешь, что тут у вас в провинциальном городишке творится!

— Простите, Серафим, — сдержано ответил Альберт. — Но инструкция не позволяет.

— Я понял, — хитро прищурился Серафим. — Мы что-нибудь придумаем и как-нибудь нашу встречу конспиративно обставим.

Альберт, сжав губы, тихо засмеялся и отвернулся. Серафим похлопал его по плечу.

— Сегодня я буду бегать потише, — пообещал он ему и отправился по улице.

Он вернулся на вокзал и, заняв позицию на лавке у магнетрассы, стал ждать. Он просидел битых три часа, а обещанный магнекар так и не появился. Но возможно, он был здесь с утра, когда Серафим ждал полковника. И ведь не у кого было спросить, бездомных как сдуло. Может быть, испугались вчерашнего инцидента? Завтра надо будет прийти сюда пораньше.

Серафим на подземке вернулся в центр полиса. Там кипела обычная жизнь. Куча гуляющего весёлого народа. Его внимание привлекла доносящаяся до его слуха музыка, и он пошёл в том направлении. Он вывернул на широкую красивую липовую аллею, протянувшуюся вдоль магнерельса, залитую лучами низкого осеннего солнца, и пошёл по ней. Тут он и увидел уличного музыканта, который стоял около беломраморного памятника «Всем влюблённым», возвышающегося посреди аллеи и изображающего счастливую молодую пару, усыпанную с ног до головы лепестками роз. Он играл на электрогитаре и неплохо в микрофон пел блюз. Перед ним стояла коробочка, в которой был установлен считыватель для электронных платежей. Иногда кто-то к ней подходил и прикладывал пси-браслет. Серафиму нравилось его пение, он стоял и долго слушал. Когда наконец, парень решил сделать перерыв, Серафим шагнул к нему и сказал:

— Спасибо, брат, ты хорошо играешь и неплохо поёшь. Жаль только мне дать тебе нечего. Где научился так играть?

— Не поверишь, брат, — в том же тоне ответил человек, — в консерватории. Жаль, что сейчас это никому не нужно.

— И что, ты нигде не работаешь?

— Почему же. Но постоянного заработка нет, так, перебиваюсь случайными приглашениями на концерты. И улицей.

У Серафима зачесалось в горле.

— Слушай, если ты решил сейчас отдохнуть, можно я поработаю пока на тебя? — спросил его Серафим.

Парень засмеялся, снял гитару с шеи и протянул ему.

— Давай. Только постарайся не испортить мне репутацию.

Серафим с дрожью в руках взял гитару и погладил её гриф. Как он давно не держал в руках гитару! Он проверил её строй и немного подтянул струну. Парень услышал его настройку и одобрительно прищёлкнул языком. Серафим подошёл к микрофону и с волнением, закрыв глаза, начал переборами играть то, что разрывало уже столько времени его сердце: песнопение, которое хотелось во весь голос петь каждую минуту, а ему приходилось каждое мгновение удерживать его в себе. Это была молитва Пречистой. И он запел своим сочным драматическим тенором песню, в которой были всего два святых слова: Ave Maria.

У парня-музыканта поползли брови вверх. Прохожие замедляли ход и останавливались, услышав неподражаемое произведение Каччини, пораженные красоте обертонов и силе голоса исполнителя, к ним присоединялись другие. Вокруг образовалась многорядная толпа, которая с замиранием сердца ловила каждый звук, у многих в глазах стояли слёзы. Когда он завершил пение и открыл глаза, он с изумлением обвёл взглядом собравшихся, они же все смотрели на него. И вдруг взорвались аплодисментами. Выстроилась очередь, чтобы внести пожертвования. Серафим поблагодарил Пречистую Деву и, дав знак толпе, чтобы она успокоилась, закрыл глаза и, медитативно перебирая струнами гитары, запел снова. Это была стихира Благовещения на музыку Чеснокова:

Серафим пел и как будто слышал рядом ещё три голоса: отца Александра, брата Савватия и брата Максима. Их отсутствие он пытался компенсировать гитарными аккордами, но это было невосполнимо. От боли потери у него потекли слёзы, и его молитва стала огненной. И он в молитве о брате Максиме, о таком непостижимом в своём благородстве «византийском принце», запел ту же стихиру на древнегреческом языке:

Βουλὴν προαιώνιον,ἀποκαλύπτων σοι Κόρη,Γαβριὴλ ἐφέστηκε,σὲ κατασπαζόμενος,καὶ φθεγγόμενος:Χαῖρε γῆ ἄσπορε,χαῖρε βάτε ἄφλεκτε,χαῖρε βάθος δυσθεώρητον,χαῖρε ἡ γέφυρα,πρὸς τοὺς οὐρανοὺς ἡ μετάγουσα,καὶ κλῖμαξ ἡ μετάρσιος,ἣν ὁ Ἰακὼβ ἐθεάσατοχαῖρε θεία στάμνε τοῦ Μάννα,χαῖρε λύσις τῆς ἀρᾶς,χαῖρε Ἀδάμ ἡ ἀνάκλησις,μετὰ σοῦ ὁ Κύριος.

Когда он закончил петь и открыл глаза, казалось, вокруг него стояли все люди мегаполиса, казалось, остановился весь мир. Никто даже не хлопал, как будто понимали, что это больше неуместно.

«Бедные люди, — подумал Серафим. — Они никогда не слышали этой красоты. Пречистая Дева, если бы рядом со мной были братья мои…»

Его сердце горело, как на литургии. Ощущая, что богослужение свершается здесь и сейчас, он внутри воззвал ко Господу и совершил последнее дерзновение. Он коснулся струн гитары, мысленно вслушиваясь в голоса братьев и встраиваясь в них, запел Херувимскую песнь простым обиходным напевом, который он так любил:

— Иже херувимы тайно образующе… — сначала тихо протяжно и медитативно, а потом, громко, изо всех сил, быстро, как музыку ангельского сражения:

Он открыл глаза и обвёл всех взглядом. У людей были другие лица. Люди в тишине подходили и прикладывались браслетами, подошли детишки и оставили какие-то игрушки. Он молча отдал гитару и, кивнув изумленному музыканту, пошёл сквозь толпу в печали. Все расступались, пропуская его.

— Спасибо! Спасибо! — слышал он со всех сторон.

— Во славу Божию! Во славу Божию! — каждому отвечал он.

Он надвинул на глаза капюшон, засунул озябшие руки в карманы и быстро пошёл по аллее. Его сердце разрывалось от тоски по погибшему брату Савве, по предавшему его отцу Александру, по брошенному им раненому Максиму… Как получилось, что он остался один? Мысль о том, что ничего уже не исправить, ввергла его в уныние. Он сел на лавку, опустил голову и закрыл глаза. Он продолжал слышать голоса братьев, сладко упиваться ими и тосковать по ним. Не прошло и пяти минут, как к нему подошли двое полицейских.

— Простите, — один тронул его за плечо, и Серафим открыл глаза и поднял голову. — Вы арестованы.

— За что?! — ошарашено вскрикнул Серафим. — Сейчас-то за что?! Я что, пока спал, кого-нибудь нечаянно убил?!

— Вы арестованы за массовую религиозную пропаганду в общественном месте по закону о запрете несанкционированной миссионерской деятельности. Пожалуйста протяните вперёд руки, чтобы…

— Боже мой! — в изнеможении произнёс Серафим и возвёл глаза к небу. — Почему Ты меня оставил?! Я же просил Тебя: один день без наручников и без полиции!

Он протянул руки, и на него надели браслеты. Ему было уже невмоготу от этого колеса сансары. Он без сопротивления встал и, как овца на убой, дал себя отвести к полицейскому магнекару. Когда его сажали в него, он заметил, что неподалёку стоит и смотрит на него тоненькая девушка в тёплом пальто, он хотел разглядеть её получше, но ему нагнули голову и впихнули в мобильную камеру.

Привезли его в другой полицейский участок. Серафима направили в кабинет на идентификацию и там всё, как в дурном сне, повторилось снова. Серафим сидел, закатив глаза, когда растерянный полицейский безуспешно сканировал его лицо. Серафим сидел, закатив глаза, когда другой полицейский с удивлением рассматривал его ладони. Когда решали, что же с ним делать, он устало посоветовал связаться с полковником Прохановым, и снова через пять минут, он уже был свободен под обещание срочно посетить Управление, и шёл по коридору, растирая затекшие после наручников запястья. На контрольно-пропускном пункте, когда он забирал своё оружие, он вдруг увидел ту самую девушку, а затем услышал голос охранника:

— А вот и он! Забирайте своего жениха!

Серафим, как вкопанный, остановился. Девушка бросилась к нему и обняла его.

— Пойдём, дорогой! — сказала она ему и, взяв за руку, повлекла за собой на улицу.

Когда они вышли, Серафим выдернул свою руку из её руки.

— Объясните мне, что это всё значит?!

— Простите меня, — мягко сказала девушка. — Я подумала, что вам нужна помощь. Я стала свидетелем вашего прекрасного пения и ареста, и решила просто помочь вам. Я сказала в полицейском участке, что вы — мой жених, чтобы они вас отпустили, и я очень рада, что всё получилось. Простите мне мою дерзость!

— Прощаю, — холодно сказал Серафим. — Только зря вы подумали, что мне была нужна ваша помощь, и зря вы успех моего быстрого освобождения приписали себе.

Девушка сконфузилась и сказала:

— Да, наверное, это было очень глупо с моей стороны…

— Глупо, потому что романтично. Романтика всегда глупа.

— Почему же? На правах невесты я могла бы вам носить в тюрьму передачи…

— Не зная даже, как меня зовут?

— Я бы смогла узнать ваше имя по результатам вашей идентификации…

Серафим вздохнул над её безнадёжной наивностью.

— Вы — прекрасный, жертвенный человек, — с едва уловимым сарказмом произнёс он.

Но девушка, похоже, приняла это за чистую монету и очень серьёзно ответила:

— А вы — человек духовный. Такое редко встретишь в наше время. Вы… ортодоксальный христианин истинной церкви?

Серафим внимательно посмотрел на неё.

— Да, естественно, — сказал он.

— Поёте на клиросе?

— Приходится иногда, — напряжённо кивнул Серафим.

— А в каком храме?

— Храм не здесь… он в другом мегаполисе.

— То есть вы у нас в гостях? — обрадовалась девушка.

— Можно сказать и так, — хмуро произнёс Серафим.

— О, тогда разрешите вас пригласить сегодня в нашу картинную галерею! Будет замечательная лекция об искусстве нового времени!

Серафиму начал надоедать этот разговор. Он спешил в Управление.

— Вы переоцениваете мои интеллектуальные способности, — с пренебрежением сказал он. — Если бы на моём месте был мой друг — византийский принц, то он бы с радостью пошёл бы с вами. А лично меня совершенно не интересует живопись. Травма детства. Родители по выставкам затаскали. В музеях мне душно и скучно до обморока. Поэтому я премного благодарен вам за ваше участие ко мне и поспешу откланяться.

Он гипер-учтиво поклонился и вдруг замер. Он увидел, что из её пухлой дамской сумочки, которую она носила через плечо, настолько пухлой, что даже не застёгивалась застёжка, торчит небольшой корешок книги. И это была Библия! Он с удивлением поднял на неё глаза и начал внимательно рассматривать, как будто только в эту секунду в первый раз и увидел. Как же он сразу не понял? Где же была его интуиция? Мягкое благородное лицо, лишённое даже следов макияжа, серьёзный чистый взгляд, опрятно убранные в элегантную причёску не крашенные волосы. Не красивая, но очень симпатичная. Его настроение тут же изменилось. Он радостно улыбнулся и начал говорить, но язык его не слушался:

— Эээ… знаете… эээ… хотя… ааа… если подумать… эээ… я бы мог бы… иии… — Он остановился, чтобы, наконец, собраться, и с выдохом проговорил: — Вы же, в конце концов, меня спасли!

Девушка повеселела. Она протянула ему руку в перчатке, между пальцами держа визитку.

— Сегодня в семь вечера у входа в галерею. Свяжитесь со мной.

Серафим взял визитку, но покачал головой.

— Я не смогу связаться с вами. У меня псифона нет.

Девушка удивилась, но тут же быстро сказала:

— Тогда я просто буду ждать вас в семь часов у входа в картинную галерею. Улица Живописная, первое здание. Мимо него не пройдёте.

Она развернулась и пошла по аллее, а он смотрел ей вслед. Она почувствовала его взгляд, снова повернулась к нему и крикнула:

— В семь у картинной галереи!

Серафим перекрестился и сокрушённо произнёс:

— Господи, прости меня, что я роптал на Тебя! Ты устроил всё просто идеально!

Он посмотрел на визитку. Девушку звали Валерия. Он осмотрелся, нашёл полицейского соглядатая и радостно закричал ему:

— Альберт! У меня сегодня свидание!

Но тот сделал вид, как будто ничего не слышал и ничего не заметил.

И Серафим быстро пошёл на казнь в Управление.

На этот раз полковник его принял сразу, как только Серафим доложил, что прибыл. Секретарша лично открыла ему дверь и встала так, что ему пришлось мимо неё в дверь протискиваться.

«Настырная фурия», — подумал он и помолился о спасении её души.

Полковник Проханов сидел за столом, обхватив голову руками. Серафим встал перед ним и заложил руки за спину.

— Да присядьте уж, — сказал полковник со смехом, и Серафим тут же сел. — Не вам передо мною стоять, а мне! За два дня вы стали звездою псинета с сотнями комментариев! Сочту за честь предложить вам чашечку кофе.

Серафим махнул рукой и вяло сказал:

— Ах, оставьте. Это суетная, пустая слава. Но я всегда благодарен вам за кофе! Ваш кофе — самый ароматный из тех, что я когда-либо пил, а уж поверьте, я его пил во многих знатных домах по всему миру.

— Вы очень добры ко мне, — усмехнулся полковник. Он приготовил кофе, подал Серафиму чашечку с нужным количеством кусочков сахара и, сев перед ним на краешек своего стола, продолжил:

— Однако, какая же вы многогранная личность! Позавчера — вы великолепный пилот, сажающий Q7 на скалы; вчера вы — мастер ножевого боя, устроивший кровавую резню на вокзале; сегодня вы покорили сердца жителей мегаполиса своим волшебным голосом и религиозным репертуаром… А чего же от вас ожидать завтра? Ну, чтобы предупредить полицию?

Серафим маленькими частыми глоточками пил кофе и счастливо жмурился. Когда полковник закончил, Серафим вздохнул, поставил пустую чашечку на стол и, ласково посмотрев на него, слегка подавшись корпусом вперёд, томным голосом произнёс:

— О, полковник, что же вы со мной сделали?! Вы расчесали моё тщеславие! Как я обрету теперь былые смирение и кротость? Как мне вернуться к моему тихому житию в молитве и строгости в стенах обители?

Полковник усмехнулся и сказал:

— Как можно вернуть те качества, которых вы никогда не имели?

— Вы несправедливы ко мне, — огорчился Серафим. — Всё, что вы видите, это ко мне прилипло. Оно греховное, наносное.

— Почему же? Я справедливо восхваляю ваши качества, которые вижу. И без устали предлагаю вам сотрудничество. В частности, скоро будет большое торжество, посвящённое юбилею Управления. Я приглашаю вас покорить сердца наших сотрудников и выступить сольно или с нашим хором.

— Это высокая честь для меня, — серьёзно сказал Серафим. — Но я не смогу.

— Почему же?

— Господь подарил мне голос неземной красоты, чтобы им я служил только Ему, воспевая Его славу и Его благолепие. Поэтому мне претит исполнение других песен. Но если полиция покается и сменит свой репертуар на религиозный, то…

— Очень достойный ответ, послушник Серафим, — также серьёзно произнёс полковник. — Но что же мне с вами делать? Я не знаю, как вам помочь.

— В чём вы видите мои затруднения? — подняв бровь, спросил Серафим.

— В последствиях религиозного скандала, который разгорается в пси-сети, — грустно усмехнулся полковник.

Серафим подобрался и вопросительно посмотрел на него. Полковник продолжил:

— Внимательные и быстрые пользователи псинета исследовали выложенные ролики вчера и сегодня и обнаружили сходство боевика с вокзала и певца с аллеи, и сделали интересные выводы. Светские люди считают его представителем «Истинной церкви», который днём поёт в церковном хоре, а по ночам режет людей, церковники же считают его убийцей, двуличным и опасным типом, который вследствие своей демонической натуры дискредитирует церковь, исполняя песнопения, которые должны звучать только в стенах храма, под богомерзкие звуки электрогитары. И первые, и вторые удивляются, почему после ночной поножовщины он оказались снова на свободе, если на видео видно, что его погрузили в полицейский магнекар? С Управления требуют объяснений. Что прикажете им ответить?

Серафим развёл руками и, улыбаясь, сказал:

— Конечно же, что вы приняли меры, и я понёс наказание по всей строгости закона. Давайте быстренько организуем фотосессию в тюрьме?! Я фотогеничен, умею позировать, и вообще хорошо смотрюсь за решёткой.

— Это было бы великолепно, мой друг, — усмехнулся полковник, — но как мне быть уверенным, что после этого завтра в псинет не появится ролик, который запечатлеет вас на свободе во всей прелести ваших новых талантов?

— Полковник, — смиренно сказал Серафим, — поверьте: я исчерпал себя. И мне до смерти не хочется снова оказаться в наручниках и на цепи. А то, не дай Бог, привыкну, и у меня появятся рабские привычки. Да, я совершил ошибки, но это только потому, что много лет провёл в келье вдали от цивилизации, и при встрече с ней проявил слишком большую свою свободу и непосредственность. Я обещаю вам, впредь я учту уроки жизни и буду крайне осмотрителен. Я пройду мимо плачущего ребёнка и не утру его слезы, переступлю через упавшего старика, не уступлю место в транспорте беременной женщине…

— Ну, вот, и договорились! Спасибо за понимание, послушник Серафим, — в той же тональности поддержал его полковник. — И как всегда, напоследок… — он снял с руки псифон и протянул его Серафиму, — хорошо подумайте, как утешить вашего епископа. Он очень уж вами обеспокоен.

Серафим повесил голову, потом обречённо взял протянутый пси-браслет и надел его на руку, ощущая тяжесть его, как тяжесть кандалов. Он стоял, склонив голову, руки беспомощно его висели, как плети. Он знал, что, если владыка потребует пси-отношений, ему на этот раз не отвертеться. Это вызовет максимальные подозрения. Что увидит он в нём? Какие сделает выводы? Что будет после этого с ним и с его братьями? Он отвернулся от полковника и стал горячо молиться. Как не хватало сейчас брата Савватия, который всегда ловко строил отношения с владыкой и покрывал их всех. Ему бы сейчас не помешали его мудрость и спокойствие. После горячей молитвы он утишился, молча постоял и набрал идентификатор владыки.

«Полковник, здравия желаю!» — бодрым голосом сказал владыка.

— Благословите владыка! Это — послушник Серафим, — спокойно сказал Серафим и добавил. — Простите, что вас беспокою! Но я очень нуждаюсь сейчас в вашей молитве и поддержке.

«Какое счастье, сын мой! — радостно сказал владыка. — Как я рад тебя слышать! Что у тебя случилось, не ранен ли ты?»

— Нет владыка, со здоровьем всё хорошо.

«За это слава Богу. Я очень волновался за тебя, когда увидел в сети бой, который принял ты. Что у вас там случилось?»

— О владыка, мне пришлось наблюдать богомерзкое явление, как посреди полиса, прямо на вокзале, при полном попустительстве полиции принуждали несчастных и голодных людей отдавать своё тело на утеху за еду. Я пытался защитить одного такого бедолагу, который смог отказаться от греха, и за это его хотели убить. Я сцепился в схватке с извращенцами, но тут подоспела полиция. Я доложил полковнику Проханову о произошедшем и высказал свои соображения насчет предотвращения дальнейших инцидентов. Он принял мои предложения, и на следующий день я проверил их исполнение и остался доволен действиями полиции.

Серафим покосился на полковника. Полковник поднял брови и ухмыльнулся.

«Я понимаю тебя, послушник Серафим. Кто бы такое смог бы стерпеть? — воскликнул владыка. — Ты, как разящий ангел, обратил свой меч против зла, поработившего землю. Видишь, в каком тяжком грехе живёт мир?»

— О, владыка Арсений! Я каждый день благодарю Господа за нашу обитель и святых её! После столкновения с таким изощрённым злом я так тосковал по Вам, предстоящим на божественной литургии, и по нашему благоговейному хоральному пению, что однажды услышав богомерзкие звуки блюза, не выдержал, отобрал у музыканта гитару и освятил её и окружающее пространство молитвой и церковным пением! Владыка, вы бы видели, как светились радостью лица людей, придавленных этим полисом, злом и грехом! Как они благодарили меня, и как я каждому отвечал: «Во славу Божию!»

«Послушник Серафим! Святой молитвенник мой! Благодарю Бога за твоё горячее, бескомпромиссное ко злу сердце. Но не слишком ли ты долго пребываешь в этом духовно опасном месте? Почему бы тебе не покинуть его и не приступить к выполнению своей миссии?»

Полковник Проханов сделал такое движение, как будто он полностью солидарен с владыкой и присоединяется к поставленному вопросу. Серафим недобро глянул на полковника и сказал:

— Владыка, моё пребывание в полисе непосредственно связано с исполнением миссии. Я обнаружил, что в полисе много сподвижников противоречащего и веду расследование их действий. Ликвидацию же противоречащего я со спокойным сердцем оставил моим братьям, которые идут по его следу. Раз уж полиция самым грубым образом оторвала меня от преследования и, лишив свободы передвижения, перевезла и вышвырнула в полис, я, помолившись Господу и получив от Него откровение, принял решение делать всё, что доступно мне здесь и сейчас, а именно: собрать и предоставить архиепископии точную информацию для окончательного уничтожения всех последствий еретического раскола. Я постоянно выхожу на след, но полиция, прямо, как слуги дьявола, появляются в самый неподходящий момент и постоянно мешают мне. Владыка! Я побывал в наручниках и в полицейских участках за три дня три раза! Три раза! Когда меня схватили после моего пения, это был полный беспредел! А ведь мне удалось привлечь внимание к себе определенных людей, понимаете?

«Спаси Господи, послушник Серафим! Что я могу для тебя сделать?»

— Владыка, прошу вас! Войдите со мной в пси-отношения, чтобы я смог прикоснуться к вашей чистоте и получить укрепление! Владыка, скажите слово с солью, чтобы душа испытала восторг и утешение… Мне трудно, владыка… тут много женщин и искушений…

«Конечно, сын мой, я готов! Войди в пси-режим!»

Серафим вошёл в пси-режим, и, внезапно потеряв силы, повалился в кресло. На его волю как накинулись тяжёлую сеть. Он не любил это чувство, относясь к нему с ненавистью, как ко всему, что порабощало его свободу, но был к нему готов. Он открыл владыке переживания об обтиравшейся об него секретарше, о полуодетых женщинах, которые ввергли его в смущение на улицах полиса, о муках своего унижения, когда он встретился с бездушием на вокзале, о своей ярости, с которой он бился с ножом в руке, о надоевших наручниках. Он был предельно аккуратен и не позволил своему сознанию коснуться никаких других воспоминаний и переживаний. Владыка в ответ даровал ему ощущение своей благосклонности и покровительства. И вдруг владыка спросил:

«Где же твоё освященное оружие, послушник Серафим?»

Словно ядерной обжигающей вспышкой перед глазами Серафима вспыхнуло воспоминание, как он, дрожа от боли вывернутых рук, смотрел в ствол своей винтовки в руках отца Александра, глаза которого переполняла бешенная ярость. Серафим быстро подавил это воспоминание и спокойно ответил:

— Владыка, когда нас завалило лавиной, спасти отца Александра с ледника мы могли только сбросив, как лишний вес, его винтовку. И я ему отдал свою. Потому что убить противоречащего — это, прежде всего, его святое дело. Она ему нужнее.

«Это святое дело каждого из вас, — в тоне владыки послышался металл. — Почему же ты так разволновался, послушник Серафим? Ты больше не доверяешь отцу Александру?»

Это был страшный вопрос. Это был вопрос в лоб.

— Доверяю, владыка. Всецело и полностью. Я доверяю отцу Александру даже больше, чем себе. Я знаю, что он готов погибнуть от голода, держа свой обет, чем сдаться и упустить противоречащего. Отец Александр — великий воин и победитель искушений и он никогда не нарушит верности клятве. Я восхищаюсь силой Духа Святого, которым он наполнен!

«Хорошо, послушник Серафим, — немного отчуждённо сказал владыка. — Будь трезвенен, и сам не попадись на искушения. Отражай стрелы лукавого молитвой и постом. В тебе слишком много молодых сил. Слишком много. Из-за этого все твои плотские искушения. Послушник Серафим, я благословляю и тебе пост во изнеможение плоти, пока не положишь к ногам Христа противоречащего, врага его. Прими это духовное делание, как наказание, как пластырь на душу свою, и ты укрепишься так же, как Наставник твой отец Александр, который так достоин нашего и твоего восхищения!»

Серафим помертвел в душе, даже забыв, что он в пси-отношениях.

— Для меня это слишком суровый пост, владыка, — со страхом сказал он. — Моё тело нуждается в интенсивном питании, чтобы я мог действовать.

«Ничего, послушник Серафим. Пусть это подстегнёт тебя, чтобы ты стал ценить отведённое тебе Господом время и не тратил его на суету в полисе.»

— Разрешите хотя бы воду, владыка! Без воды я не смогу выдержать и трёх дней…

«Значит, тебе придётся найти противоречащего за два дня, послушник Серафим… Но, если тебе это так трудно, то я снимаю тебя с миссии. Ближайшем рейсом возвращайся в обитель, немного помолись, и мы помолимся, чтобы определить тебе срок послушания в Козеозёрском монастыре.»

Сердце Серафима сковал неконтролируемый, липкий ужас. Сердце стукнуло так сильно и больно, как перед инфарктом.

— Нет-нет… Я принял, владыка. Я принимаю Ваше благословение на пост…

«Да поможет тебе Господь, да укрепит! Возношу Господу молитвы за тебя! И жду в самое ближайшее время от тебя отчёт об успешно завершённой миссии. Лобзаю тебя, сын мой!»

Владыка вышел из пси-отношений и завершил сеанс связи. Серафим полулежал в кресле с открытыми глазами, бессмысленно и опустошенно глядя в потолок. Его лицо покрывали капельки пота. Он не двинул даже рукой, когда полковник снимал с него браслет. Он похлопал его по щекам, и Серафим как очнулся: обвёл вокруг себя пространство испуганным взглядом и остановил его над склонившимся над ним полковником.

— Гадкое дело эта ваша тайная исповедь, сынок, — с горечью сказал полковник. — Приходи-ка лучше ко мне писать отчёты.

Он помог Серафиму подняться. Все нутро Серафима дрожало после прикосновения с душой владыки. Казалось, из него вынули всё мужество и силы. Он стоял и прерывисто дышал. Полковник качал головой и массировал ему плечи, чтобы снять стресс, и это помогло. Серафим прерывисто вздохнул и расслабился.

— Что это за пост, послушник Серафим? — спросил полковник.

— Это медленное убийство неугодных… — с расширенными глазами прошептал Серафим.

— Что может тебя заставить исполнять его? — удивился полковник.

Серафим помолчал, чтобы самому понять, как ответить на этот вопрос. Наконец он понял: это страх. Это был жуткий, панический страх за жизнь своих любимых братьев, которые под пытками погибнут все, если не будет выполнена миссия. Он знал, что этот страх испытывал отец Александр, но он не знал, что это страх такой силы. «Всего пятнадцать минут осталось, и мы бы из всех стволов положили бы противоречащего и были бы вместе», вспомнил он в отчаянии сказанные слова отца Александра. Теперь он как никогда понимал его и сопереживал ему. Но полковнику он ответил:

— Господин полковник… Прошу вас не задавать таких вопросов. Это наши внутрицерковные дела…

— Вот поэтому я не верю в Бога, — резко сказал полковник, — потому что ненавижу вашу «Истинную церковь»!

— Зря вы так, полковник, — тихо сказал Серафим. — Если бы вы встретили моего Наставника отца Александра и моих братьев Максима и Савватия, то вы бы изменили к церкви отношение. Да, владыка Арсений суров. Но, может быть, ему виднее, как поступать с бывшими военными преступниками?

— Вот, оказывается, откуда ты… — задумчиво проговорил полковник. — Послушник Серафим, ты прав. Мне достаточно, что я встретил тебя и полюбил, как сына.

— Спасибо вам, — глаза Серафима увлажнились. Он протянул руку к полковнику и сказал:

— Может быть, вы ещё встретите Бога и полюбите его, как своего Господа!

Полковник принял его руку и, не отпуская её, сказал:

— Может быть… Послушник Серафим, сынок! Доверь мне, пожалуйста, детали своей миссии, и я сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебе помочь… и спасти тебя…

Серафим с счастьем на лице посмотрел ему в глаза и покачал головой:

— Благодарю вас… отец. Я уже нашёл след. Я у цели. Главное, чтобы мне хватило времени жизни.

Полковник притянул его к себе и обнял.

— Тогда пусть поможет тебе твой Господь. Если останешься в живых, перед тем как навсегда похоронить себя в своей обители, прошу тебя: дай мне знать о себе! Я всегда мечтал о таком сыне. В тебе я узнаю себя…

Полковник крепко прижал к себе Серафима, потом отпустил, вглядываясь в его глаза.

— Иди… — тихо сказал он. — Не попадайся больше полиции… Потому что, если попадёшься — усажу за решётку и не отдам тебя владыке Арсению.

Серафим кивнул и подошёл к дверям. У дверей он обернулся, посмотрел на полковника и сказал:

— Жив Господь! В последние дни моей жизни он удостоил меня великим счастьем, счастьем обрести на земле отца.

И вышел. Секретарша вскочила и замельтешила под его ногами в какой-то суете, что-то быстро говоря, а на самом деле попросту преграждая ему дорогу. Серафим остановил её, положив руку на плечо, наклонился и поцеловал её долгим поцелуем, чтобы через это оставить память о себе на земле. Когда же он оторвался от её губ, он с нежностью взглянул в её глаза и тихо проговорил:

— Прости меня… ты обо мне ведь ничего не знаешь… но я — монах. Это всё, что я могу дать тебе. Прощай.

Он отвернулся и, более не глядя по сторонам, спустился вниз и вышел из здания Управления.

Он стоял на улице у дверей Управления, опустив голову, и его толкали входящие и выходящие люди, которые пытались его обойти, чтобы попасть в дверь. Он не мог принять того, что случилось, ему хотелось отмотать жизнь назад, в прошлое, и поступить как-то по-другому. Он подставил отца Александра… но жив ли Наставник? Прошло уже столько дней, как Александр не ел и не пил, и неизвестно в каком он состоянии, не стали ли отказывать внутренние органы? Правда, ему удалось влить в него немного воды — два больших глотка… и ещё он его застукал сидящим у костра с противоречащим. Но ел ли что-нибудь он с ним? Предал ли он свои обеты? Возможно, что нет. Хотя в их последнюю встречу он обладал неимоверной силой и на умирающего был не похож, может быть, Господь дарует ему возможность дожить и до момента их встречи? Но может… лучше ему не дожить? Если отец Александр держит обет, то он обречён. Если он не умрёт от жажды, его убьёт он, Серафим. Если его не убьёт Серафим, он сгинет в Козеозёрском монастыре… что может его спасти? Только чудо.

— Господи, спаси моего любимого Наставника от смерти… — прошептал Серафим. — Через него я научился любить Тебя, потому что он явил мне Твою любовь. Преблагая Владычица, даруй ему свой покров!

И странная мысль пришла ему в голову. Он понял, что единственная возможность Наставнику выжить… это остаться с противоречащим. Это значит, предать обеты, предать владыку, предать истинную церковь… предать своих духовных детей. Перейти на другую сторону баррикад. Уйти в общину противоречащего… в раскол… И на секунду эта мысль согрела его душу радостью, но он очнулся и ужаснулся ей. Даже самому отцу Александру, пока он был в рассудке, была невыносимо ужасной эта мысль. Настолько ужасной, что он взял клятвы с них его убить, но не допустить этого.

— Как бы мне хотелось самому умереть за тебя, но не делать этого… Наставник, отец мой, светлая моя любовь…

Серафим поднял глаза и стоял, глотая воздух, глядя в беспощадное низкое свинцовое небо. Как невыносимо ужасен этот мир… Почему в жизни столько ада? Почему в этой тьме он должен своими руками угасить лампаду любви и погрузить свою жизнь в беспросветный мрак? Единственная надежда, что ему не суждено долго жить во мраке и Господь, пусть и через мучения, скоро заберёт его в обители Свои к Матери Своей Пречистой, где уже заждался его Савватий. Там, на небесах, начало собираться его маленькое братство. Останется только приложить к нему жизнь Александра и дождаться брата Максима… но кто знает, может быть, он уже не принадлежит миру живых. И выходит, что Серафим на земле засиделся… может быть, он вообще уже остался тут один? Надо поспешить к своим…

Он быстрым шагом пошёл в гостиницу. В своём номере он сразу уселся в псинет и начал искать магазины дорогой мужской одежды. Картинная галерея — это был другой формат розыскных мероприятий, и камуфляж должен соответствовать местности. Он посмотрел, в чём сейчас ходят приличные люди, и понял, что всё-таки он любит классику и в этом безнадёжно старомоден. Он заказал себе уютный свитер, качественного кроя брюки, пальто, шарф, тонкие перчатки и дорогие ботинки, трость-зонт и часы. Потом зашёл в магазин парфюма и, в пси-режиме попробовав разные запахи, остановился на одном из них.

Скоро получив товары пневмопочтой, он оделся, нанёс парфюм и, с усмешкой взглянув на своё преображение в зеркале, утешил себя цитатой из посланий:

— Все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною.

Оружие сегодня он решил оставить дома, чтобы не искушать Господа.

Выйдя из гостиницы, на расстоянии нескольких шагов он увидел соглядатая и поприветствовал его. Тот, увидев его в новом образе, привстал со спидборда и снял пси-очки. Серафим подошёл к нему.

— Сержант Альберт, — обратился к нему Серафим. — Жду тебя через полчаса в кафе на улице Живописной. И мне наплевать на твою инструкцию. Сверим часы.

Он вскинул руку, приподняв рукав, и взглянул на часы. Альберт не шелохнулся. Серафим вопросительно посмотрел на него, и тот ответил:

— Простите, но я выполняю не ваши приказы.

— Спасибо, что выслушал меня, — ответил Серафим. — У тебя есть тридцать минут на принятие решения.

Он развернулся на каблуках и пошёл в сторону подземки.

В кафе он сидел за столиком у большого панорамного окна, молился и ждал. На улице шёл дождь, и он наблюдал, как по плитам тротуара, перепрыгивая через лужи, спрятавшись под разноцветными зонтиками спешат по своим делам люди. Он чувствовал, что Альберт рядом, но не заходит в кафе. Наверное, решил Серафим, он боится потерять работу. А он, Серафим, боится потерять жизнь. Время шло, Альберт не появлялся. Наконец, дверь открылась, и он вошёл, глазами нашёл Серафима, обвёл взглядом потолок на предмет расположения камер, отвернулся и сел за другой столик у стены, подальше от окна. Серафим встал и перешёл к нему, сел напротив и уставился ему в глаза. Им принесли меню. Серафим открыл его и протянул Альберту.

— Закажи себе что-нибудь. Я тебя пригласил, и я компенсирую твои расходы, но только переводом со счёта. У меня псифона нет.

— Могу ли я что-нибудь заказать и вам? — спросил Альберт.

— Да… Пожалуйста, кофе.

— И всё?

— И всё. Я пообедал плотно перед выходом, — с грустью сказал Серафим.

Альберт взял меню и опустил в него глаза. К ним подошёл официант, и Альберт сделал заказ. После он поднял глаза на Серафима и тихо сказал:

— Я вас слушаю.

Серафим поблагодарил Господа в душе своей и также тихо сказал:

— Сержант Альберт, тебя поставили в известность, кто я?

— Да, — коротко ответил Альберт.

— И что ты обо мне знаешь?

Альберт промолчал, настороженно глядя в его глаза. Серафим, чтобы успокоить его, предложил компромисс:

— Ты можешь не отвечать на те вопросы, на которые не хочешь. Ты можешь мне и солгать. Но прошу всё-таки ответить мне, если в твоём ответе не будет раскрытия государственных тайн или угрозы для безопасности страны.

— Я знаю, что вас зовут Серафим. — После некоторой паузы Альберт продолжил:

— Вы из обители, где ведут подготовку капелланов для армии.

— Что тебе известно о моём прошлом?

— Ничего.

— Что тебе известно о моём задании?

— Вас послали для поимки человека, опасного для церкви.

— Что ты об этом думаешь?

— Ничего.

— Прямо вот так вот, никакого своего отношения по данному вопросу?

Альберт покачал головой.

— Да. Никакого своего отношения.

Серафим развёл руками.

— Но разве ты — андроид с марсианской колонии, который создан, чтобы выполнять определенные функции? Ты — человек, и должен иметь своё мнение на любой счёт. Разве не так ли?

— Вы мне разрешили лгать.

Серафим замер и радостно улыбнулся. Очень хорошее начало разговора. И он приступил к главному.

— Сержант Альберт, — просительным тоном произнес Серафим, — ты приставлен смотреть за мной и, наверное, очень устал и хотел бы вернуться к обычному, нормальному режиму. Ну, чтобы вечерком — домой, к семье, к детишкам… Поверь, мне тоже хочется как можно скорее покинуть полис. Он, в буквальном смысле, убивает меня. Каждый час здесь сокращает мою жизнь. Прошу тебя, помоги мне… Это выгодно и мне, и Управлению.

— Если вам нужна помощь, то попросите её у полковника Проханова, — бесцветным голосом сказал Альберт.

— Я очень нуждаюсь в этом. Но у полковника попросить не могу. Всё, что известно полковнику, станет известно моему епископу, а если станет известно моему епископу, то это будет стоить жизни мне.

— Почему вы считаете, что я должен проникнуться вашим бедственным положением? — сухо сказал Альберт. — У вас своя служба, вы выполняете приказы вашего начальника, у меня — своя служба, я выполняю приказы моего начальника. Если вы хотите сделать что-то в тайне от моего и вашего начальства, почему вы втягиваете в это меня?

Серафим опечалился. Альберт был как неприступная крепость. Это было большим плюсом к его качествам, но явно не в пользу Серафиму.

Принесли еду. Перед Альбертом поставили тарелку с едой и бокал с напитком, перед Серафимом — чашечку кофе. Серафим с усмешкой посмотрел на неё. Наплевать на обеты. Для владыки важно, чтобы была выполнена задача. А силы ему нужны. Победителей же не судят.

«А исповедуюсь я позже», — подумал Серафим. Он взял чашечку кофе, поднес к губам, вдохнул носом аромат и вдруг… его душу сковал ужас. Как будто сердце кто-то взял ледяной рукой. Он тяжело задышал, поставил обратно чашку и немного отодвинул от себя.

— Что с вами? — спросил Альберт.

— Я… я в порядке, — пробормотал Серафим.

Он не мог с собой справиться. Он не мог понять, что с ним. Он вскочил и, попросив прощения, быстро вышел в уборную. Там он много раз окатил лицо ледяной водой, после опёрся о раковину и посмотрел на себя в зеркало: у него было красное лицо со вздувшимися на лбу венами. Перед его глазами вдруг встало лицо Александра, перекошенное мукой и ненавистью, а в ушах звучал его срывающийся голос: «Что вы наделали?!! Вы не понимаете, что вы творите!!!» Он вспомнил пистолет в его трясущейся руке и свои собственные слова: «Мне противны твои богопротивные обеты»… Затем он услышал голос полковника: «Что тебя заставляет их выполнять?»

Что же сейчас произошло? Серафим дал обет, и он попробовал его нарушить.

— Может быть, отца Александра удерживали от нарушения обета какие-то силы? Может быть, он бы и хотел нарушить обеты… но не мог? — прошептал Серафим своему отражению.

Он вспомнил, в какой радости и в какой любви пребывал его Наставник, когда сидел за столом гостиницы и трапезничал вместе с ними после своего чудесного возвращения «с того света»… пока у него не произошла пси-связь с владыкой… После этого его как подменили. Сначала он без сил лежал на полу, а потом находился в состоянии помрачения, которое усугублялось с каждым часом. Казалось, в нём, как в деревце, по которому от корней к листве текут весенние весёлые соки, был перерублен камбий… И в нём стала иссякать любовь. Отец Александр превращался в стрелу, пущенную в цель. Его прекрасные глаза гасли и наполнялись другим светом, он всё больше отчуждался от братьев и не нуждался в них. И это произошло не после встречи с противоречащим! Нет. Этот еретик тут ни при чём. То же самое произошло и с ним, с Серафимом, после пси-связи с владыкой… И что же будет дальше?

— Господи… это же проклятие, — с ужасом произнёс Серафим. — Я теперь так же проклят, как отец Александр… Но я попробую бороться. Я буду бороться за любовь. Я не перестану любить отца Александра, я не забуду брата Савватия. Я во что бы то не стало найду брата Максима. Дева Мария… только не дай моей душе во мне умереть!

Ему заметно полегчало. Он достал медальон, поцеловал его и перекрестился. Затем высушил лицо бумажным полотенцем и вернулся к столику. Альберт его ждал. Он не ел. Когда Серафим сел напротив, он внимательно всмотрелся в его лицо, пару секунд помолчал и сказал:

— Серафим, если вам нужна медицинская помощь, учтите: пока меня не отозвали, я — рядом. Я имею навыки доврачебной помощи в рамках курса спецподготовки полиции.

— Я принял, — ответил Серафим, — но вряд ли смогу воспользоваться этим…

Серафим покосился на чашку с кофе, и поднял глаза на Альберта. Нет. Эксперименты по нарушению обета он будет продолжать не в общественном месте.

— Прости меня, Альберт, — вздохнув, сказал Серафим. — Я понял твою позицию и уважаю её. Больше не смею с тобой говорить на эту тему. Ты заканчивай спокойно трапезу, я подожду.

Альберт не притронулся к еде. Он помолчал и сказал:

— Что я могу сделать для вас?

Серафим поражённо посмотрел на него и, чуть помедлив, спросил:

— Ты получил от полковника новые инструкции?

— Нет, — ответил Альберт.

— Ты сейчас солгал?

— Нет.

— А сейчас?

Альберт улыбнулся. Он посмотрел на Серафима и сказал:

— Если то, что вы попросите, не противозаконно, я готов помочь вам, не ставя в известность полковника Проханова.

Серафим с благодарностью посмотрел на него и тихо произнёс:

— Сержант Альберт… почему ты изменил своё решение?

Альберт откинулся на спинку кресла и опустил глаза.

— Я наблюдаю за вами всё это время… У меня не сложилось впечатления, что вы — религиозный фанатик и бесчестный человек. Вы живёте по совести. Мне это близко. — Альберт поднял глаза на Серафима и произнёс:

— Просите.

Серафим с силой вздохнул.

— Сержант Альберт… я встречаюсь сегодня с девушкой в картинной галерее. У меня есть версия, что она связана с людьми, на которых я всё время пытаюсь выйти. Если сегодня она будет не одна, а с ними, то необходимо понять, откуда они: из полиса или из какого-то места вне его? Я попытаюсь проводить её до дома. Я смогу установить за её домом слежку. Но я не смогу следить за всеми остальными. Сержант Альберт… могу ли я попросить это сделать тебя?

— Серафим… — задумчиво сказал Альберт. — Моя деятельность подотчётна. Я не могу оставить свой пост и пойти за другим человеком. Но я могу провести доступные мне наблюдения и, если получу какую-либо информацию, поставить об этом вас в известность.

— Это больше того, на что я могу рассчитывать, — с чувством сказал Серафим. — Благодарю тебя!

Альберт, наконец, приступил к еде. Когда он закончил, то спросил:

— Вы так и не притронулись к своему кофе?

Серафим с ужасом покосился на чашечку с кофе и быстро сказал:

— Нет… Но он притронулся ко мне…

Альберт странно посмотрел на него:

— Давно это с вами началось?

— Нет, — с грустью сказал Серафим. И откровенно сообщил:

— Три часа назад.

Альберт промокнул губы салфеткой и, откинувшись в кресле, вперив в него острый взгляд, медленно произнёс:

— Теперь у меня вопрос, Серафим: каковы ваши инструкции в отношении опасного для церкви человека после его поимки?

Серафим ждал этого вопроса. Правду сказать он не мог, а солгать Альберту совесть не позволяла. Он опустил глаза и промолчал.

— Правильно ли я вас понял… В нашем правовом государстве церковь готовит военных капелланов выполнять грязную работу? Это что, своеобразное «крещение кровью»?

Серафим вскинул глаза и тревожно посмотрел на него. Альберт продолжал:

— И вы предложили мне участвовать в поиске объекта для ликвидации?

Серафим закусил губу и взмокшей ладонью смял салфетку. Альберт снова подался вперёд и, не спуская с Серафима змеиного взгляда, сказал:

— Простите… но работа полиции заключается в защите жизни граждан от посягательств на неё. И работа капелланов тоже. Разве не так? Как церковь может силами капелланов, без гражданского суда, в стране, где запрещена смертная казнь, уничтожить гражданина этой страны?

Серафим как можно более беззаботно улыбнулся, развёл руками и сказал:

— Так же, как она это делает, уничтожая террористов, которые являются её гражданами, в ходе проведения антитеррористических операций силами спецназа, если есть опасность уничтожения человеческих жизней! В нашем случае есть опасность уничтожения человеческих душ. Церковь всегда пытается отделить человека от совершаемого им зла. Христианская вера учит человека любить, а зло ненавидеть. Но иногда зло настолько срослось с человеком, что невозможно уничтожить зло, сохранив человека.

— Объект вашей ликвидации — абсолютное зло?

— Нет. Но он одержим им. Он — противоречащий.

Альберт промолчал, испытующе глядя ему в глаза. Лицо его не выражало никаких эмоций. Он ещё немного подался вперёд и, вцепившись в него взглядом, проговорил:

— Почему тогда вы ищете противоречащего, не ставя в известность ваше руководство? Что будет после его ликвидации? Что с вами произошло три часа назад в кабинете полковника Проханова?

Серафим уже давно пожалел, что затеял этот разговор. Молодость сержанта оказалась обманчива: он встретился лицом к лицу с настоящим профессионалом-детективом. Он задавал слишком правильные вопросы. Это означало, что он уже знал пятьдесят процентов ответов. И ему нужны были следующие пятьдесят. А Серафиму просто хотелось выжить. И он молчал, повесив голову.

Увидев его растерянность, Альберт продолжил:

— Давайте уж начистоту, Серафим. Давайте ещё раз начистоту проговорим ту задачу, которую вы ставите мне. Мне необходимо выследить для вас людей, которые приведут вас к противоречащему, которого вы собираетесь убить. Вы обратились ко мне по причине, потому что у вас мало времени: в вас самих три часа назад активирована вложенная в вас программа самоликвидации, которую можно остановить только лишь исполнив вашу миссию.

Серафим ошеломлённо уставился на него.

— Это верно? — с напором в голосе спросил Альберт.

— Верно… — онемевшими губами подтвердил Серафим.

— Мне только одно непонятно тогда: почему вы собираетесь действовать в тайне от своего начальства? Почему вы не носите псифон? Ответьте мне. Пока вы не ответите, я не знаю, что помешает мне арестовать вас как наёмного убийцу и посадить за решётку.

«Вот как, значит, заговорил ты, Альберт, — подумал Серафим. — И я хорош, наломал дров за сегодня: вломил владыке отца Александра, нарушил инструкцию, выдав цели миссии полиции, и собираюсь нарушить обет… Надо остановиться. Нужно взять паузу, чтобы всё обдумать».

Серафим встал:

— Сержант Альберт, это блеф. Ты не можешь арестовать меня. Я сожалею, что начал этот разговор. Нам надо попрощаться. Сообщи мне свой идентификатор, чтобы я мог, как обещал, перевести деньги на твой счёт.

Альберт молча вытащил визитную карточку и через стол протянул Серафиму.

— Только, Серафим, вы не уйдете, пока не ответите на последние мои вопросы.

— Моё почтение, — откланялся Серафим и вышел из кафе на воздух. Ему хотелось отдышаться.

Он услышал лязг затворов и кинул быстрый взгляд в сторону. У кафе стояли три человека в гражданской одежде, которые взяли его в прицел пистолетов. Сзади из дверей появился Альберт и без изменения выражения лица встал у него за спиной. Детектив в опущенной руке держал пистолет, а другой рукой медленно и тихо взводил затвор.

— Хватит… хватит… — обернувшись к нему, прошептал, задыхаясь, Серафим. — Это уже невыносимо!.. У меня через час встреча!.. Вы не можете сорвать мою миссию снова!.. Моя деятельность санкционирована на федеральном уровне!..

— Мне нужны ответы на мои вопросы, — спокойным голосом сказал Альберт. — Где предпочитаете дать их мне? Здесь, в кафе на Живописной, или на допросе в тюрьме?

Серафим молчал и тяжело дышал. Он не мог принять решения, что ему делать. В тюрьму сесть он не мог. Рассказать всё полиции он не мог. Он мог бы начать бой, он уже рассчитал последовательность атаки. Выжить было можно, но большая вероятность получить серьёзное ранение. Если бы не встреча через час, он бы пошёл на это… Но прийти в галерею в залитой своей и чужой кровью одежде он тоже не мог…

— Что же вы молчите, — подгонял его Альберт. — Разве у вас есть выбор? Вы же не проживёте с активированной программой самоуничтожения и недели в тюрьме!

Серафим улыбнулся ему и сказал:

— Сержант Альберт! Я восхищен тобой. Не зря полковнику я нахваливал тебя. Ты уже видишь звездочки лейтенанта на погонах? Ну что ж, твоя взяла.

И он вошёл обратно в кафе за Альбертом, который сел за тот же столик. Серафим сел на своё место напротив. Трое полицейских, одетые в гражданское, вложив пистолеты в кобуры скрытого ношения под верховиками, также вошли в кафе и сели за разные столики между посетителями. Официанты все куда-то сразу исчезли, посетители, которые сидели у окон и наблюдали инцидент, стали нервно покидать кафе, а другие, ничего не замечая, безмятежно продолжали болтать.

— Итак, Серафим, чтобы не тратить ваше поистине драгоценное время, прошу ответить, где ваш псифон. Но в отличие от вас, я лгать вам не разрешаю.

Он вытащил из кармана и положил перед Серафимом какое-то устройство.

— Что это? — уныло спросил Серафим.

— Пси-полиграф. Он будет анализировать правдивость вашей речи.

Серафим грустно усмехнулся и, до сих пор не веря в происходящее, удивлённо смотрел на Альберта.

— Итак, Серафим, где ваш пси-браслет?

Серафим закрыл глаза и помолился. Ситуация вышла из-под его контроля.

— Пси-браслет был уничтожен по приказу моего командира, — безжизненным голосом сказал он.

— Причина?

— Мы не должны были связываться с владыкой, пока не выполним миссию.

— То есть, приказ скрываться от епископа дал вам ваш командир?

— Нет, он только не хотел, чтобы владыка знал текущее состояние дел.

— Причина?

Серафим вздохнул:

— Я могу только предположить. Мы терпели неудачу за неудачей. Он боялся, что владыка перестанет в нас верить и отзовёт с миссии.

— Что последовало бы после вашего отзыва с миссии? Были бы к вам применены санкции?

— Да, Альберт. Мы с братьями были бы благословлены на уврачевание в монастыре.

— Что это значит?

— Это монашеская традиция аскетической практики, когда через умерщвление плоти очищается душа.

— Через какие процедуры осуществляется умерщвление плоти?

— Через физическое насилие и морально-нравственные унижения. Но это добровольный подвиг. Больше я не могу сказать, потому что не знаю… Те, кто возвращался из монастыря, всегда избегали расспросов на эту тему и никогда ничего не рассказывали о себе…

Первый раз на лице Альберта появилось какое-то выражение. Но он, не давая никакого комментария, продолжал:

— Что за братья, о которых вы упомянули?

— Это мои братья по вере.

— Кто они?

— Послушники обители.

— Как вы все в неё попали?

— Мы — военнослужащие патриотической армии. В разные трудные моменты нашей жизни нас нашёл капеллан Александр. Он стал нашим Наставником и духовным отцом. В этой миссии он является нашим командиром.

— Были ли другие миссии? Были ли они связаны с уничтожением людей?

— Однажды мы вместе участвовали в эвакуации раненных и несли послушание в военном госпитале. В другой раз мы сопровождали конвой с гуманитарной помощью. Оружие нам не благословлялось.

— Почему вы сейчас один? Сколько братьев, кроме командира участвуют в миссии? Где ваши братья и командир?

— Нас трое. После схождения лавины в горах мы потеряли брата Савватия. После противоречащий воздействием своих дьявольских чар поработил разум отца Александра, и он встал на защиту противоречащего. Наставник чуть не убил меня… Но я смог выжить. И я потерял брата Максима. Он был ранен после того, как на нас напали волки… Я ненадолго оставил его… и потерял… Я искал его в предгорье и был арестован патрулём. Так я попал в мегаполис… — Серафим с тоской посмотрел в бездушные глаза этого полицейского и с силой сказал:

— Сержант Альберт! Нет ничего страшнее, чем потерять себя! У каждого у нас за спиной десятки антитеррористических операций. Мы знаем, что нет ничего хуже, чем попасть в плен к террористам и испытать пытки и унижения, и всегда имели в запасе один патрон для себя на этот случай. Я должен спасти из плена чар моего любимого Наставника и командира — отца Александра! Пока его разум принадлежал ему, он с каждого из нас взял обещание не оставлять его в живых, если его душа попадёт в плен, и он начнёт служить дьяволу! Как же сейчас истязается и мучается взаперти его бессильная душа! Альберт, я должен немедленно убить противоречащего, чтобы освободить того, кого люблю больше своей жизни, того, кто своей любовью ко мне, никогда не знавшему никакой любви, показал, что есть подлинная любовь к Богу и к человеку. Если владыка узнает, что разум Наставника сломал противоречащий, даже в случае успешно завершённой миссии, он всё равно отправит его на очищение в монастырь. Я видел тех, кто возвращались оттуда… они были сломленные, опущенные, потерянные, бессмысленные и… послушные. Я не хочу, чтобы это произошло с любимым Наставником. Мало того, я знаю, что он — целостная личность, и, когда его начнут ломать, он окажет сопротивление, и тогда… Тогда произойдёт то, чего я больше всего боюсь: его подвергнут бетатриновой терапии. Для нас, — я скажу за каждого, — нет ничего страшнее, чем забыть друг о друге. Мы с братьями очень любим друг друга и все вместе готовы отдать жизнь друг за друга и за отца нашего Александра, ибо нет больше той любви, чем положить душу за друзей своих!

Альберт слушал его с огромным вниманием. Его лицо приобретало удивленное выражение.

— Сержант Альберт… отпусти меня… — с отчаянием в голосе сказал Серафим — Я должен найти моего любимого брата Максима, у которого тяжёлая, рваная, инфицированная рана, пока он не погиб от сепсиса…

Альберт опустил глаза, как будто размышлял над чем-то. Потом он снова посмотрел на Серафима и сказал:

— Что с вами произошло три часа назад?

Серафима снова пронзили ледяные спицы. Он содрогнулся и сказал:

— Владыка больше не доверяет мне. И это справедливо, ведь мы уничтожили пси-браслеты и перестали выходить на связь. Он думает, что мы тоже поражены чарами противоречащего. Он не поверил мне, что я в полисе занимаюсь расследованием. Три часа назад он заставил меня выйти с ним на связь и вступить в пси-отношения через браслет полковника Проханова. И он узнал… я не смог закрыть это от него… он узнал, что отец Александр в плену противоречащего. И тогда он благословил меня на пост во изнеможение плоти. Я не смогу больше ни есть, ни пить, пока не убью противоречащего. Я сейчас попробовал нарушить обет и не смог. Такой же пост владыка благословил ранее и отцу Александру, когда перестал доверять ему. Теперь же произошло страшное: Наставник встал на сторону противоречащего и теперь не может убить его, и не может нарушить обет, и умирает от голода и жажды! Пока мы были вместе, мы попробовали насильно его кормить и поить, но… мы сильно поссорились из-за этого… Я трачу время здесь, а Наставник с противоречащим там один на один… я не знаю, найду ли я его живым…

Альберт окончательно потерял бесстрастное выражение лица. Он смотрел на Серафима, как на марсианина. Потом он потёр лицо рукой и тихо спросил:

— Серафим… отец Александр тоже получал благословение на обет в режиме пси-отношений?

— Да, — ответил Серафим. — А какое это имеет значение?

— Спасибо, Серафим, у меня больше нет вопросов. Вы можете идти, — пряча глаза, проговорил Альберт.

— Погоди… а какое это имеет значение? — в волнении настаивал Серафим.

Альберт посмотрел на него с неожиданным состраданием и сказал:

— Об этом я смогу сказать вам позже. Идите. Наши договорённости остаются в силе.

Он дал какой-то знак рукой троим в гражданском. Серафим потерянно оглянулся на них. Они сидели за столиками и, как ни в чём не бывало, разговаривали. Серафим, глядя на них с опаской, медленно поднялся. Они не обратили на него никакого внимания.

— Спасибо, Альберт, — измождённо сказал Серафим. — Ты — неимоверная скотина и ублюдок, но ты — лучший в мире коп.

Альберт улыбнулся и, по-доброму, усмехнулся:

— Именно поэтому, Серафим. Именно поэтому.

Альберт протянул ему руку, и Серафим со странным чувством пожал её.

Серафим вышел из кафе с полным ощущением, что откинулся из зоны на свободу. Он не мог прийти в себя после этого допроса. Он отошёл на несколько шагов от двери и увидел, как кафе покинули Альберт и трое полицейских в гражданском, но не ушли далеко, а остались неподалеку, растворившись по одному в толпе.

«Я нарушил инструкцию… Я полностью нарушил инструкцию… Но мне уже всё равно, — подумал Серафим. — Мне всё равно… Меня же самого вот-вот скоро уже не станет на земле… О чём я беспокоюсь?»

На улице было уже темно. Ещё оставалось немного времени до встречи, и Серафим направился к дверям картинной галереи и стал ждать. Накрапывал дождь, он открыл зонт. Он стоял почти без сил, потеряно устремив взгляд в землю.

— Здравствуйте! Я еле вас узнала… Вы все-таки пришли! — услышал он рядом радостный голос.

Он, тяжело дыша, оторвал взгляд от земли и посмотрел на девушку. Она стояла рядом и так добродушно улыбалась, что вызвала боль в его душе, и он с печалью посмотрел на неё. Она, увидев его безрадостный вид, тепло спросила:

— Что с вами? Как вы?

Серафим криво усмехнулся и сказал:

— Сегодня был тяжелый день… — но, спохватившись, что пора начинать играть свою роль, быстро добавил:

— Валерия! Как же я рад нашей встрече!

Девушка расцвела.

— При нашей прошлой встрече вы не назвали своего имени, — резонно заметила она.

— Серафим, — быстро исправил эту оплошность Серафим.

— Какое прекрасное у вас имя! — воскликнула она. — Пойдемте же вовнутрь! — пригласила она.

Они вошли в галерею. Атмосфера внутри была адекватной тому представлению, которое Серафим в себе имел. Он много раз бывал в таких местах во всех уголках мира и мог отметить, что эта провинциальная галерея не ударила перед столичной в грязь лицом: просторное фойе, декорированное в современном стиле, удобные диваны, интерактивные стенды, электронные кассы. Людей было довольно много, но не было ощущения толпы. Они прошли в гардероб, где Серафим, вспомнив об учтивости, помог даме снять пальто. Он вызвался подержать её сумочку, пока она перед зеркалом поправляла причёску, и, взвесив её в руке, так, как будто между прочим, сказал:

— Какая, однако, тяжелая у вас сумочка! Вы что, кирпичи в ней носите?

— Нет! — засмеялась Валерия. — Книгу.

— Книгу? — Серафим сделал вид, что сильно удивился. — Что же она такая тяжёлая?

Валерия улыбнулась, раскрыла сумочку и показала ему Библию. Он с деланным восхищением достал её из сумочки и сказал:

— И неужели вы всю её прочли?

— Да, — весело сказала она. — И много раз!

— Валерия, какая же вы молодец! А я вот когда-то начал читать, но трудно как-то получалось. Не все было понятно, а спросить было не у кого.

Он отдал ей книгу, и она снова отправила её в сумочку.

— Как же вы тогда стали верующим? — удивилась девушка.

Серафим предложил ей взять его под руку, и они стали подниматься по широкой лестнице, которая, благодаря голографическим проекциям, казалось, была сделана из хрусталя.

— Я начал с экзистенциальной философии, пытался найти ответ на вопросы причины моего существования и вообще причины как такового бытия. Но христианином стал гораздо позже. Знаете, я думаю, можно и Библию прочесть, а веру не обрести. Стать христианином же можно тогда, когда увидишь пример святой жизни в другом человеке. Я видел любовь в сердце и поступках человека, которого считаю Наставником, и я поступал также. Это для меня было первичным. Потом, конечно, я уже начал читать и Библию. А вы, когда каждый раз снова читаете Библию, разве вы не устаете? Вам не надоедает?

Валерия снова улыбнулась.

— Ну что вы! Библия многослойна! Говорят, что в Библии семьдесят семь слоёв смысла. И каждый раз, на каждом этапе духовной жизни открываешь всё новый и новый.

— Зачем же вы Библию носите с собой? — как бы невзначай спросил Серафим, разглядывая виртуальную хрустальную люстру над головой.

— Иногда её читаю…

— В бумажном виде?! — засмеялся Серафим.

Валерия на него смущенно посмотрела снизу вверх и спросила:

— А что же тут такого?

— Да, действительно! — продолжал смеяться Серафим. — Вы уж извините меня. По роду работы связан с высокими технологиями, и у меня страсть ко всем новинкам в технике. Поэтому, если и читаю Библию, то конечно использую какую-нибудь электронную книгу. Но чтобы кирпичи в сумке носить? Вот зачем сегодня она вам?

— Сегодня собирались с друзьями, читали Евангелие, — сказала Валерия, вглядываясь в его глаза.

— Серьёзно? — Серафим остановился и с улыбкой наклонил к ней голову. — Как вы интересно проводите время!

— Вы так считаете? — с надеждой глядя в его глаза, спросила Валерия.

— Конечно! Знали бы вы, как скучно провожу время я!

— Да, но, наверное, не сегодня, — остроумно заметила Валерия. — Что сподвигло вас сегодня спеть на улице?

Серафим снова тронулся с места, ведя под руку Валерию.

— Это было, как откровение, — с искусственным восторгом сказал он. — Мне просто стало жалко этих людей, которые никогда не слышали этой красоты, которые не знают Бога, живут и погибают в суете своих дней.

— Как это близко мне, — подхватила Валерия. — Моё сердце тоже сильно болит о людях, которые не знают Христа и его любви. Когда я слушала ваше пение, мне казалось, что в сердце отворились небеса… Я думаю, что это чувствовали многие… Я видела, как люди плакали…

— Хвала Господу и Пречистой Деве за это! — радостно сказал Серафим, и Валерия посмотрела на него с нежностью.

«Не переборщи, Серафим, — сказал он сам себе. — Не будь мразью… Овладеешь сердцем девочки, и ты перед Богом за это ответишь, когда предстанешь перед Ним… деньков через пять…»

— Где же наш лектор? — спросил Серафим, оглядываясь по сторонам.

— Мы пришли чуть раньше, я думаю, нужно немного подождать!

Серафим волновался. Едва дрожащей рукой он провёл по лбу, стирая испарину.

— И часто вы ходите на подобные сборища… эмм, в смысле, мероприятия? — спросил он.

— Да! — Валерия высвободила свою руку из-под его локтя и подошла к скульптуре, изображающей грустную девушку, в опущенной руке держащую разбитый кувшин. — Я пользуюсь тем, что лектор — мой друг, и часто хожу на его лекции.

— Ваш друг? — заинтересованно переспросил Серафим. — А откуда он? Из мегаполиса?

— Нет, он живет рядом с полисом-сателлитом.

— А где же?

— Неподалеку. Минут двадцать левитирования.

— Это где же? — настаивал Серафим.

Вдруг Валерия вытянулась и кому-то помахала рукой. Серафим с нетерпением вздохнул. Подошли ещё две девушки, с которыми Валерия тепло поздоровалась и представила по именам всех друг другу.

Серафим тут же осведомился, бывали ли девушки на подобных мероприятиях, но девушки сказали, что в первый раз. Потом подошла ещё пара средних лет, очевидно, муж и жена, потом трое молодых парней, и группа стала довольно большой. Серафим поболтал со всеми. Все были в первый раз. Серафим был заинтригован.

Лектор пришел вовремя, ровно в семь. Им оказался невысокий мужчина средних лет с доброжелательной улыбкой на лице и в строгих очках. Он радушно поздоровался с Серафимом и представился:

— Анатолий!

При рукопожатии Анатолий обратил внимание на атлетическое телосложение Серафима и спросил, чем он занимается. И Серафим тут же выдал свою любимую версию про работу в сфере высоких технологий. Анатолий засмеялся и сказал:

— Ваш высокий рост, думаю, замечательно находит своё применение в сфере высоких технологий.

Серафиму шутка понравилась. Он засмеялся.

Когда все, наконец, перезнакомились, лекция началась. С первой минуты Серафим понял, что разговор шёл не о том, о чём он ожидал. Это был разговор не о самих картинах, и не о техниках их письма… а о человеке. О судьбе того человека, который эту картину написал, о тех человеческих качествах, размышлениях и переживаниях, которые через свою работу он хотел до людей донести. Серафим втянулся и стал внимательно слушать. Анатолий через картины показывал, как люди на излёте эпохи Нового времени предвосхитили вопросы, которые позже подхватили экзистенциальные философы: вопросы иррационального, неотмирного существования человека, вопросы гармонии взаимоотношения человека и природы и трагедию её отсутствия.

Серафим себе уяснил, что живопись наполнена символами, которые необходимо понимать, и тогда у тебя появляется ключ к разгадке смысла… Это было как в иконе! Особенно его потрясло, когда он узнал, что картина, на которой была изображена унылая, разбитая телегами грязная дорога, есть рассказ об отсутствии Пути, неведении своего Призвания, о потере человеком самого себя, а этот коричнево-серый цвет, которым написана эта грязь, раньше называли «цветом человеческого крика».

И эта картина была… про него. Серафим отступил на шаг, чтобы выйти из круга слушающих, и зажал глаза рукой, потому что у него из глаз потекли слезы. После этого он с великим трепетом слушал о размышлениях художников о судьбах страны, об их надеждах на возрождение человека из его угнетенного состояния через веру и воскресение, и он, как человек будущего, который уже знал, что произойдёт дальше в истории, и понимал, что их надежды не сбылись, оплакивал сам себя и свой народ. Ещё никогда с такой силой не горело его сердце. Он был очень счастлив.

После лекции он подошёл к Анатолию и ошеломлённо его поблагодарил.

— Приходите ещё, — радостно сказал Анатолий и горячо пожал его руку. — Через неделю, в это же время мы будем размышлять об импрессионизме.

Серафим побледнел. На следующей неделе в это время он будет уже мёртв.

Анатолий заметил это и спросил, что с ним. Серафим через силу улыбнулся и ответил:

— Я расстроился, что больше не увидимся.

— Почему же? — спросил Анатолий.

— Мне надо будет уехать. Вряд ли я когда-нибудь ещё раз окажусь в вашем мегаполисе…

— Надолго ли вы к нам? — спросил он его.

Серафим побледнел ещё больше и сказал:

— Дня на два… Максимум на три.

— Я вас понял, Серафим. Я пересмотрю своё расписание и найду возможность специально для вас поразмышлять с вами об импрессионизме в удобное для вас время!

Серафиму стало невероятно тепло в душе. Он с радостью согласился. После чего он сердечно распрощался с Анатолием и спустился с Валерией в гардероб. Подавая ей пальто и придерживая, пока она надевала его, Серафим с благодарностью и трепетом ей сказал:

— Какое счастье вы мне подарили, Валерия! Какое вдохновение и переворот в моей душе!

Она повернулась к нему, сияя, и произнесла:

— Да, Серафим! Душа так же, как и тело испытывает голод, и так же погибает, если её не кормить…

Сердце Серафима разгорелось от этих слов, когда он понял, что он всё оплакивает скорую гибель своего тела, но и не заметил, как неоплаканной погибла в нём его душа… И он, даже не обращая внимание на то, что со стороны это выглядит странно, прислонился спиной к стене и, опустив голову, позволил себе заплакать по ней.

Валерия как-то очень тихо и очень мягко его обняла, усадила на диван и села рядом.

Серафим не мог говорить. Он сидел, опустив голову, сцепив перед собой руки в тонких кожаных перчатках. Затем он достал медальон из-под свитера, приложился губами к нему и тихо произнёс:

— Пречистая… очисти душу мою грешную…

После спрятал медальон, встал и, подав Валерии руку, чтобы она встала, направился к выходу из картинной галереи.

На улице шёл сильный дождь и дул холодный ветер. Стоя под зонтом и зябко поднимая воротник, Серафим смотрел на Валерию со страшным желанием её… отпустить… Выйти из этого ада, чтобы больше не надо было никого убивать, запереться в гостинице и там тихо дождаться своего мучительного конца. Но что-то против его воли заставило вдруг сказать:

— Валерия… Сейчас уже поздно. Разрешите вас проводить?

Валерия с заботой посмотрела на него и сказала:

— Серафим, буду благодарна вам… Но я живу недалеко, и вы так бледны, что мне в пору провожать вас!

— Это ничего, — грустно сказал Серафим. — Это скоро пройдёт.

Он снова предложил ей взять его под руку, и они медленно и молча пошли к подземке…

Убийца в нём все-таки побеждал…

Валерия жила в центре полиса и не в блок-хаусе, а в старом малоэтажном доме, построенном ещё в начале века. Перед домом был разбит сквер, неподалёку располагалась подземная парковка для магнекаров. Они не спеша дошли до подъезда. Серафим снял перчатку и протянул ей руку, она подала свою, и он легонько пожал её.

— Странно как всё… — задумчиво сказал он, глядя в её лицо. — В этом полисе я встречаю людей, которых знаю недолго, но они входят в моё сердце, как родные. Валерия… Благодарю вас за сегодняшний подвиг в полицейском участке. Пусть он казался и безрассудным, но теперь я понимаю, что он был сделан вами от чистого сердца. Воистину, вас мне подарил Господь.

— Я тоже благодарю Господа за нашу встречу, Серафим, — радостно сказала Валерия. — И рада, что смогла в нужный момент вам пригодиться.

Серафим кивнул. Она ещё даже не подозревала, насколько она смогла бы ему пригодиться.

— Ну, вы бегите уж, — сказал Серафим. — Дома, поди, вас заждались.

Валерия улыбнулась:

— Что вы, в этом мегаполисе я живу одна! У меня есть только родители, но они живут не здесь.

— У вас нет семьи? — переспросил Серафим. — Почему же?

Валерия застенчиво улыбнулась.

— Когда была молоденькой девушкой, то решила для себя, что посвящу себя Господу, чтобы лучше послужить Ему. В Евангелии это названо «совершенным путём».

— Вы приняли монашеские обеты? — поразился Серафим.

— Что вы, нет! Господь предостерегает от клятв… Просто для себя однажды я так решила и всю жизнь придерживаюсь своего решения.

Серафима пробила дрожь. Перед ним стояло чистое существо… дева, которая жила в отличие от него не в обители, где он в мучениях, физических нагрузках и постах усмирял свою вечно жаждущую плоть, а в мегаполисе, и сохраняла в этом разврате и аду свою чистоту. Серафим не мог это вместить… в этом должен был быть какой-то изъян!

— Но вдруг вы полюбите кого-нибудь, что вы будете делать?

— Не знаю, Серафим. Просто я так люблю Господа, что ещё никому не удалось занять Его место…

Серафим прижал ладонь к груди, чтобы через одежду почувствовать медальон Пречистой. Он тоже очень любил Деву Марию… он понял Валерию. Она заметила это его движение. Она видела уже, как он молился и доставал медальон, и посмотрела на него счастливыми глазами.

— Как о многом бы мне хотелось с вами поговорить, — с горечью сказал он. — Но поздно… в смысле, вам и мне надо идти… Надеюсь… вы не пожалеете о нашей встрече…

— Не пожалею, — кивнула Валерия.

Он на миг представил её глаза, если она увидит его над трупом противоречащего с окровавленным ножом. И побледнел ещё больше… и пошатнулся… Она поддержала его рукой и с тревогой взглянула в его потемневшие глаза.

— Не пожалеете? — сипло спросил Серафим. — Даже если узнаете обо мне недоброе?

— Серафим… вы не больны?

Он не знал, что ответить… он полностью здоров, но умирает…

— Пойдемте ко мне, — быстро сказала она. — Я не могу вас отпустить. Согреетесь, выпьете крепкого горячего чаю…

Серафим опустил низко голову и тихо рассмеялся. После внезапно оборвал смех и кивнул. Когда он поднял на неё глаза, в них был странный блеск.

Она взяла его под руку и повела к себе в дом. В дверях Серафим обернулся, в попытке увидеть Альберта, но не увидел… тот умел растворяться во тьме.

Когда они переступили через порог её дома, Серафим огляделся. Он очень давно не бывал у кого-то в гостях. А ведь по дому можно было многое сказать о человеке! Он повесил пальто и вступил ногами в ковровой мох.

— Проходите в гостиную, — сказала она.

Он вошёл в небольшой зал, выдержанный в классическом стиле. Он глянул в красный угол и, с удовлетворением заметив там икону Спасителя, перекрестился. Первое, что бросалось в глаза — это обилие книжных шкафов. Подойдя к одному из них, он понял, что все они забиты богословской литературой. У него поползли брови вверх. Эта библиотека по качеству книг не уступала библиотеке обители… тут были труды по литургике, догматике, экклезиологии, патериалогии, пневматологии, библеистике, гомилетике, аскетике и… миссиологии, и катехетике. У него отпали последние сомнения. Валерия точно имела отношение к общине противоречащего. Он взял катехизис и открыл его. По стилю и расположению тем он отличался от катехизиса, по которому их учил отец Александр в обители, и это было интересно. Он жадно листал его, пытаясь выявить догматические несоответствия в формулировках, и особенно внимательно остановился на изъяснении Символа веры. Он с пристрастием искал… но ничего неортодоксального не находил. Он так увлёкся, что не заметил, как в зал вошла Валерия и, когда она назвала его по имени, он вздрогнул, как вор, которого застали в момент, когда он вскрыл сейф и засунул в него руку.

— Вы нашли что-то интересное? — спросила Валерия. Она принесла поднос, на котором стояли чайник с чашками и вазочка с выпечкой, и поставила его на низкий столик у дивана.

— Да, пожалуй… — ответил Серафим и продолжил, внимательно наблюдая за её реакцией. — Я ранее читал катехизис, но этот немного другой…

— Тут написано другое? — удивилась Валерия.

— Нет, вроде, — с ненастоящим смущением сказал Серафим. — Правда, я не силён в богословии. Откуда у вас вся эта литература? Неужели вы это всё прочли?

Валерия подошла к нему.

— Вот это, — она указала на одну из полок, — досталось мне от моей бабушки. В начале века она была членом братской общины. Тогда, после многих лет безверия, они созидали отношения братской любви и сами постоянно пребывали в этой любви. Этот катехизис появился как плод практики системной катехизации: введения оглашаемых в границы Церкви, после много раз дорабатывался и менялся. Тут собран живой опыт воцерковления тысяч людей, и мне очень приятно, что вы сразу же именно на него обратили своё внимание.

— Разве сейчас братские общины существуют? — отвлеченно листая катехизис, спросил Серафим.

— Да, конечно, — грустно сказала Валерия. — Но подвергаются гонениям…

— Гонениям? За что же? Гонений ведь «ни за что» не бывает! — нахмурившись, ухмыльнулся Серафим.

Валерия вздохнула.

— Ах, Серафим… Ответ на ваш вопрос потянет не на один вечер. Мне придется рассказать вам всю историю церкви нашего и прошлого веков. Но разве вы сами ничего не знаете?

Серафим промолчал. То, что братства возглавил противоречащий, и они выосстали против епископов — это было ему известно, но ему была интересна её версия.

— Ну что же, Серафим, присаживайтесь, а то чай остынет.

Серафим обернулся и со страхом посмотрел на поднос с чаем. Лучше было бы дальше продолжить этот разговор. Прозвучали вещи, которые он слышал впервые. Но важно было не вызывать подозрения.

Он закрыл катехизис, поставил его на полку и сел на диван, она села рядом, взяла чайник и стала наливать из него в чашки чай. Нежный аромат разлился по комнате, и Серафим снова почувствовал преддверие ужаса. Она поставила чашку перед ним. Господи… зачем он на это согласился? Он, чтобы подавить в себе ужас, откинулся спиной на мягкую спинку дивана и стараясь, чтобы голос его был ровным, сказал:

— Валерия… как мне отблагодарить вас за вашу доброту ко мне…

— Ах, Серафим, — ответила Валерия, — я, наоборот, каюсь, что для вас ничего не сделала. Но я надеюсь, что, несмотря на ваш отъезд, мы сможем как-то поддерживать с вами отношения.

— Сможем, — кивнул Серафим, а про себя добавил: «На спиритических сеансах». Но вслух попросил: — Так вы, как я понял, из братства? Расскажите пожалуйста что-нибудь о вашей удивительной жизни. Как вы пришли к вере?

Валерия отпила немного чая и сказала:

— У меня не было как такового прихода к вере. Я всегда жила в братской среде и с детства Господа считала своим самым большим другом. Да, приходилось быть белой вороной среди сверстников, но никогда я не знала в отношении себя какой-либо особенной агрессии. Я любила врагов своих и, как правило тот, кто больше всех обижал меня, становился моим другом. С тех пор я придумала поговорку: враг — это твой будущий лучший друг.

Серафим вспомнил, как Наставник сорвал с него снаряжение и преклонил колено перед противоречащим, и тихо сказал:

— А друг — это твой будущий враг…

Валерия услышала это и мягко спросила:

— Вы пережили предательство в своей жизни?

Серафим ничего не ответил и быстро спросил:

— А как вы живёте сейчас? В этом мире? В этом мегаполисе среди тотального безверия и греха?

Валерия улыбнулась и сказала:

— Серафим, неверующих людей не бывает. Вы сами убедились в этом сегодня, когда своим пением в считанные минуты обращали сердца людей к Богу. Чем больше бездуховности в мире, тем больше духовная жажда человека. В самой своей глубине человек помнит, Кем он создан и тянется к своему Создателю. Безнадёжных людей нет.

Серафим полулежа, утопая в мягкой спинке дивана, вдруг почувствовал блаженство и надежду, которая касалась его сердца и содержалась в её словах.

— Невозможно зажжённую свечу спрятать, но её ставят на подсвечник, и она светит всем в доме. Так же невозможно скрывать веру и любовь от других. Я стараюсь делиться своей верой и той любовью, которая во мне есть, со всеми, кто ищет её.

— Валерия… я ищу любви… — вдруг неожиданно для самого себя произнёс Серафим.

Она улыбнулась ему и сказала:

— Если ищете, то не будете оставлены Господом. Верьте: то, что вы желаете — близко, при дверях! Только помните, что нам сказал Спаситель: ищите прежде всего Царства Божия, а всё остальное приложится.

Она взяла со стола чашку и протянула ему. Серафиму пришлось взять. Он начал молиться Иисусовой молитвой и поднес её к губам.

— Простите, я забыла салфетки, — сказала она и вышла.

«Сделай это, — с ненавистью сказал себе Серафим. — Мне противны эти богопротивные обеты. Никто не имеет права отнимать у меня мою свободу!»

Он задержал дыхание, чтобы не чувствовать запах, и сделал большой глоток. И сразу почувствовал удушье. Он не мог вздохнуть. Он выронил чашку, облившись чаем, и схватился за горло. У него началась рвота. Он не мог сделать ни вздоха. В его глазах потемнело, он почувствовал, как немеет в нём сердце. Он цеплялся за сознание и, проиграв в этой схватке, проваливался во тьму. Угасая, он увидел Валерию, которая растерянно стояла в дверях, потом бросилась к нему. Она возложила ему на голову руку и громко произнесла:

— Господь и Бог наш, помилуй Серафима и спаси! Во имя Иисуса Христа!

И он тут же смог вздохнуть. Он дышал с надрывом, как всплывал с глубины, и постепенно его дыхание успокаивалось.

— Я всё равно сделаю это!.. — в полузабытьи хрипел Серафим. — Никогда… никогда и никто не смей удерживать меня в плену! Лучше погибнуть при попытке побега, чем сидеть на цепи! Я не сдамся без боя, и ты знаешь это, тварь!

Валерия присела рядом. Серафим, тяжело дыша, не открывал глаза. Она гладила его по голове и вслух молилась. Наконец Серафим открыл глаза и, как будто узрев что-то перед собой, вдруг протянул руку, словно желая прикоснуться к нему, затем улыбнулся и тихо сказал:

— Отец Александр, светлая любовь моя… как я понимаю теперь тебя… прости меня… Господи… только сохрани во мне любовь… только не дай душе моей умереть… Пречистая Дева, аромат сердца моего… помяни в обителях своих любимого брата Савву… сохрани отца Александра и святого брата Максима под покровом Своим… Ο αδελφός μου ο Μαξίμ. Σ ' αγαπώ[6].

Валерия с волнением прижала руки к груди и серьёзно задумалась.

Взгляд Серафима все более приобретал осмысленное выражение. Наконец он пришёл в себя, повернулся к Валерии, робко посмотрел на неё, и спросил:

— Я, наверное, потерял сознание… Я ничего сейчас не натворил?

Но она с нежностью смотрела на него. Он с трудом привстал и огляделся. Вроде никаких разрушений не было… кроме его одежды, залитой чаем и блевотой. Он повернул изможденное лицо к ней и нетвердым голосом сказал:

— Простите, Валерия… мне правда давно пора идти…

Он встал и, пошатываясь, пошёл в прихожую. Он долго держался за стену, пытаясь унять боль в груди и головокружение, затем справился с ним и взял с вешалки своё пальто. Валерия покачала головой. Она подошла, отобрала у него пальто и повесила его снова на вешалку.

— Я вас никуда не отпущу. Оставайтесь до утра. И снимайте всю одежду, я её почищу. Правда, взамен мне вам дать абсолютно нечего… Я вам постелю в гостиной.

Она открыла бельевой шкаф, достала комплект постельного белья, разложила кушетку и стала её застилать. Серафим, продолжая стоять в прихожей, молча смотрел, как ловко она взбила подушку, как заправляла в пододеяльник одеяло, и тут он понял, что впервые он будет спать в постели в настоящем доме, а не в боксе гостиницы, не на нарах в камере, не на соломенном тюфяке в келье, не на армейской койке в казарме, и не на земле в лесу… и ему так захотелось домашнего уюта и тепла, которых не имел с юности, которые с презрением отверг. Какой вожделенной ему начала казаться тихая обывательская жизнь: проснуться в тёплых объятиях красавицы-жены и разбудить её нежным поцелуем, обнять с утра своих детишек, зачатых со страстью и любовью, съесть приготовленный руками любящей жены завтрак, проводить детишек в школу и отправиться на работу, чтобы вечером вернуться домой и с порога обнять жену, по которой скучал весь день. Повозиться на полу с детьми, заливаясь вместе с ними смехом, сгрести их в охапку, уложить в кроватки. И конечно, рассказать им на ночь сказку, каждому шепнув тёплое слово, и каждого поцеловать, а затем… затем тихо войти в свою спальню к любимой и, затворив за собой дверь, подарить ей всю свою любовь, отдать ей всё, что имеешь, и взамен от неё получить всё…

Кровь прилила к его лицу, сильно и быстро застучало сердце. Он с участившимся дыханием наблюдал за Валерией… как она поправляла рукой растрепавшиеся волосы… какой изящной была её фигура, когда она поднимала руки вверх, чтобы встряхнуть одеяло, как подол платья приподнимался, обнажая её гладкие бедра…

Валерия закончила стелить постель, подошла к нему и протянула простыню:

— Вот, возьмите. Этим можно укрыться, пока будет чиститься и сохнуть ваша одежда. Ванная комната по коридору направо. Умете пользоваться тайдером? Если нет — оставьте одежду там, я заберу её.

Серафим судорожно кивнул и облизал пересохшие губы. Он пошёл в ванную комнату, снял одежду, закинул её в чистку. После он вошёл в душевую кабину и, чтобы остыть, включил холодную воду… и тут же в панике вжался в стену, но, вскрикнув, отскочил и от стены, так как из стены тоже били струи…. Он, превозмогая страх, заставил себя это терпеть, но его хватило ненадолго: вне себя от ужаса он выбрался из душа и, насухо обтёршись полотенцем, он быстро замотал вокруг талии простыню, вернулся в зал и повалился ничком в постель.

Водобоязнь была такой силы, как при бешенстве… и он ощущал это бешенство в себе: беспричинная тревога вскипала злобой. Его терзала жажда, завтра к ней добавится и голод, который уже с силой давал о себе знать. Но к нему примешалась ещё и другого рода страсть: он вслушивался, как Валерия звенит посудой на кухне. И его воображение распалялось… Он, прерывисто дыша, ждал, когда она закончит свои дела. Наконец, она заглянула к нему и спросила:

— Серафим, как вы?

Он перелёг с живота на спину, повернул к ней лицо и с дрожью в голосе ответил:

— Я в порядке… благодарю вас…

Что-то происходило… он почувствовал, что какая-то сила, что сильнее его воли, поднялась в нём и сложившись с его волей, начала всё в нём подчинять себе. В нём происходило зачатие зверя, который захотел выбраться, стать живым… И он губами Серафима произнёс:

— Валерия… пожалуйста… побудьте немного со мной… не уходите…

Серафим ещё боролся… он ещё сражался с собой… он не разрешал ему жить…

Валерия ему улыбнулась и сказала:

— Я буду с вами рядом, в соседней комнате.

Она подошла к нему совсем близко так, что он мог бы её схватить, и он на пределе сил запретил себе делать это. Она, накрыла его мягким одеялом… он даже не шевельнулся. Она положила ему свою нежную руку на голову и произнесла:

— Серафим, я молюсь о вас… я рядом…

Она перекрестила его, погасила свет и ушла… он слышал, как она зашла в свою комнату… закрыла за собой дверь… Зверь, потерпев поражение, разозлился. Он потоками огня разливался по жилам, проникая во все его члены, поднял голову и посмотрел через глаза Серафима. От неутоленной страсти вскипел рассудок. Серафим рывком откинул одеяло и встал. Белки его глаз блестели в полутьме, тускло пронизываемой светом лампады, которая горела перед ликом Спасителя. Серафим повернулся к иконе, взглянул в глаза Иисуса и почувствовал панический ужас. Но он привык сражался с тем, что вызывает страх. Он приблизился к иконе и угрожающе произнёс:

— Прекрати на меня смотреть! Ты создал меня для того, чтобы мучить? Сосудом для низкого употребления?

Серафим оглянулся на дверь спальни, где его воспалённое воображение обещало ему самое настоящее человеческое, плотское блаженство.

— Она — Твоя дева? — Серафим тихо рассмеялся и покачал головой. — Тогда то, что я сейчас сделаю, лучше бы Тебе не видеть.

Серафим пальцами погасил лампаду и, сорвав с талии простыню, занавесил ею икону Спасителя. После он снял со своей шеи распятие и медальон и, разжав пальцы, выронил их на пол… От души отступил страх Божий. Он почувствовал, что ото всего свободен: от унылой аскетики, от чуждых моральных ценностей, которые выдумало человечество, и от постоянных мучений совести. Как же ему стало легко! Это был как полёт… как упоение, которое он каждый раз испытывал, выполняя плоский штопор из стратосферы! С бешено бьющимся сердцем, в полной темноте он подошёл к распашным дверям комнаты Валерии и попытался их открыть. Они были заперты изнутри. Он подергал ручку, но замок не поддался. Он, с хрипом дыша, прижался разгоряченным лбом к двери и жарким шёпотом позвал:

— Валерия… Валерия…

Он услышал, как она встала с постели и подошла к дверям.

— Да, Серафим… что случилось?

— Валерия… Открой, пожалуйста, мне, — задыхаясь от пламени тела, произнёс Серафим.

Она молчала в ответ.

— Валерия… я знаю, что ты слышишь меня! Открой! — Со вскипающей яростью произнёс Серафим, расшатывая двери.

За дверями снова была тишина.

«Аккуратнее… не надо так грубо, — сказал ему Зверь. — Женщин надо брать жалостью». Серафим согласился. Он сменил тактику:

— Валерия… Я жестоко страдаю… как мне сейчас нужно твоё утешение… как же ты сейчас нужна мне… Прошу тебя, открой…

Она молчала. Серафим, терял терпение, но сделал ещё попытку.

— Валерия… чистая дева… как мне нужна твоя молитва об исцелении. Прошу тебя… коснись меня… Пусть Господь исцелит меня твоими непорочными руками…

— Серафим, — услышал он в ответ, — я молюсь о вас всей душой. Поверьте, вы мне не безразличны. Но прошу вас: прилягте сейчас, отдохните… Вы плохо себя чувствуете…

Её ответ унизил и взбесил его. Серафим в безумии открытой ладонью с силой стал бить в дверь.

— Валерия!!! Открой, или я сорву с петель эту чёртову дверь!!!

Валерия в ночной сорочке стояла с другой стороны дверей, прижавшись к стене, и горячо молилась. Когда Серафим начал бить в дверь, она бросилась на колени перед иконами Спасителя и Богоматери, которые стояли под лампой с абажуром на тумбочке и со слезами прошептала:

— Господи Иисусе! Спаси невесту Свою!

Серафим со всей силы ударил плечом в двери. Они распахнулись, и он ввалился в комнату. Прямо перед собой в тёплом свете ночника он увидел босоногую девушку, преклонившую перед образами колени. Увидев его обнажённым, она вскрикнула и закрыла лицо руками. Он перевёл взгляд с неё на иконы, медленно подошёл к ним и положил их ликами вниз.

— Валерия, — хрипло дыша, сказал Серафим, — не бойся меня… Я ведь тоже — монах и посвящал себя Господу, как и ты… но сегодня… сейчас я понял: не надо любить крашеные доски, когда Господь посылает тебе живого человека.

И он выключил светильник.

Тьма была неполной: из окна сквозь закрытые шторы пробивался свет огней мегаполиса, на фоне которого четко выделялся его черный мощный силуэт.

В наступившей темноте Валерия вскочила на ноги и, задрожав, не в силах даже закричать, пятилась до тех пор, пока спиной не упёрлась в стену. Он медленно шёл за ней и, приблизившись вплотную, прижал её к стене. Почувствовав её так близко, он вдруг ощутил, как по всему телу разлилось восторженное вожделение. Он, опьяненный невероятным счастьем, рассмеялся и сказал:

— Господь мой… каким же я был глупцом! Зачем я лишил себя этого простого плотского счастья? Сколько лет я не знал женщин… Разве Ты этого от меня требовал?

— Серафим, прошу вас, — задыхаясь, начала Валерия, — но Серафим прижал свои пальцы к её губам и быстро с безумием пробормотал:

— Тихо, тихо…

Дрожащими кончиками пальцев он погладил её лицо, её глаза, её губы, и, прерывисто дыша, произнёс:

— Спасибо, чистая дева, что ты избрала меня… прости, что я не воспринял это сразу всерьёз… А ты ведь сказала, что ты — невеста моя. Зачем же я отверг тебя? Да, я хочу, я страстно желаю быть твоим женихом! Забудем наши опрометчиво данные обеты! Станем же сейчас с тобой одной плотью, ведь такое поручение мужчине и женщине дал Бог, ведь для этого тебя и меня и сотворил Создатель!

Он с наслаждением скользил рукой по её талии от бёдер к груди, задирая ночную сорочку. Она, попыталась отбросить его руку, но он прижался к ней ещё сильнее и судорожно забормотал:

— Не бойся! Тебе быть моей суждено совсем ненадолго: нам с тобой дана только эта ночь… Как бы я хотел разделить с тобой всю мою жизнь! Как я жалею, что провёл годы в келье, не зная прелестей твоего тела!

Удерживая её за талию, он немного отстранился, чтобы лучше её рассмотреть. Увидев, что она отвернулась, он за подбородок повернул её голову к себе и сказал:

— Почему ты стыдишься моей наготы? Ведь Ева в раю смотрела на Адама и не знала стыда. Во мне, как в мужчине, всё сотворено для тебя, а в тебе — всё предназначено для меня… Чего же нам стыдиться?

Он наклонил своё лицо к ней и с тихой страстью прошептал ей на ухо:

— Дотронься до меня… Знаю, как это в первый раз страшно… Но не бойся… ощути меня… Попробуй меня на вкус… Я же живой… Сегодня ночью я ещё живой… и твой…

Он взял её руку, самозабвенно поцеловал её в ладонь и прижал к своей горячей, вздымающейся груди:

— Ты чувствуешь? Это страстно бьется моё живое сердце… как я счастлив, что в мои последние часы жизни оно будет биться рядом с твоим… милая моя… воплощённая красота земная… невеста моя…

Он огромной рукой скользнул по её нежной шее и с силой рванул сорочку на плече. Она сдавленно закричала и стала вырываться. Зверь почуял в зубах кровь раненной жертвы и стал ещё сильнее. Серафим полностью потерял над собой контроль. Он подхватил её на руки и стал возбуждённо целовать её обнажившееся тело. Она сильно кричала, изо всех сил вырываясь, что распаляло его всё больше. Он швырнул её в постель, лёг на неё сверху и закинул её ногу себе за спину.

— Господь мой… Женише мой, молю Тебя, спаси свою невесту! — в отчаянии горько заплакала она.

Серафим, весь мокрый от пота, в гневе, что есть силы, зажал ей рот, вдавив её голову с прилипшими к лицу мокрыми волосами в подушку, и безумным шёпотом произнёс:

— Тише… Ты что? Всё же хорошо! Не зови Его… Ты — моя… Я не отдам тебя Ему…

Он отнял свою руку от её лица. Она со всхлипом вздохнула и измождённо, тоненьким срывающимся голоском закричала:

— Серафим… вспомни Пречистую! Вспомни Деву Марию! Ты же любишь не меня… а Её! Она — Владычица твоего сердца! Она любит тебя и помогает тебе! Не предавай её! Ты же молишься со слезами, чтобы она спасла тебя, твоего любимого отца Александра, твоего брата Максима от смерти! — она, задыхаясь и вырываясь из-под него, тоненьким голосом запела:

— Радуйся… земле… ненасеянная… радуйся… купино… неопалимая… радуйся… глубино… неудобозримая…

Серафим замер, расширенными глазами глядя на неё…

Он вдруг увидел себя коленопреклонённым на молитве в обители перед золочённой иконой Владычицы, рядом с ним на коленях стояли братья Савватий и Максим, их красивые благородные лица благоговейно освещались тёплым светом алых лампад, растворяющимся в тенях надвинутых на глаза капюшонов… Он услышал их высокие, восхитительно звонкие голоса, которые входили в унисон с его низким и нежным голосом, слагаясь в чистые созвучия, хрустальным куполом возносясь к небесам.

Радуйся… Радуйся…

Отец Александр, который стоял коленопреклонённо перед ними в своей монашеской рясе, медленно повернулся к нему и улыбнулся…

…Радуйся… Радуйся…

Вдруг перед его глазами предстала совсем другая картина: он увидел руины оставшиеся от того самого белого храма после артподготовки перед штурмом города. Небо над ним было затянуто чёрным дымом, который своими винтами закручивал в водовороты чёрный военный квадрокоптер, что висел невысоко над землей и горел. Он только что десантировался из него по тросу на землю, но был сбит очередью, которая навылет прошила ему ноги. Он, оставляя кровавый след в пыли, на обломках кирпичей и осыпавшейся штукатурке, подтягиваясь на руках, полз в надежде укрыться в развалинах храма. Он дополз до обвалившегося портала и, оглянувшись, увидел тех, кто преследовал его, чтобы добить: они шли к нему сквозь дым; их силуэты в шлемах, из которых светили разрезающие дым лучи лазерной подсветки, становились всё чётче на фоне дымовой завесы…

…радуйся, мосте, к Небесем преводяй…

Он перелез через камни обвалившегося портала и пополз по каменному полу храма, оставляя след крови на осыпавшейся побелке, дополз до какой-то лестницы из трёх ступеней, за которой начинался многоярусный иконостас и, понимая, что дальше ползти у него времени нет, спрятался за какую-то засыпанную белой штукатуркой икону, которая стояла лицом ко входу на постаменте из дерева перед самой лестницей и прижался к ней спиной. Почти сразу же он увидел на иконостасе тень: солнце, прорезая дым, осветило фигуры его преследователей, когда они на миг заглянули вовнутрь, и сразу же его оглушил и ослепил взрыв светошумовой гранаты, после чего раздался приглушённый его притуплённым слухом грохот автоматных очередей, которые прошивали свинцом всё пространство вокруг, превращая нижний ярус иконостаса в щепки…

… и лествице высокая, юже Иаков виде…

Он чувствовал, как пули лупят по доскам иконы, к которой он прижимался спиной, на него сыпалась штукатурка, он сжал зубы и от ужаса сквозь зубы стонал.

…радуйся, Божественная стамно манны…

Наступила тишина. Он был контужен и больше не слышал ничего. В состоянии болевого шока, не чуя тела, он поднялся на ноги и в изумлении повернулся к иконе. Лучи солнца проходили сквозь отверстия, сделанные пулями в дереве, но… ни одна из них не вошла в его тело…

…радуйся, разрешение клятвы…

Он в немом изумлении, спотыкаясь, обошёл икону и перчаткой стёр мел штукатурки с её поверхности… и обомлел: на него взирали изумительной красоты глаза удивительной женщины. Они пронзили его вместо не пронзивших пуль, воспламенив его сердце неземной любовью. Автоматные очереди прошили Её лик, Её руки… Её младенца. Он в исступлении повернулся к иконостасу и, подняв по нему глаза до самого верхнего ряда, увидел Распятие, которое от взрыва наклонилось так, что казалось, Распятый, бессильно повиснув на прибитых гвоздями к деревянной перекладине руках, с высоты со страданием смотрит на него. И он впервые в своей жизни перекрестился и медленно опустился перед Ним на колени…

…радуйся, Адамово воззвание… с Тобою Господь…

Серафим как очнулся…

Он вспомнил себя. С ужасом и дрожью он огляделся и прошептал:

— Боже… Валерия… что со мной? Что я с вами сделал?..

Он увидел её разорванную сорочку, следы на лице от его пальцев и, сжав зубы, с лютой ненавистью к себе прошептал:

— Что ты сделал, подонок… Что ты сделал?!

Он повалился без сил рядом с ней лицом в подушку… Она, вся мокрая от его пота, попыталась высвободиться из-под тяжести его тела.

Раздался стук во входную дверь. Затем ещё… затем раздался хлопок, и замок разлетается вдребезги. Дверь с ноги распахнулась, и ворвались трое полицейских в гражданском. Они, держа пистолеты на весу, светя фонарями и прикрывая друг друга, быстро прошли прихожую, зал, и вошли в спальню. За ними в спальню вошёл Альберт. В руке он держал Распятие и медальон, которые он подобрал с пола в зале.

Он остановился у постели, которую держали под прицелом полицейские, и холодным голосом произнёс:

— Вот какие у вас методы работы, Серафим… А ну-ка, немедленно встаньте!

Серафим не шевелится. Альберт быстро подошёл и, схватив за плечо, грубо скинул его с девушки и перевернул на спину. Серафим в лучах света фонарей лежал на постели, еле дыша. Его лицо было серым, глаза ввалились, под ними были темные круги, губы казались синими.

Альберт перевёл взгляд на девушку, которая дрожала, как от холода, пытаясь прикрыть мокрой разорванной сорочкой своё нагое тело.

— Как вы? — спросил он. — Мы опоздали? Он успел совершить над вами насилие?

Она помотала головой.

— Нет, нет! Он не смог… он остановился!

Альберт снял со спинки стула одежду и подал ей, дал знак полицейским, чтобы они держали Серафима на прицеле, сам же поднял на руки девушку и унёс её в зал. Там он посадил её на кушетку и помог одеться. После этого включил свет.

— Как вы? — ещё раз спросил он.

— Я… я не знаю… — тихо произнесла Валерия.

Она потеряно осмотрелась и ахнула, увидев простыню, закрывающую икону, немедля подошла, сдёрнула её, после бессильно опустилась на колени на пол и заплакала.

— Сержант Альберт, полиция полиса, — представился он. — Как зовут вас?

— Валерия, — тихо произнесла девушка.

— Валерия, — присев рядом с ней на корточки, мягким голосом сказал Альберт. — Зачем же вы впустили в дом первого встречного и постелили ему постель? Вас пленила незаурядная внешность незнакомца? Видите, как, оказывается, обманчива внешность. Под ней может скрываться маньяк и убийца.

— Нет-нет, он не такой, — всхлипывая, сказала Валерия.

— То есть всё, что произошло — это по любви? — с видимым негодованием произнёс Альберт.

— Это я виновата… — прошептала Валерия и заплакала снова.

— Валерия! Вы ни в чём не виноваты. Если вы почувствуете, что в вас появился комплекс вины, который появляется у жертвы в отношении насильника, то я могу рекомендовать вам хорошего клинического психолога.

— Нет! Я виновата! Он не хотел ко мне в дом заходить, а я его упросила, он не хотел чай пить — я настояла! А после этого он потерял сознание! Даже когда он пришёл в себя, он был ещё тот же, и снова хотел уйти… я снова настояла, чтобы он остался! А потом вдруг с ним случилось это!!

Альберт, понимающе, усмехнулся.

— Расскажите подробно, как он потерял сознание?

— Я не видела… я вышла… И когда я вернулась, он задыхался, он не мог дышать… Потом он бредил… вспоминал отца Александра и своих братьев… Один у него умер, а другого он очень любит… Он был так слаб… Он совсем никуда не мог идти, поэтому я ему постелила здесь, на кушетке.

— Как же он оказался с вами в одной постели?

— Он попросил меня побыть с ним… уже странным голосом. Но я не стала, я ушла к себе и на всякий случай заперла двери… Но он пришёл и сломал их…

Она снова заплакала. Альберт с участием положил ей руку на плечо и уточнил:

— Он вас бил?

— Нет, нет! — быстро сказала она.

— Хорошо. Вы готовы дать показания в полиции?

Валерия вскинулась и посмотрела на него.

— Что ему будет?

Альберт ответил холодным взглядом и сказал:

— Его ждёт тюремный срок за попытку изнасилования.

Валерия с ужасом покачала головой:

— Нет… я не буду.

Альберт криво улыбнулся:

— Если бы жертвы горой не стояли за своих мучителей, глядишь бы, криминальной полиции было бы меньше работы.

— Поймите… Он — человек! Он — верующий и добрый человек!

— Валерия… Ещё пару-тройку таких верующих в моей полицейской практике, и я стану воинствующим атеистом, — грозно произнёс Альберт.

— Поймите, просто с ним что-то произошло… его как подменили! Он говорил, что это его последняя ночь… что он пока ещё живой… В нём что-то есть, от чего он умирает! Какая-то одержимость… что-то делает его таким! Его нельзя в тюрьму… его надо спасать! А в тюрьме он непременно умрёт!

Альберт удивился, что Валерия пришла к таким точным выводам. Она вдруг испытующе посмотрела на него и с волнением спросила:

— Погодите… когда вы вошли, вы назвали его по имени… Откуда вы знаете его? Откуда он? Как вообще вы оказались здесь?

Альберт, спокойно глядя ей в глаза, проговорил:

— Так получилось, что мы вели наблюдения за вашим домом в ходе… другого расследования. Услышали крики и решили вмешаться. Дверь вам сегодня же починят.

— Но… у меня же установлена шумозащита, — растерянно проговорила Валерия. — Как вы услышали?

Альберт показал, что на шее у него были наушники.

— Это специальная полицейская техника. Тут есть сверхчувствительный микрофон.

— Спасибо вам… — тихо сказала Валерия и улыбнулась. — У меня теперь большое доверие к полиции…

Альберт немного наклонил голову, как поклонился. Он поднялся на ноги и спросил:

— Вы сможете побыть немного одна? Мне нужно осмотреть место происшествия. С вами может побыть один из сотрудников полиции, он клинический психолог, работает с травмами после стрессов.

— Нет-нет… Я справляюсь… Благодарю вас.

Альберт оценивающе глянул на неё, вернулся в спальню, жестом руки показал одному из полицейских, чтобы он покинул помещение и пошёл к Валерии. Тот опустил пистолет и быстро вышел.

Серафим лежал посередине кровати, раскинув руки, и смотрел в потолок. Когда Альберт вошёл, он повернул к нему голову и еле слышно спросил:

— Как она?..

— Девушка в порядке, — холодно сказал Альберт. — Но что мне делать с вами?

— Ты меня арестуешь? — безразлично спросил Серафим. — Давай! Я заслужил…

Он покорно протянул ему запястья рук.

Альберт опустил голову, помолчал, затем сурово посмотрел на него и сказал:

— Серафим, прекратите этот театр. Прошу вас встать и одеться. Я сопровожу вас в гостиничный номер.

— Почему, Альберт? — с мукой в голосе произнёс Серафим… — Пожалуйста, запри меня!! Я — мразь! Я сам себя боюсь… Дай мне сдохнуть в тюрьме!

Альберт посмотрел на него исподлобья и жёстко произнёс:

— Потому что девушка отказывается подавать на вас заявление. Таким образом, состава преступления в ваших действиях нет. В связи с этим сорванные двери, разорванная одежда и синяки на лице потерпевшей — это просто любовная прелюдия, брачные танцы райских птичек.

Серафим закрыл глаза, из них покатились слёзы… Он начал медленно вставать. Удерживающие его на прицеле отступили, сохраняя дистанцию. Он попросил принести его одежду из чистки, и Альберт ему принёс. Одевшись, Серафим вышел в зал и, повернувшись, посмотрел на Валерию… и она ответила ему взглядом. Казалось, они смотрели друг на друга вечность, после чего Серафим, почувствовав толчок в спину, прошёл в прихожую и начал надевать пальто. Валерия встала, подошла ближе.

— Серафим… вы сказали, что умираете. Я не хочу этого. Я буду молиться о вас. Я хочу, чтобы вы знали: я зла на вас не держу. Пожалуйста, не мучайтесь. И правда… вы мне не безразличны.

Серафим истощенно посмотрел на неё и сказал:

— Благодарю тебя, дева, за милость твою ко мне… Прости меня… Искушение было сверх моих сил… и я не выдержал его. Но твоя молитва вернула мне себя…

— Серафим… да, с молитвой, но вы выдержали искушение, — тепло сказала ему она. — Вот для чего и нужны друг другу христиане. Ах, если бы я могла забрать вас к моим братьям и сёстрам, мы смогли бы вместе возвратить вас к жизни!

Серафим слабо улыбнулся и сказал:

— Если доживу до вечера, то приду к вам читать Евангелие… И Анатолий мне ещё импрессионистов обещал… — Он проникновенно посмотрел на неё и тихо произнёс: — Где вас найти?

— Так, хватит! — грубо оборвал его Альберт и подтолкнул к выходу.

Но Серафим упёрся и ещё раз повторил:

— Валерия! Где вас найти?!

— Приходите ко мне в гости в семь!

Альберт толкал его к двери. Серафим упирался, хватаясь за стены.

— Я приду! А где живут ваши братья и сёстры? Пожалуйста, скажите, где ваша община?

Альберт вытолкал его в подъезд и уже закрывал дверь, но Серафим вцепился и рукой удерживал её.

— Приезжайте в гости! — крикнула ему Валерия. — Село Вознесенка!

Альберт, с негодованием на её наивность, повернулся к ней и сказал:

— Что вы делаете? Вам мало того, что произошло? Как бы вам не пришлось горько раскаяться в этом!

— Я не пожалею, — твёрдо сказала Валерия, и Серафим это услышал. Он отпустил дверь и утёр рукой слёзы.

Альберт на пороге вздохнул и сказал:

— Валерия… вспомните мои слова при нашей следующей встрече, когда мы приедем «на труп».

И вышел за дверь.

Альберт под руку вывел Серафима из подъезда, посадил в магнекар, который стоял у входа, и опустил за ним дверь.

У гостиницы Альберт так же выволок Серафима из магнекара и сопроводил его до гостиничного номера.

— Спасибо, Альберт, что подвёз. Я — дома. Ты можешь идти, — потухшим голосом произнёс Серафим и открыл электронным ключом дверь бокса.

— Увы, Серафим. Отныне вы приобрели в нашем лице приятную компанию, — с каменным лицом произнёс Альберт.

— Я протестую… Мой бокс на одного, а не на пятерых…

— Ничего, — усмехнулся Альберт. — Вам нас терпеть придется недолго, не правда ли?

— Сержант Альберт! — нервозно сказал Серафим. — Я, с одной стороны, понимаю вас, но и вы меня поймите. Я испытываю жестокие страдания и не хотел бы, чтобы мои муки были под вашим изучающим наблюдением. Я успею этим насладиться в монастыре! Хотите за мной подглядывать — установите камеру. Вот насмотритесь-то всего!

— Простите, Серафим, приказ начальства, — опустив глаза, сказал Альберт. — В вашей комнате полицейские будут дежурить по двое не с целью садистского наслаждения, как в вашем божественном монастыре, а с целью помочь вам, если вашей жизни будет угрожать опасность, особенно после ночи, когда вы старательно теряли жидкость, сокращая себе жизнь. Все дежурные имеют спецподготовку по медицине.

— Если вы так беспокоитесь о жизни убийцы, то вы знаете, что мне нужно сделать, чтобы её сохранить! — раздражённо произнёс Серафим и, вытолкнув Альберта, вошёл внутрь и попытался закрыть за собой дверь, но тот ему не дал.

— Простите, Серафим, приказ начальства, — сказал Альберт и зашёл вместе с ним.

Следом за ним вошёл ещё один полицейский и закрыл за собой дверь.

— Да пошли вы к чёрту!!! — не на шутку разозлился Серафим.

Он встал прямо на середине отсека, демонстративно сорвал с себя всю одежду, ногой пнул её в угол, потом надел пижаму и лег в постель, отвернувшись от них.

— Серафим… — позвал Альберт.

— Ну что ещё надо!!! — резко повернувшись к нему, рассвирепел Серафим.

— Возьмите. Это ваше.

И Альберт протянул ему, держа за кевларовые шнуры, Распятие и медальон.

Серафим изменился в лице. Дрожащей рукой он схватил их, сжав в кулаке, трепетно прижал к губам. И снова отвернулся к стене.

Альберт и второй полицейский тихо себя вели и совсем друг с другом не разговаривали. Серафим, весь разбитый и терзаемый жаждой, лежал на боку. Но ещё больше он терзался от осознания своей мерзости и вздрагивал от стыда, от воспоминаний о событиях прошедшей ночи. Если рядом находится мерзкий человек, то от него можно уйти. А как уйти от самого себя? Куда он бы теперь ни пошёл, мерзкий человек будет с ним. Он пытался понять, как ему теперь самому с собой жить? Его утешала только одна мысль, что мучиться от собственной мерзости оставалось недолго.

Он попытался заснуть и, после некоторых мучений, у него это получилось. Но сон был чуткий. Даже во сне его мучила жажда. Он слышал, как Альберт перекинулся с полицейским парой фраз, смысл которых в памяти не сохранился. Он слышал, как кто-то входил и выходил. Наконец, он проснулся и, чтобы никто об этом не узнал, так и остался лежать в той же позе, не шевелясь.

Горло адски пересохло. Ему надо было срочно решить, как избавится от контроля над собой и добраться до Вознесенки. Он не мог понять позицию Альберта. Что он хочет: помочь ему или помешать? В конце концов он просто перевернулся на спину и посмотрел на полицейских. Альберта среди них не было. У дверей стояли другие два.

«Смена караула», — усмехнулся Серафим.

Было ранее утро, время молитвы. Он встал и, не глядя на охрану, преклонил колени и начал тихим шёпотом произносить утренние молитвы. Но что-то изменилось. В его сердце не пришло молитвенное чувство, оно осталось холодным и пустым. Он встал с колен и сразу пошёл и уселся в псинет. Он нашёл, где находится село Вознесенка, после чего посмотрел, какой транспорт туда идёт. Купить билет без идентификатора он не мог. Он помнил, что билет обещал ему полковник. Как ни в чем не бывало, он начал одеваться в свой первый комплект одежды. На глазах полицейских он взял нож Александра и спрятал его под куртку. Полицейские бездействовали. Но когда он подошёл к двери, чтобы выйти, они преградили ему дорогу.

— Прочь от дверей, щенки, — сказал им Серафим. Полицейские промолчали. Серафим начал сомневаться, что альбертовские шавки — это вообще люди: так молча и слажено они действовали, как будто между ними была невербальная связь. — Повторяю, пропустите меня, иначе мне придется вас убить.

Полицейские стояли, не шелохнувшись. Серафим посмотрел им в глаза и поразился, как они были спокойны. Придётся этих ребят проучить.

— Я знаю, что бить полицию противозаконно, — сказал он. — Но зря вы надеетесь на мой страх. Я бы боялся, если бы знал, что мне придется полжизни провести за решёткой. И вы не представляете, как я свободен сейчас. Поэтому, если хотите вернуться домой, к детишкам, уйдите с моей дороги. Я могу вас сильно повредить.

— Серафим, — сказал один из них, и Серафим вздрогнул от удивления, что они ещё и разговаривают. — Прошу вас дождаться сержанта Альберта. Он будет с минуты на минуту. У него есть для вас важные сведения.

— Мне его сведения уже не нужны. Я сам имею все нужные мне сведения. Немедленно пропустите.

Они не шелохнулись.

— Мальчики… — разъярился Серафим. — Зафиксируйте это в протоколе: я вас предупреждал!

И он ударил говорившего в живот и, когда тот согнулся, подставил колено и опустил сверху ему на голову тяжёлый кулак. Тот упал на пол и лежал, не пытаясь встать, не оказывая сопротивления. Серафим ждал, когда на него нападёт второй, но тот бездействовал. Это было так странно и даже страшно. Серафим оттащил упавшего полицейского от двери. Но путь преградил второй.

— Послушай, отойди или давай со мною дерись! — взволновано сказал Серафим.

— Нет, Серафим, — ответил он. — Прошу вас, дождитесь сержанта Альберта.

— Вы — андроиды? — ошеломлённо спросил Серафим. — Ладно. Пусть будет по-вашему. Не могу бить безоружных, не сопротивляющихся полицейских.

Побитый им полицейский утёр рукой выступившую из носа кровь и снова спокойно встал у двери. Его странная реакция вызывала у Серафима крайнее удивление. Ладно, вроде кровь была, и она была красной. Он прямо в шапке, куртке и спидджамперах улегся на постель и, сложив руки на груди, стал ждать. Действительно, Альберт появился буквально через несколько минут. Он вошёл вместе с ещё одним полицейским и, гневно глянув на Серафима, сразу осмотрел побитого Серафимом сотоварища, как будто бы о том, что произошло, он уже знал. Но Серафим не видел, чтобы они что-то передавали друг другу голосом по связи. Это было интересно.

Наконец, Альберт повернулся к Серафиму и, как ни в чем не бывало, сказал:

— Вы куда-то собрались?

— Что меня выдало? — спросил Серафим.

Альберт со своим обычным бесстрастным выражения лица сел рядом с ним на постель и без всяких вступлений произнёс:

— Серафим… Во время нашего разговора в кафе вы рассказали, что вы получили благословение на обет в пси-режиме, то же самое произошло с отцом Александром. Верно?

Серафим сразу же переменил позу с лежачей на сидячую и кивнул:

— Да, верно. И ты мне сказал, что расскажешь, что это значит.

— Да, я расскажу. Но только, пожалуйста, ответьте мне: удалось ли вам с момента благословения что-нибудь выпить или что-нибудь съесть?

— Нет. Каждый раз это вызывало панический ужас. Я пробовал преодолеть его и махом заглотнуть воду, но были удушье и рвота. И началась водобоязнь… я не могу встать даже под душ. А я первое время думал спасаться тем, чтобы держать во рту воду.

— Серафим, а когда вы насильно накормили отца Александра, были ли у него удушье и рвота?

— Нет… — задумчиво сказал Серафим. — Не было…

— Каким образом вы умудрились его накормить?

Серафиму не хотелось вспоминать это. Но он всё-таки сказал:

— Наставник обладает невероятной физической силой, и скрутить его непросто. У него был вывих руки. Я воспользовался этим… и причинил ему боль, чтобы снизить силу его сопротивления… После я пережёвывал для него пищу и кормил изо рта в рот…

— То есть, в отличие от вас, он пытался держать этот обет?

— Да… но правда, я его застал, когда он принимал пищу с противоречащим… Но он вёл себя странно. Он как будто бы потерял память, он меня не узнавал и ничего не помнил…

— Теперь всё понятно, — немного помолчав, сказал Альберт.

— Что понятно? — с нетерпением и интересом переспросил Серафим.

Альберт встал и жестом руки показал, чтобы встал и Серафим. Он очень удивился и встал.

Вдруг, словно по команде, на него бросились трое полицейских. Один удушающим приёмом обхватил его сзади за шею, другие двое стали беспощадно его избивать руками и ногами, после, выкрутив руки за спиной, повалили на пол лицом вниз и, надев наручники, продолжили бить. Серафим был в шоке и не оказывал сопротивления. Когда же они натешились, они перевернули его на бок, забрали у него из-под куртки нож и отошли. Серафим увидел, как над ним на одном колене стоит Альберт и держит в руке автошприц.

— Господь мой… что это? — с дрожью спросил Серафим.

— Это то, что сделает вам очень больно… изнутри, — спокойно сказал Альберт.

— Что это?!! — закричал Серафим.

— Это то, чего вы боитесь больше всего, — также безразлично сказал Альберт.

— Это бетатрин?!! — в ужасе заорал Серафим. — Ублюдки!!! Господи… Зачем же так?!!

— Ответьте, Серафим, делали ли вам когда-либо контрольную точку для бетатриновой перезагрузки?

Серафим в смертельном страхе, прерывисто и быстро дыша, смотрел на автошприц в его руке и не мог даже говорить.

— Ну ладно, если хотите — молчите. Но учтите: если контрольной точки нет, то вам придется, как грудничку, снова учиться держать головку и ходить в туалет не в подгузник.

— Контрольная точка есть, — весь трясясь от ужаса, проговорил Серафим. — Но где хранится проекция личности, я не знаю… Возможно в военном альфа-центре или где-то в архиепископии.

— В каком году была сделана контрольная точка?

— Два года назад…

— Тогда, Серафим, у вас есть ещё шанс! — усмехнулся Альберт. — А всё, что сейчас с вами происходит, вы забудете. И меня… И Валерию… И вашу миссию… И противоречащего…

— Альберт, какая же ты бесчеловечная тварь!! — со слезами выпалил Серафим. — Ведь даже если ты сделаешь перезагрузку, и даже если восстановят мою личность в контрольной точке, я окажусь в мире, где я буду думать, что братья мои живы, а на самом деле их нет!!

— Меня не волнуют ваши переживания, Серафим.

— Прошу тебя, будь человеком: просто убей меня!!! Просто убей!!

— Нет, Серафим. Это не так интересно, — он повернулся к полицейским и сказал им: — Подготовьте его к перезагрузке.

Все трое полицейских снова набросились на него. Один сильно стукнул носком ботинка в солнечное сплетение, и когда Серафим заорал, его схватили за волосы, быстро вставили в рот кляп, в котором было отверстие, в отверстие вставили прозрачную гибкую трубку, которая вошла прямо в его горло. Он чувствовал, как трубка проходит через пищевод прямо в желудок. Он задыхался, его мучил рвотный рефлекс, он извивался, потом начал дышать носом и немного успокоился. Тут он увидел, как к трубке прицепили ёмкость, похожую на ту, что используют для переливания крови. В ней была какая-то жидкость, которую начали вливать ему прямо в желудок. В ёмкости было около двух литров, и её всю медленно влили без остатка так, что живот у Серафима сильно распух. Трубку выдернули, но кляп не вынули.

— Это для того, чтобы не выжечь вам половину мозга, — сказал Альберт. — Через час процедуру необходимо повторить. — И Альберт засёк время.

Целый час Серафим провёл на полу в окружении полицейских, никто из них не двинулся с места. Весь этот час Серафим с кляпом во рту, скованный наручниками, лежал на боку, подтянув ноги к животу, мучился от боли и пребывал в беспомощном ужасе. Ровно через час в него, при отчаянном его сопротивлении, снова вставили трубку. На этот раз к ней прикрепили другую ёмкость с чем-то мутным и киселеобразным. Его желудок снова раздулся. Наконец, к нему подошёл Альберт, который во время этой процедуры стоял в сторонке. Он вытащил кляп изо рта Серафима и сказал:

— Ну что ж, пришло время прощаться, Серафим. У вас было время помолиться и подумать. Интересно, ваш Бог, в которого вы верите, прощает убийства и прелюбодеяния, о которых не помнишь? Не переживайте, Серафим. Ведь с приятным вы забудете и неприятное. Помолитесь Ему лучше, чтобы в архиепископии не затерялась ваша проекция личности. Ваше тело мы вышлем им в капсуле спецрейсом.

Полицейские навалились, удерживая его. Один зафиксировал его голову, прижав её к полу. Альберт приставил автошприц к вене на шее. Серафим дрожал, как перед казнью, но мужественно старался держаться в эти последние минуты своего сознания.

— Скажи только мне, ублюдок… — прошипел Серафим. — Ты это делаешь по собственной ублюдочной инициативе или по приказу полковника?

— Я ничего не делаю без приказа, — делая акцент на каждом слове, произнёс Альберт. — Я послушен, в отличие от вас, послушник Серафим.

— Полковник!! — с болью воскликнул Серафим и в сердце поник. — Ты же назвал меня сыном… а я тебя — отцом… и я тебе поверил!! Господи… какая подлая ложь…

Он до крови прокусил себе губу. Потом, с ненавистью скосив глаза, посмотрел на Альберта и сказал:

— Я не знаю как… но я вспомню и найду тебя, Альберт…

— Ну, хорошо, попробуйте! А теперь приготовьтесь. Будет очень больно.

И он нажал на спуск. Серафим почувствовал такую боль, как будто его изнутри всего изрезали тонкими скальпелями и в раны всыпали соль. Он бился и орал, полицейские удерживали его, прижимая к полу, пока он, обессилев, не потерял сознание. С него сразу сняли наручники, одежду, оттащили в ванную комнату и окатили ледяной водой. Там он пришёл в себя.

Он открыл мутные глаза с кровавыми белками, оглядел стоявших вокруг него полицейских и остановил взгляд на Альберте.

— Слава тебе, Господь… — прошептал Серафим. — Ты сохранил мне воспоминание об этом ублюдке…

Он приподнял голову и огляделся. С большим удивлением он понял, что находится в ванном отсеке своего гостиничного бокса. Он приподнялся, сел и осмотрел свои руки и своё тело… После повернулся к Альберту и спросил:

— Я не понимаю… Что это значит? Жив, Господь… Бетатрин не сработал?

От холода его била дрожь. Он попытался встать, и один из полицейских тут же помог ему и, поддерживая его, помог добраться до постели. Альберт внимательно наблюдал за ним. Он подошёл, взял одеяло и укрыл им Серафима, подоткнув ему под бока. Серафим стучал зубами и ошарашенно смотрел на него.

— Ч-ч-то это всё з-значит? Б-бетатрин все-таки с-с-сработал? Я вижу, вроде бы, т-т-е же вещи, только они не с-с-соответствуют истине. Можно ли, н-не веря в них, с-с-охранить свой р-рассудок?

Альберт усмехнулся и сказал:

— Серафим, всё сработало. Только я вколол вам не бетатрин. Это был витаминный коктейль с солевым раствором, чтобы удерживать воду в вашем организме, которую в вас влили.

— К-как? — заикаясь произнёс Серафим. — К-к-как не б-бет-татрин?

— По приказу полковника Проханова вам продлили жизнь, Серафим, — сказал Альберт.

— З-з-зачем же так жестоко? — прохрипел Серафим и заплакал. — Зач-ч-чем же вы всё это с-с-сделали со мной так жестоко! Вы ж-же покалечили меня, пока л-лечили!

— Прости, Серафим, — тихо сказал Альберт. — Мы отработали одну гипотезу.

— От-т-траб-ботали?!! Г-гип-потезу?! — со страданием воскликнул Серафим. Он уже немного согрелся, но ещё дрожал.

— Да, Серафим, — спокойно ответил Альберт. Вчера вечером полковник собрал совещание психотехнологов на предмет возможности спасти вас. Он учел моё донесение, которое я сделал, наблюдая микроинфаркт, который произошёл с вами во время попытки нарушить обет. После сегодняшнего инцидента ночью я доложил ему о вашей новой попытке нарушить обет и о втором микроинфаркте. Сегодня он повторно собрал совещание по поводу обновленной информации. С учетом рассказанного вами об отце Александре, был сделан вывод, что только попытка вами самим нарушить обет является для вас смертельной. Это означает, что вас можно накормить только насильно. Но для вас это должно быть не игрой, а действительно насилием. Мы отработали эту гипотезу, и действительно, она подтвердилась. В вашем организме восстановлен водно-щелочной баланс и введено вещество, удерживающее воду, которое разработано специально для воинов, ведущих боевые действия в пустыне. Впереди у вас ещё три дня комфортной жизни без голода и жажды.

— Но зачем же так жестоко!! Я же чуть не сошёл с ума от ужаса!! — закричал Серафим. — Зачем ты сказал мне про бетатрин?!

— Была опасность, что вы чрезвычайно обрадуетесь насильственному кормлению, — усмехнулся Альберт. — Пришлось обставить дело по серьёзному. Ведь вы — человек, который не боится ничего. Даже своего Бога.

Серафим закрыл лицо дрожащими руками, затем медленно отвёл их и, пошарив под собой в постели, нашел Распятие и медальон и надел их.

— Да… Так-то лучше, — усмехнулся Альберт.

— Сержант Альберт… какая же ты инфернальная скотина, — сквозь зубы процедил Серафим.

— Но ведь я — лучший в мире коп, не так ли? — улыбнулся Альберт.

И Серафим, сжав зубы, кивнул. Невероятно, но Альберт ему впервые улыбнулся.

— Это была хорошая новость. А теперь вторая новость, если вы готовы ещё меня слушать, Серафим. Она может быть для вас печальной. Готовы ли вы сейчас говорить на трудные темы, или вам необходимо полежать, отдохнуть, чтобы прийти в себя, и мне прийти попозже?

— С чего это такая забота о моём психическом состоянии, после того, что ты сделал со мной, ублюдок?! — выругался Серафим. — Я уже от страха поседел! Продолжай уж!

— Хорошо, — Альберт настороженно смотрел ему в глаза. — На совещании у полковника Проханова психотехнологи высказали версию, что возможность активации в пси-режиме программы по самоликвидации существует только в том случае, если такая программа вложена в сознание человека.

— Твоя новость невероятно самоочевидна, — произнёс Серафим.

— Да… но как программа попала в сознание человека, кто её вложил?

Серафим с тревогой посмотрел на него.

— Такая программа есть у вас, у отца Александра и, возможно, у всех ваших братьев.

— Что ты хочешь этим сказать? — догадываясь и немея от ужаса, произнёс Серафим.

— Да, Серафим. Это означает, что у вас, у отца Александра и, возможно, у ваших братьев уже была бетатриновая перезагрузка до контрольной точки. Возможно, вас использовали в спецоперациях, о которых вам надо было забыть, или вы уже выходили один раз все вместе из-под контроля вашего епископа. А может быть, и то, и другое, а может быть, и не раз. При рестарте в вашу проекцию личности вам добавили программу для вашей самоликвидации, если вы снова сделаете что-то не так.

Серафим от такой жуткой новости не мог выговорить ни слова… Потому что он понял, что это была чистая правда… У всех у них были порваны внешние связи, чтобы соотнестись с временем внешнего мира, а в райских садах обители нет смены времён года. Ни родных, ни друзей… Такая возможность была только у него: никто в архиепископии не знал, что у него есть счет в банке, и вчера, когда он пользовался им, он заметил по начисленным процентам, что там слишком большая сумма, не та, которую он ожидал увидеть, исходя из годовых процентов. Значит, последняя перезагрузка была два года назад… Контрольную точку им делали всем в один день… Значит, одновременно перегружали их всех… Почему архиепископия пошла на крайнюю меру? Что они с братьями такого сделали, что это было достойно высшей меры наказания? Может быть, их не смогли усмирить в Козеозёрском монастыре?

Серафим посмотрел на Альберта и кивнул:

— Да, сержант… Это была скверная новость…

— И вот именно поэтому у вас удалены отпечатки пальцев и стоит запрет в системе на идентификацию вашей личности… Кстати, вы помните, как вам стирали папиллярные линии?

Серафим отрицательно покачал головой и поник.

— То, что случилось сегодня ночью, также стоит в одном ряду с этим, Серафим… — осторожно добавил Альберт. — Программа блокирует совесть и позволяет делать разные… страшные вещи. Валерия сказала мне, что вы в последний момент остановились и не стали насиловать её. Как вам удалось это в себе сдержать?

Серафима пробила нервная дрожь.

— Мне не удалось… Меня остановила Пречистая Дева Мария — Матерь Господа нашего, — сказал он и заплакал.

Жаркие слёзы обжигали его лицо. Он нащупал на шее медальон и, раскрыв его, пылко приложился губами к Её светлому Лику и прошептал:

— Непорочная Дева, благодарю Тебя, что в минуту кошмара моего обратила Свой взор на меня, грешного! Молю тебя, Царица сердца моего, избавь меня от сети дьявольской и на путь покаяния меня наставь, чтобы я горько оплакал дела свои!

Альберт дождался окончания его молитвы и перекрестился. Серафим с удивлением уставился на него.

— Альберт?!.. ты?!

— Да… — улыбнувшись, ответил Альберт.

Серафим аж привстал, но Альберт остановил его, прижав указательный палец к губам. Потом он произнёс:

— Серафим. Вы всё равно остаётесь в смертельной опасности. То, что мы сделали, второй раз с программой по самоликвидации не прокатит. Есть ещё вариант кормить вас, когда вы будете без сознания, но мы устанем каждый раз избивать вас до полусмерти. На совещании прозвучало предложение посоветовать вам сделать новую контрольную точку, о которой не будет знать архиепископия. Если в результате неудачной миссии для вас последует, так называемое, «добровольное» наказание в монастыре, вам надо сразу, без всяких умерщвлений плоти, соглашаться на бетатриновую перезагрузку. Мы вас найдём и не допустим, чтобы вам загрузили имеющуюся в архиепископии проекцию личности. Это надо сделать сегодня. Полковник договорился с альфа-центром. В мегаполисе, где полно людей с несчастной любовью, альфа-центр перегружен, но для вас, благодаря полковнику, сделают исключение.

В Серафиме все дрожало, он молчал…

— Значит… Я буду помнить всё, что сделал с отцом Александром… и с Валерией? Я буду знать, что погиб брат Савватий?

— Да, или не помнить ничего. Это жизнь, Серафим. Мёртвого брата всё равно никакими перезагрузками не спасешь…

— И я запомню тебя, выродок? Я согласен, — обессилев, сказал Серафим. — Когда поедем?

— Сейчас! — сказал Альберт. — Одевайтесь.

Серафим поднял полное боли тело и слез с постели. Ему подали брюки, свитер и пальто, которые он до этого ногой пнул в угол, первый комплект одежды был при избиении весь изорван и повреждён. Они вышли с Альбертом из гостиницы, сели в магнекар и через несколько минут вышли у альфа-центра.

На ресепшене Альберт запретил брать у Серафима идентификационные данные, показав какой-то приказ. Затем он проводил его до кабинета и сказал:

— Серафим, если помните: процедура происходит под наркозом для обездвиживания. Я понимаю, вам сейчас морально тяжело. Не знаю, утешит ли вас то, что процедура будет происходить под полным моим контролем, и я буду рядом?

Серафим с благодарностью посмотрел на него и сказал.

— Да, Альберт. Правда утешит!

— Серафим! После процедуры от наркоза вам необходимо будет некоторое время отходить. В отношении вас есть опасность, что пока вы в полной мере не сможете контролировать ваше сознание, вы будете под управлением внесённой в вас программы. Поэтому в послеоперационный период психотехнологи рекомендуют разместить вас в камере под охраной и усиленным наблюдением. Утешит ли вас, если я и мои бойцы будут вас охранять лично?

— Утешит… и меня, и мои отбитые почки, — еле улыбнулся Серафим.

— Договорились! Со спокойной совестью передаю вас в альфу.

Альберт протянул ему руку, и Серафим, испытывая счастье, её пожал.

Его раздели, одели в бесформенный непрозрачный балахон и ввели в огромное помещение, которое полностью занимал альфатрон. Его уложили на стол и пристегнули, ввели в вену наркоз. Последнее, что он видел — это лицо Альберта, который стоял у смотрового окна на втором этаже и смотрел на него сверху вниз. Увидев, что Серафим посмотрел на него, Альберт его перекрестил.

— Сержант Альберт… брат мой Альберт… — прошептал Серафим и провалился во тьму.

Путешествие на катамаране, как бы оно не было приятно, надо было срочно заканчивать: по берегам, справа и слева, попадались туристы, которые занимались тем, что выгуливали детей, ловили рыбу, распивали спиртные напитки, жарили шашлыки. Человека на катамаране встречали восторженно, детишки махали ему руками, а мужики свистели. Максим снял шлем, чтобы не привлекать внимания, но всё равно все провожали его взглядами. Он добрался до точки наибольшего приближения к конечной цели его путешествия, сократив свой маршрут со ста тридцати до сорока километров. Далее русло реки поворачивало на юг, к мегаполису.

Максим причалил к берегу в безлюдном месте. С обеих сторон реки простирались поля, растительность была скудной, только по берегам встречались деревца, которые погружали свои корни в её холодные воды. Максим привязал катамаран к дереву, по корням добрался до берега, по некрутому склону взобрался наверх и огляделся. Местность не была пустынной: кругом было много построек, на горизонте в дымке виднелись высотки мегаполиса. Он сверил своё местоположение с картой навигатора. Напрямик до деревни оставалось сорок два километра. Восточнее проходила магнестраль. Она шла от мегаполиса, как артерия, разветвляясь на вены и капилляры, осуществляя транспортную доступность ко всем населённым пунктам области.

На серой дымке, окружающей мегаполис, появилась чёрная точка. Максим встрепенулся и посмотрел на неё через «Следопыт». Он не ошибся. Это был квадрокоптер, который летел из мегаполиса над рекой, стремительно приближаясь к нему. То ли это был квадролёт спасателей, то ли полиция. Он огляделся в поисках убежища и запаниковал, когда понял, что его просто нет. Он прошептал имя Господне и перекрестился, моля Его о спасении, и в ту же секунду в голову пришла мысль. Он активировал герметизацию и, бросив коряги-костыли, быстро вошёл в ледяную воду и, поднырнув под катамаран, вынырнул под сидением. Тут было немного места, чтобы дышать. Герметизация оказалась несовершенной: вода заливала за шиворот, ледяной струёй стекала по спине. Сквозь щели сидения он увидел, как квадрокоптер завис над катамараном, затем сделал несколько кругов над рекой и полями, и полетел дальше вверх по реке.

Дрожа всем телом, он вылез на берег, подобрал свои костыли, забрался повыше на берег и посмотрел вслед улетевшему квадрокоптеру. Его уже не было видно. Надо было срочно убираться с этого места. На поле в форме и снаряжении он был как на ладони. Передвигаться по пашне на костылях было трудно и больно. Если бы он остановился чуть выше по реке, у леса… но оттуда было далеко идти и там было много людей. Теперь придётся идти через поле. Другого выхода уже не было.

Максим вздохнул и, сжав перед собой руки в мокрых перчатках, возвёл глаза к небу, и со слезами прошептал:

— Господь мой, прости мне согрешения мои тяжкие! Принимаю от тебя наказание, только прошу, сохрани мне жизнь, только не оставляй меня совсем. Без Тебя я — сирота. Закрой меня от глаз людских, помоги вновь обрести моих братьев! Они же — родные, они — семья моя!

Он тяжело опёрся на костыль, проверил аккумулятор и, вздохнув, снова увеличил мощность обогрева, уже не зная, насколько его в таком режиме хватит. Понемногу он перестал дрожать. Его беспокоили намокшие бинты, которые теперь держали рану в сырости и натирали плечо. Ему срочно требовалась перевязка и очень нужна была сухая одежда, но он не представлял, как сделать перевязку и где одежду взять.

Почти выбившись из сил, он дошёл до края поля, хотя прошёл всего полтора километра. Перед ним за тонкой лесопосадкой начиналось следующее поле. И оно было гораздо шире… И Максим решился. Он в последний раз сверится с картой навигатора, снял поручни, бронеразгруз и шлем. Из разгруза он достал пистолет и нож, засунул их в отдел скрытого ношения под китель. После съел всё оставшееся мясо и напился воды. Он с сожалением посмотрел на своё снаряжение и закидал его ветками и листвой. Он даже не знал, сможет ли когда-нибудь теперь вернуться и найти это место. Его сердце кольнула мысль, что он давно уже осознаёт, что эта миссия — с билетом в один конец, что происходит тектонический разлом его жизни, но он ещё пока не знает всех его последствий. Максим подумал о том, что никогда его жизнь не будет прежней без Савватия. Но ему в страшном сне не могло привидеться, что остаток дней он проведёт без отца Александра и Серафима. Ужас от этих мыслей придал ему сил. Послушник достал из кармана кителя образ Спасителя и прижался к нему лицом, перекрестился и положил обратно на сердце, к молитвослову. После снова опёрся на свои коряги и поковылял к магнестрали.

Низкие свинцовые тучи над головой, чёрная пашня под ногами, льющий с неба дождь, трёхдневное одиночество и тупая боль, с которой не могло справиться уже обезболивание, были явлением апокалипсиса в его душе. В какой-то момент он просто не вынес этого чувства, упал в мокрую глину и заплакал, тихо, как будто стыдился этого, так, как если бы кто-нибудь был рядом, и мог это видеть. Слёзы принесли облегчение душе. И у него появились силы помолиться. Он тяжело поднялся. Грязь, налипшая на ботинки, утяжеляла ноги. Но теперь он шёл, удерживая в сердце молитву, и с каждой минутой мрак отступал, на душе становилось светлее и легче.

Шум магнестрали был слышен издалека, Максим поднял глаза от земли и увидел уже совсем близко её полотно, протяжённое от горизонта до горизонта. Наконец, он дошёл до края поля и вступил на ровную землю. Здесь он остановился, счистил глину палкой, обтёр ботинки о траву и уже быстрее пошёл к магнестрали.

Трасса была огорожена тонким сетчатым забором, чуть выше человеческого роста. Вдоль забора шла выложенная плитами дорожка. Это был сверхскоростной участок трассы. Максим шёл навстречу транспортному потоку, и его через равные интервалы времени било встречным ветром от проносящихся магнекаров. Он терял равновесие… к сожалению, с одной опорной ногой и костылями он был слишком неустойчив… Он признал, что пойти вдоль магнетрассы — это была совсем не лучшая идея. Он молился и шёл… молился и шёл… больше он ничего не мог делать, и ни о чём не мог думать. Предел сил наступил тогда, когда его сбило ударной волной ветра от проносящегося магнетралла, он упал навзничь и не мог себя поднять, даже вцепившись в сетку забора рукой. Обессилив, он перевернулся набок и, укрыв локтем голову от льющей с неба воды, закрыл глаза и впал в забытьё.

Один из магнекаров, пронёсшихся мимо него, через несколько километров пошёл на съезд и на разворот, сбросил скорость, нырнул в подземную развязку и, вынырнув на противоположной стороне, съехал на встречный магнерельс, снова проплыл мимо него по внешнему малоскоростному рельсу и остановился на обочине у подземного перехода на большом удалении от Максима. Два человека спешно покинули магнекар, сбежали по ступенькам в подземный переход, выбежали на другой стороне и бросились к нему. Это оказались парень и девушка. Они приблизились, тяжело дыша от быстрого и долгого бега. Оба были без верховиков и шапок, в спортивных джоггерах. Эти двое присели рядом с Максимом и осторожно перевернули его на спину.

— Господи Иисусе… — в изумлении произнесла девушка, взглянув в лицо Максима. — Кир, ты только посмотри на него…

Имя Божие коснулось сознания Максима и согрело его. Он очнулся, на секунду открыл глаза и тут же, увидев незнакомых людей, их закрыл, как будто так он мог от них спрятаться. Но девушка заметила его короткий взгляд и радостно сказала:

— Слава Богу, он живой!

Парень вглядывался в лицо Максима, с удивлением отмечая его необычайную красоту, которую не могла скрыть даже плотным слоем покрывавшая его грязь.

— На бездомного совсем не похож, как я тебе и говорил, — ответил парень. — Но откуда он здесь? Может, его выкинули из магнекара? Тогда непонятно, как он пролетел сквозь забор? И почему он ещё живой, а не превратился в кровавый ошмёток мяса! Может, у него переломы?

— Смотри! — сказала девушка. Она указала на веточки, которыми Максим укрепил коленный сустав. — Если бы его на ходу выбросили, как бы он смог шину себе наложить?

— Да… это было бы странно.

Парень расстегнул ему куртку и распахнул её.

— Тебе не кажется, что вообще-то это форма? — спросила девушка.

— Не кажется, а точно. Это она.

— Полицейский?

— Нет, это военный полисный камуфляж. Такой носит военная полиция. Смотри, он ранен.

Парень указал на разрез на термобелье, через который виднелось перебинтованное грязными, с кровавыми разводами, бинтами плечо. Девушка в ужасе отвернулась и быстро сказала:

— Кир, ему нужно срочно оказать помощь! Надо срочно вызвать полицию и скорую!

Парень задумчиво разглядывал Максима.

— Мда… Не похоже, что его выбросили из магнекара… Он весь в грязи с ног до головы… Он сюда сам пришёл… Издалека.

Парень поднял глаза и посмотрел в сторону гор. Девушка проследила за его взглядом.

— Но с такими ранами он не мог бы столько пройти!

— Это смотря какая у него до этого была физподготовка, — усмехнулся парень.

— Так что же нам с ним делать?

— Что тут можно сделать… Давай просто вызовем скорую, да помолимся о нём…

Максим вздрогнул. Парень сказал, что помолится о нём? Неужели Господь сотворил чудо, и его нашли верующие? Сердце его радостно забилось, наполняясь радостью и надеждой. Максим открыл глаза и, в изумлении уставившись на парня, через силу, но радостно произнёс:

— Прошу вас… не надо скорую… Просто помолитесь обо мне…

От неожиданности парень лишился дара речи.

Максим тяжело приподнялся на локте, затем вцепился пальцами в сетчатый забор, подтянул здоровую ногу и начал вставать. Парень очнулся и принялся ему помогать. Когда он схватил его за бока, чтобы поддержать, он почувствовал, что под одеждой у раненого спрятан пистолет, и знаком указал на это девушке. Она кивнула и испуганно взглянула на Максима.

— Мы можем подвезти тебя до полиса, — как ни в чем не бывало, сказал парень. — Нам как раз по пути…

— Сердечно благодарю вас, — склонил голову Максим, — но мне нужно… в другую сторону…

Учтивость речи незнакомца тронула сердце парня. Он улыбнулся Максиму и спросил:

— Куда же ты идёшь?

Ну что же. Настал момент истины. Максим посмотрел внимательно в его глаза и произнёс:

— В Вознесенку.

Его слова произвели эффект взорвавшейся вакуумной бомбы. Девушка остолбенела, а парень лишился речи во второй раз. Он, немного заикаясь, переспросил:

— В В-в-вознесенку? Но з-зачем тебе туда?

Максим вперил в него взгляд и, не зная, что ему сказать, сказал правду:

— Я ищу своих.

И по-доброму улыбнулся.

Парень с девушкой переглянулись, и парень тихо пробормотал:

— Прошу нас простить… нам нужно переговорить.

Парень увлёк за плечо раскрывшую рот девушку подальше от Максима и жарко заговорил:

— Рита, не нравится мне этот человек. Он вооружён. Чует моё сердце беду…

— Но что нам с ним делать? Не предлагаешь ли ты бросить его здесь?

— Рита… я не знаю уже… я не знаю!!! Да, его лицо приятное и речь учтива, но судя по тому, как он одет, можно однозначно сказать, что он — боевик, и он вооружён. После последнего закона об ужесточении наказания за миссионерскую проповедь я всегда боялся, что власти предпримут в отношении нас более жестокие меры.

— С помощью одного раненного боевика, Кир? Который чуть не умер, валяясь у магнетрассы, если б мы случайно его не нашли? — сложив руки на груди, сказала девушка.

Парень был в раздумье и смотрел на Максима.

— Он сказал, что ищет своих, — разгневано продолжала девушка. — Он попросил помолиться за него! Он ранен! Может быть, он — исповедник веры и много претерпел за неё в своей среде. Ты только представь, каких усилий и страданий ему стоило до этого места дойти! И тебе не кажется вообще странным, что он идёт в Вознесенку, и именно мы его и нашли! Может быть, нас свёл сам Господь! Посмотри в его глаза, это же глаза верующего человека! Кир!!

Парень выдохнул и уже более спокойно сказал:

— Рита… ты права… Давай с ним ещё поговорим.

Пока они что-то обсуждали и поглядывали на него, Максим стоял, вцепившись в сетку забора, и молился. Ему стало холодно. Он посмотрел на индикатор аккумулятора и понял, что всё, он пустой. Теперь его одежда превратилась в груду мокрого холодного тряпья.

Парень с девушкой приблизились.

— Как тебя зовут? — спросила девушка.

Максим оторвал голову от забора и посмотрел на неё. Струи холодного дождя текли по его лицу, его бил озноб.

— Меня зовут Маргарита, — предприняла вторую попытку девушка. — А тебя?

Максим не знал, можно ли им доверить своё имя… и, наконец, решился:

— Меня зовут… Максим… — с напряжением ответил он.

— Максим… — словно прислушиваясь к звуку его имени, проговорила вслух девушка. — А это Кир.

— Ты… верующий? — спросил Кир.

Максим поднял на него глаза. Парень смотрел на него в трепете и с надеждой. Максим улыбнулся ему и кивнул. Парень опустил голову, взволнованно дыша, потом вскинулся и сказал:

— Прости, Максим, ты же знаешь, какие трудные сейчас времена. Мне нужно доказательство.

Максим задумчиво опустил голову. Доказательство… Исповедать ему Символ веры? Нет! Максим благоговейно вытащил из-под одежды нательный крестик и прижался губами к нему. Потом поднял глаза в хмурое, сумеречное небо и тихо произнёс:

— Благодарю Тебя, Господь и Бог мой, что услышал молитвы мои, что не оставил меня грешного и не дал мне погибнуть… Благодарю Тебя, Отец, что совершил чудо, что Ты управил мой путь и прислал своё спасение через человека! Слава тебе, мой Господь!

Он перекрестился.

— О, Господи Иисусе! — воскликнула девушка. — Кир, ты это слышал? Максим — наш брат во Христе!

Кир ошарашено кивнул.

— Кто тебя преследует, брат, — спросил он. — Полиция?

Максим подумал, что в этом есть доля правды. Он кивнул и добавил, в надежде упредить последующие расспросы:

— Я не обо всём могу говорить.

— Я понял, — быстро сказал Кир. — Ты можешь идти? Рита, мы сможем его довезти?

— Кир, а как же продукты?

— Давай-ка свяжись с магазином. Сообщи брату Дмитрию, что возник форс-мажор, и товар доставим позже или рано утром. — Кир обернулся к Максиму:

— Брат Максим, пожалуйста, обопрись об меня. Нам надо дойти до подземного перехода и перебраться на другую сторону. Там на обочине стоит наш магнекар. Это далеко.

— Я очень грязный… — смущенно сказал Максим.

— Это ничего, — мягко сказал Кир. — Главное — чтобы была чистой твоя душа! А с остальным мы что-нибудь придумаем!

«Прости меня, Господь… я обманываю его. Он не знает всю тьму моей души! Он, бедняга, ещё не знает, что иду в их дом не с миром… но когда узнает… как я тогда посмотрю ему в глаза? Жаль его… видно, он хороший парень… но он в этой секте…» — подумал Максим, тяжело вздохнул, но всё же опёрся на его плечо и попросил Риту подать ему свою корягу-костыль.

Кирилл посмотрел на его приспособление с невероятным сочувствием и бережно поддержал его за талию. Они потихоньку добрались до подземного перехода, перешли по нему на другую сторону и подошли к магнекару. Кир поднял дверцу, и Максим увидел, что все заднее сиденье завалено ящиками с помидорами. Кир предложил ему постоять, облокотившись на корпус магнекара, а сам с Ритой переложил некоторые ящики в багажник, а некоторые оставил на обочине, потому что они уже никуда не помещались.

— Вам пришлось из-за меня пожертвовать товаром, — тихо произнёс Максим.

— О, это не та жертва, — с добротой ответил Кир. — Жертва Иисуса на Кресте, которую Он принёс за нас — вот это жертва. Разве помидоры стоят твоей жизни, брат Максим?

Максим в ответ посмотрел на него с сокрушением и всухую сглотнул. У него не хватило душевных сил улыбнуться. Парень, увидев его взгляд, сообразил, что ему очень плохо, и быстро сказал:

— У нас в салоне тепло. Давай я помогу тебе снять твой мокрый верховик!

Максим переживал, когда Кирилл снимал с него китель. Он знал, что тот обязательно увидит пистолет и нож. Он тревожно посмотрел ему в глаза. Кир, поняв его волнение, мягко взглянул в ответ и ничего не сказал. Максим был поражён. Это было слишком большим доверием с их стороны. Он почувствовал укол совести прямо в сердце, когда понял, что он будет вынужден их доверие не оправдать.

Максима еле разместили на заднем сиденье, Кир сел на место водителя и включил двигатель, Рита села рядом.

— Через пятнадцать минут мы будем в Вознесенке, — сообщил Кир и светло улыбнулся ему, глядя в зеркальце заднего вида.

Максим, еле сдерживая слёзы, перекрестился. Жив, Господь! Происходило что-то невероятное. Он выжил… и он сегодня же будет на месте! В деревне сектантов, где он надеялся встретиться лицом к лицу с противоречащим…

Магнекар плавно тронулся, набирая скорость. Рита тут же связалась с кем-то по псифону и сообщила, что они возвращаются с раненым человеком на борту и попросила приготовить носилки. Максим нахмурился:

— Не надо носилки! Я сам могу ходить.

На вопрос, почему раненого везут в Вознесенку, а не вызвали скорую, она загадочно ответила, что всё расскажет потом.

Максим расстроился. Всё шло не по его плану. Он хотел войти в деревню скрытно, а вокруг него завязывался не нужный ему ажиотаж. Оставалось только уповать на Бога, чтобы, несмотря на складывающиеся обстоятельства, Он даровал ему встречу с противоречащим и возможность для выстрела.

— Приехали! — сообщил Кир и повернулся к Максиму. — Как ты? Успел согреться?

Максим кивнул. Кир вышел, поднял дверь и начал помогать выбираться Максиму.

Стоянка магнекаров была освещена фонарями и по периметру засажена кустарниками. Всё было мокрым от дождя, который хоть и поутих, но все ещё лил. За кустами виднелись ухоженные дорожки, с двух сторон от которых возвышались двух- или трёхэтажные красивые коттеджи. Заборов нигде не было. Это не напоминало деревню, скорее — посёлок, в котором живут обеспеченные люди.

По дорожке к магнекару быстрым шагом приближались три женщины. Они подошли поближе и, улыбаясь, поприветствовали Риту и Кира, но, увидев Максима, замерли, улыбки сошли с их лиц. Максим смотрел на них, и его глаза, как горные озёра с ледяной бирюзовой водой почти светились, отражая свет фонарей под его настороженно сдвинутыми угольно-чёрными прямыми бровями на почти чёрном от грязи лице, со слипшимися угольно-чёрными волосами.

Одна из женщин перекрестилась:

— Рита… где вы это существо нашли?

Рита засмеялась.

— Его зовут Максим. Его даровал нам Господь! Сестрички, помогите ему добраться до нашей больницы!

Женщина тоже засмеялась.

— Ну что ж, дивны творения Твои, Господи! Принимаем Твой дар!

Кир закинул руку Максима себе на плечи и, обхватив за пояс, повёл по направлению к дорожке. Одна из женщин подала руку, и Максим стал опираться на неё. Остальные две, перешептываясь, пошли сзади. Он с удивлением осматривался.

Дорожка была покрыта красивой плиткой с орнаментом, по краям дорожки росли невысокие декоративные березки и плакучие ивы, между ними горели шарообразные матовые фонари, уложенные на землю, которые не слепили, но хорошо освещали путь. Они подошли к двухэтажному длинному дому с острой крышей и, открыв незапертую дверь, вошли вовнутрь. Внутреннее помещение напоминало действительно, приёмную больницы: оно было убранным и светлым, по стенам стояли мягкие диваны, обитые голубой кожей, на окнах, им в тон, висели голубые занавески, стены украшали картины, а за небольшим столом сидела молодая девушка в голубом медицинском халате. Она в изумлении привстала, когда ввели Максима, и смотрела на него так, что он опустил глаза и не мог их поднять. Он отвык от такого пристального внимания к себе и не знал, куда от него деться.

— Принимай пациента, сестра Анна, и вызывай врачей, — и, увидев её желание что-то сказать, Кир быстро добавил:

— Расспросы потом! Где тут у нас душевая?

Анна махнула рукой, и Кир, попросив женщин остаться в приёмной, повёл Максима по коридору и ввёл в ослепительный белизны и чистоты душевую комнату. На выдраенном кафельном полу остались грязные, липкие следы от ботинок Максима.

— Если не стесняешься, то разреши мне помочь тебе раздеться и омыться? — спросил Кир.

Максим стеснялся. Но он кивнул, осознавая, что помощь ему всё же необходима.

Кир протянул к нему руку.

— Максим… Я прошу тебя, отдай мне, пожалуйста, своё оружие. Вознесенка — это святая земля, здесь нет места тому, что создано для того, чтобы приносить смерть.

Максим со страхом вскинул глаза на Кира, но тот, почуяв его страх, спокойно сказал:

— Я сохраню твоё оружие. Ты можешь в любой момент покинуть Вознесенку и попросить своё оружие назад, и я тебе его сразу отдам. Но его не должно быть на территории благословенной земли.

Максим опустил глаза, помолился и вытащил из-за пояса пистолет. Он вынул из него магазин и, отодвинув затвор, проверил, нет ли в нём патрона, после чего опустил пистолет и произвёл контрольный отстрел в пол. После он по-отдельности протянул Киру пистолет и магазин, затем вытащил нож и также протянул ему.

— Благодарю тебя за доверие, Максим, — сказал Кир и отложил оружие подальше на полку.

— Благодарю и тебя… за доверие, — с недоверием произнёс Максим.

Он вытащил из внутреннего кармана иконку Спасителя, молитвослов, чётки, и так же протянул Киру. Тот благоговейно принял это и положил на другую полку.

Кир посадил его на скамью и аккуратно, чтобы не травмировать плечо, начал снимать с него термолонгслив. Рана была воспалена, и Максим, сжав зубы, терпел.

— Господи, облегчи страдания брату Максиму! — помолился о нём Кир, и Максиму на сердце стало теплее и легче.

Кир развязал шнур, который удерживал нехитрое приспособление в виде шины на его колене, расстегнул ботинки, и дальше Максим, сильно смущаясь, разделся сам. Кир включил душ и помог ему, дрожащему, встать под тугие струи. Максим стоял под приятными горячими струями воды, не открывая глаз и проваливаясь в пустоту. Чтобы не упасть, он прислонился лицом к кафельной прохладной стене. Он чувствовал, как Кир аккуратно омывает губкой его волосы, лицо и тело, тщательно обходя рану, а также ноги, бережно проводя по его распухшему колену. Когда повязки размокли, Кир взял его нож и срезал все бинты с его плеча и колена.

— Бедняга, — увидев рану на плече, пожалел его Кир. — Кто же тебя так?

— Волки… — признался Максим.

— О, Господи, Максим! — воскликнул Кир. — Сколько же ты пережил!

Он выключил воду.

— Ну, вот и всё! Когда ты чистый, ты совсем не страшный! — смеясь, сказал Кир.

Максим скептически усмехнулся, а Кир его подбодрил:

— Да ты просто писаный красавец!

Максим с благодарностью за эту простую душевную поддержку посмотрел на него. Какая-то крохотная искорка тепла зажглась в его сердце. Кир обтёр Максима полотенцем, аккуратно промокнув рану. На белоснежном полотенце осталась кровь. Кир взял другое, побольше, и обмотав им Максима, босого вывел в коридор.

Коридор оказался не пустым. Кроме Анны в нём стояли встретившие Максима женщины, в приёмной тоже было полно народа, которые замолчали и, высунувшись в коридор, изумлённо уставились на Максима.

— Ну, сёстры! — с упрёком воскликнул Кир. — Ну что вы, в самом деле! Прекратите глазеть на человека! Расходитесь!

Он отвёл Максима в одну из комнат и, бережно уложив его на спину в приготовленную раненому постель, накрыл одеялом с подогревом и сказал:

— Жди, Максим. Врачи уже выехали, скоро будут на месте. Пока передаю тебя в руки наших медсестёр, они позаботятся о тебе до их приезда. Ты не терпи, если тебе больно, обо всём говори!

— Спасибо тебе, Кир, — тихо произнёс Максим. — Благодарю Господа за твоё милостивое сердце.

Он закрыл глаза. Его сильно уставшее тело, оказавшись в непривычно комфортных условиях, согрелось и расслабилось. Он провалился в сон.

Кир, со вздохом взглянув на него, сходил в душевую, забрал его вещи. Вернувшись, парень поставил его икону рядом с ним на тумбочку, под ней положил молитвослов и чётки. Оружие, чтобы никто не видел, он обернул в полотенце и засунул себе под верховик. Потом взглянул на бескровное лицо этого необычного гостя, который и во сне тяжело дышал, запрокинув голову, и поправил ему подушку. Уходя, он перекрестил его и себя.

Он стоял у какого-то ручья и глядел в его свинцовые темные воды, в которые тяжёлыми каплями падала кровь. Но он не понимал, откуда кровь. Он посмотрел на свою руку. В ней был нож. Кровь струилась по его лезвию и капала в воды ручья. Ему было очень трудно дышать. Он провёл рукой по своему горлу и посмотрел на неё. Его рука была вся в крови: у него было перерезано горло.

— Максимилиан Терон?! — с ненавистью произнёс рядом какой-то голос. — Почему ты до сих пор ещё живой, ублюдок?!

Он испугался и проснулся. Но это был не сон. Рядом с его кроватью стояли двое мужчин. Одним из них был Сергей Владимирович, вторым — Арден Гарриевич. Максим в ужасе попытался приподняться, но от боли снова упал головой в подушку. У дверей, в испуге, стояли Кир, Анна и Рита. Сергей Владимирович оглянулся на них и жёстко сказал:

— Кто эту паскуду сюда притащил?!

Кир и Рита со страхом переглянулись.

— Вы?!

Кир и Рита закивали головами.

— Почему вы со старшими не посоветовались?! — закричал на них Сергей Владимирович. — Вы подвергли всех смертельной опасности!!! Где вы его нашли?!

— На магнетрассе… Он лежал за забором… без сознания, — сделавшись бледным, произнёс Кир. — Он сказал, что шёл в Вознесенку…. О, Господи, я же чувствовал это!

Сергей Владимирович свирепо повернулся к Максиму.

— Ах, ты шёл в Вознесенку?! Как я мог поверить в твоё покаяние?! Как я посмел назвать тебя братом, антихрист?!

Максим в смятении смотрел на него, понимая, что это провал миссии. Он пропал. Он не знал, что ему ответить и, судорожно дыша, молчал. Сергей Владимирович сильно разгневался и, вцепившись в его горло руками, начал трясти его и кричать:

— Удушу, скотина!!! Отвечай!! Что вы сделали с владыкой Питиримом?! Где он?!! Вы расстреляли его?!!

— Сергей, не надо! — Арден Гарриевич пытался успокоить Сергея Владимировича и оттащить от раненого, но это ему не удалось. Наконец, Сергей прекратил душить Максима, и тот, закатив глаза, застонал и закашлялся.

— Отвечай!!! — вне себя кричал Сергей Владимирович. — Где остальные твои братья-мракобесы?!!

Максим открыл затуманившиеся глаза и, с хрипом дыша, отвернулся, чтобы не смотреть на него. Из вопроса следовало, что противоречащий так и не дошёл до Вознесенки. Возможно, братья настигли его и убили. Следовательно… миссия выполнена. Это сделало бессмысленным его марш-бросок и его мучения. Он молчал. Он не знал, что же теперь делать.

— До чего же вы лживы! — с негодованием кричал Сергей Владимирович. — Мы же расстались по-человечески! Мы думали, что вы — люди! Кто же знал, что ваша совесть ходит в бронежилете? А может быть, вы вообще организмы без совести? Я спрашиваю, где владыка Питирим?! Неужели вы без зазрения совести убили его?! А ты теперь приполз сюда, змеиная рвота, чтобы устроить резню в Вознесенке?!

Кир в ужасе перекрестился, а Рита заплакала.

— Сергей Владимирович, — упавшим голосом сказал Максим, глядя в сторону. — Я не знаю, где владыка Питирим и жив ли он… Я не знаю, где мои братья… Я не хочу никого убивать в Вознесенке… Я и так виновен во множестве невинно загубленных жизней и не хочу, чтобы ещё кто-нибудь погиб по моей вине…

— Наглая ложь!! Ты думаешь, я ещё раз тебе поверю?!! — взревел Сергей Владимирович. — Больше ты не обманешь меня чарующей красотой своих глаз! Ты — позор для своих родителей!! Хотя это ещё вопрос: как такого выродка можно было родить и воспитать?! Если яблоко от яблони недалеко падает, какими же моральными уродами были твои родители?!

Взгляд Максима омрачился гневом. Он сдвинул брови и, повернувшись к нему, грозно, но тихо, стараясь, чтобы голос его не дрожал, произнёс:

— Сергей Владимирович… Я знаю, как я жалок, нищ и грешен перед Господом… Я принимаю всё, что вы сказали обо мне и даже не смею себя оправдывать, потому что я — ещё хуже, чем вы обо мне думаете… Но прошу вас, не смейте трогать моих родителей! Я запрещаю вам оскорблять их память!! Всё, что я делаю в моей жизни — это ради светлой памяти о них! Да, я их недостоин… Да, мне не суждено и близко стать таким же великим воином, каким был мой отец! Да, мне не суждено достичь такого целомудрия и чистоты, которые были в моей матери! Но это не значит, что я не должен стараться к этому стремиться! Мне, грешному и недостойному, просто надо хотя бы попытаться сохранить верность Богу до конца, и я сделаю это, даже если это будет стоить мне жизни!

Максим задыхался от волнения.

— О какой верности Богу идет речь?!! — заорал Сергей Владимирович. — Ты же — киллер!!! Ты служишь дьяволу!!! Такие, как ты, зарезали ночью мать владыки Питирима, и мы не смогли её спасти!!! А может быть, среди них был и ты?!!

Он, вне себя от гнева, с размаху ударил Максима по лицу. Арден Гарриевич схватил за плечо Сергея Владимировича и развернул его к себе.

— Дорогой брат, прошу тебя, успокойся! Господи, прошу тебя, утешь его раненное сердце!

Он крепко обнял Сергея и тихо шептал молитву. Максим, испытывая после удара муку головной боли и тошноту, в полной опустошённости, молчал. Наконец, Сергей Владимирович обернулся к нему и с красными от слёз глазами произнёс:

— Я сделаю для тебя то, что тебе нужно, мразь: я выполню свой врачебный долг! Но знай, что больше никогда не влезешь змеей в моё сердце! Если же подтвердится, что вы все-таки убили владыку Питирима… в чём я нисколько не сомневаюсь… да будешь ты проклят!!!

Он обернулся к медсестре Анне, которая стояла, вжавшись в стену, и нервно сказал:

— Принеси мне перчатки и инструменты. Брат Арден, готовь наркоз… сестра Рита, ты лучше выйди! Брат Кир, подними его, я посмотрю его плечо!

Кир подошёл и потянулся к Максиму, чтобы помочь ему сесть, но Максим твёрдо посмотрел на него и сказал:

— Спасибо, Кир. Отойди.

Кир в замешательстве выпрямился. Максим перевёл взгляд с него на Сергея Владимировича и, сверкнув глазами, проговорил:

— Я не лгал, Сергей Владимирович. Я, действительно, не знаю, жив ли сейчас ваш раскольник епископ-еретик, и прошу вас не утруждать свою совесть оказанием услуг врагу вашего братства. Мне противно принять от вас помощь. Я не хочу быть вам, сектантам, обязанным спасением моей жизни.

— Ого! Как ты заговорил! Наконец-то ты сбросил маску! — с отвращением глядя на него произнёс Сергей Владимирович. — Я это сделаю ради Христа, а не для того, чтобы что-то взять у тебя взамен. Мне от тебя, преступник Максимилиан Терон, ничего не нужно.

— И мне, Сергей Владимирович, ничего не нужно от вас! — стиснув зубы, с яростью произнёс Максим. — Мне не нужно спасение моей жизни, я не ценю её. И внешность свою я не выбирал. Я не виновен в том, что таким родился. Вы даже не знаете, сколько страданий мне принесла моя красота, сколько грязи мне пришлось из-за неё пережить! Все замечают её, все хотят её и все ненавидят её! Единственный, кто не заметил и ни разу не попрекнул меня ею — это любимый отец мой Александр! Он, зрячий духовно, как слепец не замечал моей красоты и видел только мою душу и любил меня как человека. Мир, который лежит во зле, алчен до чужой невинности и красоты, он только и жаждет, чтобы заполучить и испохабить её. Поэтому для меня лучшая жизнь — это жизнь в обители, где я под капюшоном монашеской рясы могу спокойно укрыться от глаз людских, состариться и утратить свою красоту. Но если же вы так ненавидите мои глаза, то возьмите свой скальпель и вырежьте их! Вырежьте мои губы, мой нос, мои щёки, мои брови! Освободите меня от них, я с радостью отдаю их вам! Я знаю, вы хотите меня убить, но вам не хватает духа. Я помогу вам, сделайте это по моей просьбе прямо сейчас: прошу вас, отвезите меня подальше в тайгу и бросьте нагого и безоружного в болоте, и вы сможете спокойно забыть обо мне, да благословит вас Господь!

Кир с ужасом посмотрел на Максима и перевёл взгляд на Сергея, а тот, сначала потрясенно молчал, потом нахмурился и угрожающе сказал:

— Твоя дьявольская гордость желает тебе мученической смерти?! Мы не предоставим тебе надежды на канонизацию! Кстати, Кир, было ли на нём какое-нибудь оружие?

Максим с отчаянием посмотрел на Кира. Парень только коротко глянул на него, затем спокойно посмотрел на Сергея Владимировича и ответил:

— Нет, брат Сергей. Только вот эта иконка, молитвослов и чётки.

И снова посмотрел на Максима, глазами улыбнувшись ему. Не веря своим ушам, Максим ответил ему взглядом полным удивления и благодарности.

Сергей Владимирович посмотрел на стоящую в изголовье кровати икону и произнёс более спокойным голосом:

— Оказывается, это твоё? Ишь ты, молитвенник какой выискался.

Арден Гарриевич, который до этого момента пребывал в тишине и задумчивости, и стоял, сложив руки на груди, потирая подбородок, вдруг спросил:

— А где же твой псифон, Максим?

Максим, всё ещё тяжело дыша от гнева, в замешательстве перевёл взгляд на него и промолчал. Арден Гарриевич подождал и произнёс:

— Я же видел, когда вы были в Луговом, у вас у каждого были пси-браслеты!

Максим боялся что-то рассказать об этом, потому что не знал, как это против него будет использовано. Чтобы уйти от ответа, он закрыл глаза и отвернулся.

— Сынок, — произнёс Арден Гарриевич, и в его голосе была интонация теплоты, — скажи… вы сами сняли браслеты? Почему?

Максим, поражённый этой каплей участия в его тоне, повернулся, испытующе посмотрев ему в глаза.

— Почему вам это так важно? — сдвинув брови, спросил он.

Арден Гарриевич подошёл к его постели и, склонившись, ласково провёл рукой по его стриженным волосам. Максим весь внутренне сжался под его рукой от противоестественности и непонятности этой ласки, как от удара по лицу. Как же это было похоже на тактику допроса «хороший и плохой полицейский», с которой его так близко познакомили в тюрьме!

— Сынок, ради всего святого, скажи, когда вам одели браслеты? Носите ли вы их в обители?

Что этот человек хочет от него узнать? Почему «ради всего святого»? Какие выбивает показания? Максим растеряно вгляделся в его глаза… и поразился: в них была неподдельная доброта, свет, который он так любил и в глазах отца Александра…

И он решился ответить:

— Нет, не носим. Нам выдают их на время спецопераций как средство для связи. Это же логично. В обители они нам не нужны: мы проводим время в молитве и уединении каждый в своей келье, собираемся вместе только для совместной трапезы и молитвы.

— Да, спасибо тебе, я понял! Конечно! — произнёс Арден Гарриевич, продолжая гладить его волосы.

— Хватит его убаюкивать, брат Арден! — с негодованием рявкнул Сергей Владимирович. — Спроси-ка лучше его, что за спецоперации, в которых они участвовали?!

— Погоди, брат Сергей, — строго взглянул на него Арден Гарриевич, снова посмотрел в глаза Максиму и ласково спросил:

— Скажи мне, использовали ли вы пси-режим для связи между собой?

— Конечно, — не сводя с него глаз, как будто настороженно ожидая, что он вот-вот ему врежет, сказал Максим. — Почему мы не можем, как все люди, использовать все функции псифона?

— С кем вы имели связь, кроме как друг с другом?

— Ни с кем… только с владыкой.

— И вы вступали с ним в пси-отношения?

— Да, конечно. Вы всего лишь это хотели знать?

— А ты сам, имел ли пси-отношения с владыкой?

— Имел, но редко. Я — простой послушник. В основном с ним держал связь наш Наставник и командир.

— Почему же ты снял пси-браслет во время выполнения спецоперации?

Максим с тревогой посмотрел ему в глаза и немного дрогнувшим голосом сказал:

— Я бы сам никогда этого не сделал. Но так приказал нам Наставник и командир. Мы подчинились.

— Где же они?

Максим опустил глаза и произнёс:

— Он разбил их и выкинул в реку.

— Но выходит, — поражённо сказал Арден Гарриевич, — он лишил группу связи с владыкой и друг с другом! Как же он планировал информировать владыку о ваших дальнейших действиях?

— Я не знаю, — грустно ответил Максим, — но он очень сильно подставил себя. За это, если он останется жив и вернётся в обитель, его ждёт наказание через уврачевание в монастыре… или бетатрин и беспамятство…

Взгляд Ардена Гарриевича вспыхнул состраданием. Он спросил:

— Почему же он не боялся этого?

Максим тяжело вздохнул:

— Он боялся… но ещё более этого он боялся, что наказанию подвергнут нас. Отец Александр ведь очень любит всех нас.

— Что же такое грозило вам? Монастырь? Бетатрин?

— Я не знаю… могло последовать и то, и другое.

— Что же вы такое совершили?

Максим глянул на Сергея Владимировича, и его взгляд помрачнел. Он тихо произнёс:

— Отец Александр спасал меня. Настоятель храма в Луговом доложил владыке, что я на коленях просил прощения перед еретиками.

У Сергея Владимировича брови поползли вверх. Они с Арденом Гарриевичем с волнением посмотрели друг на друга. Сергей Владимирович в смущение потер лоб. Арден Гарриевич помолчал и тихо сказал:

— Прошу тебя, Максимилиан… разреши мне помочь тебе. Я не хочу изуродовать твоё лицо и вырезать твои глаза… ты — прекрасен! И пусть через твою внешность прославляется Господь, чтобы видели люди и восхищались, как может быть прекрасен человек, самое высшее и самое любимое создание Его! Если Он тебя таким родил, значит насчёт тебя у Него особый замысел!

Он подмигнул раненому, положил руку на лоб и со всей душой произнёс:

— Пожалуйста, доверь мне возможность осмотреть твои раны! У тебя сильный жар!

У Максима увлажнились глаза. Он сглотнул ком, подступивший к горлу, медленно поднялся и сел, настороженно глядя на Сергея Владимировича, ожидая от него провокации. Но Сергей Владимирович только сложил руки на груди и отвернулся. Максим перевёл взгляд на Ардена Гарриевича и еле заметно кивнул ему.

— Благодарю тебя, — сказал Арден Гарриевич.

Он сел рядом и начал осматривать его плечо, потом осмотрел колено. Закончив, он уложил Максима на живот и снова укрыл одеялом.

— Правильно ли я предполагаю, Максимилиан, что тебя порвали волки? — вытирая руки влажной салфеткой, сказал он. — В это время очень опасно ночевать в горах. Твои братья выжили?

— Мы отбились, — неопределённо ответил Максим.

Арден Гарриевич, чтобы Максиму было удобно на него смотреть, присел в изголовье кровати на корточки.

— Ты сказал, что не знаешь, где твои братья… Но как же произошло, что вы расстались? Что с вами случилось?

Арден Гарриевич пропахивал его в глубину. «Господи, удержи меня от каждого лишнего слова», — подумал Максим и, осторожно подбирая слова, произнёс:

— Брат Савва погиб при схождении лавины… Во время нападения волчьей стаи мы потеряли отца Александра. Брат Серафим, уходя его искать, обещал вернуться… но не вернулся. Я был ранен, ждать его больше не смог и начал выбираться сам. Так я и нашёл вас… вернее, вы нашли меня…

— Максимилиан… Может быть, нам попытаться их найти? Может быть, им нужна наша помощь?

Максим отрицательно покачал головой.

— Если они живы, то будут скрываться. Вряд ли вы сможете их найти. Если вы их нашли, значит, они мертвы…

Максим увидел, как Арден Гарриевич странно так улыбнулся ему и спросил:

— Максимилиан, а ты был бы рад, если бы мы кого-нибудь из твоих братьев нашли?

От того, как он это сказал, у Максима сильно стукнуло и затрепетало сердце: он понял, что они кого-то нашли… но живым или мёртвым? Он улыбается… значит, живым! Но как об этом у них разузнать?

— Да, очень! — Максим горячо кивнул и добавил:

— Если вы найдёте кого-нибудь, вы же сообщите мне об этом?

— Это будет зависеть от твоего поведения! — грубо бросил Сергей Владимирович.

Его реакция укрепила Максим в мысли, что они кого-то нашли. Он уткнулся лицом в подушку начал про себя горячо благодарить Господа. Если его братья в посёлке, он обязательно должен их найти!

— Арден, что будем с ним делать? — продолжил Сергей Владимирович, с пренебрежением глядя на Максима. — От помощи он отказался. Оставим его в братстве? Поставим на довольствие? Предоставим ему жилье? Будем выкармливать убийцу? Чтобы он свободно шлялся по Вознесенке? Или запрём его? Но куда? У нас нет стальных дверей и решёток на окнах!

— Кир, а ты как считаешь? — вдруг неожиданно спросил Арден Гарриевич.

Кир посмотрел на Максима, тепло улыбнулся ему и сказал:

— Я бы дал возможность Максиму самому решить, что он хочет.

— Почему бы и нет? — засмеялся Арден Гарриевич. — Действительно, Максимилиан, чего ты сам хочешь?

Максиму было не до смеха. Он очень устал. Мысли путались в голове. Кого же из братьев они нашли? Отца Александра или Серафима? Где же их держат? Они сказали, что у них тюрем нет. Но может быть, они ранены? Может быть, они совсем неподалеку, может, даже в соседней комнате прямо в этой же больнице? Для того, чтобы это выяснить, необходимо оставаться в Вознесенке. Он знал, что ему будет трудно выносить их сектантскую враждебность по отношению к себе, но он смирится, он всё преодолеет ради встречи с братьями! Но надо было постараться как-то усыпить бдительность этих людей… Надо быть покорным.

— Мне некуда идти, — пряча глаза, произнёс Максим. — Я люблю своих братьев и не понимаю смысла жизни без них. Позвольте мне остаться в Вознесенке! Или позвольте мне умереть…

— Как заманчиво звучит твоё последнее предложение, — съязвил Сергей Владимирович, но Максим, не реагируя, лежал, уставившись в пол. Он ждал.

— Максимилиан, — обратился к нему Арден Гарриевич, — мы не можем сами решить, можно ли тебе остаться в Вознесенке. Но обещаю тебе, что в самое ближайшее время мы соберем совет и этот вопрос решим. А сейчас я прошу тебя: пожалуйста, прими от нас медицинскую помощь. Я лично хочу тебя прооперировать. Хотя я и нейрохирург, но в последнее время приходится заниматься практически всем. Конечно, я не профессионал по части связок и суставов, но с Божьей помощью постараюсь хорошо всё сделать. Но, конечно, Сергей справился бы с этим значительно лучше.

Максима поразило, с каким смирением говорил Арден Гарриевич, с какой простотой он отнёсся к своим заслугам в хирургии и как бережно позволил ему, Максиму, сохранить своё достоинство. Он снова напомнил ему отца Александра.

Максим оторвал от пола взгляд и, уставившись на него, сказал:

— Арден Гарриевич… Я согласен… но только, если это сделаете вы.

— Это немыслимо, брат Арден! — возмущенно сказал Сергей Владимирович. — Ты не должен так обращаться с этим щенком! Это же враг братства, враг Христа!

— Брат Сергей, — мягко произнёс Арден Гарриевич. — Но разве Христос не исцелил врагу ухо, которое ему отрубил апостол Пётр? Разве не сделал это Он с любовью? Если мы любим Христа и стараемся подражать Ему, разве не совершим дела милосердия ради того, кто нас считает своим врагом?

Он повернулся к Максиму и очень серьёзно посмотрел на него:

— Максимилиан… и ещё один важный вопрос. Проходил ли ты… какие-нибудь обследования с применением общего наркоза? — Арден Гарриевич увидел настороженный взгляд Максима и тут же добавил:

— Мне необходимо знать, как ты переносишь наркоз.

Но Максим догадался, о чём его на самом деле хотят спросить, и пожелал показать это, чтобы они не думали, что он такой уж наивный.

— Да, Арден Гарриевич, — глядя ему в глаза, сказал он, — когда снимали проекцию с личности для её сохранения на случай несанкционированной бетатриновой перезагрузки. Из наркоза вышел хорошо.

И снова он не ошибся, увидев какую-то вспышку в глазах нейрохирурга.

— Давно ли это было? — с волнением спросил Арден Гарриевич.

— Последний раз пару месяцев назад.

— То есть… были и другие?!

Максим кивнул.

— Но… как часто?

— Не часто, — уклонился от ответа Максим.

— Какая же в этом была необходимость?

— Не знаю, — сказал Максим. — Я это делал по послушанию сразу после исповеди у владыки.

Арден Гарриевич тяжело вздохнул и, в порыве сострадания, снова погладил Максима по голове:

— Максимилиан! Давай начнём. Только ты приготовься: я буду делать операцию без общего наркоза. После того, что ты сказал, тебе это может быть не полезно. Местная анестезия, конечно, немного спасает от боли, но увы, она не спасает от неприятных ощущений. Согласен ли ты на это?

— Я вас уверяю, что хорошо переношу наркоз, но… Арден Гарриевич, если вы так считаете нужным, — Максим кивнул, — я согласен. Я потерплю…

Арден Гарриевич с теплотой улыбнулся ему, надел принесённые Анной перчатки, стериальный халат, и взял в руку автошприц. Затем Анна, нажав какой-то рычаг, подняла кровать, превратив её в операционный стол, убрала одеяло, зафиксировала корпус, руки и ноги Максима ремнями и приготовилась ассистировать.

Это были не просто неприятные ощущения… это была настоящая пытка. Пару раз Максим мог потерять сознание, если бы ему под нос не сорвали пахучую жидкость, которая обжигала его ноздри мерзким запахом. Когда оперировали колено, ему казалось, что из него вытягивают жилы. Но глухо стонал, вцепившись в подушку зубами, сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони. Он не знал, как долго это продолжалось, он потерялся во времени. Его утешал голос Ардена Гарриевича, который его только и умолял: — «Держись, сынок, ради Христа, прошу тебя, ещё немного потерпи».

Когда операция закончилась, его обтерли от холодного пота, вкололи обезболивающее и, оставив в том же положении — лежа на животе, ушли. Рядом с ним осталась только сестра Анна. Она, натянув на него одеяло, спросила, нужно ли принести ему воды, но Максим, разомкнув слипшиеся бледные губы, еле слышно ответил:

— Возьми молитвослов… Почитай, пожалуйста, его мне…

Анна взяла молитвослов, открыла его в том месте, где были самые затёртые страницы, и, присев у его ног на стуле, начала читать:

— О, как сладко, как хорошо братьям совместно пребывать, — как многоценный елей на главе, что каплями стекает на браду, на Ааронову браду, стекает на края ризы его, — как роса от Ермонских высот, что нисходит на Сиона холмы: ибо там даровал Господь благословение и жизнь вовек…

Глаза Максима наполнились слезами. Он умиленно улыбнулся и провалился в сон.

Арден без сил повалился в кресло, массируя себе виски. Напротив него за стол сели Кир и Сергей. От усталости все молчали. Было далеко за полночь. На пси-связи были пресвитер Ефрем и весь Совет братства. Наконец, Арден поднял глаза и произнёс:

— Он — человек. В это невозможно поверить, но он — человек.

Сергей хмыкнул и покачал головой. Арден строго посмотрел на него и спросил:

— Сергей, ты ведь понял, что они с ним сделали? Какой подвергли бетатриновой мясорубке?! Каким чудом Господь сохранил в нём его душу?! Это немыслимо!!

— Арден, — с волнением произнёс Кир. — Я не понял тебя… о чём идёт речь?

— Кир! Такое количество контрольных точек означает, что после каждой из них была бетатриновая перезагрузка! — с болью произнёс Арден. — Это означает, что каждый раз его заставляли делать то, на что он сам никогда бы не пошёл, то, что было против его воли, чести и принципов, поэтому он должен был об этом забыть. Я отказываюсь даже думать, что бы это могло быть!

— Как они могли заставить его это сделать? — удивился Кир.

Арден поставил руку с пальцами, сжатыми в кулак, вертикально локтем на стол и указал им на собственный псифон.

— Через это!

Затем он снова откинулся в кресле, сжал свои виски и с болью произнёс:

— Господи, помилуй меня! Я ведь участвовал в разработке пси-режима и повинен в появлении этой мерзости!!

— Арден, ты же покаялся в этом, брат. Не стоит всю жизнь винить себя… — попытался утешить его Сергей, но Арден его оборвал:

— Не стоит винить всю жизнь?! А как же «Ибо сознаю я беззаконие моё, и грех мой предо мною всегда»? Да, конечно! Бог помиловал меня и принял моё покаяние, но зло, которое мы выпустили из ада, продолжает мучить и уничтожать людей! И я сегодня увидел его зловонные плоды… Братья! Максимилиан — по-настоящему искренний и верующий человек, который попал в когти зверя. Он сопротивлялся тому, что с ним делали. Во время операции я видел десятки уже еле заметных, залеченных регенератором шрамов на его спине, причём разной давности! Это — следы избиений плетью, и шрамы на его руках — это следы попыток суицида; он резал себе вены! Если самоубийство для него — грех, почему же он многократно шёл на это?! Но об этом он даже не вспомнит. Мало того, об этом вообще никто никогда не узнает. Сброшенная бетатрином память никогда не восстанавливается; о том, что произошло, невозможно узнать, если не остались свидетельства, какие-нибудь записи, сохранённые изображения. После загрузки проекции личности с последней контрольной точки человек продолжает жить заново, как будто ничего не случилось, то будущее, которое было уже следом, не остаётся даже во снах!

— Арден, на минуту давай представим, что действительно это так, — попытался возразить ему Сергей. — Но вот поставь на его место себя. Ты — верующий человек. Тебе сделали контрольную точку и послали убивать. И что, ты пойдешь убивать? А они шли и убивали!!! И — никакого сопротивления!!!

— Сергей, ты знаешь о последней разработке, которая появилась якобы для того, чтобы отредактировать свой характер: просто добавь в проекцию личности то, что тебе не достаёт, и получи это при бетатриновой перезагрузке! Не хватает мужества — просто добавь утилиту мужества, не хватает пунктуальности — просто добавь утилиту пунктуальности! Но за этим всем пока существует контроль. Вшить что-то помимо воли человека — это уголовно наказуемое преступление. Но какой контроль за тем, что делает «Истинная церковь»? Что они могли вшить в их проекции личности? Утилиту покорности? Утилиту бессовестности?

— Вот именно, Арден, если его сознание — это конструкт, то тем более, нет никакой возможности заниматься им! — раздражённо сказал Сергей.

— Вот это и поразительно, что нет! Сергей, он — человек. Он может сопротивляться! И ведь это непостижимо!! Возможно, он отказался что-то делать, его пытали и при перезагрузке вшили утилиту покорности, а он снова отказался подчиниться, его истязали и перезагрузили опять! Братья… это же просто кошмар! Надо вытащить Максима из этого ада! Мы должны его спасти!

— Арден!!! Это всё твои домыслы, твоя фантазия!!! Спасти его?!! Это — безумие!!! Как?! — вскричал Сергей, всплеснув руками.

Арден вскочил и стал лихорадочно ходить по комнате взад и вперёд.

— Я всё время думаю об этом… Я понял, что силы к сопротивлению им дает лишь благодать Христова! Их спасает сам Господь и их любовь друг к другу! И кстати… этот их отец Александр… Ты же помнишь, как после поступка Максимилиана он больше не мог вести себя с нами по-прежнему. Уже тогда стало ясно, что он — не безнадёжен. А после того, когда он пошёл против владыки и снял с них пси-браслеты, рискуя собственной жизнью… Ты понимаешь?! Он предотвратил возможность для владыки через пси-режим активировать их!

— О, Боже… — наконец смог произнести Ефрем и перекрестился. — Какие же они несчастные! Ты прав, брат Арден, нам необходимо его спасти…

Кир взволнованно поднялся и, отперевшись на стол, произнёс:

— Прошу прощения, братья, но даже то, при каких обстоятельствах мы нашли Максима, говорит о том, что сам Господь очень любит его и, желая спасти, привёл его к нам. Если Он привёл, значит — доверяет. Значит, у нас есть все возможности это сделать!

— Я ещё раз вас спрашиваю: как?! — воскликнул Сергей. — Как вы собираетесь его спасать? Вы посмотрите на него: при таком атлетическом телосложении он даже безоружный мощнее любого брата, плюс боевые навыки, которые у него, скорее всего, есть. А что, если ему что-то в голову взбредёт? Кто сможет его остановить? Ты, Кир? Тебя после твоего воспаления легких соплёй перешибёшь!

— Спасает Божья любовь, не я, — спокойно ответил Кир.

— Братья, Кир прав, — задумчиво сказал Ефрем, — спасает Бог. Но действительно: ситуация опасная. Я разделяю опасения брата Сергея, он прав: в Вознесенку пришёл убийца. Ещё один из их братьев у нас, неизвестно, где остальные двое. До конца мы не знаем всех целей их миссии. Они могут скрытно прийти в общину и устроить бойню. Отправить с глаз долой Максимилиана Терона мы не можем — сейчас хоть мы знаем, где он, и можем установить за ним хоть какой-то контроль. Мы не знаем, куда пропал внедорожник после того, как они его расстреляли, мы не знаем судьбу Андрея и владыки Питирима. Наши братья и сестры сейчас ищут их в предгорье и дежурят на всех дорогах, ведущих с гор в Вознесенку. Предлагаю: давайте двумя общинами в Луговом и Вознесенке начнём молиться по соглашению об этой ситуации. Давайте попросим присоединиться другие общины. Возьмем строгий пост, как на Страстной. Кир, если у тебя есть силы для общения, прошу тебя тогда, возьми опеку над ним!

— Брат Ефрем! Это очень опасно для Кира! Он может его убить! — Взволнованно произнёс Сергей.

— Брат Сергей, — с улыбкой сказал Кир. — Я готов за Максима умереть.

Сергей с негодованием повернулся к нему:

— Брат Кир! Это глупые безответственные речи! Это бессмысленная жертва!

Кир с Арденом молчали. Ефрем вздохнул и сказал:

— Прошу Совет высказаться насчёт моего предложения.

Слово взял брат Антон.

— Я хочу поддержать брата Ефрема, — сказал он. — Действительно, уже невозможно отделаться от Максимилиана Терона. И это хорошо, что именно Кир и Рита его нашли. Если бы его нашёл кто-то другой, то действительно, он бы всё равно попал в Вознесенку, но только мы узнали бы об этом, когда стало бы поздно. Нам Господь дал возможность явить нашу братскую любовь Максимилиану, чтобы умножилась благодать, которая препятствует погружению его разума во тьму.

— Аминь, брат, — поддержал его Арден. — Максимилиана Господь привёл к нам из преисподней. Будем молиться, братья, чтобы в нас самих изобиловала Божья любовь, иначе как мы сможем её явить? У него с его-то пси-контролем хватило духовных сил просить прощения перед еретиками на коленях, а пока то, что получил он от нас взамен — это оскорбления и удары по лицу. И кто после этого настоящий христианин? После этого поступка Максимилиана надо признать братом и самим просить у него прощения, несмотря на те жуткие задачи, которые поставлены дьяволом перед ним. Надо погрузить его в Божью любовь!

— Аминь! — воскликнул Кир.

— Аминь, — кивнул головой Ефрем.

— Аминь, — нестройным хором поддержали все члены совета.

— О, Боже, вразуми их! С ними же невозможно говорить! — в сердцах бросил Сергей и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Затем снова открыл её и с горечью произнёс:

— Не было у него покаяния! Не бы-ло! Он лжёт! Он всё это сделал, чтобы ввести нас в заблуждение! Он уже убил мою дочь, он убил Андрея и нашего владыку Питирима, и помяните моё слово: ваше благодушие обернётся кровавой трагедией! — и снова захлопнул дверь.

Он проснулся, когда комнату через высокое окно уже освещал мягкий осенний свет. Холодное солнце, скованное дождевыми облаками, на миг вырвалось из их плена и коснулось своим лучом щеки Максима. Он улыбнулся прикосновению и открыл глаза. Он лежал на животе, обняв руками большую мягкую подушку. Его слух согрели слова молитвы, которые до этого неясными изречениями входили в его сон и переплетались со сновидениями. Он повернул голову и увидел, что рядом сидит незнакомая ему женщина, возраста её он определить не мог, так, средних лет, в простом платье и белоснежной косынке. Она вслух читала Псалтырь и, заметив, что больной проснулся, тут же прекратила чтение и улыбнулась.

— Как вы? — спросила она, закрывая Библию.

— Я? — Максим удивился вопросу, который ещё никогда, или может быть уже очень давно, не слышал по отношению к себе. Он попытался мысленно ощупать себя, и честно ответил:

— Хорошо! Как будто всю ночь провёл в молитве.

Женщина помогла ему перевернуться на спину, потом приподняла его повыше, изменив наклон изголовья кровати, после преподнесла тёплое питье. Максим жадно выпил всё до дна и поблагодарил.

— Меня зовут сестра Вера, — представилась она.

— Максим, — кивнул он и спросил:

— А где же сестра Анна?

— Сестра Анна по вашей просьбе читала молитвослов. Когда её дежурство закончилось, она перепоручила это дело мне. Я закончила читать Молитвослов и продолжила читать Псалтырь, с надеждой, что вы будете не против.

Максим в изумлении посмотрел на неё:

— Вы читали всю ночь Псалтырь… по моей просьбе? — Он смутился. — Как мне перед вами неловко… я, к сожалению, заснул и не смог Анну поблагодарить и остановить… Я… я и подумать не мог, что она так серьёзно отнесётся к этому! О, как же я благодарю вас! Мне очень совестно, что вы из-за меня не спали…

Женщина улыбнулась и со смехом сказала:

— Не стоит из-за этого переживать! Я — ночная сиделка, и вы мне просто скрасили моё дежурство. Чтение Псалтыри ведь и вправду очень вдохновляющее чтение!

Максим смущённо улыбнулся, и женщина вдруг спохватилась:

— Может быть вы голодны? Я могла бы принести вам поесть.

Максим понял, что действительно голоден. Он кивнул. Женщина быстро вышла и вернулась, катя перед собой тележку, на которой звенела посуда. Она установила перед Максимом на постель столик, на который поставила тарелку с кашей, стакан с соком и положила столовые приборы.

— Необычные ощущения, — признался ей Максим. — Мне никогда не приносили завтрак в постель. Ощущаю себя византийским принцем, так называл меня мой друг.

Максим вспомнил Серафима и загрустил. Он прижал руки к лицу, горячо помолился Господу о нём, благословил трапезу и перекрестился.

Когда он уже заканчивал трапезу, вдруг распахнулась дверь, и на пороге комнаты он увидел Кира, который выглядел бодро, если бы не помятое спросонья лицо. Он запыхался. В его лице бушевала такая радость, что, взглянув на него, Максим тоже улыбнулся.

— Уф-ф, отдышаться не могу, — сказал Кир. — Всю дорогу бежал, когда узнал, что ты проснулся. Поздравляю тебя с успешной операцией! Смотри, что я тебе принёс!

И он вытащил из чехла какую-то конструкцию и начал настраивать её. Максим с интересом пытался разгадать диковинку.

— Брат Арден сказал, что рекомендует тебе постельный режим, но так как он сильно сомневается, что ты согласишься его рекомендации выполнять, он передаёт тебе этот экзопротез, который, в свою очередь, передал ему для тебя один наш брат. Мы молились о его исцелении, и теперь он ему не нужен. Может быть, он скоро не будет нужен и тебе!

Максиму внутри стало как-то необычайно хорошо. Он вздохнул глубоко, полной грудью и, еле заметно улыбнувшись, произнёс:

— Спасибо вам! Да благословил Господь сострадательное сердце и золотые руки Ардена Гарриевича! Воистину, он — хирург от Бога.

Кир расцвёл от его слов и спросил:

— Ну что, брат, примерим?

— С большой радостью, — ответил Максим.

Кир помог ему сесть на постели и подал запечатанную в прозрачную упаковку одежду и обувь.

— Сначала одевайся! Рита сегодня тебе из мегаполиса привезла. Размер точно твой, она — модельер, у неё глаз намётан. Она специально подобрала для тебя такой фасон, чтобы ты мог одеваться без посторонней помощи. Ну, чтобы мне своей помощью тебя больше не смущать. И представляешь? Господь сохранил наши помидоры! Так они и простояли на обочине всю ночь, никто их не умыкнул!

Максиму стало смешно. Он, испытывая какое-то совершенно непонятное счастье, взял у парня упаковку и распечатал её. В упаковке лежали: нательное белье, свободная туника с капюшоном из мягкого и теплого материала спокойного серого цвета с чёрными вставками на плечах и локтях, что немного напоминало военные свитера, спереди была удобная зип-застёжка, и на тон темнее серые штаны с наколенниками, с зип-застежками на боках по всей длине. Обувь была легкая, как носки с подошвой, но из непромокаемой ткани, она удобно одевалась благодаря магнитным застежкам. В упаковке обнаружилась тонкая тёмно-серая термо-куртка, чёрная эластичная шапка, перчатки с обрезанными пальцами и небольшой напоясный бэкбэг.

Максим поднял глаза на Кира и произнёс:

— Прошу передать Рите моё восхищение! Мне было бы трудно одеть мирянскую одежду, я ведь — монах, и, конечно же, предпочитаю монашескую рясу. Но она как проникла в мою душу и подобрала то, что не покоробило её.

— Обязательно передам. Ей, как стилисту, это будет настоящим комплиментом. Переодевайся! Я подожду за дверью.

Через несколько минут Кир заглянул в комнату и, убедившись, что Максим сидит на кровати одетым, вошёл и, подойдя к нему, начал облачать его правую ногу в экзопротез. Когда Кир закончил, Максим осторожно попытался опереться на ногу и почувствовал, как амортизаторы конструкции приняли на себя нагрузку, не причинив боли колену. Он сделал шаг, и электроника экзопротеза перенесла ногу и мягко поставила на пол, начисто разгружая сухожилия.

— Это потрясающе, — искренне удивился Максим. — Кир, как мне вас отблагодарить?

— Лучшая благодарность — это твоя улыбка, — с любовью ответил Кир. — И я рад, что, наконец, вижу её на твоем лице.

Максим расширенными глазами посмотрел на Кира. Он вглядывался в его глаза, боясь поверить… боясь довериться тому чувству, которое разливалось в его сердце. Он искал в его глазах холод фальши, но не видел ничего, кроме открытости, светлого огня и любви. Неужели Кир — его брат во Христе? Но он же из братства! Как же такое могло быть? Он растерялся, не зная, что ответить, но Кир, как будто не замечая это, открыл дверь и, сделав приглашающий жест, сказал:

— Прошу!

Максим быстро надел шапку и, покрыв голову капюшоном, натянул перчатки и сделал шаг к двери, потом ещё один, потом ещё. Экзопротез работал почти бесшумно, но к нему надо было немного привыкнуть. Максим вышел в коридор и, всё ещё инстинктивно хромая, прошёл в холл с голубыми диванами и занавесками, где, увидев его, прервали разговор и поздоровались несколько человек. Он им смущённо кивнул, и вышел с Киром на улицу.

В дневном свете Вознесенка выглядела ещё прекрасней и напоминала прямо городок из сказок — настолько уютной была архитектура домов и продуман ландшафтный дизайн. Замысловатая геометрия дорожек из цветных плиток и изящных скамеечек придавала всему особый колорит. Дома располагались не в линию, а в каком-то своем порядке, напоминавшем японский сад камней. Везде были островки зелени, аккуратные клумбы, которые, несмотря на холодное время года, были засажены яркими цветами. И как же было много воздуха! Западный ветер сюда приносил запах гор: талой воды, смолы и хвои, — который смешивался с ароматом цветов и дыханием сырой земли. Максим сделал глубокий вдох и опьянел, как от вина. Он стоял, прикрыв глаза в блаженной неге.

— Послеоперационная прогулка будет недолгой, — тихо произнёс Кир, — но подышать воздухом тебе всё же необходимо. Пойдем, пройдёмся немного?

Максим открыл глаза, и они медленно пошли по дорожке. Народу на улице было мало, и когда Максим спросил, почему так, Кир ответил, что рабочий день в разгаре, все заняты делом. Пройдя ещё немного, они услышали приближающиеся детские голоса, и через пару минут из-за поворота показалась группа детишек, которые шли им навстречу в сопровождении четырёх женщин.

— Здравствуйте, дорогие сёстры, — поприветствовал их Кир смешным голосом, а они заулыбались в ответ. — И куда это вы все идёте?

Женщины остановились и с добродушным любопытством посмотрели на Максима, который, бросив короткий взгляд на них, тут же отвёл его в сторону, с мучением предоставляя им возможность разглядывать себя. Кир, увидев это, представил его:

— Это Максим. Это за него мы все сегодня ночью молились.

Максим с изумлением посмотрел на него.

— Вы уже можете передвигаться? — воскликнула одна из женщин. — Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — растерянно сказал Максим, — благодарю вас.

К нему подбежала маленькая девочка, лет трёх-четырёх, в коротком пальтишке и шапочке, расшитой цветочками. Она встала совсем рядом, глядя на него снизу вверх и немного шепелявя, сказала:

— Дяденька! Ты похож на ангела. Тебя прислал к нам Боженька?

Максим изменился в лице. Он наклонился к ней и бережно, превозмогая боль в плече, взял её на руки. Он смотрел в её нежное личико, в её внимательные, такие умные глазки, и серьёзно проговорил:

— Милая… ты так действительно считаешь?

Девочка кивнула и спросила:

— Ты ведь останешься с нами до Рождества?

Максим прижал её к груди и сказал:

— Я останусь… Если Боженька раньше не заберёт меня в обители свои…

Девочка вдруг обняла его своими ручонками и, положив ему головку на плечо, сказала:

— Я буду каждый день о тебе молиться!

У Максима из глаз потекли слёзы.

— Благодарю тебя, милая, — через силу прошептал он и ещё крепче прижал её к груди. — Ты знаешь, но ангел — это ты…

Он, поцеловав её головку, поставил обратно на землю. Девочка побежала к детям и радостно закричала:

— А меня брал на ручки Божий ангел!!

И дети ринулись к Максиму. Они обступили его всей гурьбой, галдя и протягивая ему ручонки. Максим растроганно каждого брал на руки, прижимал к груди и целовал. Пораженные взрослые смотрели на Максима, даже не в силах воспрепятствовать происходящему.

Когда же Максим опустил на землю последнего ребёнка, и детишки вернулись к ним, одна из женщин восторженно произнесла:

— Сколько же даровал вам Господь любви! Слава Ему за это! Выздоравливайте, мы все молимся о вас!

Они собрали детишек и повели их дальше. Дети без устали махали Максиму руками, пока не скрылись за поворотом.

— Дети — это счастье, — произнёс Кир. — У тебя детей, наверное, никогда не было?

Максим стоял, опустив голову, и Кир не мог разглядеть его лица из-под капюшона. Наконец, он поднял бледное лицо и тихо сказал:

— Я очень люблю детей. Но всю свою жизнь я посвятил спецназу, где сначала в учебке учился эффективно уничтожать вооруженные группировки террористов, затем перешел к практике и не имел права даже думать о детях. Я не хотел, чтобы они стали сиротами. А когда уж попал в обитель и начал готовить себя к монашеским обетам, то об этом тем более пришлось забыть.

— В братстве много детей, — произнёс Кир. — Пока ты здесь, если хочешь, то можешь спокойно общаться с ними. Ты им понравился!

Максим, пряча улыбку, склонил голову. Они пошли по дорожке дальше. Кир показывал ему свой посёлок и рассказывал об его жителях, об их судьбах и их вере. Максим понял, что в подавляющем большинстве сюда попадали люди со сложной судьбой, которые уверовали в Бога, благодаря свидетельству братских миссионеров, и в дальнейшем подверглись гонениям с понижением социального рейтинга. Но было немало и тех, кто родился в братстве и никогда не знал безбожной жизни. И сам Кир был одним из них. Кир спросил Максима, как пришёл к вере он, и Максим ответил, что в Боге он нашёл единственную опору в жизни в годы одиночества, когда не? на кого было опереться вообще, и рассказал, какую роль в его судьбе сыграл капеллан Александр, что и определило его дальнейший путь.

— Когда ты говоришь о вашем Наставнике, я чувствую, что ты очень любишь его, — сказал Кир.

— Ты не ошибся, и не только я. Все мои братья понимают, что обязаны ему жизнью, и признаюсь тебе, каждый из нас мечтает погибнуть раньше, чтобы никому из нас не пришлось пережить смерть любимого Наставника. Каждый из нас в тайне мечтает, чтобы отец Александр лично сопроводил его в последний путь, передал из своих рук в руки Божьи. Каждый из нас готов отдать за него жизнь.

Максим остановился у невысокой березки, покрытой жёлтыми листьями, ободрал несколько листочков и, нервно смяв их в руке, осторожно посмотрел в глаза Кира. Он боялся спросить, он не знал как. Кир это увидел и, с пониманием, произнёс:

— Максим. Если ты хочешь что-то у меня узнать — спрашивай. Если ты хочешь что-то мне сообщить, чтобы никто не узнал — говори. Ты же уже понял, я никому ничего о тебе не выдам.

Максим взволнованно стиснул руки и произнёс:

— Кир… твоё доверие ко мне, грешному, с самой первой минуты нашей встречи непостижимо. Я не понимаю, чем я заслужил такое отношение к себе. Я вижу твою честность, и меня обличает, что я не могу быть таким же честным по отношению к тебе.

— Максим, — успокаивающе сказал Кир. — Ты мне ничего не должен и не мучай себя, пожалуйста, этим. Я делаю это для тебя, не потому, что хочу сделать тебя обязанным себе, а потому что не могу этого не делать. Иногда мне даже кажется, что и не я это делаю, а это делает Христос во мне, который очень любит тебя и желает тебе спасения. Скажи, что тебя сейчас тревожит?

Слова Кира сильно удивили Максима, он явно показывал ему своё особое расположение. Но ответить прямо было слишком рискованно. Но как ещё тогда ему Кира проверить? Максим беспокойно мял в руке листья и, наконец, аккуратно подбирая слова, спросил:

— Кир… Мне показалось из вашего разговора, что вы кого-то из моих братьев нашли. Очень прошу тебя, отведи меня к нему. Моя душа истомилась. Я уже столько дней ищу его и жажду встречи с ним.

Кир развёл руками:

— Я очень сожалею, Максим, но… может быть, ты что-то не так понял? В Вознесенке нет никого из братьев твоих.

Максим поник. Или Кир не знает, или не хочет говорить. Как же тогда узнать? Кир заметил, что он сник, и сказал:

— Но я могу обещать тебе, если кто-то из них окажется в Вознесенке, я тебе обязательно сразу сообщу об этом.

Ну что ж… и на этом спасибо…. Максим швырнул на землю истерзанные листочки и двинулся дальше по дорожке, Кир молча пошёл за ним. Дорожка привела к красивому зданию нежного желтовато-кремового цвета. Осмотревшись, Максим понял, что к нему приводили с разных концов все дорожки. Он поднял глаза снизу вверх, разглядывая здание, и понял, что, скорее всего, перед ним храм. Он не был увенчан ни куполом, ни шпилем с крестом, единственное, что отличало его от других — это красивое витражное оконце из алых стёкол в виде креста, расположенное над арочным входом.

Увидев взгляд Максима, Кир пояснил:

— Это храм Вознесения Христова. Мы собираемся тут на молитву утром и вечером, тут мы совершаем Евхаристию. Если хочешь и, если у тебя будут силы, приходи сегодня на вечернюю молитву. Сегодня мой черед петь в хоре.

И Кир улыбнулся. Максим с трудом и фальшиво улыбнулся в ответ. Предложение Кира вызвало в нём чувство гадливости. Он испытывал неприязнь к участию в братском богослужении. Он в страшном кошмаре даже представить себе не мог, что будет совершать молитву вместе с сектантами. Что потом он скажет на исповеди владыке? Но, поразмыслив, он решил, что его отказ будет нецелесообразен в целях выполнения миссии. Он же решил быть покорным, он же хотел усыпить их бдительность. И он робко сказал:

— Спасибо Кир, я постараюсь… если мы пойдем с тобой… вместе.

— Конечно, Максим, вместе! Как же я могу теперь тебя оставить!

Кир нравился Максиму. Он ничего не мог с этим поделать. С другой стороны, как можно было подумать, что эти сектанты к нему приставят менее доброжелательного человека? Противоречащий пленяет собой людей, Кир же — его адепт. Он очень хотел бы довериться ему, но не мог, и всё время трезвился, вспоминая Сергея Владимировича. Кир был ему братом, и он не знал, насколько у них между собой крепкие доверительные отношения. А Сергей Владимирович держал насчёт него ухо востро.

Кир, увидел, что Максим сильно задумался, и заботливо спросил, не устал ли он. Максим кивнул. Пожалуй, он действительно устал.

— Я отведу тебя в больницу, — сказал Кир, — как раз успеваешь к обеду.

И Кир повёл его обратно по другой дорожке. Чтобы поддержать разговор, Максим спросил о том, как же выживают те люди, у которых снижен социальный рейтинг. Кир рассказал, что в Вознесенке есть своё подсобное хозяйство, в котором выращивают экологически чистые овощи и фрукты, и этого хватает не только, чтобы прокормить Вознесенку, но даже остаются излишки, которые братья и сёстры поставляют в магазины, принадлежащие сочувствующим братству людям в мегаполисе. Социальный рейтинг этих людей не снижен, они имеют право на торговлю. Поэтому хоть немного, но всегда в Вознесенке имеются денежные средства, которые тратятся на развитие посёлка и на нужды, если таковые возникают у братьев и сестёр.

— И много сочувствующих в полисе? — с интересом спросил Максим.

— Много, — кивнул Максим. — Особенно в последнее время. Деяния «Истинной церкви» отталкивают многих искренне верующих и думающих людей. И, хотя, иногда они даже посещают её приходы, но уже они не верят клевете, которую «Истинная церковь» льёт на братство, и всё больше готовы общаться с нами и помогать нам.

— Какие же деяния «Истинной церкви» отталкивают людей? — нахмурился Максим.

— Не знаю, давно ли ты не посещал приходы «Истинной церкви», но за последние два года там всё здорово изменилось. Под лозунгом «Стать ближе к народу» церковь произвела целый ряд обновлений. В частности, она, в целях толерантности, перестала упоминать Христа в проповедях на богослужениях, ввела в обиход разные священные предметы, якобы дающие исцеления, и стала взимать за это плату. Она ввела новые формы благочестия: теперь народу в храме запрещено петь и произносить что-либо вслух. В стенах храмов священнослужителям запрещено читать с прихожанами Евангелие, если же священнослужители это делают у кого-нибудь из прихожан дома, то их ссылают в опять же недавно созданные исправительные монастыри. Разве ты не знал обо всём этом?

Максим очень удивился:

— Почему у вас это вызывает возмущение? Разве можно проповедовать о Христе в храме, если в нём вперемешку стоят верные и неверные — зеваки, которые просто проходили мимо по своим суетным греховным делам и зашли просто случайно? Разве есть резон в том, чтобы сеять на каменистую почву? Разве не говорил Христос, что нельзя метать бисер перед свиньями? Слово о Христе надо говорить от сердца к сердцу, глаза в глаза, но это невозможно в таком неоднородном собрании. Что же касается народного пения, то и это понятно: какая необходимость прихожанам петь вместе с сладокогласым хором? Зачем доставлять ближним дискомфорт своим недостойным голосом, вносить какофонию? Например, наш владыка настолько любит наше многоголосное монашеское пение, что всегда сокрушается, если кто-то из посетителей обители начинает неумело подпевать и портит ему эстетическое наслаждение.

Максим бросил осторожный взгляд на Кира. Тот спокойно шёл, опустив взгляд в землю и по его лицу не было понятно, о чём он вообще думал. Тогда Максим добавил:

— Что же касается священных предметов, почему у тебя их подлинность и целительные свойства вызывают сомнения, ведь столько свидетельств в народе о чудесных исцелениях? Да, церковь берёт за это деньги, но что же ей остаётся делать? Она же отделена от государства, и откуда ей брать средства для своего существования в мире сем?

Кир хмыкнул. Максим это заметил, но продолжал:

— Что же касается чтения Евангелия, тут всем давно понятно, что Евангелие — самая опасная книга, из всех существовавших на Земле. Сколько было бед и сколько крови пролилось из-за её неправильного толкования! И сейчас тут и там появляются псевдохристианские секты, в которых на почве ложного толкования Библии расцветает экстремизм. Поэтому обязательно нужны специально подготовленные священники, нужно ортодоксальное, истинное толкование священных текстов, иначе получится идейный хаос. Каждое новое толкование порождает новое учение. Каждое новое учение порождает новую секту. Каждая секта потенциально опасна, как ячейка, в которой может зародиться террористическая группа. Каждая террористическая группа — ещё одна бомба, заложенная в основании безопасности нашей страны. Чтение Евангелия дома — это, безусловно, самое опасное дело. Ведь за тем, как промывают людям мозги по домам, вообще нет никакого надзора! Как проверять ортодоксальность передаваемого учения? Как бороться с ересями? А бороться с ересями необходимо, поэтому возвращение исправительных монастырей — это панацея от всех бед. Они взялись не из ниоткуда, а всегда существовали в традиции ортодоксальной церкви не только, как место сугубого уединения для созерцательной молитвы, но и как места для заточений и ссылок, как исправительно-карательные учреждения. И применение их в наше время намного более гуманно: туда отправляют только по благословению, добровольно, а не насильно и не пожизненно, как в древние жестокие времена, а только на определённый срок, который редко бывает более одного года.

Кир выслушал Максима с неподдельным вниманием. Он с изумлением развёл руками и сказал:

— Ого! Вот это железная аргументация! Даже трудно на это что-либо возразить!

Взглянув на него, Максим понял, что ему есть что на это возразить, но он просто связываться с ним не хочет. Да и Максим очень устал и ему не хотелось продолжать разговор на эту тревожащую его гнев тему. В молчании они добрались до больницы. Уже перед самым её входом Кир повернулся к Максиму и тихо произнёс:

— Максим, я искренне рад, что познакомился с тобой, с христианином «Истинной церкви». Я-то думал, что ничего живого в ней не осталось. Но встретив тебя, я понял, что встретил брата во Христе. И я буду молить Бога с надеждой, что ты когда-нибудь тоже увидишь во мне не только еретика, но христианина, и тоже сможешь называть меня своим братом во Христе.

«Да… неглупый ты парень, Кир, — подумал Максим. — Всё-то ты понимаешь». Но вслух он произнёс:

— И я буду об этом молить Бога с надеждой…

Кир вдруг порывисто его обнял, и Максим ему ответил. С него не убудет, а Киру — приятно, может быть укрепится доверие.

Так они дошли до больницы. Кир оставил Максима перед входом в комнату после того, как Максим заверил его, что сам сможет позаботиться о себе. Попрощавшись, он вошёл в комнату, снял экзопротез, верхнюю одежду, и лёг на кровать. В целом, прогулка и общение с Киром были приятными и плодотворными, и он подумал бы ещё немного об этом, если бы не усталость. Его всё ещё будоражили слова той маленькой девочки. Он отказался от привезённого обеда и заснул.

Сзади кто-то сильно кричал. Экзопротез запутался в высокой сухой траве, и он споткнулся, упал и тут же снова поднялся, срезав ножом удерживающие его травяные путы. Он бросился бежать дальше, но дорогу ему преградил ручей с тёмно-свинцовой водой. Он вступил в его воды и вдруг…

— Брат Максим, — услышал он за спиной слабый голос.

Он обернулся. Сзади него стоял отец Александр. Он, белея лицом, часто и поверхностно дышал, изо рта его текла кровь.

— Я прощаю… я люблю тебя… — еле слышно сказал Наставник и замертво упал у его ног.

— И я люблю тебя, отец Александр! Прошу тебя, подожди совсем немного. Я уже иду к тебе…

Он полоснул ножом себе по горлу и опустил руки. По телу потекла кровь. Она стекала по руке, по лезвию ножа и тяжёлыми каплями падала в ручей…

Максим истошно заорал и проснулся. Перед глазами стояло белое лицо отца Александра, он ещё слышал его голос…

— Нет… О, Боже! Нет!!! Мой любимый отец Александр!!! Прости меня!!! Я иду к тебе!!!

Захлёбываясь воздухом, он, покрывшись холодным потом, ещё метался по постели, когда вбежала сестра Анна и быстро вколола ему успокоительное; он несколько раз дёрнулся и успокоился, тяжело дыша.

В комнату вбежал Кир.

— Что с ним случилось? — с большой тревогой спросил он сестру Анну, но та пожала плечами и испуганно сказала:

— Не понимаю. Что-то случилось с ним, пока он спал.

Кир кинулся к постели Максима:

— Максим, что с тобой?

Максим, тяжело дыша, как безумный, смотрел на него и вдруг зарыдал:

— Это был сон?! Это был всего лишь сон?! Боже милостивый, какой же это был жуткий сон!

Он трясущейся рукой вытащил нательный крестик и прижался к нему губами, затем быстро протянул руку и схватил с тумбы чётки, сполз с постели на пол и, неуклюже выворачивая больную ногу, попытался преклонить колени перед иконой, но не смог и грузно упал на пол, как в бреду без остановки произнося молитву Иисусову. Взволнованный Кир тут же встал рядом с ним на колени и вошёл в его молитву. Прошло какое-то время, а Максим всё лежал, скорчившись на боку. Наконец, его шёпот стал спокойнее и тише, он открыл глаза, увидел молящегося рядом Кира и привстал, опираясь здоровой рукой на пол. Кир помог ему подняться.

— Сколько я спал? — тихо спросил Максим.

— Пару часов, не более. Что произошло, Максим?

— Боже… Кир… мне приснился жуткий сон… такой реальный сон… Он мне уже снился, но тогда я как будто бы видел его конец. Теперь же мне снилось не продолжение, а начало. Мне ещё никогда не снились такие яркие и страшные сны…

— О чём же был этот сон? — мягко спросил Кир.

— Мне приснилось, что я убил того, кого люблю больше жизни… — с ужасом произнёс Максим.

— Это дьявол тебя посетил, — серьёзно сказал Кир. — Но не поддавайся страхам. Давай, немного поешь да одевайся. Братья и сестры уже собираются на службу, и нам тоже надо вовремя поспеть.

Максим с большим трудом съел принесённый ему обед, Кир помог ему одеться и заключил его ногу в экзопротез. Максим с ужасом посмотрел на механизм и сказал:

— О, Боже… И он тоже был в моём сне!

— Господи, помоги брату Максиму справится с этим наваждением, — произнёс Кир и перекрестился. Он подал Максиму руку, чтобы его поднять. — Пойдем скорее в дом Божий, там все страхи от тебя отступят!

Максим испытывал сильную слабость, ему не хотелось никуда идти, тем более туда, где соберутся все сектанты посёлка. Больше всего ему сейчас хотелось уединиться в молитве, запереться в келье. Но в то же время, страшнее богослужения с сектантами, его страшило одиночество. Он боялся отпустить от себя Кира, от которого воспринимал спокойствие и твёрдую уверенность, которой ему сейчас так не хватало. Он подал ему руку, и тот поднял его. Они вышли из комнаты и прямиком направились в храм.

Начало темнеть, и по краям дорожек загорались шарообразные фонари. К храму со всех концов стекались люди. Все друг друга радостно приветствовали, как будто давно не виделись, все улыбались Киру и Максиму и кивали им головами.

Они вошли внутрь. Это был просторный притвор, по периметру которого было много дверей, за которыми были помещения непонятного назначения. Тут они сняли верхнюю одежду, двинулись дальше и вошли непосредственно в храмовую часть, архитектура которой представляла собой базилику. Максим огляделся и онемел от увиденной красоты. Остановившись, как вкопанный, у входа, он смотрел, задрав голову вверх, на прекрасные мозаики на тему Воскресения и Вознесения Христова, составленные из мелких матовых и сверкающих камней и стёкол, которыми были покрыты потолок и верхняя часть стен храма. Ниже стены были однотонными и на них, под чудесными мозаиками, висели древние иконы, которые совершенно не сочетались с блеском мозаик, но, по-видимому, для братства они имели такую большую ценность, что этому никто не придавал значения. Даже алтарная часть была необычной: она не была закрыта иконостасом, а располагалась вообще в центре, где на небольшом возвышении, огороженном низким заборчиком, стоял престол, на котором лежали Библия и богослужебные предметы. Но стена, противоположная входу не была пустой: на ней, между живописными витражными окнами было выложено мозаикой изображение Христа.

Получалось так, что Он взирал с другого конца базилики на всех, кто входил, и все, кто входили, взирали на Него. Христос также воззрел и на Максима, а Максим воззрел на Него. То, что в этот момент он испытал, передать было невозможно: его пронзила тишина, тело стало лёгким, потеряло вес, и он провалился в Его взгляд как в наполненную пустоту. Увидев неутешимое страдание и боль в кротких глазах Иисуса, он силился понять, почему это так сильно волнует сейчас его, и вдруг понял, что причина этой боли — это он сам. Он помертвел. Как же могло так случиться, что он, Максим, так страстно жаждущий близости с Ним и так алчущий Его любви, каждый раз, снова и снова распинает Его своими грехами и своим падшим существованием? Это была ужасающая мысль, от боли и стыда он задрожал в страшном трепете, его душила собственная нечистота, осознание невозможности прорваться к божественному свету. Совесть вершила в сердце Страшный суд, на котором он сам себе был обвинителем и палачом, и не было ничего страшнее этого самосуда. Но что-то происходило со взглядом Христа, который смотрел в его сердце. Он вдруг с изумлением понял, что Христос любит его. Любит во всех его грехах и преступлениях. Это откровение стало даже бòльшим счастьем, чем та минута, когда обвинитель требовал для него смертной казни, а суд приговорил его к максимальному сроку заключения. Внутри его прозвучали слова, которые часто в минуты крайнего отчаяния согревали его сердце и возвращали к жизни, а сейчас становились единственным смыслом его жизни: «Ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем». Именно за него Иисус умер на Кресте, Он отдал ему всего Себя, даже саму Свою жизнь и любит его до смерти… но почему-то он, Максим, не принимает Его исцеляющей любви. Почему? Но как понять, что нужно сделать, чтобы принять Его любовь?

Он опустил глаза, все ещё находясь под большим впечатлением произошедшего. Он скорее почувствовал, чем увидел, что всё это время Кир, не шелохнувшись, стоит рядом, пребывая в глубокой молитве. В горящем сердце Максима рождалась невероятная нежность. Он поднял глаза на Кира, взглянул в его одухотворённое лицо, и понял, что Кир рядом с ним абсолютно искренне. Кир — это дар Бога ему, потерявшему всё, а всё что от Бога — это самая большая ценность, которую надо принимать сразу же, без страха и рассуждений, с благодарностью, ибо это есть дар Господина мира. В восторженной радости от этого открытия, Максим положил ему руку на плечо. Кир поднял голову и с удивлением всмотрелся в его наполненные любовью и Божьим светом глаза. Внутренняя нежность излилась из Максима тихой благодарностью:

— Спасибо, Кир! Со мной всё в порядке. Иди же, у тебя же служение!

Поражённый увиденным, Кир, не в силах оторвать взгляда от его глаз, кивнул, крепко схватил его за руку, развернулся и повёл за собой.

— Ты что? Куда мы? — с улыбкой смущённо пробормотал Максим.

Но Кир тащил его за собой через людей, плотным кольцом окруживших алтарь, тащил, радостно всем кивая и со всеми здороваясь. Они прошли к возвышению с невысокой оградкой у противоположной стены базилики, на которой и было изображение Христа, и Максим с трепетом разглядывал его вблизи. Тут стоял хор, в котором были мужчины и женщины, и Кир, вступив на возвышение, обратился к регенту.

— Брат Фёдор! Восславь Господа: у нас сегодня пополнение. С нами будет петь брат Максим.

Максим покраснел, в полной растерянности посмотрел на Кира и, подняв брови, с мольбой ему сказал:

— Кир… ты что?! Как мне возможно петь?! Я же не смогу!

— Как не сможешь? — с улыбкой произнёс Кир. — Ты же — монах! Никогда не поверю, что ты не знаешь богослужебных песнопений!

Он втянул Максим на возвышение и поставил его рядом с собой.

Регент с удивлением посмотрел на Максима.

— Во славу Божию попробуем! — с улыбкой сказал он. — Вы каким голосом поёте?

— Тенор, — жутко краснея, произнёс Максим. — Лирический тенор…

— Насколько высокий?

— Достаточно высокий, но я могу петь и первым, и вторым, и третьим голосом.

— Хорошо! Тогда пойте партию первого голоса. Если будет трудно дотягивать до сестёр, то пойте на октаву ниже. Или подстраивайтесь на ходу к другим голосами.

Перед ним положили ноты и тексты. На него с удивлением смотрели певчие; он обвёл их виноватыми глазами и с волнением сказал:

— Простите… это не моя затея, но я буду стараться петь очень тихо, чтобы ни в коем случае никак не помешать вам.

— Приготовьтесь, — сказал регент и посмотрел в центр базилики.

Максим тоже посмотрел и увидел, как на возвышение вышел один из братьев, который не был знаком ему. Он возвёл глаза на изображение Христа перед ним и замер в молчании. Вокруг него смолкали голоса, наступала благоговейная звенящая тишина.

— Кто это? — шёпотом спросил Максим.

— Один из старших нашего братства, брат Стефан, — также шёпотом ответил Кир

— Он пресвитер? — обеспокоился Максим.

— Нет, Максим, в Вознесенке все пресвитеры репрессированы. Он — мирянин, и богослужение будет совершаться мирянским чином.

— Разве так возможно?

— А разве монахи не совершают богослужения, если с ними нет пресвитера?

— Совершают, особым чином, — успокоился Максим.

— Вот и мы так.

Брат Стефан подал возглас, хор ответил, и вместе с хором ответил весь народ. Максим от неожиданности вздрогнул. Хор запел вечерние псалмы и вместе с ним громко запел весь народ. С возвышения, да ещё с высоты своего роста, Максим мог обозревать всё пространство храма. Он видел, что в храме много молодёжи, подростков, с взрослыми стоят и дети, и пели все, от мала до велика. Это не вызвало никакого протеста. Это вызывало восхищение. Максим немного пришёл в себя, и, испытав небывалое вдохновение, молитвенно сосредоточился на пении, так, как он это делал в обители: прикрыв ресницами глаза, полностью отдав свой разум и сердце молитве, предоставив свой голос Господу, как совершенный музыкальный инструмент. Он не выпадал из реальности: он был в ней и вне неё. Он слышал голоса всех и каждого и бережно вливался в них, добавляя насыщенности, силы и украшая их необычайностью обертонов, присущих только его голосу. Ему казалось, он восхищен до седьмого неба. Ещё никогда он не молился на такой высоте, или лучше сказать, на такой глубине. Братья и сёстры в хоре воспламенялись его пением, народ в храме воспламенялся пением хора, и регент с удивлением смотрел на всех.

Когда пение псалмов было закончено, и брат Стефан начал читать молитвы, стояла такая тишина, что казалось, не существовало ни пространства, ни времени. Молитвы чередовались с пением, а пение с молитвой. Но в центре богослужения стояло чтение Священного Писания, сразу после которого было произнесено слово собранию. Проповедовать вышел другой брат. Он прочитал Евангелие и молитвенно воззвав к Святой Троице, заговорил о мире и войне. Максиму эта тема была близка, и он стал очень внимательно слушать.

Прежде всего, проповедник напомнил о мире человека с Богом, том мире, который был разрушен, призывая каждого человека поставить перед собой задачу преодоления отчуждения от Бога как от самого себя, от своей совести, от голоса Божьего внутри себя. Но речь шла не только о личном мире каждого человека с Богом: оказывается, и разные народы, и всё человечество призвано к миру, причём самим Господом. Но люди часто не знают, как этого мира достичь, и считают, что война неизбежна. Человек настолько отдалился от Бога, настолько предался греху и злу, настолько в нём оскудела любовь и чувство справедливости, добра и красоты, что война стала постоянной, как будто это было совершенно неотъемлемое качество человеческой истории. И правда, историческое время наполнено войнами. Но само слово «война» многозначное, и то, что называется «невидимой бранью», духовная брань — это тоже война. Добро и зло воюют друг с другом всегда. Но часто воюют не просто добро и зло, а человеческие интересы одной группы людей с интересами другой группы людей. Человеческая гордыня и отчуждение от Бога в таких случаях всегда торжествуют.

— К миру призвал Господь — а мы умеем быть миротворцами? — вглядываясь каждому в глаза говорил он. — Мы с вами миротворцы или нет? Если да, то насколько? А если нет, то почему? Если воля Божья однозначно говорит, что миротворцы блаженны, значит и счастливы, и благодатны, их признаёт Господь своими служителями? Что нужно, чтобы люди жили в мире с самими собою, в своих семьях, со своими близкими, ближними и даже дальними? Нигде мира нет, а он везде нужен! В начале прошлого века у людей не хватило желания жить в мире: начались войны и восстания, и великая страна рухнула со всеми богатствами, со всей своей утончённой культурой. Прошло столетие бесчисленных потерь, страданий, убийств, невообразимого сумасшествия. Кажется, хватит, и пора бы эту страницу окончательно перевернуть. Но для этого снова нужен мир, а его нет. Покаяния не произошло, и поэтому мы снова видим людей, которые хотят насильственным путём эту страницу перевернуть. Сейчас везде идет постоянная война, и это становится для нашего народа, для нашей церкви последним историческим шагом, шагом в бездну. А что же, терпеть и ждать, ждать и терпеть, пока не останется ни одной живой души, пока антропологическая катастрофа не съест всех, кто остался, и не превратит их из людей в человекообразных? Нужно предусмотреть возможность мирного перехода от постоянной войны к нормальной жизни. Но это абсолютно невозможно без Бога, без Христа, без Церкви с большой буквы, без христиан, без братских отношений, без общения, без самоотверженного служения…

Максим явственно услышал, что братство предлагает какие-то конкретные действия, которые могут исцелить и человека, и народ, и церковь, и общество, но проповедующий сожалел, что многие не понимают, что это сейчас самое главное, и как всегда, начиная со времени потопа, живут своей обычной житейской жизнью, не видя, что их ждёт, что грядёт в недалёкие времена, если они не покаются.

— Кто-то должен показать пример новой жизни, не претендуя на истину в последней инстанции?! — резонно высказал говорящий, и далее справедливо заметил:

— Церковь — это не Царство Божие, и никогда Царством Божьим не была, таковым не является и никогда им не станет. Но Царство Божие приблизилось, и это нужно будет снова показывать и снова нужно доказывать. — Проповедник сделал паузу, а затем продолжил, возвысив голос:

— Чтобы наступило время мира, нужно очень хорошо знать, что такое добро и зло. Нужно возрождение Церкви, в первую очередь чтобы она снова была Христовой и только Христовой. Нужно возрождение народа, общества, культуры, преемственности, даже каких-то старых традиций, потому что без корней — подуют ветры, разольются реки и ничего не останется, всё опрокинется. Давайте поделимся опытом друг с другом и со всеми людьми! Ждать и спать уже некогда. Нам нужно знать, к чему нас призвал Господь, нам нужно знать, что каждого из нас Он призвал к миру. Мы не будем воинствовать как люди мира сего, но мы должны стать реальным воинством Господним, чтобы каждый стал представителем этого воинства! Мы должны «воинствовать», неся в себе мир. Аминь.

Народ ответил: «Аминь».

То, что испытал Максим, было похоже на шок. То, что он услышал, переворачивало его представление о братстве. Вместо забитой, задавленной, пытающейся как-то выжить маленькой секты, он увидел собрание людей, готовых к решительным действиям, готовых стать закваской этому миру. Да… противник был силён. И это делало победу над ним ещё более желанной и достойной. Он взбудоражено улыбнулся, но быстро одёрнул себя… Надо быть покорным… надо усыпить их бдительность.

В этот момент начались молитвы. Сначала Господу помолился Стефан, потом дал возможность помолиться каждому, кто хотел. Максим вздохнул, когда представил, как это затянется при таком большом собрании. Но этого не произошло. Содержание прошений удивило его: все молились об устроении каких-то просветительских выставок и паломнических поездках, о фестивалях для собирания живых сил и различного рода исторических исследованиях, о благотворительных акциях, миссионерских встречах или благодарили за их плоды. Никто не молился ни о своём здоровье, не просил исцелений, ни устроения своей личной жизни. Они все были вместе, и все были настроены на одно. Они были братством.

По окончанию хор запел снова, началась та часть богослужения, которая для Максима была привычной. Он всеми силами вкладывался в пение. Когда богослужение закончилось, Максим ощутил, что произошло что-то важное в его жизни, но он пока не мог это осмыслить. Регент был счастлив. Он выдохнул и обвёл глазами певчих.

— Это было лучшее пение, которое я когда-либо от вас слышал! — он повернулся к Максиму и проговорил: — А от вашего пения я вообще в восхищении!

— Благодарю вас, — с поклоном ответил ему Максим. — Жаль, что вы не слышали ангельского пения моих братьев. Тогда бы вы менее лестно отзывались о моём.

— Где же обычно вы поете?

— В храме, обители Архистратига Михаила и прочих сил бесплотных.

— Что это за место такое? — удивился регент.

— Эта обитель, где готовят капелланов для армии.

— Значит вы — бывший военнослужащий? — удивился какой-то брат из хора.

— Ну, хватит расспросов, — оборвал его Кир. — Максим, к тебе пришли благодарные почитатели твоего таланта.

Максим оглянулся. И вправду, он увидел несколько человек, которые стояли у возвышения и ждали его. Он беспокойно посмотрел на Кира и, увидев его весёлый взгляд, как в бассейн с акулами, спустился к ним.

— Брат Максим, — обратился к нему один из братьев, — Я благодарю вас за ваше пение. Сегодня, как никогда было легко молиться. Я не знал почему, но мне Господь открыл, что такая радость в сердце, от того, что ангелы сослужат с нами и радуются о вас и вашем спасении. От всего сердца желаю всегда пребывать вам в радости и Божьей любви!

У Максима отнялся язык. Воспользовавшись его смятением, брат дал ему троекратное целование, потом подошёл второй, и третий… Максим опомнился только тогда, когда подошла сестра. Он отстранился и, бледнея, произнёс:

— Простите… но мне совершенно невозможно прикасаться к женщинам…

Сестра удивлённо подняла брови и сказала:

— Брат Максим! Сёстры — это не женщины!

Максим с мольбой посмотрел на Кира. Тот всё понял и пришёл его спасать. Он влез между Максимом и стоящими сёстрами и весело произнёс:

— Дорогие сёстры! Брат Максим — монах «Истинной церкви», у него свои уставы и принципы. Ни в коем случае не будем его смущать!

И в этот момент к ним подошел брат Стефан.

— Брат Максим — монах «Истинной церкви»? — переспросил он. И Максим понял, что сейчас будет жарко. Но Стефан улыбнулся ему, протянул руку для рукопожатия, и Максим её принял. — Велик Господь! Вот уж никогда не думал, что увижу вас на братском богослужении. Да ещё и поющим в братском хоре!

— Об этом не мог помыслить и я, — одеревенело произнёс Максим.

— Брат Стефан, — представился он и сделал жест, приглашая Максима пройти к выходу, и когда Максим тронулся, сам медленно пошёл рядом с ним. — Как вам здесь в храме, на богослужении? Было ли то, что вам понравилось? А может быть, наоборот, что-то поцарапало или удивило?

— Да, — волнуясь, сказал Максим. — Мне очень понравились мозаики храма, особенно изображение Христа… оно явилось… таким живым….

— Соглашусь, — сказал Стефан, — очень многие замечают это. Действительно, это изображение творилось в исихии и размышлении. Если икону можно назвать «богословием в красках», то это изображение Христа, пожалуй, уместно назвать «богословием в мозаике».

Раз представилась такая возможность, Максим решился спросить:

— Откуда все эти иконы? Я вижу тут иконы не только прошлого века, но и совсем древние.

— О, вижу, вы разбираетесь в этом. Это иконы, которые были спасены из разрушенных храмов в годы безбожия в начале прошлого века и сохранились до нашего времени иногда благодаря подвигу верующих людей.

— О чём вы говорите? — не понял Максим. — О разрушении каких храмов? Вы имеете в виду борьбу с сектами в начале прошлого века?

Стефан остановился, удивлённо посмотрел на него и сказал:

— Нет. Это были не секты. Так богоборческие силы разрушали ортодоксальную Церковь. Вы, как я понимаю, имеете альтернативный взгляд на историю Церкви?

— Я мало что знаю вообще об истории Церкви, — опустил глаза Максим, — вы, может быть, удивитесь, но меня это не интересовало совсем. Прошу меня извинить. Но я готов услышать что-то от вас, если у вас будет на это время. Я же пока совершенно свободен.

И Максим ему улыбнулся.

— Отлично, — сказал Стефан. — Тогда приходите завтра на выставку, которая на постоянной основе располагается в нашем культурном центре. Я вам расскажу. Придёте?

— Почему бы и нет, обязательно приду, — честно пообещал Максим.

Стефан медленно пошёл дальше.

— Если вы не знаете историю Церкви, что же вы тогда скажете о проповеди?

Максим подумал и сказал:

— Из проповеди я понял, что братство против любой войны и насилия, и предлагает сопротивление, но духовным путём. И ещё я понял, что сопротивление — это единственная цель вашего братства.

— Нет, Максим, — улыбнулся Стефан. — Цель нашего братства — возрождение Церкви и человека, в чём мы видим исполнение воли Божьей. А духовное сопротивление насилию, разврату, злу и греху — это единственное средство для достижения этой цели. Мы не ходим на демонстрации, мы не занимаемся политикой, но мы хотим быть миротворцами. Нам отвратительны действия, которые не различают добро и зло. А сколько мы их видели, и видим по сей день?

— В чём же вы видите причины данного неразличения? — спросил Максим.

— Прежде всего, в отсутствии покаяния народа за пролитую кровь пророков в начале прошлого века, в отречении народа от Бога, за братоубийственные войны, что привело к гибели миллионов людей и, как результат, произошла потеря чувствительности к злу и греху. И то, что после стольких лет существования Церкви, верующие люди снова оказываются по разные стороны баррикад — это тоже является следствием той нераскаянности, следствием того попустительства злу и греху.

— Как же вы можете это преодолеть? — усмехнулся Максим. — Вас же так мало?

— Никогда, брат Максим, Господь не действовал большим числом, вспомните войско Гедеона. Из всей его армии после испытаний, Господь оставил только триста бойцов, которыми и победил. Потому что Он — Господь воинств, и побеждать будет Он. Это Он устами пророка в Писании говорит, что пощадит наш многострадальный народ, если найдет хоть одного человека, который «встанет в пролом стены». Но если никто не встанет? Мы те, кто стоит в проломе. Мы те, которые надеются, что, увидев их верность, Господь помилует нас всех.

Максим остановился и с нарастающей тревогой посмотрел в глаза Стефана. Он, наконец, осознал, что столкнулся с невероятной гордыней. Эти люди всерьёз думают, что они — святые, которые способны молиться за весь мир? Они считают, что благодаря их выставкам и фестивалям спасётся мир? Он начинал понимать, какая великая миссия возложена на их группу. И какая ответственность будет на нём, если он её не выполнит.

Стефан на прощание обнял Максима, и высказал надежду, что он увидит его на утреннем богослужении, затем повернулся к изображению Христа, чтобы перекреститься перед выходом. Максим машинально сделал так же, но вдруг, увидев взгляд Христа, побледнел: в Нём больше не было милости. Он был грозен. Максим, как струсивший Адам, в страхе отступил назад и прижался спиною к стене, чуть не уронив висящую икону, после чего быстро выскользнул в притвор, где его уже ждал Кир. Вид у Максима был растерянный и напуганный. Он понял, что надо что-то делать. Больше терпеть он не мог.

Они шли по дорожке к больнице. Кир был настолько счастлив от совместного богослужения, от того света в глазах, который он увидел в Максиме, что совершенно не замечал, что сейчас происходило с ним. Он вспоминал его восторженное пение, его благоговейную молитву и, не выдержав, воскликнул:

— Максим! Как же я благодарю Господа за тебя! Сколько же в тебе благодати Христовой! Сегодня, даже если у меня и оставались сомнения, я понял, что испытываю к тебе подлинную братскую любовь! Моя душа соединялась с твоей душой на глубине молитвы и ощутила тебя братом родным! О, Максим, какую же ты подарил мне духовную радость чувствовать, осознать… что мы, действительно, настоящие братья во Христе!

Максим остановился, как вкопанный, и Кир даже прошёл ещё пару шагов, и обернулся. Максим поднял голову от земли, и Кир удивился, каким отрешённым было его лицо и бледным. Его глаза горели лихорадочным блеском.

— Ты устал? — заботливо спросил Кир.

— Кир… — каким-то мёртвым голосом произнёс Максим. — Я лгу вам. Пожалуйста, не верьте больше мне.

Кир, опечаленный произошедшей переменой, всё же, как можно более беззаботно, спросил:

— Почему я должен не верить тебе?

— Ты ничего не знаешь обо мне.

— Максим, — с силой произнёс Кир, — для того, чтобы верить, мне не нужно знать о тебе всё. Мне достаточно свидетельства моего сердца. И свидетельства той девочки.

Внутри Максима поднималась муть, он немел, он не мог справиться с ней. Его губы сложились в жёсткую гримасу, он посмотрел Киру в глаза и произнёс:

— Кир… Я не заслуживаю вашей любви. Мне больно от неё.

— Любовь — это дар, её невозможно заслужить, иначе это — не любовь, — быстро ответил Кир. — Прими эту незаслуженную любовь в простоте сердца…

— Кир, — оборвал его Максим, — испытай своё сердце: действительно ли ты любишь меня, а не мою обманчивую внешность? Ведь она — моя личина, она — ширма, за которой существует тот, о ком ты и не подозреваешь. Выдержит ли твоя любовь испытаний при встрече с моим истинным лицом?

— Максим, — мягко сказал Кир, — не думай, что я настолько поверхностен, что сужу по внешности. Если тот, кто сейчас смотрит из твоих глаз, это — настоящий ты, то я с любовью приму его…

— …И все дела его? — помрачнел глазами Максим. — Тогда с любовью прими то, что, что я собираюсь сделать, я тебе открою: я собираюсь остаться в Вознесенке, чтобы дождаться вашего епископа и убить его.

Кир вздрогнул. Максим увидел это и с ироническим смешком спросил:

— Ты любишь меня, Кир?

Кир с отчаянием бросился к нему и горячо обнял его.

— Ты думаешь, я не знал этого? — воскликнул он, сжимая в своих объятиях его плечи. — Но я это принял, потому что я не верю, что ты сделаешь это!

Максим с силой отшвырнул его от себя и торжествующе произнёс:

— Я сделаю это. Как бы вы не любили меня, я сделаю это. Это — моя миссия, это — моя задача, и всем моим разумом, всей моей душой я мечтаю её исполнить! Исполнить лично! — Он вдруг вспомнил глаза маленькой девочки и, вздрогнув, добавил: — Если я и ангел, то — ангел смерти…

Теперь, когда была внесена полная ясность, Максим испытал невероятное облегчение. Он посмотрел на печальное лицо Кира и более мирным тоном сказал:

— Я прошу тебя об одном: когда я буду выполнять свою миссию, держись от меня подальше. Иначе мне придётся убить и тебя, а я не хочу, чтобы ты погиб. Ты мне нравишься. И это тоже правда.

— Максим, но получается какая-то каша! — воскликнул Кир. — Ты же — христианин, и знаешь, что убийство человека есть страшный грех против Бога! Как же ты готов убивать во имя Христа?!

— Кир, я должен убить не человека, а противоречащего.

— Но это — человек, и у него есть имя! Его зовут — владыка Питирим!!

— Но он служит злу, и оно так поработило его, что уже невозможно отделить зло от человека. Оно порабощает и всех вас! — глаза Максима загорались гневом. — Из-за него вы впали в ересь раскола, воинствуете и даже не задумываетесь о том, чтобы вернуться в лоно «Истинной церкви»!

— Вам солгали!!! — с отчаянием вскричал Кир. — Владыка Питирим добрый и любящий Христа человек!!!

— Ничего другого я не ожидал от тебя услышать. То же самое скажет любой из вашей секты, — небрежно бросил ему Максим.

— Хорошо, но ты сказал, что готов убить и меня! Во мне тоже есть зло, которое невозможно отделить от человека?! Какое же зло ты видишь во мне?!

Максим не видел никакого зла в Кире, напротив, для него Кир воплощал лишь только любовь, но он сказал:

— Нет в тебе зла, Кир… поэтому не смей мешать мне! Ты обманываешься, защищая зло, и мне будет очень больно, если из-за этого ты и погибнешь!

Кир расправил плечи и с напором произнёс:

— То есть ты сейчас можешь с уверенностью сказать, что зла во мне нет. Это так?

Максим озадаченно посмотрел на него и кивнул.

— Максим… а если ты увидишь, что во владыке Питириме зла нет, ты сможешь признать, что вы ошиблись, и не убивать его?

— Кир, не думаю, что я дам ему хоть какое-то время, чтобы внушить это мне. Зло владыки Питирима выявляется по плодам его, а плод есть раскол, ненависть и отчуждение братства от «Истинной церкви».

— То есть, ты сделаешь это во что бы то ни стало? Даже вопреки собственному сердцу?

— Да, Кир, — отрезал Максим.

— Что же ты будешь делать дальше, когда исполнишь свою миссию? — твёрдым голосом спросил его Кир.

Максим на секунду задумался, потом его лицо исказилось мукой, он тряхнул головой и сказал:

— Это уже не имеет значения…

Кир прерывисто вздохнул, и сказал:

— Значит так, Максим. Благодарю тебя за твою открытость и доверие. Но доверие за доверие. Теперь выслушай и ты меня.

Максим внимательно взглянул в его глаза, но не увидел в них ни холода, ни ненависти. Он удивился и стал слушать.

— Максим, ты не думай, что ты мне сказал то, что я не знал про тебя. Не думай, что тебе удалось кому-то из нас пустить пыль в глаза. Все понимают для чего ты здесь. Но ты — человек, и отношение к тебе самое человеческое. Мало того, мы знаем про тебя всю правду, даже то, о чём не знаешь ты.

Максима пронзил холод, он внутри сжался, но мужественно усмехнулся и спросил:

— И что же? Или это секрет?

— Секрета нет. Я же сказал: доверие за доверие. Но готов ли ты услышать?

Максим почувствовал ужас всего своего существа в своей самой сокровенной глубине. Он понял, что совершенно не готов ничего слышать. Он закрыл глаза и, помолившись Господу, попросил дать ему мужества, чтобы принять всё то пугающее и неизвестное, что Кир собрался ему сообщить.

— Да, я готов услышать, — вызывающе сказал он.

Киру и самому было трудно. Он с сильно бьющимся сердцем поднял голову к тёмному ночному небу, которое смотрело на них низкими звездами и, прошептав молитву, перекрестился. Затем он, с болью и нежностью посмотрев на него, и спросил:

— Максим… скажи, пожалуйста… за что тебя в обители истязали плетью?

Максим ошеломлённо посмотрел на него и произнёс:

— Что ты несёшь, Кир?! Кто меня в обители мог хоть пальцем тронуть?! С чего ты вообще это взял?!

Кир с состраданием посмотрел на него и тихо сказал:

— Максим… а когда ты в последний раз видел свою спину? У тебя на ней живого места нет от шрамов…

Максим побледнел и покачнулся. Он сначала уставился в землю, потом вдруг вскинулся и быстрым шагом направился к больнице, ввалился в холл и, сшибая присутствующих там людей, не обращая внимания на вскочившую и прижавшую руки к лицу сестру Анну, быстро прошёл в душевую комнату, где на стене висело зеркало. Здесь он лихорадочно скинул с себя верховик, тунику и, повернувшись спиной к зеркалу, замер, с ужасом разглядывая свою спину.

Когда в ванную влетел Кир, на Максима было страшно смотреть: его белое, как мел, лицо перекосила гримаса боли, его трясло мелкой дрожью, он стоял, облокотившись спиной на стену и, как в припадке, тяжело дышал.

— Откуда это, Кир? — слабым голосом проговорил Максим. — Неужели это… неужели это…

— Да, Максим… — скорбно сказал Кир. — С тобой сделали это, а потом вкололи бетатрин. И это было не раз. И каждый раз это происходило с санкции вашего епископа, чьи приказы вас послали исполнять.

— Как же подобное может быть… в святой обители? — В отчаянии, сорвавшимся голосом проговорил Максим. — Как же мой отец Александр? Он не мог не знать об этом! Неужели он не мог меня защитить?!

— Видимо, знал… но его тоже успокаивали бетатрином, — опустив голову, сказал Кир.

— Бетатрином? Наставника? Из-за меня? О, бедный мой отец Александр… — Максим был на пределе нервного истощения. — Как же так? Может быть, я совершил преступление и меня подвергли уврачеванию в Козеозёрском монастыре?

— Зачем же тогда нужно уврачевание, если его уроки необходимо забыть? Нет, Максим, ты не попадал в монастырь. Но шрамы разной давности, что свидетельствует о том, что тебя, Максим, регулярно истязали. Ответь, как ты думаешь, почему тебя в обители могли так долго и так изощрённо пытать, а затем бетатрином замести следы?

Максим посмотрел на него с жуткой мукой в глазах и севшим от напряжения голосом произнёс:

— Я не знаю… и я… я не хочу знать… О, Кир… я больше не хочу жить…

Кир взял его бессильно висящую руку, поднёс её к его глазам и показал ему шрамы на запястье и предплечье.

— Ты и тогда не хотел жить, Максим…

Максим в ужасе посмотрел на свои запястья и вспомнил, что всегда удивлялся, откуда у него эти шрамы, когда он так поранился? И вдруг у Максима прояснилось сознание. Он вспомнил день, когда после общего богослужения и трапезы, насытившись долгожданным и радостным общением, они возвращались с братьями из храма в свои кельи, чтобы провести следующую неделю в уединении, физических упражнениях, чтении, аскезе и молитвах, он краем уха услышал своё имя. Повернувшись, он увидел, как владыка указывает на него рукой какому-то неизвестному господину, который стоял с ним, как старый знакомый. Он пытается разглядеть его лицо, но не смог: на нём, по традиции обители был надет капюшон. Но когда человек повернулся, Максим сильно испугался: ему показалось, что под складками капюшона была тьма, сквозь которую он увидел, как человек мерзко усмехнулся и расплылся в сладострастной улыбке. Максим, как-то странно обессилев, с отвращением и страхом отвернулся и, закутавшись поплотнее в свой капюшон, быстро вернулся к себе в келью, там упал на колени и стал горячо молиться. И с этого дня что-то произошло… Владыка вдруг стал недоволен его послушанием, хотя Максим прилежно выполнял все упражнения, обеты и посты, постоянно делая замечания отцу Александру, что тот не справляется со своим послушником, и затребовал Максима к себе в резиденцию для личного разговора и исповеди. Отец Александр не пустил его одного, а сам лично отвёз и пребывал всегда рядом с ним. Перед исповедью он крепко обнял его и успокоил, сказав, что всё будет хорошо, и, что владыка суров, но справедлив, и, что бы не сказал владыка, Наставник всегда любит его и считает его настоящим послушником и аскетом. Он вспомнил его горячие и сострадающие глаза, его измученную улыбку, когда вдруг открылась дверь, и Максима пригласили войти, как он настоял, чтобы войти вместе с ним. Владыка допрашивал сурово, в пси-режиме, но Максим был спокоен: он стоял на коленях и был открыт перед Господом, доверяя владыке все трудности своего послушания, все самые тончайшие помыслы, все свои греховное слабости, от всего сердца со слезами каялся в них. Владыка остался его исповедью доволен и послал его в альфа-центр, чтобы зафиксировать добрые плоды покаяния во избежание дальнейших искушений. Максим был очень рад, что всё так по-доброму закончилось, пока не увидел невыразимый страх в глазах отца Александра… он зачем-то стал возражать владыке. За Максимом пришли какие-то незнакомые люди. Увидев их, Наставник что-то громко воскликнул, схватил Максима за руку и не хотел с ними отпускать… но владыка что-то сказал ему, и он, как будто его отключили, безвольно разжал пальцы и выпустил его… Что же за беда произошла в тот момент? Что было дальше? Он ничего не помнит… Что же? Его память сбросили до этой контрольной точки?

Максиму сделалось плохо, его держали прямо только стена и экзопротез.

После снятия проекции с личности его не вернули в обитель? Где же он был? Его куда-то отвезли? Неужели владыка отдал его этим людям, и они увезли его к тому чёрному человеку? Что с ним сделали? Почему он резал себе вены? Рассудок Максима вскипел ужасом. Он вспомнил, как отец Александр на том каменистой уступе трясущимися руками приставил пистолет к подбородку и понял, что он так же, как и Наставник, не раздумывая совершит самоубийство при неотвратимом покушении на осквернение его святых Богу данных обетов… или сразу после их осквернения. Значит, это произошло? И не один раз?

— Владыка Арсений!!! — в истерическом бешенстве заорал Максим. — Мы так благоговели пред тобой, слушались тебя и так искренне любили!!! Как же ты отдал меня на растерзание сатане?! Как ты посмел верного тебе Наставника подвергнуть бетатрину? Ты сам — сущий ад на земле!!! — он повернул к Киру лицо с мокрыми, безумными глазами и потеряно произнес:

— Кир… не верь никому… Бог же не мог этого допустить… Страшно как… Бога нет…

Максим, теряя сознание, с металлическим скрежетом экзопротеза по кафельному полу, сполз по стене на белоснежные плитки. Его длинные чёрные ресницы, полуприкрыв глаза, трепетали, как будто его колотил озноб. Он то ли кричал, то ли плакал.

Кир, ругая себя, на чём свет стоит, бросился к нему, пытаясь его поднять, но тело Максима сильно обмякло, и ему просто не хватало сил.

Дверь распахнулась, в душевую ворвался Арден и с ним братья Игорь и Владимир.

— Кир, ты живой? — закричал Арден.

— Я? Да! — чуть ли не со слезами ответил Кир. — Но вот Максим… простите меня, братья… это я виноват…

Арден посмотрел на Максима, который весь трясся, суженными глазами глядя в пустоту перед собой. Арден, похолодев, спросил у сидящего на коленях Кира:

— Господи Боже, что произошло?

Кир, повесил голову.

— Я рассказал ему про истязания и перезагрузки бетатрином… Он что-то вспомнил… он сказал, что владыка отдавал его на растерзание сатане… он сказал… что Бога нет…

— О, Господи, Кир! Что же ты натворил?! Зачем ты это сделал? Ты же мог активировать червя, который в нём! Ему ни в коем случае нельзя было терять сознание, чтобы не взяло вверх бессознательное, именно поэтому я и делал ему операцию без общего наркоза! Зря только парня измучил…

— О чём ты, брат Арден? — испуганно пролепетал Кир. — Ты не предупреждал нас об этом!

В руках Ардена был медицинский бокс. Он бросился к Максиму, раскрыл его, достал фонарик и посветил им в зрачки Максима.

— Он не реагирует… Он без сознания… — со страхом сказал Арден. — Очень плохо. Молись Кир, чтобы, когда Максим очнулся, это был Максим.

Он повернулся к братьям.

— Помогите отнести его в постель. Нужно установить дежурство, не оставляйте с ним ночью сестёр или братьев по одиночке. Держите наготове автошприц с сильным седативным.

— Брат Арден, — слабым голосом от страха спросил Кир. — Что происходит сейчас с Максимом?

— Я сам до конца не знаю. Это может быть всё что угодно: от припадка эпилепсии, из-за безжалостных бетатрировых инъекций до запуска программы на убийство или самоуничтожение. Это теперь станет понятно, только когда он очнётся, и мы посмотрим в его глаза. Братья, в любом случае, мне нужно сделать, ради чего я приехал — ему нужна перевязка. Давайте быстрее заберём его отсюда.

Они вчетвером подняли его и перенесли на постель. Арден попросил братьев поддержать расслабленное тело Максима, пока делал ему перевязку и, когда закончил, уложил его на спину и дал указание пристегнуть его на всякий случай ремнями к кровати.

Кир укрыл его одеялом, поверх которого перекинул и затянул покрепче ремни, и присел рядом на краешек кровати. Вид у него был убитый.

— Так всё хорошо шло… — сокрушался он. — Если бы вы видели, как он светится любовью на богослужении! Это началось сразу после…

— Это признак того, что он — одержим, — со вздохом произнёс Арден. — Если одержимых без экзорцизма погрузить в благодать Духа Святого, то при отсутствии покаяния начнётся страшный откат и беснование. А тут у нас случай беснования, вызванного применением высоких технологий!

— Но мы же на собрании так и хотели, являть ему любовь, погружать в благодать!

— Мда, возможно или ты слишком форсировал события, позвав его на братское богослужение, или мы ошиблись, и прав был Сергей, что он так сломан, что ничего для него уже не сделаешь. Но может быть, это всего лишь то, о чём говорят святоотеческие писания: всегда после большой благодати приходят большие искушения. Но окончательно всё станет ясным, когда Максим очнётся. Если только не начнётся бетатриновая кома…

— А это что ещё такое?!! — с отчаянием вскричал Кир.

— Разрушение личности уже без инъекций бетатрина.

Кир закрыл лицо руками и со стоном проговорил:

— Господи, умоляю Тебя! Спаси брата Максима! Я же видел божественный свет любви в его глазах, я видел: он — Твой!

— Оповестите Совет, — уныло распорядился Арден. — Найдите следующую тройку дежурных. Ах, если бы тут был владыка Питирим, чтобы он возложил на него руки!

— Братья, но это же можем сделать и мы! — произнёс Владимир. — Давайте помолимся об исцелении от одержимости?

Все посмотрели на него и, молча, без раздумий, окружили постель Максима. Они преклонили колени и возложили на него руки. Каждый в сердце своем погрузился в молитву и исихию.

— Мне больно. Отпусти меня. Мне невыносимо больно, — не приходя в себя, странным голосом произнёс Максим, он застонал, и его тело напряглось под удерживающими его ремнями. Но никто из братьев даже не шелохнулся.

— Максим, ты поможешь нам? — с улыбкой спросил отец Александр. — Втроём мы быстрее порежем все эти кабачки! Брат Питирим, ну скажи ему, чтобы он помог нам!

Противоречащий рассмеялся:

— Брат Александр! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно! Брат Максим же избрал благую часть, которая не отнимется у него.

Они засмеялись. Максим увидел, что он сидит на стуле напротив них за столом и держит в руках Евангелие.

— Максим, как же ты умудряешься читать? — всё ещё смеясь, сказал отец Александр. — У тебя же Евангелие перевёрнуто?

Они рассмеялись снова. Максим опустил глаза и понял, что держит Евангелие вверх ногами. Он перевернул его. Отец Александр отложил нож, сгрёб порезанные кабачки в большую кастрюлю и, наполнив её до краев, понёс на кухню. Максим поднял глаза на противоречащего, но тот спокойно продолжал нарезать кабачки. Максим думал так громко… но тот не слышал его мыслей. Максим вскочил, схватил оставленный Александром нож, со всей силы прямо через стол воткнул его противоречащему в сердце. Тот вскрикнул, попытался подняться, посмотрел на него удивленным стынущим взглядом, но тут же упал, уронив стул, и забился в агонии.

— Брат Максим… — в дверях стоял отец Александр и с ужасом смотрел на него. Затем бросился к противоречащему и приподнял его. На полу разливалась большая лужа крови.

— Боже мой… Ты убил его! — омертвевшим голосом сказал отец Александр и с ужасом и изумлением в глазах посмотрел на него — Значит, ты всё видел и так ничего и не понял?

— Наставник… я выполнил твой приказ! — сказал Максим и не узнал собственного голоса. — Я остался верным Богу и церкви до конца! Наша миссия выполнена! Твоё сознание долго было в плену противоречащего, и ты не сразу сможешь осознать и порадоваться этому! Я… даровал тебе такое желанное всем нам освобождение! Отец Александр, надо скорее уходить. Прошу тебя, пойдём скорее со мной! Мы доложим о победе и вернёмся в обитель!

Но отец Александр со скорбью опустил голову:

— Нет, брат Максим… Ты так и не понял, что мы были бы по-настоящему свободны только здесь… Только здесь мы могли бы по-божески жить и быть вместе. Ты, как противоречащий воле Бога, пролил кровь пророка Господнего, и теперь обрушится на тебя гнев Его. Впереди у народа Божьего будет много горя, тебя же ждут только жестокие страдания и бесславная смерть. Но я люблю тебя и жалею. Я намного более тебя виновен в его смерти. Но уже ничего не вернёшь… Прошу только тебя, о брат Максим, покайся, и милостивый Бог ещё сможет спасти тебя, несмотря на то предельное зло, которое ты только что совершил.

Александр замолчал и смотрел на него так, как будто ждал его немедленного покаяния, и Максим застонал: Наставник не приходил в себя. Чары не спадали, не помогла даже смерть противоречащего. Максим стоял на краю адской пропасти отчаяния, он готов был совершить что угодно, лишь бы отец Александр очнулся и был бы снова с ним. Ведь иначе ему своими рука придётся сделать то, к чему он боялся прикоснуться даже мысленно…

— Наставник, пойдем со мной!!! — он уже не говорил, он кричал, и слёзы отчаяния стекали по его горлу и мешали ему говорить. — Прошу тебя!!! Они скоро сюда придут!!!

— Помоги тебе Господь, — с горем в голосе ответил Александр. Он отвернулся и обнял мёртвое тело противоречащего.

Всё кончено. Отца Александра больше нет. Его не спасти. Какие это были страшные минуты… Этой боли выдержать было невозможно… Но боль была от рассуждения… боль была от мыслей… Если не будет мыслей — не будет и боли.

И Максим мыслить себе запретил. Тело стало лёгким, дрожь в руках прошла. Он быстро обошёл стол, вплотную подошёл к отцу Александру и с размаху воткнул ему нож в спину. Наставник вскрикнул и, запрокинув голову, повернул к нему своё побледневшее в предсмертной муке лицо. Максим склонился к нему и со всей нежностью своей души обнял и поцеловал его. Александр с хрипом дышал.

— Ты помнишь, я этого больше всех не хотел, — произнёс Максим, заглядывая в его помутившиеся от боли глаза. — Но я поклялся тебе, мой любимый отец… ты упросил… ты заставил меня. Что со мной? Я одновременно и мёртв от горя, и беспредельно счастлив, что не подвёл тебя. Только ты, мой родной отец, и знал, как я страстно хотел быть послушен Богу до конца. Возможно, сейчас, в плену чар ты не сможешь этого вспомнить и меня простить… Но я люблю тебя всем существом своей души, пасхальная радость моя, люблю больше жизни… Прощай.

Он встал, выдернул нож из спины Александра и, не оборачиваясь, чтобы не видеть его смерть, вышел из трапезной. В дверях он столкнулся с обольщённым, который нёс в руках тяжёлый мешок. Увидев Максима, он вскрикнул и бросил в него мешок. Максим устоял, и, оглушил его ударом в лицо. Кто-то завизжал. Он оглядел себя и увидел, что он весь в крови, а в руке сжимает нож. Он быстро, почти бегом шёл по дорожке. Иногда кто-то встречался ему по пути, но они разбегались.

Он был на окраине Вознесенки. Дорожка кончилась. Сзади кто-то сильно кричал. Экзопротез запутался в высокой сухой траве, и он споткнулся, упал и тут же поднялся, срезав ножом удерживающие его травяные путы. Он бросился бежать дальше, но дорогу ему преградил ручей с темно-свинцовой водой. Он вступил в его воды и вдруг…

— Брат Максим, — услышал он за спиной слабый голос.

Он обернулся. Сзади него стоял отец Александр. Он, белея лицом, часто и поверхностно дышал, изо рта его текла кровь.

— Я прощаю… я люблю тебя… — еле слышно сказал Наставник и замертво упал у его ног.

— И я люблю тебя, отец Александр. Прошу тебя, подожди совсем немного. Я уже иду к тебе.

Он полоснул ножом себе по горлу и опустил руки. По телу потекла кровь… Она стекала по руке, по лезвию ножа и тяжёлыми каплями падала в ручей…

Игорь тряс Ардена, который спал на полу, подложив под голову свою свернутую куртку.

— Что случилось? — вскакивая на ноги, тревожно спросил Арден.

— С ним что-то происходит, — сказал Игорь.

Арден бросился к постели Максим, у которой уже были Кир и Владимир. Максим, мокрый от пота, задыхаясь, что-то несвязно бормотал обрывками фраз, вцепившись пальцами с побелевшими костяшками в края постели.

— Я уже видел это, — сказал Кир. — Ему опять снится кошмар. В прошлый раз он сказал, что ему приснилось, что убил того, кого любил больше жизни. Из сегодняшнего разговора с ним я понял, что он сказал тогда про своего Наставника.

— Принуждение к действию через воздействие на бессознательное, — угрюмо произнёс Арден. — Хотя, может быть, ему снится, что он уже реально совершил? Может быть, поэтому мы его братьев и не можем найти?

Кир со страхом перекрестился и быстро сказал:

— Он не просыпается. В прошлый раз он сам проснулся. Надо его разбудить.

Арден его остановил:

— Не уверен, что это надо делать…

— Почему? — испуганно произнёс Кир.

Арден вздохнул и тихо сказал:

— Признаться, я до боли не хочу увидеть его другим. Тот Максим… был удивительно смиренный и трогательный человек. Мне будет невыносимо больно увидеть его бездушным подонком.

— Брат Арден, — с чувством сказал Кир, — так ты что, боишься, что увидишь смерть его души? А я не боюсь. Я помню, как Иисус сказал отцу умершей девочки: «Не бойся, только веруй», а затем: «Девица не умерла, а только спит». И отец поверил и увидел, как Иисус Христос её воскресил! Если же мы не верим, то зачем же мы молились об исцелении его души?

Арден был пристыжен словами Кира. Он взволнованно перекрестился и вытер выступившие слёзы.

И Кир начал Максима трясти. Но Максим не приходил в себя. Владимир принёс ледяной воды, вылил ему на лицо, но и это не помогло.

— Значит, это не сон, — горестно произнёс Арден. — Возможно, началась бетатриновая кома. Мы ничего не можем сделать. Его может спасти только Бог. Давайте молиться.

И братья вновь преклонили колени и возложили на него руки.

— Костас, я хочу к папе и маме…

Он смотрел на него снизу вверх и охранник, стоящий при дверях, казался ему великаном.

— Послушай, Максимилиан… приходи позже, — оскалился охранник. — Я бы, на твоём месте, не мешал бы сейчас родителям.

— Костас… но я очень хочу к папе и маме!

Костас присел к нему, вытащил пистолет и сказал:

— Лучше посмотри, что у меня есть! — Он разрядил пистолет и дал подержать ему. Пистолет был очень тяжёлый и Максим с трудом мог его поднять. — Не расстраивайся! — похлопал его по плечу Костас. — Когда ты вырастешь, то будешь держать его одной рукой.

В другой раз он был бы и счастлив поболтать с Костасом, но был очень испуган и ещё слабый спросонья.

— Я хочу к папе и маме! — настойчиво просил Максимилиан. — Мне приснился страшный сон. Мне очень больно и холодно. Я боюсь темноты.

— Мне твой отец голову отрежет за это, — со смехом сказал Костас и, поднявшись, постучал в дверь.

— Алексиос, Василики! — позвал Костас. Ему не ответили. — Господин! Госпожа! Простите, но к вам пришёл наследник! Не могу его отговорить, он отобрал у меня пистолет, угрожает им и рвётся к вам!

— Впусти его! — услышал Максимилиан голос отца. Костас отпер дверь, и Максимилиан с благодарностью отдал ему пистолет и, шлепая босыми ногами, побежал к отцу. Отец лежал в постели, а мать в облаке чёрных волос, прикрыв длинными чёрными ресницами сине-зелёные глаза, покоилась на его груди. Увидев его, они заулыбались; а он с разбегу запрыгнул в постель, перелез через отца и, ёрзая, уютно устроился между ними. Они его обняли и с двух сторон поцеловали, он же таял в блаженстве их любви к нему и друг к другу.

— Что случилось, малыш? — спросила мама.

— Мне приснилось, что я потерял вас. Я был один, и мне стало очень страшно! Я искал вас и не мог найти…

— Харитомэно[7], - произнесла мать и погладила его по голове. — Это просто плохой сон. Мы здесь, мы рядом с тобой.

Он прижался к ней, успокаиваясь от её восхитительного запаха, обнял её за шею и поцеловал, потом повернулся к отцу и, также прижавшись к нему, тоже поцеловал.

— Папа, я люблю тебя! Прошу тебя, не надо отрезать голову Костасу. Он хороший. Это я попросил его меня впустить.

Мама засмеялась и сказала:

— Что ты сынок! Костас просто шутит. Разве может твой папа кого-нибудь обидеть? Он просто не знает своего господина так, как знаем его мы.

— Максимилиан! Как же ты похож на маму! Как я люблю вас! — воскликнул отец и прижал их обоих к себе. Потом огромной ладонью погладил его по щеке и спросил: — Хочешь, я отнесу тебя в твою постель и побуду с тобой? — Максимилиан был очень рад, он так редко был с отцом вместе, и он кивнул. — Поцелуй маму, пусть она отдохнёт ещё немного…

Отец, как волшебник, укрылся с головы до ног покрывалом и, взяв его на руки, понес к двери. Когда они проходили мимо охраника, Максимилиан сказал ему:

— Не бойся! Я поговорил с папой насчёт тебя!

— Мой спаситель! Я буду помнить твою доброту вечно! — загоготал Костас.

Отец уложил его в постель и лёг рядом.

— Откуда приходят плохие сны? — спросил Максим.

— Не знаю, сын… но знаю, как защититься от них. Хочешь я тебе открою тайну?

Максимилиан с восторгом кивнул. Отец заговорил загадочным шёпотом:

— Там высоко на небесах есть Бог. Он сильный и Царь всего мира. Когда ты засыпаешь, то попроси, чтобы Он тебя защитил. И он пошлёт Ангелов Своих, чтобы они защитили тебя. А когда проснёшься, то поблагодари Его. И не случится с тобой никакого зла.

Отец провёл пальцем ему по лбу, рисуя крест.

— Только ты никогда и никому не говори об этой тайне, даже маме.

— Почему, пап?

— Бог помогает только тем, кто в него верит. Но мама в Него не верит. А я верю.

Отец повернул его на бочок и прижал лицом к себе.

— Спи, малыш. Никогда ничего не бойся. Ты никогда нас не потеряешь. Потерять можно только тогда, когда перестал любить. Если ты любишь, то помнишь. Пока ты помнишь, мы будем живы, мы будем рядом…

Он начал гладить его по спинке и тихо-тихо очень красиво запел:

Ελάτε άνθρωποι συναντήσουμε μαζί του Χριστού, Του, στο βάπτισμα όλους μας[8] .

— Христос анимнэсомэн… Тон эн то баптисмати… пантас хмас экатаранта…[9] — тихо и красиво пропел Максим.

Арден, вскинул голову и быстро перекрестился.

— Вы слышали? Что это? Что за песня?

— Это Византийский гимн! — воскликнул Владимир.

Максим медленно открыл глаза и увидел Ардена, стоящего рядом с его постелью на коленях. Ему казалось, что он не видел его уже целую вечность и даже соскучился по нему. Внутри голос отца ещё повторял и повторял слова этой замечательной песни. И Максим улыбнулся ему.

— Арден Гарриевич… — тихо сказал он. — Вы здесь? Я рад вас видеть…

Арден промакивал рукой мокрые глаза и сосредоточенно смотрел на него.

Максим с удивлением обвёл глазами незнакомых братьев, стоящих на коленях у его постели, и, увидев Кира, хотел было сесть, но что-то его удержало. Он приподнял голову и увидел, что стянут по рукам и ногам широкими ремнями. Он поднял испуганные глаза на Кира и прошептал:

— Кир… Зачем?!

Кир со вздохом перекрестился, вскочил на ноги и начал трясущимися руками отстёгивать ремни. Максим искал его взгляда, но он, пряча глаза, не смотрел на него, только приговаривал:

— Прости, Максим, потерпи, сейчас всё это уберем. Немедленно всё уберем!

Освободив его, Кир поднял изголовье кровати так, чтобы Максим мог полулежать или полусидеть, затем стал растирать его холодные затёкшие руки. Максим молча смотрел на него. Арден сел на его постель в его ногах, а незнакомые братья встали с колен и стояли рядом. Все молчали. От этого Максиму стало жутко. Он посмотрел на Ардена и спросил:

— Почему вы так на меня смотрите? Я что-то страшное сделал здесь, в Вознесенке? Я… я… на кого-то напал?

Арден глубоко и облегчённо вздохнул и, наконец, улыбнулся.

— Нет, дорогой Максим. Но мы за тебя страшно волновались. Давай не будем сейчас об этом. Ты как себя чувствуешь? Ты можешь встать?

Максим попробовал сесть, затем свесил ноги с постели.

— Со мной все в порядке, — сказал он.

Арден удивлённо снова перекрестился. За ним это сделали и все остальные.

— Велик Господь, — воскликнул один из них, за ним славили Бога все. Он протянул Максиму руку и представился. — Брат Владимир. Можно просто Володя.

— Брат Игорь, — представился другой. — Мы видели тебя вчера на богослужении.

— Я что-то смутно помню вчерашний день, — признался Максим. — Но богослужение я помню… Да! — вдруг озарило его. — Мы же говорили со Стефаном, и я обещал ему, что буду на утреннем богослужении. Сколько времени? Я опоздал?

Братья переглянулись. Максим посмотрел на Кира, ему показалось, что тот онемел. Наконец, Кир опомнился и сказал:

— Нет, Максим, не опоздал. Сейчас раннее утро. — А ты что… ты хочешь пойти на богослужение?!

Максим удивился его вопросу.

— Да… Я же обещал… — он, холодея, всматривался в их изумлённые лица. — Мне же можно? Или я… взаперти?

Кир посмотрел на Ардена, как будто спрашивая его о чём-то. Арден в замешательстве посмотрел на Кира, и Кир, так и не получив ответа, сказал:

— Конечно! Если ты чувствуешь в себе силы!

Максим чувствовал слабость, но, в целом, всё было хорошо. Он испытывал сильное томление в душе, так всегда было, когда его душа жаждала молитвы. Он опасливо заглянул в глаза Ардену и тихо спросил:

— Можно ли мне немного помолиться до богослужения? Можно ли побыть в уединении?

Арден встал и заходил по комнате, сложив руки на груди. Максим с грустью следил за ним глазами, пытаясь понять, что его так взволновало. Наконец, он опустил голову и расстроено проговорил:

— Если нельзя… хорошо, я как-нибудь постараюсь без этого обойтись…

Арден остановился и со вздохом сказал:

— Можно, конечно, можно, Максим! О чём ты вообще говоришь? Помолись! Если мы понадобимся, то мы тут рядом, в соседней комнате отдыха.

— Я зайду за тобой, — сказал ему Кир.

Все направились к двери. Последним выходил Кир, он осторожно закрыл за собой дверь.

Наступила тишина. Максим сполз на пол, встал на одно колено и, прикрыв глаза, вылил из себя то, что звучало в нём тихо, шёпотом, что переполняло его сердце. Он запел сначала негромко и медитативно, затем все увереннее и громче:

Δεῦτε λαοί, ἅπαντες συμφώνως,Χριστόν ἀνυμνήσωμεν,Τόν ἐν τῷ βαπτίσματι… πάντας ἡμᾶς ἐκαθάραντα…

Он пел и пел, не останавливаясь, заканчивая и начиная петь снова. Он слышал внутри себя голос, который подсказывал ему слова… Это была та колыбельная, как из детства. Она говорила ему о том, что надо любить, чтобы помнить, а пока помнишь, все, кого любишь, будут живы, будут рядом. Он вспомнил мужественный голос отца, тепло матери, их объятия и безмятежную нежность. Вдруг он услышал знакомый звонкий смех и губами ощутил прикосновение к глазам любимой Эвридики. Она прижала его руку к своей щеке. Пока любишь — помнишь. Пока помнишь — они будут живы… Они ушли… но Максим всё равно ещё мог любить. Он вспомнил всегда серьёзное лицо Савватия и ощутил его присутствие рядом, совсем рядом с ним. Он увидел его за любимым занятием — чтением книг. Он увидел неунывающего мощного Серафима в своём любимом состоянии — в выполнении жима лёжа, и улыбнулся ему. А для Максима не было ничего желаннее пребывания в молитве. Наставник же был идеалом во плоти. Он превосходил физической силой и боевой подготовкой Серафима, начитанностью — Савватия и силой молитвы — Максима. Удивительно, насколько разными были они. Но любовь их всех объединяла вместе. Теперь нет никого. Он остался один… Серафим и Наставник, наверное, погибли во время той ужасной грозы… Все, кого он любил, на небесах… Но разве боль утраты может заставить его разучиться любить? Сейчас он дотронулся до каждого из них через память и молитву. Память о них — это единственная звезда, которая продолжает гореть, так ярко! Это — последний свет, который исчезнет в лучах восходящего солнца. Ещё немного времени он будет жив, и пока он может дотянуться и притронуться к ним — они не умрут. Пока живёшь — любишь. Пока любишь — помнишь. Пока помнишь — они будут живы. Они будут рядом. Они будут вместе.

Пришли трое братьев на смену, но Арден отослал их, он не мог отойти от Максима. Он пребывал в таком изумлении, был так взбудоражен, что спать ему не хотелось совсем. Он смотрел на Кира, который, прислонившись спиной к дверям, в восторге и с закрытыми глазами слушал изумительной красоты пение Максима, без устали благодаря Господа, и всё время крестился. Владимир, измучившись, спал, склонив голову на подголовник кресла, Игорь же наоборот, терзался кучей вопросов, которые хотел задать Ардену и Киру, но считал это пока неуместным. Наконец, он решился. Он напомнил Ардену и Киру их разговор насчет одержимости и благодати и спросил, не будет ли опасно Максиму снова оказаться на братском богослужении, на что Арден ему ответил:

— Я об этом только и думаю. Я бы сказал: «Нет», но тогда кто ответит мне, что значит всё это!!! — и он указал рукой на дверь, за которой пел Максим. — Я вижу только благодать и действие Господа в нём и не вижу ничего, что могло бы даже напомнить мне о том, что с ним произошло вчера вечером! Он сам-то, хоть помнит об этом?!

Кир всё время смотрел на часы, ему казалось, что время просто застыло. Ему было невыносима преграда в виде двери, отделяющая его от Максима. Внутри него был клубок сложных переживаний, начиная от страха, что Максим снова совершит попытку самоубийства, заканчивая шоком от того смирения, которое он увидел в его бесконечно добрых глазах. Когда Максим заканчивал петь, он весь сжимался от ужаса и был готов вломиться к нему в комнату, чтобы предотвратить беду, когда же Максим начинал петь снова, он прерывисто выдыхал и начинал креститься.

Но вот время подошло. Кир тактично постучал в дверь. Максим оборвал пение. Кир приоткрыл дверь и спросил, можно ли зайти. Максим неуклюже поднялся с пола, и смущённо повернулся к нему.

— Спасибо, Кир, за это время тишины, которое вы дали мне, — произнёс он. — Я только сейчас понял, как же соскучился по медитации и молитве…

Кир обернулся к Ардену с глазами полными изумления. Максим сам быстро одел тунику, куртку, застегнул ботинки и приладил к ноге экзопротез. Он немного посидел на кровати, глядя на него, испытывая в душе непонятный трепет, потом внутренне встряхнулся и, подняв лицо, озарённое доброй улыбкой, проговорил:

— Кир, почему ты так на меня смотришь? Я как-то не так оделся?

Кир в растерянности отрицательно помотал головой. Максим еще больше улыбнулся и сказал:

— Тогда я готов!

Максим встал и быстро пошёл к выходу. Проходя мимо Кира, он обнял его за плечи и потащил за собой. Кир, увлекаемый Максимом, потрясённо оглянулся на Ардена и Игоря. Арден пожал плечами и бросил Игорю:

— Разбуди срочно Владимира.

Максим бодро шагал по дорожке, экзопротез бесшумно помогал ему делать каждый новый шаг. За ним, молча, шли Кир и Арден, а далеко позади их пытались догнать Игорь и Владимир. Они быстро добрались до храма, в который, как и вечером стекались люди. Максим первый здоровался со всеми, и все радостно здоровались с ним. Он вошёл в храм и замер, подняв глаза на изображение Христа на противоположной стене. Взгляд Иисуса пронзил его душу, как солнечный свет радужное стекло, и всё внутри заиграло богатством цвета. В нём снова зазвучала песня, которую шептал тихий голос. Χριστόν ἀνυμνήσωμεν… Он с трепетом перекрестился и, посмотрев на Кира, с сомнением спросил:

— Кир… как ты думаешь, если я попрошусь, позволят ли мне и сегодня петь?

— Какие у тебя сомнения на этот счет? — вопросом на вопрос ответил Кир. — Пойдем!

Они прошли к возвышению, на котором уже собрался хор. Когда регент увидел Максима, он протянул ему руку, и когда тот подал свою, крепко пожал её.

— Спасибо, что вы пришли. Признаюсь, я даже не ожидал, думал, вы уже не придёте!

— Почему же? — спросил Максим. — Раз, по вашим же словам, во мне есть то, что прекрасно, разве это не повод, чтобы сразу же этим послужить Господу? Если вы позволите мне с вашим хором петь утреню, то я, грешный и недостойный, дерзну попроситься к вам в хор и на вечерню.

Регент с восхищением посмотрел на него, и только и смог произнести:

— Конечно! Вы приглашены в наш хор на все будущие богослужения!

Максим с улыбкой обернулся к Киру, а тот одобрительно его обнял и сказал:

— Ну вот, а ты боялся!

Старшим на утренней молитве был другой брат. Максим поискал глазами среди молящихся Стефана и, найдя его, улыбнулся и кивнул ему. Тот ответил таким же приветствием.

Богослужение началось, и Максим, прикрыв глаза, отдался целиком пению и молитве. И снова в центре богослужения было чтение Писания. Читали текст одного из Евангелий о Воскресении Христовом. Прочитав Евангелие, проповедник заговорил о божественной Любви, которая пришла на землю, умалив себя, в образе человека. Любовь стала плотью и кровью. Она стала настоящим человеком и жила среди нас. Туда, где были боль и отчаяние — она приносила надежду, где было равнодушие — приносила милость, где была ложь — приносила правду, где была слепота — приносила свет, где была боль — приносила утешение… И даже распятая на кресте, в конвульсиях жестоких страданий, Любовь совершала дела любви, прощая врагов своих. Но потом для Того, кто принёс свет, наступила тьма, но ненадолго. Он воскрес на третий день. Воскресение Христово — это победа любви, и значит, любовь, принимая смерть, становится сильнее смерти. Она становится бессмертной.

Любовь есть единственная сила, которая может сразиться с самым страшным врагом на Земле, со смертью, и не быть побежденной. Но никто не сможет познать радость Воскресения, если сначала не познает трагедию Креста.

Для того чтобы возродиться и быть достойным новой бессмертной жизни, нужно умереть для всего, что порабощает и делает несвободным: для страхов и для зла, которое делает этот мир холодным, скудным, бедным, жестоким.

Максим слушал и живо представлял себе мучения распятого Христа, и сердца его сжималось от сопереживания и боли. Особенно ярко прозвучали для Максима слова, которые он слышал всегда, но сейчас они дошли до самой глубины его сердца и стали откровением: без креста нет и воскресения. И тогда, именно в ту самую минуту, Максим вдруг примирился со своими страданиями. Готовность пройти через что угодно, лишь бы воскреснуть в Царстве Бога, где нет страданий и слёз, и увидеть воскресших братьев своих, как необычайная радость появилась в сердце его, хотя он понимал, что все его страдания на самом деле — ничтожны, по сравнению со страданиями Христа на кресте.

После проповеди, когда хор запел снова, Максим находился в пространстве радости и света, и когда богослужение закончилось, он повернулся к мозаике Христа и, глядя снизу вверх в Его глаза, прошептал:

— Спасибо тебе, мой Господь! Я так часто страдал и так часто унывал… но сейчас я полюбил страдания, ведь я всей душой мечтаю пребывать с Тобой на Небесах в бессмертии Твоём, но телом смертным всё ещё влачу своё существование здесь. Но теперь я знаю: без крестных страданий нет и воскресения. Благодарю, что Ты мне это открыл!

И он прикоснулся кончиками пальцев к сверкающим камням мозаики, словно хотел передать Христу всю радость своего сердца.

Χριστόν ἀνυμνήσωμεν…Τόν ἐν τῷ βαπτίσματι… πάντας ἡμᾶς ἐκαθάραντα.

— ответил шёпот в его сердце.

К нему подходили певчие и все обнимали его, и он каждому отвечал объятиями. Последним подошёл Кир. В его глазах дрожали слёзы. Максим отметил про себя, каким измученным было его лицо, и участливо спросил:

— Что с тобой? Тебе плохо, Кир?

Кир медленно покачал головой и обнял его.

— Брат Максим… Ты даже не представляешь, как мне хорошо…

Максим тоже крепко обнял его. Киру казалось, что он, как неверующий Фома видит воскресение из мёртвых, которое происходит не когда-то в истории, а здесь и сейчас, на его глазах, прямо рядом с ним.

К ним подошёл Стефан. Максим радостно встретил его улыбкой и спросил:

— Ваше предложение в силе? Я был бы рад, если бы вы уделили мне время.

Стефан удивился его напором:

— Конечно! Вы завтракали? — и когда узнал, что нет, тут же пригласил к себе в дом.

Максим выразил сомнение, насколько уместен визит гостя в столь ранний час, на что Стефан возразил, что для братства, как и для монахов, утро начинается рано, и к этому времени уже никто не спит. И Максим со спокойным сердцем тогда согласился. Стефан приглашал ещё и Ардена, но тот отказался, сославшись, что у него появились срочные дела. Уходя, он строго посмотрел на Кира.

Стефан привёл Максима и Кира в свой дом. Их встретила женщина намного старше Стефана, и Максим тихо спросил Кира, почему у него такая старая жена. Кир засмеялся и ответил, что Стефан не женат. Он, как и некоторые братья и сестры в братстве имеет обет безбрачия, а эта женщина — сестра, которая помогает ему в доме. Ведь это так удобно, помогать друг другу, если возникает в этом потребность. Максим приятно удивился такой практике.

Дом у Стефана был чистым и строгим, под стать самому хозяину. В гостиной стоял большой стол, вокруг которого было много стульев. Стол был быстро накрыт. Стефан усадил их и, помолившись и благословив трапезу, спросил:

— Ну, Максим! Выбирай! Что бы тебе сегодня хотелось посмотреть: выставку картин, которые пишут братья и сёстры, или выставку по истории Церкви?

— Мы договаривались, что вы мне расскажите об истории Церкви, — сказал Максим, — но я очень люблю живопись и с радостью посетил бы и то, и другое, если это возможно.

— Вы любите живопись? — поднял брови Стефан. — И что же предпочитаете?

— Конечно, итальянскую школу живописи, прежде всего работы таких мэтров, как Рафаэль, Тициан, Рембрандт, Рубенс, Пьер Жан Баптист Мари. Но, конечно, очень люблю и русскую живопись: Крамского, Левитана, Айвазовского, Поленова, Куинджи. На определённом этапе у них я учился живописи и, конечно, почитаю их как своих учителей. Но уверовав, всё больше я стал понимать, что люблю их работы только те, которые они посвятили религиозной тематике. Вообще я очень люблю Эль Греко. На мой взгляд, ему особенно удавалось передать молитвенный дух монаха. Хотя может быть, это субъективно: он мне близок, потому что имел греческие корни, хотя его называли самым испанским художником. Его картина «Стигматизация святого Франциска» совершенно особенным образом трогает мне душу. Но всё же отмечу, что в живописи много эмоций и страсти. Она будит успокоившийся ум монаха и терзает прежними страданиями разожжённой плоти. В последнее время мой разум обретает мир в созерцании иконописи, особенно византийской, как идеального сочетание смысла, духа и красоты. Искусство Византии — это всегда прорыв к свету, в нём нет тем тьмы и отчаяния, как в средневековом искусстве Западной Европы.

Стефан слушал его с выражением изумления на лице.

— Как хорошо вы это сказали! Позвольте же спросить… вы имеете греческие корни?

Максим вдруг провалился куда-то вовнутрь себя и тихо сказал:

— Да, моя мать была дочерью… моя мама была гречанкой… Мой отец… я про него мало знаю… возможно и нет…

— Мне радостно, что ваш опыт родственен моему опыту! — с радостью сказал Стефан. — В нашем техногенном веке, после смерти Бога…

— После смерти Бога? — испуганно переспросил Максим, и тут же себя одёрнул:

— Ах да… Бог умер… это сказал Ницше…

— Да, совершенно верно. После смерти Бога, после смерти искусства, трудно найти хороших художников, тем более, иконописцев. Потеряв Бога, искусство потеряло середину, центр, который и притягивал людей. Искусство служило своеобразным катарсисом, оно очищало душу, приуготовляя её как добрую почву, в которую Бог сеял семена веры.

Растерянность бледнела на лице Максима, и Стефан осторожно спросил:

— А вы как считаете?

— Да. Всё так. Я тоже так считаю, — как будто пребывая в своих мыслях, ответил Максим.

Бог умер… это стало ясно уже очень давно… ещё пару веков назад это уже понял один человек… Ему почему-то стало холодно, как будто осколок разбитого ледяного зеркала, поранив глаз, вошёл вовнутрь и вонзился в сердце. Холод прорастал корнями в нём, тянулся к могильнику в центре его души, в котором было захоронено что-то, что никогда не должно было увидеть свет, иначе свет перестанет существовать.

Кир, после всего случившегося, был постоянно начеку. От него не укрылось ни малейшее изменение интонации в голосе Максима. Он тронул его рукой, но Максим не реагировал, его взгляд был обращён вовнутрь себя.

Кир, переполошившись, вскочил.

— Стефан, — сказал он. — Может быть, вы сходите с Максимом в другой раз?

Максим, как очнувшись, нервно улыбнулся:

— Почему, Кир?

— Ты себя неважно чувствуешь.

— Небольшая слабость, и только, — быстро пробормотал Максим. — Для меня общение — это удовольствие, а вы меня собираетесь снова в больничную койку уложить.

— Хорошо, Максим…

Кир медленно сел. Стефан повернулся к Максиму и сказал:

— Ну что ж! Не будем откладывать. Нам надо учесть, что у вас ещё мало сил.

Они быстро допили чай, попрощались с сестрой-хозяйкой и вышли. Выставочный центр находился в одном из домов на окраине Вознесенки, отсюда открывался живописный вид на лесок и поле, которое отделяла неглубокая узенькая речка с тёмной и тяжёлой как ртуть, водой. К ней вёл небольшой спуск, заросший высокой пожухшей травой. Это место показалось Максиму смутно знакомым.

Они вошли вовнутрь двухэтажного здания и по лестнице поднялись на второй этаж. Тут и располагались интерактивные стенды, из которых состояла выставка. Стефан активировал их и начала свой рассказ.

Максим слушал очень собранно, с огромным вниманием, стараясь всё запомнить и ничего не упустить. Стефан достаточно полно и подробно рассказал, что произошло в начале прошлого века, когда после восстаний и переворота к власти пришли безбожные силы, которые направили свою разрушительную мощь, прежде всего, на ортодоксальную церковь. Свой рассказ он подкреплял фотографиями тех лет, цитатами из средств массовой информации, но самое главное — это были личные записи очевидцев тех страшных дней, которые сохранились в их письмах. Увиденное ошеломило Максима. Фото взорванных храмов, тюремные фотографии репрессированных священников, монахов и монахинь, превращение монастырей в лагеря смерти… Максим не мог оторвать взгляда от фотографии, на которой заключённые в монастыре священники вязали рыболовные сети… Они смотрели на него из прошлого века, а он вглядывался в их спокойные, светлые глаза. Ему казалось, что он просто вошёл к ним, застав их за работой, а они повернули к нему свои святые лики. У него перехватило дыхание.

— Погодите… — не отрываясь от их глаз, произнёс Максим. — Что с ними со всеми потом стало?

— Они все погибли в лагерях от голода, непосильного труда, лишений и болезней.

Максима не держали ноги… Стефан продолжил рассказ. Он приводил цифры, и Максим понял, что речь идёт о сотнях тысяч репрессированных верующих, среди которых были как простые люди, как и священнослужители. Половина из них была беспощадно расстреляна, остальные томились и гибли в лагерях… А затем началась страшная и разрушительная война, которая охватила почти всю землю, и к её началу в живых осталось только четыре человека из высшего духовенства.

— Боже… — в волнении воскликнул Максим. — Как же тогда выжила церковь?

Стефан рассказал, что верующим пришлось уйти в подполье. Среди них мужчин уже практически не осталось, и всю ответственность за церковь взяли на себя женщины. Они прятали иконы, спасённые из разрушенных храмов, укрывали выживших и гонимых священников, которые проводили по домам тайные богослужения, но их выслеживали, преследовали и убивали. И не только их, а также всех тех, кто помогал им.

— Наше братство и родилось из людей, которые в то страшное, но благодатное время сохранили веру. Мы — духовные наследники тех страдальцев, которые были убиты или замучены в лагерях за Христа. Их имена известны. Многие сейчас знают их и почитают как святых, и кланяются упавшему из их рук Кресту. Но можно поклоняться упавшему Кресту, а можно поднять и понести его.

Лицо Максима покрылось краской и стало напряжённым. Это заметил Стефан и перестал говорить. Максим поднял глаза на Стефана, его ноздри вздулись от волнения. До него вдруг стало доходить.

— Вы хотите сказать, — медленно произнёс он, — что «Истинная церковь» преследует ваше братство также, как безбожники преследовали ортодоксальную церковь? Вы хотите сказать, что мы — безбожники?..

Он отвернулся от Стефана и посмотрел на Кира, который в предельном волнении смотрел на него.

— Вы хотите сказать, что я не люблю Христа, а мой Наставник и мои братья — слуги антихриста? Вы хотите сказать, что мы уничтожаем церковь Христову? Что ваш епископ — мученик за веру, а мы — его мучители?

Стефан и Кир молчали. Лицо Максим алело, от задохнулся от гнева:

— Да как вы смеете!

— Брат Максим, — мирно и тихо изнутри творимой в сердце молитвы проговорил Кир. — Но разве ты хочешь сказать, что мы не любим Христа? Что я и мои братья и сёстры — слуги антихриста? Разве братья «Истинной церкви» не приходят с оружием в наши посёлки, разве не хватают и не ссылают в монастыри наших священников, где они гибнут под пытками, или возвращаются искалеченными и психически больными? Разве ты сам пришёл сюда не для того, чтобы убить нашего последнего епископа — владыку Питирима?

Максим был парализован. Он стоял, как загнанный в угол зверь и смотрел на Кира, как на своего палача. Кир смотрел прямо в его надорванную душу через его покрывшиеся мутью глаза и беспощадно добавил:

— Брат Максим, я очень ждал владыку Питирима, и готовил себя к принятию священства. Вот, наконец, я признался, ты всё знаешь. Что ты теперь со мной сделаешь?

Максим перевёл взгляд на фотографию, с которой ясными спокойными глазами смотрели на него плетущие сети священники. Время остановилось. Оно ждало его ответа. Глядя им в глаза, Максим вытащил нательный крест, прижался к нему трепещущими губами, перекрестился и прошептал:

— Святые мученики и исповедники… Вы своими страданиями освятили всю землю… помогите нам подражать вам в вере и терпении… Да упразднятся расколы в церкви нашей, да будут все едины… Да помилует Господь нас, далёких потомков ваших…

Он спрятал крест и, прижав через одежду его рукой к груди, повернулся и Киру и сказал:

— Я ничего не сделаю с тобой. Я люблю тебя, враг мой.

Он приблизился к Киру и обнял его. Кир, пораженный и огорчённый его словами, тоже обнял его.

Максим попросил отвести его обратно в больницу, сославшись на то, что устал. На самом деле, ему очень хотелось побыть одному и помолиться. Он сердечно поблагодарил Стефана за рассказ и, прощаясь, напомнил о его обещании показать ему выставку картин. И они с Киром пошли в сторону больницы. Максим медленно брёл по дорожке. Он молился и молчал. Кир тихо шёл следом. Когда они добрались до его комнаты, Максим обернулся к Киру и попросил его к нему не входить. Кир с пониманием кивнул и с волнением закрыл за ним дверь. Он не услышал, как Максим отходил, наоборот, он почувствовал, как тот с другой стороны тяжело прислонился к двери. Он тоже опёрся на дверь и прикоснулся ладонью к её поверхности, как будто бы хотел дотронуться до него через её толщу.

— Странно устроена жизнь, Максим, — тихо сказал он. — Ты хочешь стать священником, хочу стать священником и я. Ты имеешь безбрачные обеты, безбрачные обеты имею и я. Ты готов умереть за Христа, готов умереть за Христа и я. Ты любишь меня… люблю тебя и я. Почему же мы с тобой враги? Почему мы не можем быть, как братья, вместе?

Максим это услышал. Он молчал. Он знал почему: Кира впереди ждала вечная жизнь, его же — вечная смерть.

— Прошу тебя, только будь аккуратнее, не соскользни! А то потом костей твоих не соберёшь! — Сказал Сергей, поддерживая Антона.

Антон с большим трудом, проваливаясь в снег, забрался на уступ повыше и присвистнул.

— Что там? — с нетерпением спросил Сергей.

Антон посмотрел на братьев, стоящих внизу около пикапов, и крикнул:

— Я вижу огромный чёрный квадрокоптер. Лежит на скалах опасно, под углом, прямо на краю обрыва. Его завалило лавиной. И больше никого. Не единой души!

— Куда же все подевались?! — удивился Сергей.

— Могу только предположить, — сказал Антон. — Они устроили засаду и перегородили квадрокоптером дорогу. Внедорожник должен быть на этом участке между нами и ним. Но его тут нет!

Антон взглянул вниз и ахнул.

— Братья… Я что-то вижу! Под обрывом кто-то лежит! Кажется… он мёртв…

— Арден!!! — заорал Сергей. — Хватай медицинский бокс и давай скорее вниз!!!

Михаил нашёл удобный спуск и они, оставив двоих братьев у пикапов, вшестером стали спускаться вниз. Первым добрался до тела Филипп.

— Это не владыка Питирим! Это один из них! — крикнул он остальным. — Подойдите, посмотрите. У него на теле снегом насыпан знак в форме креста! Для чего они это сделали?

Братья, тяжело дыша, пробрались по глубокому снегу и приблизились к нему.

— Это они его отпели, — сказал Ефрем. — И бросили. Видно, спешили…

Сергей приблизился и посмотрел в лицо лежащему человеку.

— Кто-нибудь засекал время, сколько прошло с момента, как оборвалась связь с Андреем?

— Больше двух часов прошло — это точно, — грустно сказал Арден. — Но посмотрим, что можно сделать….

Он вытащил биосканер и провёл им над телом. Потом поднял на братьев взволнованное лицо и сказал:

— У него перелом руки, позвоночника и повреждение осколками спинномозгового нерва, внутреннее кровотечение. Но шанс есть: остановка сердца произошла недавно, всего минут пять назад. Возможно, когда они отпевали его, оно у него слабо, но билось, и они не смогли прощупать пульс… Сергей?

Сергей замотал головой:

— Арден, что ты собираешься сделать? Эта опасная тварь уже в аду, давай оставим всё, как есть!

Арден посмотрел на него с нескрываемым удивлением.

— Сергей, и это речь христианина? Ты даже когда ещё верующим не был, пытался откачать подстреленных террористов! Теперь ты, наконец, стал принципиальным?

Сергей молчал.

— Прошу тебя, брат Сергей! У него истекает время! Ты же знаешь: его сердце в отсутствии кровообращения может оставаться неповрежденным двадцать минут. Повреждение мозга наступает через пять минут после остановки сердца при нормальной температуре, и эти пять минут уже прошли! Но он охлаждён из-за того, что лежит в снегу, значит, у него есть минимальный шанс, если в течение этих оставшихся пятнадцати минут мы погрузим его в гибернацию! У нас остаётся очень мало времени, чтобы спасти ему жизнь, но через гибернацию мы можем выиграть для него ещё немного времени!

Он поднял голову и крикнул стоявшим у пикапов братьям:

— Михаил, Алексей! Несите срочно комплект для гибернации, он в нашем пикапе в багажнике в оранжевом боксе! Умоляю вас, только скорее!!! Не забудьте восьмилитровый пакет с криораствором!

Он, проигнорировав отстранённо стоящего со сложенными на груди руками Сергея, повернулся к остальным рядом стоящим братьям:

— Дорогие, помогите! Засеките время! Скорее снимите с него шлем! Снимите этот бронежилет! Мне нужно вставить катетер в его подключичную артерию! Только, пожалуйста, аккуратнее, чтобы не сместить позвонки!

Братья быстро выполняли указания Ардена. Прибежали, задыхаясь, Михаил и Алексей, притащили гибернатор и криораствор. Арден старался всё делать быстро, но без суеты, мужественно не глядя на время. Он открыл крышку ящика, представляющую собой экран монитора, активировал питание. Они надели на руки, на ноги и на шею человека хомуты с автошприцами, которые ввели в артерии. Последний хомут аккуратно надели на грудь в области сердца, проткнув иглой грудину до аорты.

— Криораствор готов, температура десять градусов, — сообщил прибор. — Активировать гибернацию?

— Время? — наконец позволил себе спросить Арден.

— Двенадцать минут… — сообщил Антон.

— О, Боже… помоги ему! Только в Твоей власти его спасти! — коротко взмолился Арден, перекрестился и активировал гибернацию.

Пока длилась процедура замещения крови охлаждённым физраствором, Арден звонил в Луговое и давал указания по подготовке операционной. Когда гибернатор сообщил, что процедура завершена, они быстро вынули из артерий иглы, сняли хомуты. Застывшее окаменевшее тело переложили на носилки и, надрываясь, потащили по крутому склону к пикапам наверх.

Арден ворвался в свою прихожую и, увидев приехавших из столицы пациентов, с мольбой попросил его извинить, что он не сможет сегодня их принять, объяснив, что у него срочная операция, и это вопрос жизни и смерти. Сразу за этими его словами, ввалились братья с носилками и быстро прошли в комнату, оборудованную под операционную. Там осторожно переложили тело на операционный стол. Одежду удалось снять, только разрезав её лазерным резаком, до того прочной была ткань. Арден активировал хирургический робокомплекс и, помолившись, одел 3D-очки и приступил к операции.

Сначала он вынул осколки костей из нервной ткани, затем отлил из медицинского пластика имплантанты недостающих костей и установил их в позвоночнике.

— Разрыв спинномозгового нерва неполный, — сообщил Арден. — Но, даже если он выживет, по-любому, это — паралич нижних конечностей. А может и верхних тоже. Но это мы сможем узнать, если сможем вывести его из гибернации. Если сможем…

Он устранил причину внутреннего кровотечения и, поняв, что время гибернации на исходе, не стал заниматься переломом руки. Они снова присоединили гибернатор и, выведя из организма криораствор, снова влили ему его собственную кровь, после чего перевезли его в реанимационную капсулу, активировали режим восстановления утраченных жизненных функций и стали ждать. Когда температура тела поднялась до нужного уровня, автоматика запустила электроимпульсную стимуляцию сердца.

— Давай, сынок, давай! — глядя на парня через стекло реанимационной капсулы говорил Арден. — Господи, хоть я не знаю имени его, но прошу Тебя о нём! Даруй ему ещё время жизни, чтобы обрести покаяние!

Сердце не запускалось. Арден грустно опустил глаза:

— Эх, сынок… Видно, хорошо тебя отпели…

Он с сожалением вглядывался в его мраморное, успокоенное смертью лицо.

— Куда теперь будем девать труп? — сложив руки на груди, спросил Сергей. — Не будем же мы хоронить его на братском кладбище? Может, прикопаем где-нибудь вне кладбищенской оградки как убийцу без надгробия?

Арден молчал. Сердце не работало, надежда гасла. У Ардена на глазах от жалости, усталости и разочарования появились слезы. Он понял, что нужно за парня помолиться, но не мог это сделать в присутствии Сергея из-за его неверия. Он попросил Сергея выйти, и тот, пожав плечами, ушёл. И, когда за ним хлопнула дверь, Арден через тактильные иллюминаторы реанимационной капсулы возложил парню на голову руку и горячо взмолился:

— Господин мира и миров Творец! Я знаю, что для Тебя всё возможно, но Ты, как часто говорил нам владыка Питирим, ждёшь, чтобы человек со своей стороны сделал всё зависящее от него. Вот, Господи, мы сделали всё, что могли, дело за Тобой. Яви же, Чудотворец, Свою силу и славу!

Когда замолчал и посмотрел на висящий над головой пациента монитор, сердце не билось. Арден тяжело вздохнул, опустив руки, и побрёл к выходу. Вдруг оборудование подало сигнал. Он обернулся, посмотрел на монитор и обомлел… сердце с перебоями, но билось!!! Господь ответил на молитву!!! Значит, Господь также, как и он надеялся на этого парня, надеялся на его покаяние! Воистину, это было чудо! Арден быстро вернулся, отключил стимуляцию сердца, и оно продолжало биться, активировалась искусственная вентиляция легких, на щеках парня появился жизненный цвет. Но оставалось только понять, сможет ли работать мозг. Сканирование показало, что его функции пока не восстановлены. Арден вышел в прихожую, где его ждали все остальные братья. Никто, оказывается, не расходился. По их спокойным лицам было видно, что они пребывали в молитве.

— Сердце работает, дыхание есть, — глядя на Сергея, взволнованно сообщил Арден. — Но активировать мозг рано. Слишком много времени прошло после остановки сердца, слишком долго он был в гибернации. Надо дать ему время.

Сергей перекрестился и удивленно посмотрел на Ардена.

— Арден, — тихо сказал Сергей. — Я и все твои пациенты, которым ты спас жизнь, считаем тебя гением… Но, Арден, если что-то случилось с ребятами, я лично отключу системы жизнеобеспечения у этой твари. Ты же не обидишься на меня за это?

Арден обвёл глазами присутствующих и спросил:

— А как вы считаете, братья? Если мы узнаем, что покушение было успешным, мне продолжать послеоперационные реанимационные действия?

— Делай так, как тебе подсказывает сердце, — сказал Ефрем. — А мы будем молиться.

— Аминь, — подумав, каждый ответил вслед за ним.

Сергей нахмурился и опустил глаза в пол.

Прошла полная молитвами ночь, и наступил следующий день, но вестей от Андрея и владыки Питирима никаких не было. Многократные попытки связываться с Андреем ничего не дали: его псифон был недоступен. Вскоре стало понятно: владыка Питирим и Андрей не добрались до Вознесенки. Арден с головой ушел в работу: у него было много пациентов, в основном это были те, которые узнав, что он уволен с работы, нашли его и пришли, чтобы продолжить лечение. Иногда приезжали новые пациенты: через «сарафанное радио» люди узнавали о нём. Операционный комплекс, который он купил на полученные гранты и, продав правительственные награды, работал без остановки. Передышка нужна была людям, но от такой сильной тревоги за близких людей спасала только работа.

Отчаяние пришло на следующий день, когда вышли все сроки. Ребята уже давно должны были быть в посёлке, даже если им пришлось остановиться на ночлег в лесу. Но их не было. Когда Арден после короткого отдыха спустился из своей комнаты в операционную, он увидел Ефрема и Сергея, стоявших около реанимационной капсулы и глядевших на лежащего в ней человека. Когда Арден вошёл, к нему повернулся Сергей, и он увидел в его глазах слёзы.

— Они что-то сделали с ними! — с отчаянием выкрикнул Сергей. — Они всё-таки достали их!!!

— Арден, — тихо сказал Ефрем. — Как дела у этого парня? Можно ли вообще что-то сделать, чтобы он очнулся? Он наверняка всё знает, нам нужно поговорить с ним.

Арден взглянул на мониторы и задумчиво потёр подбородок.

— Мозг жив, он восстанавливается, — сказал он. — Но вряд ли сейчас возможно что-то сделать. Я бы дал ему ещё сутки, как минимум.

— Братья, нам невозможно ничего не делать! Нужно начать их искать! — С волнением сказал Сергей.

Ефрем кивнул, соглашаясь:

— Да, надо начать поиски общими силами с Вознесенкой. Сергей, свяжись с братом Стефаном. Организуем поисковые группы.

На третий день Арден и Сергей собрались, чтобы оценить состояние своего пациента. Сергей вернулся из поискового рейда и выглядел очень уставшим: его лицо было обветренным и удрученным. Он с видимым нетерпением ожидал, когда Арден закончит все тесты. Наконец Арден повернулся к нему и сказал:

— Тело вышло на нужный уровень жизнеобеспечения. Можно попробовать активировать функции мозга. Но сможет ли он очнуться или останется в вегетативном состоянии — это в руках Бога. Начинаю вывод из медикаментозного сна. Это займет какое-то время. Помолись, Сергей.

Система сообщила, что выход из седации состоится через 6 часов 3 минуты. Начался обратный отсчёт.

— Разбудите меня, когда этот палач очнётся, я хочу взглянуть ему в глаза, — сказал Сергей и пошёл по лестнице на второй этаж, где располагались спальные комнаты.

Арден опасался отходить от реанимационной капсулы. Он попросил притащить ему кресло и, усевшись рядом, попытался заснуть.

Ещё до назначенного системой времени выхода из глубокой седации, Ардена разбудил грохот. Он вскочил и ужаснулся: его пациент бился внутри реанимационной капсулы. Казалось, он хотел вздохнуть, и это ему не удавалось, и он совершал бесцельные движения руками, пытался приподнять голову и со стуком её опускал.

— Шесть часов, три минуты, — сообщила система. — Внимание, выход из глубокой седации.

Человек открыл глаза. В его взгляде не было смысла. Он вцепился руками в кислородную маску и сорвал её с лица, вырвал изо рта трубку и, с хрипом дыша, стал вырывать из рук катетеры. Стены капсулы забрызгивались венозной кровью. Наконец, он набрал в грудь воздуха и издал жуткий вопль. Он бился и кричал так, что Арден в испуге и замешательстве не знал, что делать. Он как оцепеневший стоял, прижавшись к прозрачной поверхности капсулы, и с ужасом смотрел на происходящее. Сверху, громко топая по лестнице, сбежал Сергей и бросился к нему. Арден глянул на мониторы.

— Повышенная агрессия, выход из седации по шкале Ричмонда, как минимум три плюс! У него сильные боли! — закричал он и срочно ввёл необходимое обезболивание. Наконец, человек перестал биться; он лежал и, тяжело дыша, смотрел перед собой остановившимся взглядом.

— Приходит в себя, — с дрожью в голосе сказал Арден, — но я не знаю, сможем ли мы вступить с ним в общение.

Он наклонился к капсуле и произнёс:

— Вы слышите меня?

Человек вздрогнул. Он слышал. Его взгляд напрягся, он начал шарить вокруг себя глазами. Его дыхание участилось, он слабо двигал губами, казалось, хотел что-то сказать, но не мог.

— Вы можете говорить? — взволнованно спросил Арден.

Человек силился что-то сказать. Арден отодвинул верхнюю часть капсулы и, низко наклонившись к нему, прислушался и услышал:

— Выбирайся… я… люблю тебя…

Арден потрясенно выпрямился и взглянул на Сергея.

Глаза человека прояснялись. Он пытался сфокусировать взгляд, но это ему не удавалось. Он пытался приподнять голову, но бессильно ронял её снова. Его волнение нарастало:

— Где я?!! — вдруг заорал он. — О, Боже, где я?!! Где отец Александр?!!

— Сынок, тише, успокойся, — с сильно бьющимся сердцем ответил ему Арден. — Ты в Луговом. Ты упал с обрыва. Мы тебя нашли, с тобой всё будет хорошо!

— В Луговом?! — вскричал он.

— Мы тебя спасли. Мы смогли вернуть тебя к жизни.

— Что вы наделали, слуги противоречащего!!! — заорал человек. — Мне нельзя быть живым!!! Вы отняли у Бога жертву за жизнь брата!!! Вы выкрали с алтаря богоугодную жертву!!!

Арден в замешательстве молчал. Человек посмотрел на него злобным безумным взглядом и с яростью выпалил:

— Где отец Александр?! Он выжил?!

— Я не знаю, прости… Но никого кроме тебя мы не нашли. Возможно, он выжил, и они ушли…

— Они не могли уйти!!! Они не могли бросить меня!!!

Человек стал терять сознание.

— Арден! — испуганно сказал Сергей. — Держи его!

Арден сделал поддерживающую инъекцию, дыхание человека выровнялось. Он лежал спокойно с закрытыми глазами.

— Всё будет хорошо. Отец Александр точно жив, — спокойно повторил Арден. — Как зовут тебя, сынок?

Человек повернул к нему голову, открыл свои большие, почти бесцветные светло-голубые глаза и тихо сказал:

— Меня зовут… Савватий. Я знаю вас… вас зовут Арден… вы — нейрохирург….

Арден кивнул. Савватий в ответ кивнул ему тоже и тихо проговорил:

— Арден… почему я не чувствую тела?

Арден, не опуская глаз, ему ответил:

— У тебя перелом позвоночника… Возможно, это паралич. Но не волнуйся, мы что-нибудь придумаем.

Савватий прерывисто вздохнул и прошептал:

— Арден… если после совершения этого вопиющего кощунства в вас осталось хоть что-то человеческое… прошу вас, позвольте мне умереть… Верните Богу то, что украли, что вам не принадлежит… Я… я знаю закон!.. Я знаю свои права!.. Я требую эвтаназию!

Арден быстро глянул на Сергея и тихо сказал:

— Сынок… Я не могу тебя убить. Я знаю, что сейчас эвтаназия — узаконенная процедура, но я — христианин. И, кроме того, я, как врач, давал клятву Гиппократа, что не делают сейчас современные врачи, а в ней были такие слова: «я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу возможных путей для осуществления подобного замысла».

Савватий глухо застонал, как будто его душу разорвала боль:

— Господи… Я везде подвёл Тебя… я не смог ни достойно жить… ни достойно умереть…

Из его глаз полились слезы.

— Тут я с тобой соглашусь, — с недоброй интонацией произнёс Сергей. — Действительно, что тебе не давало достойно жить и быть человеком? Отвечай!! Где внедорожник?! Где ребята?!! Что вы с ними сделали?!

Савватий рукой утёр слёзы и перевёл на него взгляд, полный холодного злорадства, и хрипло сказал:

— Они не спаслись… Мои соболезнования… Мы расстреляли внедорожник из всех стволов. Не выжил никто. Всё-таки хоть в этом, Господи, я Тебя не подвёл! А теперь… теперь вы дадите мне умереть?!

Сергей закричал, как раненый зверь. Арден в ужасе закрыл лицо дрожащими руками, после обнял Сергея и выволок его в прихожую. Сергей не выдержал и зарыдал.

— Свершилось… Всё… Они добились своего… Они уничтожили пророка Божьего… О, как больно, Арден, как же больно… Вот, что испытывали апостолы, когда распяли их Учителя — Христа…

— Ну что ж, Сергей, — поднял почерневшее от горя лицо Арден. — Апостолы остались без Иисуса, но были ещё живы. Смотри, сколько дел совершили потом они, обратив в веру Христову всю Землю! И мы ещё живы! Владыка Питирим пожертвовал жизнью, чтобы мы с тобой обрели священство. Послужим же Господу в сане пресвитеров! Благовестие и забота о народе Божьем не должны прекратиться…

Сергей с отчаянием посмотрел на дверь в операционную:

— Что же теперь с ним делать? Арден! Хоть режь меня, но ты был не прав, что эту тварь оживил.

Арден тяжело вздохнул:

— Сергей, помнишь, как было в притче о милосердном самарянине? Он спас человека, которого изранили разбойники, и ушли, бросив его едва живым. Мимо проходил священник и, увидев его, прошёл. Потом мимо проходил левит и, увидев его, даже подошёл поближе посмотреть, но обнаружив, что он ещё живой, также пошёл дальше. И только самарянин сжалился и помог ему. А ведь раненный человек был иудеем, и, следовательно, был ему врагом. Неужели, Сергей, мы с тобой стали бы иллюстрацией к данной притче? Ведь мы с тобой — священники! Мы подошли и, увидев, что можно помочь… пошли бы дальше? Нет, это невозможно! Как я потом Господу буду в глаза смотреть, ведь благодаря Его милости сошлись, как бы случайно, три фактора: Он поддержал жизнь в этом человеке до нашего прихода, я обладаю квалификацией достаточной, чтобы спасти ему жизнь, а в пикапе лежал гибернатор!!

— И четвёртый фактор: ты читал Евангелие, — грустно буркнул Сергей. — Притча, на мой взгляд, подошла сюда с натяжкой: тот иудей не был боевиком, убившим твоих друзей. Но в целом я мысль твою понял. — Сергей встал и с волнением подошёл к окну, сжимая в душевной боли руки. — Арден, ты вглядывался в его глаза? У него глаза религиозного фанатика, которые, в сочетании с его внешностью белокурой арийской бестии, вызывают у меня только однозначные ассоциации. Ты знаешь историю замка Вевельсбург в Германии, в котором было училище по идеологической подготовке офицеров СС? Вполне обычный замок, основанный пятьсот лет назад. До начала прошлого он века был заброшен, пока его не посетил один из главных деятелей Третьего Рейха и организатор Холокоста, который решил сделать здесь кузницу кадров СС. После «Конечной победы», как он утверждал, в замке должен будет находиться «центр мира». Почему именно там? Да потому что где-то в этих лесах Герман победил римлян, кроме того, замок треугольной формы, а этот идеолог был склонен к оккультизму. Вевельсбург был своего рода эсэсовским монастырём, в котором раз в год генерал ордена проводил заседание тайной консистории. Здесь все, кто принадлежал к высшему руководству ордена, должны были упражнять свой дух в искусстве сосредоточения. Судя по рассказам, там происходило много тёмных дел, свидетельством тому — выложенное «Чёрное солнце» на полу Зала обергруппенфюреров.

— Сергей, мне нехорошо, — с ужасом проговорил Арден. — Ты думаешь, в обители происходит то же самое?

— А ты так не думаешь? Что за человеческое жертвоприношение они с ним совершили? Его жизнь отдали за жизнь этого капеллана Александра? Что за алтарь Божий? — Сергей схватился за голову руками. — Господи, что нам с таким теперь делать? Одно утешает: он парализован и не так опасен. Но прошу тебя, не заставляйте меня дежурить рядом с ним. Если он не так на меня посмотрит, я боюсь, что у меня не хватит духовных сил и я вломлю ему.

Арден вздохнул и сказал:

— Хорошо, Сергей! Но мужайся: братьев в общине после арестов осталось совсем мало, всё равно рано или поздно придётся.

— Лучше поздно, чем рано, — проворчал Сергей. — Я пришлю вместо себя сегодня кого-нибудь.

На следующее утро Савватий наблюдал за человеком, стоящим над ним. Под его пристальным взглядом человеку было неуютно. Когда тот набрал в легкие воздух, чтобы что-то сказать, Савватий упредил его:

— Не надо ничего говорить. Меня устраивало, когда вы молчали.

Человек выдохнул, помолчал, но всё-таки сказал:

— Хорошо… я понимаю. Знаешь, я даже не могу себе представить, что ты сейчас чувствуешь, запертый в своём теле. Я хотел бы, но не знаю, как облегчить твои страдания! Если ты захочешь поговорить…

Савватий со злостью его оборвал:

— Есть такая тяжёлая форма духовного насилия над человеком, о которой нас предупреждали на каретативной практике в обители. Когда готовили для служения в госпиталях. Проповедовать Бога прикованному к постели человеку, который слышать о Нём ничего не хочет, зная, что он не может от тебя никуда деться! Теперь я на своей шкуре испытываю это! — его губы скривились в страдальческой усмешке. — Поверьте, если бы я мог, то я бы сбежал, только бы вас не видеть, и захлопнул бы за собой дверь!

— Савватий…

— Замолчите!!! — с яростью закричал Савватий. — Прошу вас, отойдите!!! Сделайте так, чтобы я перестал вас видеть!!!

Человек тяжело вздохнул и с сокрушением сказал:

— Конечно… прости меня, пожалуйста… Если тебе всё-таки захочется помолиться, я могу почитать тебе псалмы…

Савватий в бешенстве закрыл глаза, чтобы сдержаться… Он не открывал их до тех пор, пока не услышал, что человек отошёл от капсулы, тогда он открыл глаза, переполненные слезами, и прошептал:

— Господь мой… молю тебя… защити мою бессильную душу…

В комнате была тишина. Сигналы, которые издавали медицинские приборы, какими бы тихими они не были, но они сводили с ума. Разум Савватия вскипал злобой, ранее абсолютно чуждой ему. Он попытался размышлять о её причинах, но не мог сосредоточиться, он понял только одно: это, скорее всего, был тот самый праведный гнев, спасающий душу от воздействия дьявольского, о котором им рассказывали в обители: для того, чтобы стать неуязвимым для зла, зло нужно возненавидеть.

Он попытался внутри сосредоточиться, чтобы помолиться Господу, но внутри были только холод и ненависть. Если бы под рукой был молитвослов, чтобы разумом зацепиться за благодатные молитвы! Он, вывернув голову, посмотрел вбок и увидел человека, сидящего рядом в кресле. В руках он держал Библию и читал её.

— Хорошо, — через силу согласился Савватий, — читайте. Девяностый псалом. Пожалуйста…

Человек поднял на него спокойные глаза, полистал Библию и начал читать:

— Ты, что у Вышнего под кровом живёшь, под сенью Крепкого вкушаешь покой, скажи Господу: «Оплот мой, сила моя, Ты — Бог мой, уповаю на Тебя!», ибо Он избавит тебя от сети ловца и от язвы злой, своими крылами осенит тебя, и под сенью перьев Его найдешь укром. Щит твой и доспех твой — верность Его!»

Молитва действовала на душу Савватия, как анестезия. Внутри стала утихать душевная боль, притуплялась эта неясная, безотчётная злоба. Когда человек закончил псалом, он замолчал.

— Почему ты любишь этот псалом, Савватий? — спросил человек.

Савватий удивился вопросу, и задумался, действительно, почему? Он ответил:

— Когда я слышу этот псалом, я слышу речь наставника ученику, выражающего уверенность в полной безопасности человека, который надеется на Бога и пребывает в общении с Ним. В нём все выгоды полной надежды на Бога.

— Я тоже люблю этот псалом, — сказал человек, — и всегда размышляю: как странно, что именно строчки из этого псалма процитировал дьявол, искушая Иисуса в пустыне, когда призвал его совершить самоубийство и броситься с высоты вниз, при этом положившись полностью на Бога. И какая нужна духовная трезвость, чтобы различать добро и зло, чтобы человеку, воспитанному в библейской традиции отвергнуть слова, сказанные в самом Писании?

Савватий искоса посмотрел на него и сказал:

— Я тоже размышлял об этом, и пришёл к выводу: главное не что тебе говорят, а кто.

— Я с тобой полностью согласен, — оживился человек. — Но, чтобы прийти к таким выводам нужно иметь опыт различения духов. И, судя по всему, ты его имеешь.

— Не льстите мне, — холодно ответил Савватий, — просто дело в том широком образовании, которое я получил. Наличие образования позволяет покинуть узкие границы категорий. Оно дает видеть явления в их взаимодействии.

— Ты имеешь богословское образование? — спросил человек. — Ты получил его в обители?

Савватий кивнул и дополнил:

— И лингвистическое светское, которое получил в военной академии. Я знаю многие современные языки. В обители я изучил древние…

— Древние? — с интересом переспросил человек.

— Да… библейские языки. Я очень хотел читать Писание на языке оригинала, ведь псалмы, сложенные по правилам еврейской поэзии, часто достигают изумительной красоты и силы.

— Ты читаешь Писание на древнем иврите?! — удивился человек.

— Да… — немного сконфуженно сказал Савватий, — и на древнегреческом. Иногда в библейских текстах есть большие вставки на арамейском, поэтому я изучил и арамейский.

Человек привстал, взволнованно подошёл к капсуле Савватия и посмотрел на него в чрезвычайном удивлении.

— Погоди… ты знаешь арамейский? Какой диалект?

— Койне, — ответил Савватий, и добавил: — Хотя, конечно, изучил и имперский арамейский, но он так унифицирован, что трудно про него сказать, что он имеет диалект.

— О, мой Господь! — воскликнул человек и зашагал по комнате.

Савватий молчал и ждал каких-то объяснений такому его удивлению.

Наконец, человек подошёл к капсуле так, чтобы появиться в его поле зрения и сказал:

— Савватий, если я покажу тебе один текст на койне, ты сможешь его прочитать?

Глаза Савватия расширились. Он испытал ажиотажное волнение, какое всегда испытывал при встрече с древними рукописями, и быстро кивнул. Человек прерывисто вздохнул и сказал:

— Подожди меня, пожалуйста! Я сбегаю домой и принесу его тебе.

Он бросился к дверям, но потом остановился и повернулся.

— Савватий… Могу ли я надеяться, что ты не совершишь в моё отсутствие никаких глупостей?

Савватий смекнул, если человек боится, значит, он в своём состоянии может что-то сделать. Об этом надо будет подумать. Он усмехнулся и сказал:

— Если вы считаете, что могу, то я это непременно сделаю. Но только после того, как увижу этот текст. — Савватий увидел, что человек колеблется, и тихо добавил: — Я обещаю вам, что я вас дождусь.

Человек глянул на него, кивнул и быстро вышел.

Савватий начал судорожно осматриваться, насколько позволяла ему его подвижность. Он понял, что может опираться на левую руку и немного приподниматься, правая рука от локтя до кончиков пальцев была в гипсе. Он приподнял покрывало, которым был укрыт до пояса и оглядел себя, потому что не чувствовал своего тела. На нём не было одежды, и никаких датчиков тоже не было, очевидно наблюдение за функционированием организма производилось дистанционно через сканер, который был расположен над ним. Вокруг не было никаких силовых кабелей, никаких острых предметов. Он вспомнил, как в учебке их учили на случай пленения для совершения самоубийства использовать оконное стекло. Но до него ещё надо было добраться, чтобы его разбить. Савватий ударил в купол капсулы, но понял, что он из прочного пластика и не подойдёт для его целей. Значит, когда представится возможность, он попробует перевалиться через бортик капсулы и, используя одну руку, добраться до окна.

Человек быстро вернулся. У него была в руках большая папка. Он положил её на столик около кресла, раскрыл её, достал из неё пергамент, упакованный в пластик, и подал Савватию, который схватил его и поднёс к своим глазам. От удивления по его руке прошла дрожь. Он поднял на человека глаза и непослушным языком произнёс:

— Откуда это у вас?

Настало очередь удивиться человеку:

— А ты что, знаешь, что это?

Савватий приподнял голову и посмотрел на папку:

— Если я правильно догадываюсь, то у вас в этой папке должны быть и другие свитки, найденные в том же месте?

Человек, казалось, потерял дар речи. Он смотрел на Савватия в чрезвычайном изумлении.

— Нет… ты этого не можешь знать, если только ты не…

Савватий вгляделся в его лицо и сказал:

— Простите… а как вас зовут?

— Меня зовут Антон Сибиряков.

— Антон Иванович? — изумился Савватий и лихорадочно заговорил: — Я вас знаю! Вы руководили археологическими раскопками в окрестностях Арабуна, недалеко от Назарета. Мы тогда зачистили эту территорию от террористов, и вы попросили дать вам возможность осмотреть эту местность. По вашим словам, исследование этого места никогда не представлялось возможным, потому что там всегда была война. И вы нашли в горах пещеры, в которых в первом веке жили христианские общины, сохранившие эти пергаменты, на которых на арамейском языке содержится упоминание о жизни Иисуса в Назарете до его выхода на служение! Это была крупнейшая находка со времен находки Кумранских текстов!

Человек изумлённо кивнул и радостно воскликнул:

— Да! Даже более! В нём была описана история жизни Иисуса Христа, факты из которой упоминаются только в одном из Евангелий! К сожалению, тут не всё… На этих пергаментах только конец истории. Явно, что есть пергаменты, где у неё было начало, и, если бы у нас ещё было время, мы бы их обязательно нашли. Но тогда снова начались обстрелы, и нам пришлось эвакуироваться. Мы думали это временно. Но оказалось, что это навсегда. Мне понизили социальный рейтинг, лишили возможности продолжать исследования. Да и сколько военные не старались, они больше не могли отбить у террористов этот клочок библейской земли. — Антон вздохнул. — Признаться, Савватий, я очень удивлен нашей встречей… но простите уж меня, я вас совсем не помню…

Савватий усмехнулся:

— Для гражданских люди в форме все на одно лицо…

Он внимательно вгляделся в текст и с благоговением произнёс:

— О, мой Господь… думал ли я, что когда-нибудь это увижу… — он поднял глаза на Антона и медленно произнёс: — А вы ведь даже не знаете, что было дальше…

Антон удивленно посмотрел на него. Савватий очень волновался, пергамент в его руке дрожал.

— Антон Иванович… После того, как стало ясно, что боевики обратно отобьют эту территорию, что мы не сможем удержаться… после того, как мы попросили вашу группу немедленно покинуть опасную зону, и вы уехали… я окапывал свою огневую позицию в горах, куда мы отступили, чтобы удержать высоты… и провалился в пещеру. Там я и нашел пергаменты, где было начало этой истории. И я всегда мечтал увидеть её продолжение.

Антон побледнел. Он покачнулся, удерживаясь рукой за край капсулы.

— Где же эти тексты? Куда ты их отдал? — С замиранием сердца произнёс он.

Савватий улыбнулся.

— А я засунул их себе под бронежилет и никому не отдал. Видимо, я поступил так же нехорошо, как и вы? Они до сих пор в моей келье в обители. По ним я практиковался в койне.

Антон перекрестился и тихо заплакал.

— Господи… спасибо Тебе! Благодарю Тебя за встречу с Савватием — это Твоё чудо… — он протянул Савватию руку и сказал: — Ты, надеюсь, расскажешь мне, что было в тех текстах?

У Савватия на глазах от избытка чувств появились слёзы. Он кивнул, потом протянул свою руку Антону, и тот её пожал, после чего с благоговением поднёс пергамент к глазам и стал читать. Антон сел рядом и не мешал ему.

Когда вошёл Арден, он застал Савватия и Антона оживлённо обсуждающих возможное значение полустёртого слова, Антон настаивал, что это слово «учиться», Савватий не соглашался и предлагал свой вариант.

Арден попятился в прихожую, закрыл дверь и, повернувшись лицом к висящей над входом иконе, перекрестился.

С этого времени Антон и Савватий не расставались. Капсулу перевезли в отдельную комнату первого этажа и поставили к окну, таким образом, чтобы Савватий мог в него смотреть, а Антон просто перебрался в эту комнату жить. Казалось, Савватий был полностью поглощен работой с текстом, и, только когда он уставал, Антон, не отходя от него, тоже ложился рядом, раскладывая кресло в постель. В операционной, в соседней комнате, Арден принимал пациентов, а в свободные минуты отдыха захаживал к ним. Савватий смущался присутствием Ардена, ему было неловко перед ним за тот тон, который он после своего пробуждения в отношении его допустил. Размышляя, он всё больше поражался его альтруизму и его доброте к нему, несмотря на всё то, что они сделали с их епископом, и несмотря на то, что он ему наговорил.

В те минуты, когда Савватий уставал и лежал, уставившись в потолок, он страшно тревожился о судьбе братьев и не мог не думать о смерти. Его утешала мысль, что теперь он всегда это сможет успеть сделать: после того, как по его просьбе его подвезли к окну, которое было по левому борту реанимационной капсулы, дотянуться до него здоровой левой рукой, разбить стекло, добыть осколок и перерезать себе сонную артерию стало гораздо проще. От этой мысли ему становилось легче и, чтобы не думать о пугающем будущем, он погружался с головой в перевод.

Так прошёл ещё один мучительный день. Савватий дремал, и вдруг сквозь чуткий сон услышал, что кто-то очень тихо вошёл в комнату. Он открыл глаза и посмотрел в сторону двери. На пороге стоял Сергей и как-то особенно недобро глядел на него. Савватий напрягся. Казалось, что Сергей хотел ему что-то сказать. Но Сергей просто разглядывал его с какой-то нескрываемой неприязнью так, как будто видел в первый раз. Наконец он произнёс:

— Савватий, как вам у нас? Как вам обслуживание? Хорошо ли вас развлекают? Кормят?

Савватий покосился на пустое кресло и с волнением спросил:

— Простите, а где Антон?

— Я за него, — произнёс Сергей и плюхнулся в кресло.

— Что-то случилось? — с тревогой спросил Савватий.

— Нет, ничего. Надо же человеку дать отдохнуть? Сегодня мы с тобой будем наслаждаться обществом друг друга.

Савватий с досадой отвернулся. Каждая минута бодрствования в парализованном теле была мучительна, и общение с Антоном для него было большим облегчением, присутствие же Сергея только добавляло мучений. Он помолился и, получив от Господа ответ, что, для того, чтобы наладить диалог, нужно начинать с самого себя, повернулся к Сергею и, собрав свои небольшие истерзанные силы души, тихо сказал:

— Ну что ж, я всегда рад вашему обществу.

— Не взаимно, — произнёс Сергей.

Попытка примирения не удалась, и Савватий тут же пожалел, что даже просто подумал это сделать.

— Раз так, — усмехнулся он, — то зачем держите меня здесь? Верните мне мой псифон, я свяжусь с владыкой, и он заберёт меня в обитель.

— Что? Вот так всё просто? — С гримасой боли произнёс Сергей. — Ты убиваешь двух невинных людей и возвращаешься в обитель?

— А если не так, то почему же вы тогда не отдаёте меня полиции?

Сергей промолчал. Савватий криво ухмыльнулся и проговорил:

— Вы правильно понимаете, что при этом варианте я так же возвращаюсь в обитель.

Сергей вскипел:

— И что ты думаешь, тебе в обители будут особенно рады, если ваша группа провалила задание, а её командир погиб?

Савватий оцепенел. Он с ужасом смотрел на Сергея… Нет, это неправда, он просто мстит!

— Вы лжёте, — немного дрожа, произнёс он. — Вы пользуетесь моим беспомощным положением, ведь я не могу ваши слова проверить!

Сергей рассмеялся. От этого смеха Савватию стало нехорошо.

— Тебе нужны доказательства? Изволь. — Сергей встал с кресла, подошёл поближе к капсуле и, упёршись в её края, низко нагнулся над ним: — Мы уже третьи сутки ищем внедорожник и до сих пор его не нашли. Ваш квадрокоптер завалило при сходе лавины, и ваша группа не смогла покинуть место преступления. Полиция тоже третьи сутки ищет вашу группу и до сих пор никого не нашли.

— Это ещё ничего не значит!! — вскричал Савватий. — Нас нельзя найти, если мы этого не позволим!

Сергей снисходительно усмехнулся.

— Хорошо, — он полез в карман, достал какой-то разбитый псифон и помахал им перед глазами Савватия. — Не узнаёшь, чей? Максимилиана Терона? Или может быть, отца Александра? Или кто там с вами был четвёртый…

— Где вы это взяли? — побелев, произнёс Савватий.

— В реке, — с напором ответил Сергей. — В том месте, где сошла лавина. Может быть, твои братья-мракобесы остались лежать под двухметровым слоем снега?

Савватий выхватил из его руки псифон, перевернул его и посмотрел на браслет с внутренней стороны… Он успокоился и с презрительной усмешкой вернул его Сергею.

— Это мой браслет. Вы его просто с меня сняли и зачем-то варварски разбили. Мои братья живы.

Сергей тихо рассмеялся, полез в карман и достал другой псифон.

— А этот? Этот тоже твой?

Савватий похолодел. Он взял псифон в руку, осмотрел внутреннюю часть браслета и бессильно выронил его. Его губы побелели, приборная панель запищала, выдавая его повышенное артериальное давление и участившийся пульс.

— Отец Александр… — прохрипел он, как будто кто-то сжал его горло. — Наставник…. я не понимаю…

— Ну, вот и отлично, — удовлетворенно произнёс Сергей и звонко пошлёпал его по бескровной холодной щеке.

Затем его лицо исказила свирепая ненависть, и он страшным голосом сказал:

— Теперь ты, скотина, чувствуешь то же, что чувствую я! Теперь тебе, скотине, также больно, как больно мне! Теперь ты, скотина, мучайся неизвестностью, как мучаюсь я, ожидая, что мне вот-вот сообщат, что нашли трупы моих братьев! Но я желаю, чтобы нашли трупы и твоих!

Сергей, торжествуя, что вызвал на лице Савватия такую боль, сел обратно в кресло, сцепил руки замком и закинул ногу на ногу.

Савватий неподвижно лежал, широко раскрытыми глазами глядя в потолок, вцепившись дрожащим пальцами в простыню. Его состояние выдавало лишь пищание сканера, который показывал пульс сто сорок ударов в минуту. Перед глазами вставали любимые лица, смешиваясь с видениями мёртвых тел, которые он видел в своей жизни в изобилии. Если братья его мертвы, то теперь для него всё было кончено, для чего же было оставаться на свете? Каждое мгновение жить было невыносимо больно. Савватий не выдерживал такой муки, такой тьмы внутри и дрожащим голосом взмолился:

— Боже… поспеши избавить меня! Господи, на помощь мне приди! Да будет позор и стыд тем, что на душу покусились мою, да отступят со срамом вспять радующиеся моей беде, да смутятся и отпрянут назад те, что говорят: «Ну, ну!». Да возликуют и возвеселятся о Тебе все ищущие Тебя, да молвят непрестанно: «Велик Бог!» — любящие спасение Твоё. Я же смирен и убог, Боже, скоро приди ко мне! Ты — Помощь моя, Избавитель мой… Господи, поспеши!

Молитва немного успокоила его сердце. Он закрыл глаза и, судорожно дыша, начал молиться уже про себя.

Более не обращая на него никакого внимания, Сергей подчёркнуто безразлично развалился в кресле и, закрыв глаза, стал дремать.

У Савватия душа болела так, что больше он не мог справиться с собою. Он больше не мог лежать, ему хотелось встать и выйти из этой комнаты, идти, куда глаза глядят, бежать так быстро и так долго, чтобы упасть бессильно, выплёвывая из себя лёгкие, а вместе с ними всю боль. Если же он обезножил и не может бежать, то хотя бы ползти, до изнеможения ползти пока усталость не ослабит боль души. Но и это ему было недоступно. Он с ненавистью посмотрел на Сергея, мысленно умолял его хоть на какое-то время уйти, затем с вожделением посмотрел на оконное стекло. И вдруг внутренне вздрогнул: с другой стороны окна на него смотрела девушка. Она положила на подоконник руки, а на них опустила свою голову и, склонившись вбок, улыбалась ему. Её нежное, почти детское лицо розовело, волосы были убраны под косынку. Савватий как под гипнозом не мог оторваться от её лица, которое было единственным живым в его мире смерти, её молчаливый взгляд через стекло утишал его боль. Неизвестно сколько времени прошло, а они так неподвижно и смотрели друг на друга. Затем девушка сквозь приоткрытую для проветривания оконную раму протянула свою тонкую руку и положила на подоконник записку, а сверху небольшую грушу.

Савватий обернулся на Сергея. Тот, развалившись в кресле, всё так же дремал. Савватий дотянулся левой рукой до груши, взял её и спрятал под покрывало. Затем дотянулся и до записки. Он раскрыл её и прочитал:

«Как тебя зовут». Записка была подписана: «Анастасия». Савватий сложил записку и также спрятал под покрывало. Анастасия. Та самая блудница, из-за которой чуть не произошла ссора брата Серафима и отца Александра. Он снова посмотрел на Сергея. Похоже, он действительно крепко спит. Он повернулся к окну и тихо сказал ей:

— Меня зовут Савва.

И быстро оглянулся. Сергей в кресле оставался неподвижен. Тогда он снова повернулся к окну. Девушка услышала, улыбнулась, что-то написала снова и передала записку. Это было, как игра, и Савватий тоже ей немного улыбнулся. Он взял записку, поднёс к глазам и прочитал:

«Тебе плохо?»

Это было так по-наивному просто, что у Савватий защемило сердце. Он повернулся к окну, болезненно наморщив лоб, и кивнул.

Девушка что-то написала и снова положила на подоконник записку. На этот раз на ней лежал карандаш. Савватий снова взял записку и карандаш и прочёл:

«Что мне сделать для тебя, чтобы тебе было хорошо»?

Савватий усмехнулся. Бессмысленное предложение от блудницы парализованному монаху. Потом внутри спохватился, принося Господу покаяние за пришедшие на ум мысли, и серьёзно задумался. Что она может сделать для него? Принести нож, чтобы он мог без лишнего шума скрытно покончить с собой? Попросить крысиного яда, наверняка есть в хозяйстве? Нет. Она ничего не могла для него сделать. И он коряво, с непривычки левой рукой написал на бумаге то, что попросил бы у самого Господа Бога:

«Сделай мне, чтобы мои братья были живы».

Потом завернул карандаш в бумагу и положил на подоконник. Она тоненькой ручкой пролезла через щель, забрала письмо, развернула и прочитала. Затем что-то дописала внизу и снова передала с карандашом. Савватий развернул записку, и она задрожала в его руке. Внизу было написано:

«А я слышала, что Максима нашли. Ты рад?»

Он повернулся к ней и закивал с выступившими на глазах слезами облегчения. Потом написал:

«Где он? Я очень хочу его увидеть».

Настя получила записку, перевернула её, написала на другой стороне и снова передала.

«А он в другой общине. Его лечат, он ранен», — прочитал Савватий.

Он встревожился. Почему нашли только одного Максима, и раненого? Неужели и вправду, все остальные погибли? Он написал:

«Скажешь мне, если найдут других моих братьев?»

Она получила записку, прочитала, подняла на него свои глаза и кивнула. Потом снова написала:

«Стало ли тебе лучше»?

Савватий со слезами улыбнулся и написал:

«Да. Я знаю, почему должен жить».

Она прочитала, встала на носочки и тихо произнесла в самую щель:

— Я приду ещё. Мне Господь сказал, что ты хороший, Савва!

Затем она ему помахала и исчезла. Савватий выдохнул, расслабился. Потом вытащил из-под покрывала записки и, отрывая от них зубами по маленькому кусочку, задумчиво съел и заел грушей. Он понял, что ему надо обязательно попробовать с Арденом поговорить, главное, надо понять, как у Сергея оказались их пси-браслеты… ведь их действительно можно было снять только, если братья были без сознания… или с их трупов. Он, в мучительном ожидании, шёпотом молился.

Но Арден всё не приходил. Тогда Савватий, как много раз практиковал в обители, выровнял дыхание, свёл ум в самое сердце и провалился в медитацию…

В середине дня вошёл какой-то новый человек. Он разбудил Сергея, тот встал, бросив взгляд на бездвижного Савватия, и сказал:

— Спасибо, что не стал задерживаться, Михаил.

Савватий полуприкрытыми глазами наблюдал за подошедшим к капсуле человеком. Тот наклонился над ним, потом повернулся к Сергею и сказал:

— Он спит?! О, Боже… Как же всё-таки обезображивает людей военная форма! Без неё он выглядит совсем обычным молодым человеком, даже утончённым… как ангел.

— Только это тебе совсем не улыбающийся ангел Реймса, — угрюмо произнёс Сергей. — Это — душегубный ангел Рейха, и советую тебе быть с ним, Михаил, поаккуратнее. Запомни: ни на что не ведись. Если что — я рядом.

Как только Сергей вышел, Савватий тут же открыл глаза и, воззрев своими белесыми, с красным прожилками глазами на удивлённого его мгновенному пробуждению человека, проговорил:

Человек онемел. Он отшатнулся от капсулы и пробормотал:

— Это же Рильке… Вы знакомы с творчеством поэта, поклонника экзистенционалиста Кьеркегора?

— Его любил мой брат, послушник Серафим, — тихо ответил Савватий.

— Удивительно, но и я люблю его тоже…

— Значит, вам будет, о чём поговорить с моим братом, когда вы встретитесь с ним… — произнёс Савватий.

В его тоне слышалась угроза. Человек странно посмотрел на него и вдруг стихами заговорил:

Савватий удивлённо посмотрел на него. Это был вызов — стихи сильнее прозы, и его ответ будет слабым, если он не ответит тем же. Он помолился и, изобразив на своем лице лёгкую усмешку, ответил:

Человек оторопел, но потом с восхищением посмотрел на Савватия и продолжил:

Савватий взглянул на него исподлобья и, с пренебрежением, проговорил:

Человек с грустью посмотрел на него и произнёс:

Савватий сжал зубы, и на его щеках заиграли желваки.

Человека это зацепило. Он нагнулся над капсулой и медленно произнёс:

Савватий нахмурился и жёстко продекламировал:

Что ж… на этом мы с вами закончим,

Человек промолчал, затем выпрямился и, немного улыбнувшись, сказал:

— Меня зовут Михаил… Может быть, вы меня вспомните… мы виделись…

Савватий кивнул и грозно произнёс:

— Я вас помню.

— Признаться, несмотря на тон нашего разговора, я восхищён, — сказал Михаил. — Вашим оружием является не только огнестрельное, но и рифма. Вы пишете стихи?

— Раньше писал, — признался Савватий, всё ещё щетинясь после стихотворного боя.

— Может быть, прочтёте? — спросил Михаил.

— Нет. Они личные, — отрезал Савватий. Он посмотрел на Михаила пронзительным взглядом и произнёс:

— Значит, вы тот самый поэт Михаил Калинин? Автор духовных стихов, бывший член инославной секты, ставший ортодоксальным?

Михаил пропустил мимо ушей длинный эпитет, которым наградил его Савватий, и сказал:

— Не ожидал, что моё творчество будет вам знакомо.

— А мне ваше творчество и незнакомо, — продолжая держать дерзкий тон, сказал Савватий. — Мне известны ваши идентификационные данные. Вы и вправду, пишете духовные стихи?

— Да, Савва, правда… в стиле белой рифмы… Вы хотели бы послушать?

Савватий посмотрел на Михаила и, немного подумав, согласился. Ему интересно было проанализировать его мысли на предмет возможных ересей. Он внимательно посмотрел в его глаза. Михаил, немного смущенный его прямым взглядом, заговорил:

Михаил закончил.

Савватий, сощурив глаза, тихо его спросил:

— Вы поставили вопрос… но не дали ответ. Так что же, вам не нужен такой Господь?

— Так ведь такой взгляд на Него — это плод внутреннего опыта, я прорвался к такому видению. Нужен, не нужен — по-другому я просто не могу на Него смотреть…

Савватий опустил глаза. Михаил, заметив его задумчивость, в свою очередь спросил:

— А вам какой нужен Господь?

Савватий посмотрел в окно и ответил:

— Мой Господь — Господь Саваоф. Господь сил, Господь воинств, Господь славы. Мой Бог — вершитель судеб. Я с любовью готов принять от Него всё. Даже то, что Он оставил меня…

Савватий грустно усмехнулся, в его глазах заблестели слезы.

Михаил задумчиво сказал:

— Когда любишь другого, никогда не оставишь его в тот момент, когда ты больше всего ему нужен…

Савватий оторвал взгляд от окна и закрыл их в отчаянной молитве:

«Господи… Как же ты мне сейчас нужен!»

Затем он тихо спросил:

— Михаил… а когда придёт Арден? Я жду его, но почему-то его нет…

— Ему пришлось отъехать, — сказал Михаил.

«Это как-то связано с Максимом», — подумал Савватий, и ещё поинтересовался:

— А где же Антон?

— Антона я видел сегодня с утра, когда он уезжал в горы на поиски. Когда стемнеет, они вернутся.

Савватий вздохнул. Ещё долго оставалось ждать… С Михаилом ему было немного лучше, чем с Сергеем, но страшно хотелось погрузиться в анализ рукописей. Савватий вздохнул, и вдруг его взгляд упал на руку Михаила, которой он облокотился о край капсулы. Он увидел у него на запястье пси-браслет. Шальной план созрел в его голове. Сектанты разбили его пси-браслет, в надежде, что он не сможет выйти на связь с владыкой. Почему бы не попробовать с ним связаться, чтобы запросить помощь? Он посмотрел в сторону двери и прислушался. С той стороны двери было тихо. Тогда он, как кобра перед атакой вперил взгляд в глаза Михаила и сказал:

— Да… вы правы… Господь смотрит как мучаемся мы… И Господь видит, как мучаюсь я… только Он не плачет, а решает мои проблемы!

Он левой рукой быстрым движением схватил Михаила за правую руку и дёрнул что было силы. Михаил потерял равновесие и упал на него. Правой загипсованной рукой Савватий придавил его лицом к себе, а другой схватил правую руку Михаила, обернул её под его подбородком, заломил через левое плечо за спину и начал снимать с запястья пси-браслет. Когда это почти удалось, Михаил опомнился и закричал. Савватий снял браслет, скинул Михаила с себя и, быстро одев браслет на левую руку, негнущимися пальцами закованной в гипс правой руки стал набирать идентификатор владыки.

В комнату влетел Сергей. Он увидел пытающегося подняться с пола Михаила.

— Что он сделал?!! — заорал Сергей.

— Пси-браслет!!! — закричал Михаил.

Сергей бросился к капсуле и схватил за запястье Савватия, не давая ему начать вызов.

— Нет… — в бессильной злости от постигшей неудачи прохрипел Савватий… — О, милосердный Господи, нет!

Он попытался вырваться, но Сергей со всей силы стал наносить ему удары по лицу кулаком, приговаривая:

— Тварь… убью тебя… тварь… тварь…

Он отбил себе руку, но не мог остановиться… Это было как умопомрачение. Он смог остановиться только тогда, когда рука Савватия бессильно повисла в его руке, а приборы запищали, показывая падение кровяного давления. Савватий потерял сознание.

— О, Господи, брат Сергей! — с ужасом сказал Михаил. — Что ты наделал?! Ты избил человека!

— Брат Михаил, — перебил Сергей, — у меня больше нет жалости к убийцам. И нет сострадания. Жаль, что я тебя пригласил, ты — человек творческий и слишком доверчивый. Но для меня мучением было сидеть рядом с ним, а не быть среди тех, кто истаптывает ноги в кровь в горах в поисках пропавших братьев!

— Господи… — простонал Михаил, — как бы ты его не убил… Что ты скажешь брату Ардену?

— Так всё и скажу. Я предупреждал его, что, если что случится, я эту суку попросту удавлю. Я ждал, и он дал повод это сделать!

— В этом есть неправда, брат Сергей! — с болью сказал Михаил.

— А ты думаешь, зачем ему пси-браслет?! — закричал Сергей, потрясая браслетом перед глазами Михаила. — Как ты думаешь, с кем он связаться хотел?! Со своим епископом!! Ты что, хочешь, чтобы их епископ узнал, где он и сюда пришли вооруженные мракобесы и порешили тут нас всех?! Я насилу успел нас спасти! Ещё бы секунда — и всё!

Михаил замолчал.

Сергей с ненавистью посмотрел на Савватия.

— Говорил я тебе… Я знал, что эта тварь опасна даже с переломом позвоночника. О, Господи, зачем мы оживили его! Всё же прекрасно Господь устроил, когда эта тварь сдохла… Господи! Забери его, ввергни в преисподнюю!

Он подошёл и посмотрел на мониторы. Приборы показывали сбой функционирования коры головного мозга. Давление падало. Сергей выругался и, через силу заставил себя надеть на Савватия дыхательную маску, ввёл капельницу и включил систему реанимации. Потом он повернулся к Михаилу и сказал:

— Ты — свидетель: я это сделал, чтобы никто не мог обвинить меня, что я не оказал ему помощь. Но я надеюсь, что он не так живуч, и ему ничто уже не поможет.

На его руке завибрировал псифон. Он удивился. На связи был его знакомый полковник полиции из Управления.

— Это не инфекция. Это переохлаждение, — сказал Арден. — Нельзя же было столько времени мокнуть под дождём в горах! Теперь будем лечить твой бронхит.

Он убрал биосканер и помог сестре Елене улечься и накрыл её одеялом.

— Брат Арден… Я сейчас в постели и в тепле, а владыка Питирим… — у сестры Елены потекли из глаз слёзы.

— Ну, ничего, дорогая сестра, мы обязательно его найдём. Господь же не оставит без помощи святого своего.

Она сжала его руку и с благодарностью улыбнулась.

— Обильное питьё и отвары хвоща полевого и солодки. Когда температура спадёт, назначу тебе прогревание.

— Брат Арден, спасибо тебе!

На руке Ардена подал сигнал псифон. Арден попрощался с Еленой, вышел из комнаты и принял вызов.

— Арден, ты ещё в Вознесенке? — странным голосом по псифону сказал Сергей. — Ты очень удивишься, но на связи наш с тобой общий знакомый, полковник Проханов. Он очень хочет с нами поговорить.

Арден действительно сильно удивился. Он быстро оделся, вышел из дома на улицу и принял вызов.

— Арден? Приветствую вас, мой друг, — своим обычным весёлым голосом сказал полковник. — Мы тут с Серёгой здорово поболтали о наших прошлых делах. Прямо на душе всё расцвело. Век буду жить — век буду ему благодарен за высокий процент выживания моих бойцов. А как ваше здоровье?

— Приветствую вас, полковник! — ответил Арден и медленно пошёл по дорожке. — На здоровье не жалуюсь, военная закалка, как-никак, чего и вам желаю. Почему вы вдруг вспомнили обо мне?

— Так почему же «вдруг»? Я частенько вспоминаю о вас. А тут и повод появился: у нас в Управлении большое пополнение личного состава, вот я и подумал, почему бы не пригласить вас ещё раз прочитать нам лекцию о спектре возможностей и побочных явлениях пси-режима? Новым бойцам необходимо просвещение.

— Полковник, я всегда с радостью. Выбирайте возможные дни, я их сверю со своим графиком, и так мы найдем одинаково удобное для нас время. Кстати, начал ли Альберт тестирование перманентных пси-отношений? Если да, то я бы хотел освидетельствовать ваших бойцов на предмет возможных негативных воздействий на их психику.

— Да, Арден, они начали. В эксперименте участвуют самые доверенные мне люди. Они вроде довольны, значит, и я тоже. Тогда я с двойным нетерпением буду ждать вас для проведения психотестов. Всегда приятно, когда есть такая уникальная возможность консультироваться со специалистом вашего уровня. Кстати, вы случайно не в Вознесенке?

— Я сейчас в Вознесенке, пришлось приехать к заболевшим сёстрам. А Сергей — в Луговом.

— Отлично. У вас есть ещё время? Мне бы хотелось вам с Сергеем рассказать одну весёлую историю.

— Да, полковник. Для вас я всегда свободен! Что за история?

— А история такая. Мои бойцы нашли в горах одного паренька и доставили в полис. А с ним я уже был знаком — именно ему, как пилоту, я лично доверил управление квадрокоптером Q7-Торнадо, который по приказу «сверху» меня обязали предоставить группе из четырех боевиков архиепископии, которые ловили в горах какого-то демона. Вы слышали что-нибудь об этом?

Арден от удивления остановился.

— Продолжайте, полковник, — с волнением сказал он.

— Эти паршивцы устроили стрельбу в горах, вызвали лавину и угробили квадрокоптер. Похоже, один из них погиб, но информация недостоверна, потому что где его тело нам до сих пор неизвестно. Сами же они все потеряли друг друга. Возможно, среди них произошла ссора с мордобоем. Прочесывание местности ничего не дало, нашёлся только он один. А паренёк замечательный: обаятельный и чрезвычайно активный. Просто чудесный! Каждый день он творил чудеса. Вся полиция стояла на ушах и как Рождества ожидала от него очередной мистерии. За три дня в городе он спровоцировал поножовщину на вокзале, в одиночку, чуть не зарезав троих вооружённых людей; распевал на улице под гитару песни религиозного содержания и под конец украсил свою репутацию изнасилованием девушки… кстати, она из вашей Вознесенки.

— Из Вознесенки?! — вскричал Арден и схватился за сердце.

— О, Боже!! — воскликнул Сергей.

— Да-да, из Вознесенки. Хотя она отрицает факт изнасилования, покрывает паренька и утверждает, что между ними ничего не было. Ну, мы всё понимаем — это любовь. Парень-то замечательный: умный, талантливый, мужественный, красивый. А зовут его послушник Серафим. Слышали что-нибудь о таком?

— Послушник Серафим?! — со страшной ненавистью в голосе произнёс Сергей. — Арден, это тот, кто в Луговом стоял в сторонке и попирал ногой надгробие матери владыки Питирима! Боже мой… Кого он изнасиловал?!

— Девушку зовут Валерия. Уловил как птичку в свои сети. Сначала он сходил с ней в городскую галерею, затем направился прямиком к ней домой. И всё!

— Боже, какой страшный ублюдок!!! — взревел Сергей. — Я своими руками разорву его!!!

— О, Сергей, какая страшная весть! — со слезами воскликнул Арден. — Полковник, когда это произошло? Вы точно уверены?

— У нас сомнений нет. Сегодня ночью мои парни взломали дверь и взяли его с поличным, в её постели. Сняли его прямо с девушки… мне неловко передавать вам интимные подробности. Но там всё очевидно. У неё, правда, стресс, она что-то говорит о том, что её спасла Богородица.

— Какой ужас… Валерия ни за что бы сама не согласилась на это! — с негодованием сказал Арден. — Она же дала обет целомудрия, будучи девой!

— Послушник Серафим тоже вроде — монах, но как показал данный эпизод, как, впрочем, и все остальные, но он с большой лёгкостью относится к своим обетам. Живёт, как хочет: хочет — даёт обещание, хочет — его преступает. Но надо отдать ему должное: Бога он всё-таки боится. Перед тем, как совершить своё дело, он занавесил иконку занавесочкой.

— Где сейчас эта мразь?! — страшным голосом произнёс Сергей.

— А вот в том-то всё и дело. Каждый день с ним связывался епископ, вразумлял, ободрял и направлял его. Особенно епископу хотелось пообщаться с ним в пси-режиме, но сначала Серафим отказывался, а потом, вероятно, ввиду неизбежности наказания за такую дерзость, согласился. И епископ этой возможности, конечно, не упустил.

— И… он активировал его? — прошептал Арден.

— Совершенно верно. Насколько правильно я понял из ваших лекций, он запустил в нём программу на самоуничтожение. Серафим теперь ничего не может ни есть и ни пить, пока не выполнит свою миссию, то есть пока не убьёт этого демона. При каждой попытке нарушить обет, что наш парень всегда с большим удовольствием делает, у него происходит микроинфаркт. К девушке он пришёл, зная, что она из братства, чтобы выведать у неё про Вознесенку, и она ему, конечно, всё рассказала. Он был так самоуверен в истинности своей миссии, что даже пытался привлечь полицию в лице Альберта, которого я приставил к нему, помочь в совершении убийства этого демона. Но мы посовещались и нашли к нему подход. Мы по-доброму уговорили его сделать контрольную точку, и сейчас он в альфа-центре отходит от наркоза в комнате с мягкими углами. Арден, у меня вопрос: если я предоставлю вам возможность взглянуть на проекцию его личности, сможете ли вы найти подсаженного в неё червя?

Глаза Ардена расширились.

— Что вы сказали? У вас есть проекция его личности? Полковник! Это гениально!! Как вам удалось его уговорить?!

— Арден, во всём должна быть любовь. Не вы ли, христиане, об этом постоянно твердите? А что вы так обрадовались?

— Полковник, да потому что в Вознесенку наши брат и сестра притащили другого боевика архиепископии с теми же червями в голове. Он был ранен.

— Это надо же! — голос полковника был очень удивлённым. — Как же у него получилось раненому скрываться от поисковых групп и в такой короткий срок добраться до вас? Ну что ж! Во всяком случае, в этом есть плюс: один погиб, второй у нас, и мы теперь знаем, где находится третий. Позвольте, я догадаюсь: это сногшибательно роскошный брюнет с бирюзовыми глазами и аристократической бледностью на лице, с фигурой достойной античного бога; хорошо воспитан, поддерживает беседу на любую тему. Верующий, справедливый, начитанный, творческий, прекрасно поёт, имеет завораживающий голос! Его зовут послушник Максим, и он так трогательно очарователен, что в вашем сердце вдруг зародилась к нему любовь и вы поняли, что испытываете отеческие чувства?

— Как точно вы описали. Всё так.

— О, вы попали в те же сети, — в голосе полковника послышалась грусть.

— Вы уже имели с ним общение?

— Нет, этот экземпляр я видел только мельком. Но зато целых три дня имел возможность эмпирического наблюдения за его духовным братом и личного с ним общения. А при наличии факта вылупления в одном инкубаторе, логично предположить, что у них одинаковый импринтинг. Так что, вот что вам скажу: я смотрю, вам скучно стало в Вознесенке и вы решили немного повеселиться. Ваша очаровашка — это троянский конь, начинки которого вы не знаете. Вот что… Я пришлю в Вознесенку Альберта с его бойцами для вашей безопасности. Он организует наблюдение за этой химерой. Его это предложение может заинтересовать, особенно если вы ему предоставите возможности для допроса с пристрастием, он большой охотник до этого дела.

— Сердечно благодарю, полковник, но мы пока справляемся своими силами.

— И где же вы его держите?

— Мы его не держим. Он имеет свободу перемещения. Единственное, мы приставили к нему брата, так как Максим ещё не здоров и приходит в себя после операции.

— Интересный подход к проблеме. И что же? Он ещё у вас никого не зарезал, не изнасиловал, не пытал, не пристрелил?

— Нет. Он общается с детьми, ходит на богослужения, поёт в братской хоре. Действительно, он восхитительно, совершенно необычайно красив, но довольно критически относится к своей внешности. Сестёр сторонится, немногословен, предпочитая проводить время в уединении и молитве.

— О, у вас ещё всё впереди! Хотя вы меня заинтриговали! А я-то думал, что я единственный в области укротитель вервольфов. Вот это дрессировка! Как вам удалось добиться этого?

— Для этого достаточно видеть в нём не вервольфа и не химеру, а человека, и относиться по-человечески.

Полковник хмыкнул.

— Я тоже пытался к послушнику Серафиму относиться по-человечески… Мда… Но видать, Вознесенка — это, ей-Богу, — святая земля! Такие происходят чудеса на ней! — Голос полковника вдруг стал серьёзным. — Послушайте, Арден, давайте начистоту. Видите ли… мне правда очень нравится послушник Серафим. Я вправду испытываю к нему отеческие чувства. Арден, я вас умоляю, помогите спасти этого мальчика. Я хочу вырвать его из лап архиепископии и взять на службу в Управление. Он слишком хорош для них, а здесь он станет настоящей звездой. Чёрт возьми, Арден! Он же весёлый, добрый парень, гениальный пилот и боец! И, судя по тому, что вы рассказали, я думаю, что его братья такие же. И мне очень жаль, что этих ребят, воспользовавшись патовыми обстоятельствами их жизни, прибрали в обитель и как рабов держат в религиозных кандалах через манипуляции и насилие над их сознанием, и используют в своих грязных целях! Арден… Я просто не знаю, что дальше делать с послушником Серафимом…

— Я бы хотел взглянуть на него, это возможно? — спросил Арден.

— Конечно! Приезжайте, посмотрите. И вы поймёте, почему, несмотря на то, что он творит, я ещё имею насчёт него надежду. Да, он практически неуправляемый, но я нашёл к нему подход. Мне это было нетрудно: ведь когда-то я сам был таким. Арден, я приводил в чувство и не таких извергов. В моей команде добрая треть тех, кого я лично сажал: это убийцы и другие красочные типы. Они верны мне и честно служат в Управлении. Мало того, я вас уверяю, что на дурную дорожку часто вступают самые хорошие люди, которые, столкнувшись в этом мире со злом, не смогли перенести его и, не зная, как с ним бороться, стали бороться по-своему. Я же показал, как бороться со злом в правовой сфере. Но я ничего не смогу сделать с Серафимом, пока существует этот чёртов доступ в его сознание со стороны их епископа. Я опасаюсь, что сюда могут заявиться его представители и забрать Серафима, чтобы учинить над ним расправу в монастыре с последующей бетатриновой перезагрузкой, сбросив ему память до стадии примитивного послушания. Это та причина, по которой мы сделали ему контрольную точку. Но есть надежда, что его всё-таки слили. Иначе, зачем запустили программу на самоуничтожение? Только для того, чтобы подхлестнуть его к более решительным действиям? — полковник замолчал, потом тихо добавил. — Кстати, откройте мне секрет. На кого всё-таки натравили этих ребят? Кто же этот демон?

— Это наш братский епископ Питирим, — с горечью ответил Арден. — По гражданским документам — Пётр Никитин. Архиепископия уже уничтожила всех остальных. Возможно, они убили и его. Уже столько дней, а нет никаких вестей ни от него, ни от того молодого человека, который сопровождал его. Если епископ убит, то братству нанесён непоправимый урон. Если мы потеряли последнего иерарха, то теперь невозможны новые рукоположения священников из братской среды. Конечно, мы будем существовать, но, к сожалению, как уже было в истории, без священнослужителей… Уже не говоря о том, что мы потеряли любимого брата и друга, святого человека, благовестника и целителя…

— Они его не убили, — успокоил его полковник. — Наша поисковая группа нашла внедорожник, по которому они открыли огонь. Но внедорожник был бронированный, и пули не пробили даже его стёкол! Интересно, откуда же у вас такой? Очевидно, он упал с обрыва в реку, и река снесла его ниже по течению. Ваши ребята спокойно покинули его и ушли. Возможно, они ранены, но они живы.

— Слава Господу!! — перекрестился Арден, следом восславил Господа и Сергей.

— Но боевики архиепископии также обнаружили пустой внедорожник и пошли по их следу. Если бы они их нашли, то без излишнего шума и свидетелей ликвидировали бы их и, выполнив свою миссию, спокойно вернулись туда, откуда выползли. Так как этого не произошло, они пошли на перехват. Но для этого им надо было узнать, куда направляется ваш епископ. Наш чудный послушник Серафим весьма оригинальным способом выведал это у девушки из Вознесенки, а ваш очаровательный послушник Максим выяснил это каким-то другим загадочным способом и пришёл к вам. Он сейчас как паук в паутине затаился, ожидая, когда же ваш епископ доберётся до Вознесенки. И тогда вам мало не покажется. Ну что, вы уже задумались насчёт Альберта?

— Да, полковник, мы задумались, — подтвердил Сергей.

— Полковник, — со вздохом сказал Арден. — Я должен срочно связаться с Валерией, а затем я без промедления отправляюсь к вам.

— Арден! Я очень, очень вас жду. Ну что, войдем в пси-отношения, чтобы подарить на прощание друг другу тёплые дружеские объятия?

— Пожалуй, я воздержусь, — усмехнулся Арден. — Я предпочитаю этим заниматься в реальности.

— Странно такое услышать от разработчика пси-режима, — рассмеялся полковник. — Ну, что ж, прощайте. И, как там у вас говорят: да поможет вам Господь!

Полковник отключился.

— Вот, оказывается, в чём причина такой кротости и смирения Максимилиана Терона… — зловеще произнёс Сергей. — Ну и кто из нас оказался прав, Арден?

Арден вздохнул и, уходя от ответа, тихо спросил:

— Как ты думаешь, Сергей, это правильно, что мы ничего не сказали полковнику про послушника Савватия?

— Я думаю, что да. В случае этой твари ситуация полностью под моим контролем.

Они попрощались, и Арден набрал идентификатор Валерии. Она ответила почти сразу. Он узнал, что её магнекар приближается к Вознесенке и бросился на парковку.

Когда он её увидел, то сразу понял, что полковник не соврал. Валерия была очень уставшей, она с трудом вышла из магнекара и, увидев его, со слезами бросилась к нему, обняла и заплакала. Она пыталась ему что-то сказать, но он остановил её.

— Доченька, я всё знаю. Ничего не говори, — успокаивал он её, прижав к себе и гладя по голове.

— Откуда, брат Арден?

— Мне позвонили из Управления.

— Из Управления? — Валерия отстранилась от него, утирая слезы. — Ах, они лгуны! Я же только что из Управления! Они сказали, что ничего не знают о нём! Брат Арден! Я не знаю, куда они увели его! Я даже не знаю, были ли это полицейские! Никто не знает, кто такой сержант Альберт! А они были знакомы!

Арден растерялся.

— Сестра Валерия… Доченька… Мне кажется, что тебя не то беспокоит… может быть, тебе самой необходима помощь?

Она подняла на него лицо, и он похолодел, увидев синяки на её лице, похожие на отпечатки пальцев.

— Нет, брат Арден, со мной всё хорошо. Брат Арден, прошу тебя, выясни в Управлении, где Серафим. Я боюсь, что они что-то сделают с ним. Он хороший, образованный человек. Он не боится свидетельствовать о своей вере даже на улице, до готовности угодить за это в тюрьму! Он почитает Богородицу и любит её. Он любит своих братьев и отца. Его сердце отзывается на искусство, он хотел с нами читать Евангелие. Но просто с ним что-то произошло, его как подменили. У него даже голос изменился! Но это я виновата! Он пытался уйти, он пытался бороться, но я этого не поняла! Я спровоцировала его! Я заставила выпить его этот ужасный чай! — Валерия с трудом говорила, её душили слёзы. — Это очень похоже на одержимость, но ведь мы, в Вознесенке, с этим справимся, да?

Арден, с сильной болью в душе, грустно смотрел в её глаза.

— Валерия, — тяжело проговорил он, не зная, как спросить, и, наконец, решился: — Ты сама разрешила ему всё? Ты нарушила свои обеты и заповедь Божью?

Валерия с ужасом отстранилась.

— Нет, брат Арден, нет! Как ты мог такое подумать!

— Значит… он насильно осквернил тебя?

— Нет, брат Арден! Он не сделал этого!!

— Как не сделал? В Управлении сказали…

— Они снова лгут! Он остановился! Понимаешь?! Да, он хотел, но он остановился! Я просто сказала, чтобы он вспомнил Богородицу, Владычицу сердца его, что он любит её, а не меня, и он остановился!

Арден был потрясён.

— Валерия… это правда? Может быть, тебе просто так легче думать, чтобы это всё это пережить?

— Пожалуйста, поверь мне!!! — закричала Валерия. — Это невыносимо тяжело, когда ты не веришь мне!!

Арден потрясённо промолчал и задумался.

— Пожалуйста, Арден! Умоляю тебя! Прошу! Поверь мне!! — снова заплакала Валерия.

— Я… верю тебе, — тихо сказал Арден.

— Веришь?! О, благодарю!! — воскликнула Валерия и порывисто снова обняла его. — Прошу тебя, брат Арден, никому не говори об этом… Я очень стыжусь… Все будут смотреть на меня или с жалостью, или с недоверием… Я этого не выдержу!!

Арден обнял её и с навернувшимися на глазах слезами, сказал:

— Я обещаю тебе.

— Брат Арден! — Валерия подняла на него своё измученное припухшее лицо. — Обещай мне, что ты найдёшь его! Мы должны забрать его в Вознесенку и исцелить!

Арден сконфужено молчал и не знал, что ответить.

— Валерия… я этого не могу обещать, но я попробую сделать, что могу. Ты же знаешь, что пребывание внешних в Вознесенке нужно обсуждать с Советом…

— Спасибо тебе! Спасибо тебе за это!

Они обнялись, и Валерия, накинув на голову платок и прикрывая им заплаканное лицо, озираясь по сторонам, побежала по дорожке к своему дому. Арден же направился к парковке. Он сел в магнекар и направился в мегаполис.

Прошло около часа. Максим открыл глаза, возвращаясь в мир из тишины молитвы. Он закрыл молитвослов и поднялся с пола. Он посмотрел на массивные часы, которые висели на стене, и тихо прошептал сам себе:

— Господи… как мало времени мне осталось… Надо спешить жить…

Он надел экзопротез и направился к выходу. Когда он открыл дверь, то обнаружил, что у порога, сидя на полу и облокотившись спиной на стену, спит Кир. У него от жалости сжалось сердце.

— Что же ты как собака спишь у моей двери? — тихо прошептал он. — Как же ты измучился из-за меня, бедняга! Прости…

Он с трудом нагнулся к нему и очень медленно и осторожно, чтобы не побеспокоить его сон, взял его на руки, отнёс в комнату отдыха и бережно положил на диван. Кир лежал, облокотившись головой о мягкий подлокотник, и был, как в забытьи. Максим помолился о нём, перекрестил и направился к выходу. Он накинул капюшон, прошёл через пустующий холл, вышел на улицу и сразу направился к дому Стефана.

Оказавшись перед его дверью, он позвонил. Дверь открыла другая сестра, которую он ещё не видел. Она очень удивленно посмотрела на него, он же спросил, можно ли увидеть Стефана. Она попросила его войти и подождать в прихожей. Максим вошёл. Из гостиной раздавались голоса. Стефан вышел и удивленно застыл, увидев Максима, но быстро справился с собой и сказал:

— Не ожидал вас увидеть сегодня снова. Как вы себя чувствуете?

Максим грустно улыбнулся и сказал:

— Слава Богу, недостаточно хорошо, чтобы забыть о скоротечности жизни и позволить себе бесцельно терять время. Вы предлагали мне увидеть выставку живописи. Я отдохнул и готов… если, конечно, вы не заняты и могли бы уделить мне немного своего времени.

Стефан, увидев печаль в его глазах, осторожно спросил:

— Вы переживаете из-за услышанного сегодня?

Максим посмотрел в сторону и вздохнул:

— Не без этого… есть вещи, которые не просто принять…

Стефан положил ему руку на плечо и сказал:

— Максим… Вы — очень мужественный человек. Я прошу вас присоединиться к нашей трапезе, если вы ещё не обедали.

Максим согласился, снял с себя верховик и, подав его Стефану, прошёл в гостиную. За столом сидело восемь человек, все братья, которые замолкли на полуслове, когда они вошли. Максим медленно откинул капюшон и обвёл глазами их лица. Из знакомых среди них были только Игорь и Владимир.

— Меня зовут Максим, — тихо сказал он.

Братья ему кивнули и продолжали смотреть на него и молчать. Тогда Максим добавил:

— Простите, что я поневоле прервал ваше общение.

Стефан отодвинул стул и усадил его. Сестра поставила перед ним глубокую тарелку и налила ароматный суп.

— Ничего, Максим, — отозвался один из них. — Просто мы удивились. Мы говорили как раз о вас!

— Обо мне? — покраснел Максим. — Что же обо мне можно сказать доброго или худого?

— Что вы, Максим! Мы не обсуждали ваши достоинства и недостатки. И это очень удивительно, что вы пришли, и мы были бы рады, если бы вы что-то рассказали о вашей жизни. Если, конечно, это для вас возможно.

— Что же вы хотите обо мне узнать? — ещё больше смутился Максим.

Братья переглянулись. Возникла пауза. Наконец один из них сказал:

— Максим, мы хорошо знаем о капелланах патриотической армии и об их служениях в горячих точках. Но, насколько мы понимаем, вы ещё не капеллан, а только готовитесь к этому служению. Скажите, вы ведь военнослужащий? В каком звании?

Максим кивнул и ответил:

— Да. Я служил в войсках специального назначения в звании майора.

— Почему же вы выбрали для себя именно служение капеллана?

Максим робко поднял на спрашивающего глаза и тихо ответил:

— Я не выбирал. Это был единственный путь, чтобы мне было возможно остаться в живых.

Спрашивающий брат, получив его ответ, замолчал и мыслями ушёл в себя, зато другой брат спросил:

— Скажите, Максим, а в чём суть вашей подготовки?

Максим немного успокоился и уже более твёрдо ответил:

— Суть подготовки исходит из особенности служения. А особенностью служения капелланов является та среда, в которой приходится им служить — это воины патриотической армии, технический и инженерный персонал. Капеллан, как христианин Истинной церкви, должен быть глубоко укоренён в вере и церковной традиции, чтобы он мог помочь тем воинам, кто ищет Бога, прийти к Нему и стать верными членами «Истинной церкви», а тем же, кто даже не знает, кого искать, — свидетельствовать о Боге и о любви Его. Ведь среди воинов мало по-настоящему не верующих людей. Те, кто часто смотрят в глаза смерти, часто и задумываются о вечном. Для этого мы, послушники обители, имеем Наставника-катехизатора, который учит нас основам ортодоксального вероучения, а также вводит в практику святоотеческой молитвы. Наш Наставник — капеллан Александр — не ограничивался этим. Он приобщал нас к искусству, литературе и философии. В наше послушание входило чтение и совместное обсуждение прочитанного, размышление через созерцание шедевров искусства.

Братья понимающе закивали. Максим продолжал:

— Капелланам приходится общаться и с террористами, и с заложниками. Поэтому необходимо знать теорию переговоров и современную риторику, а также практическую психологию. Для этого с нами проводят занятия специалисты. Также необходимо иметь медицинскую подготовку, чтобы оказать помощь раненым, как самим воинам, так и заложникам. И конечно, милостивое сердце, чтобы пожалеть умирающих. Мы проходили каретативную практику в госпиталях, где обречённо ждут своего последнего часа самые безнадёжные…

Братья его очень внимательно слушали.

— И конечно, капелланы должны иметь хорошую физическую подготовку для того, чтобы можно было вынести из-под огня раненых, или оказать сопротивление при попытке пленения террористами… или взять в плен террористов. Для этого в наше послушание входят физические упражнения на силу и выносливость, теория и практика ведения уличного боя в условиях мегаполиса, в закрытых помещениях, на открытой местности и в условиях марсианской гравитации, теория и практика выживания, а также спарринги между собой.

— Могут ли капелланы пользоваться огнестрельным или холодным оружием? — вдруг спросил один из братьев.

Максим осторожно посмотрел на него и обтекаемо сказал:

— Капелланам крайне редко благословляется ношение личного оружия. Но они должны иметь хорошую стрелковую подготовку из всех видов современного вооружения.

— Зачем же это? — уточнил тот же брат. — Ведь убийство — это смертный грех.

— Война — это вообще само по себе смертный грех, — не смутившись, ответил Максим. — Это большое зло. Если же она идёт, то меньшим злом будет использование оружия, чтобы остановить большее зло. Меньшим злом будет совершить убийство, чем попустительствовать врагу.

— Но, тем не менее, вы признали, что всё равно это зло, — заметил брат.

Максиму ничего не осталось, как только кивнуть.

— Тогда как же капелланы, если им пришлось совершить убийство, потом строят отношения с Богом? — задумчиво спросил брат.

— Через покаяние, молитву и очищение, — спокойно ответил Максим. — Братья капеллана вместе с ним берут совместный пост и отмаливают перед Богом пролитую им кровь.

Братья задумчиво молчали. Ещё один брат поднял глаза на Максима и спросил:

— А вы… вы проливали кровь?

Максим побледнел. Его сердце сильно застучало, и он тихо сказал:

— Да… Но до сих пор не могу этого отмолить…

У него задрожали пальцы, и он убрал руки со стола, чтобы никто не заметил эту дрожь. Но Стефан увидел его лицо и сказал:

— Братья! Максим не может начать трапезу! Давайте отложим расспросы и позволим ему поесть.

Братья закивали и приступили к трапезе. Но Максиму есть уже не хотелось. Он отломил небольшой кусочек хлеба, положил его в рот и стал медленно жевать. Стефан сел рядом с ним и тихо ему сказал:

— Максим, смелей, попробуйте суп, а то сестра Вероника обидится! — он наклонился к его уху и шёпотом добавил:

— Максим, Бог тебя уже простил. Если хочешь, то это прощение ты можешь принять!

Максим с удивлением повернулся к нему и так же шёпотом его спросил:

— Но Стефан… почему вы с такой уверенностью говорите это? Вы же не знаете, какой страшный грех перед Господом я совершил…

— Максим, — с улыбкой ответил Стефан. — Единственное наказание Бога человеку — если Бог оставит его. И человек сразу чувствует это как страшную пугающую пустоту. Богооставленность — это вообще самая страшная вещь для человека, который знает и любит Бога. Разве в вашей жизни есть богооставленность? Разве вы не чувствуете Его присутствие в своей жизни и Его благодать?

— Я… я чувствую Господа каждый день в своём сердце, — взволновано шёпотом ответил Максим. — Даже когда в неё приходит пустота и отчаяние, я молюсь, и сердце согревается, и у меня появляются силы…

Стефан наклонился к нему и, с любовью посмотрев в его наполненные печалью глаза, прямо на ухо сказал:

— Вот вам и ответ. Живите, как прощённый. Дышите, как помилованный. Будьте свободны в любви Христовой.

Эти слова пронзили Максима огнём. Он закрыл глаза рукой, потому что у него потекли слёзы.

— Помолитесь, Максим, — прошептал ему Стефан.

Максим, не отрывая руки от лица, кивнул и начал молиться. Братья перестали есть, и стихли. Максим прошептал:

— О, Господь! Царь мира и Бог Любви! Благодарю Тебя, что не погубил меня в минуты греха моего! Благодарю, что не отошёл от меня во времена нищеты моей! Господи, научи меня любить Тебя, так любишь меня Ты, научи не оставлять Тебя, как не оставляешь Ты… Господи… научи прощать… как прощаешь Ты…

— Аминь, — произнёс Стефан.

— Аминь, — вторили ему братья.

— Ну вот! Хорошо! — Громко сказал Стефан и сжал рукой его плечо.

Максим поднял из руки лицо и почувствовал, как счастье изливается в его сердце. Он улыбнулся, и слёзы ещё с большей силой потекли по его щекам. Но это были слёзы счастья. И он их не стыдился. Ведь не стыдились же слёз благодатной радости монахи на картинах Эль Греко.

Стефан радовался и подавал ему хлеб. И Максим с радостью принимал и ел. Суп был не только ароматный, но и очень вкусный. Сестра Вероника принесла гарниры и рыбу, потом были чай и пироги. Потом все помолились и, когда они со Стефаном встали, чтобы уйти, каждый подходил к Максиму, обнимал его и трижды целовал. Максим, наполненный восторгом, казалось, был на седьмом небе. Стефан это увидел и сказал ему:

— Не правда ли, «Сладко Господа благодарить»?

— Правда! — со счастливой улыбкой ответил Максим.

— Ну что ж, тогда пошли!

Они со Стефаном быстро оделись и направились снова к выставочному центру. Они снова поднялись на второй этаж, но на этот раз прошли насквозь зал с интерактивными панелями и вошли во второй зал. Здесь было много картин. Рамы висели не только на стенах, но и на специальных постаментах, расположенных по центру.

Стефан стал рассказывать о братьях и сёстрах, которые писали эти картины, и предлагал вглядеться в их работы, чтобы понять глубинный смысл, запрятанный в композиции. Максиму было интересно, потому как эта живопись напоминала ему импрессионизм, если бы не ощущение медитативного размышления над полотном с кистью в руках. Братья и сестры пытались выразить мистический опыт соприкосновения с невидимым через символы и видимые вещи. Он вдруг остановился перед одной картиной и замер, взволнованно дыша, вглядываясь в неё. На картине был изображен Иисус, раскрывающий объятия. Всё было залито потоками света, и Христос был виден… но как через тусклое стекло, он как бы проступал сквозь сияние этого незримого фаворского света. Его надо было разглядеть, Его необходимо было узнать… Сердце Максима пламенело и прыгало в груди от радости, близости и родственности этого опыта.

— Кто автор этого чуда? — с восторгом спросил Максим.

Стефан улыбнулся и загадочно сказал:

— Позвольте пока вам не ответить, чтобы не лишать вас радости от этого открытия. Но долго томить вас не стану.

И Стефан лучезарно улыбнулся ему. В этот момент в зал вошли две сестры и позвали их.

Стефан с Максимом подошли. Максим узнал этих сестёр — он их встретил, когда они сопровождали детей. Сестры смотрели на его светящееся радостью лицо с каким-то изумлением, и одна из них сказала:

— Максим… как вы изменились за это время! Вы очень похорошели. Благодарение Господу! А мы вот хотели вас спросить, не хотите ли вы прийти сейчас к нашим детям? Они всё время спрашивают о вас. Сейчас у них тут проходят творческие занятия, и, думаю, они будут вам очень рады.

Максим вопросительно посмотрел на Стефана.

— К деткам?! Это обязательно! — Стефан со смехом ободрительно похлопал его по плечу, трижды поцеловал и отпустил.

Комната для детского творчества располагалась на первом этаже в том же здании, рядом с трапезной. Оказывается, на первом этаже была и кухня, из которой доносился вкусный запах готовящейся еды. Максим поинтересовался, для кого готовится трапеза, и узнал, что для тех братьев и сестёр, которые работают в посёлке, и что они скоро придут сюда перед вечерней молитвой.

— И конечно, если хотите поужинать, то можете к нам присоединиться! — пригласила одна из сестёр.

Максим рассеянно кивнул. Они вместе вошли в творческую комнату. За общим столом сидели уже знакомые ему дети и что-то лепили из полиморфного пластика. И тут они увидели его.

— Ура!!! — закричали они и, побросав свои занятия, повскакивали с мест и кинулись к нему.

Максим с выражением счастливой оторопи на лице присел, насколько позволял экзопротез, и раскрыл свои объятия. Дети его облепили, и каждого он принимал и целовал. Когда он поднялся, дети взяли его за обе руки, потащили к столу и усадили рядом с собой на низкий стульчик. Максим сел, неудобно выставив вперёд больную ногу.

— Дядечка! Слепи мне ангела! — закричал один.

— И мне!

— И мне! И мне! И мне!

— Дядечку зовут брат Максим! — строго сказала одна сестра.

— Так! — громко обратился к детям Максим. — Все в порядке очереди! Кто сказал первым?!

Руку поднял один малыш.

— Хорошо, первый ангел — тебе! Выбирай цвет!

Паренёк подал ему кусочек синего флюоресцентного полиморфа, и Максим начал лепить. Он скатал шарик — голову, сделал тело в виде монашеской рясы, прилепил к нему две тоненькие ручки, сложенные в молитве, и вылепил два красивых изогнутых крыла, тщательно специальным ножом обозначив перья.

— Нравится? — спросил Максим.

Малыш восторженно кивнул.

— Тогда держи!

Малыш протянул ручонки и принял в ладошки своего ангела.

— Этого ангела зовут Серафим, — сказал Максим. — Так! Кто дальше по очереди?

На этот раз единогласия не было. Каждый утверждал, что следующий именно он. Чтобы достичь мира, Максиму пришлось волюнтаристским решением назначить ту девочку, которая подошла к нему на улице и назвала ангелом.

— А тебе какого цвета сделать ангела? — спросил её Максим.

Девочка протянула ему кусочек святящегося полиморфа цвета морской волны и тихо сказала:

— Я хочу, чтобы ангел был такого цвета, как твои глаза!

Максим с нежностью улыбнулся и сказал:

— Хорошо! Тогда назови его Максим!

Она кивнула. И Максим по отработанной технологии слепил ангела и ей. На этот раз в ручки он вложил Рождественскую звезду и, когда передавал ей, сказал:

— Ангел Максим очень ждёт Рождества!

Девочка обняла его, поцеловала его и своего ангела.

— Итак, кто следующий!

Ангелы цвета морской волны стали устойчивой просьбой, и полиморфа данного цвета перестало хватать. Расстроенные дети соглашались на зеленых, красных, жёлтых и белых ангелов. Появились ангелы с именами Савватий и Александр, потом Максим подумал и назвал ангелов Кир, Арден и Стефан. Но самое популярное имя для ангела было, конечно, Максим. Увлеченный делом, Максим совершенно забыл обо всём. К нему подсела одна из сестёр и наблюдала за его работой. Другая сидела напротив и нахваливала ангелов, которые ей показывали дети. Сестры попросили сделать ангелов и для них. Максим слепил двух ангелов сияющего белого цвета и, поставив одного из них на ладонь, протянул сестре, которая сидела рядом и сказал:

— Мы уже второй раз с вами видимся, а я до сих пор не знаю вашего имени.

— Да, — согласилась сестра. — Простите, что не представилась. Меня зовут Юлия.

— Замечательно, — весело сказал Максим. — Значит, вашего ангела будут звать Юлия.

Он взял второго ангела, поставил его на ладонь, протянул другой сестре и спросил:

— А вас как зовут?

— Меня зовут Ксения, — ответила она.

— Отлично! Значит, вашего ангела назовём Ксения.

Ксения с улыбкой взяла своего ангела. Максим вгляделся в её лицо, оно показалось ему знакомым… И тут он вспомнил.

— Ксения? — переспросил он. — Ксения Дорофеева?

Ксения с удивлением посмотрела на его растерянное лицо и спросила:

— Разве мы раньше были знакомы?

Максим не знал, что делать. Это была мама Владика. Выходит, она бросила его одного в мегаполисе и занимается тут чужими детьми… Он вспомнил, что поклялся самим Богом, что он её вытащит из секты в обмен на информацию о местонахождении Вознесенки. Владик его не обманул. Что же… разве можно нарушить клятву и обмануть его? Он опустил глаза. Ему надо было подумать.

— Нет, раньше не были… — наконец, сказал он. — Но вот и познакомились…

Ксения задумалась, глядя на него. Юлия же весело ему предложила:

— Максим! Сделайте же и себе своего ангела! Какой вы выберете цвет?

— Красный… — тихо сказал Максим.

— Почему же красный? — удивилась Юлия.

— Это цвет моих будущих страданий… — ещё тише ответил Максим.

Юлия, тревожно глянув на него, подала ему горящий, как огонь, кусочек полиморфа цвета марсала, и Максим слепил своего ангела. В его руки он вложил крест.

Послушник Серафим босыми ногами стоял на мягком белоснежном полу перед зеркалом Гиззела, через которое на него смотрел Арден. На нём были надеты белые лёгкие штаны и тонкая туника с коротким рукавом, которая сильно обтягивала его руки и грудь. Пользуясь случаем, Арден с сильно бьющимся сердцем внимательно рассматривал его, ведь по сути такая возможность представилась впервые. Он отметил, что Серафим был очень крупным, как в плане роста, так и за счёт сильно развитой мускулатуры. Его плечи были гораздо шире его бёдер, и поэтому когда он стоял, вот так как сейчас, прямо и распрямив плечи, его свободно опущенные руки не касались тела, из-за чего его поза казалась самоуверенной и вальяжной. Наконец, когда на нём не было шлема, Арден смог рассмотреть и его лицо. Оно имело правильные черты, и его можно было бы назвать даже красивым, если бы не до предела жёсткое выражение, которое обезображивало его красоту и делало его лицо даже страшным. Его взгляд можно было бы назвать убийственным: такое действие оказывало выражение его сощуренных холодных глаз цвета стали, в сочетании с мрачными, насупленными бровями и дерзко сжатыми губами. Он, казалось, хотел в зеркало то ли плюнуть, то ли его поцеловать. Его взгляд был сосредоточен в одной точке. Он как будто бы смотрел в прицел. Жёсткие светло-русые, коротко стриженные волосы были взъерошены, что придавало ему боевой вид.

У Ардена сложилось полное ощущение, что он его тоже видит, настолько точно Серафим сфокусировал свой взгляд. Но это впечатление было обманчиво. Он отошёл на пару шагов в сторону, а направление взгляда Серафима не изменилось.

— Дайте я угадаю, о чём вы думаете, — сказал полковник. — Вы думаете о Валерии? Теперь, когда вы увидели его, вы понимаете, что у этой хрупкой бедной девочки не было никаких шансов сохранить свои обеты в целостности?

Ардену было жутко неприятно говорить об этом, и, чтобы не вскипеть гневом, он ответил полковнику:

— Я поговорил с ней. Она сказала, что он ничего с ней не сделал. Он остановился. Я ей верю.

Полковник поднял брови и как бы невзначай обронил:

— Ну, ладно. Но если скоро выяснится, что дева беременна, то прошу вас не устраивать религиозного ажиотажа.

Арден повернулся, строго на него посмотрел и сказал:

— Теперь, когда я его увидел, у меня у самого вопрос: что же вы нашли в Серафиме такого, что тронуло ваше сердце? Вызвало отеческие чувства?

Полковник засмеялся.

— Он просто сейчас не в лучшем настроении, как вы понимаете… За последние сутки он пережил два микроинфаркта, бурную ночь с Валерией, ему намяли бока бойцы Альберта, устроив насильственное кормление с инсценировкой бетатриновой перезагрузки. Да и потом, он просто ещё не отошёл от наркоза…

В этот момент Серафим сделал шаг вперёд, с размаху треснул кулаком по зеркалу. Арден и Полковник вздрогнули и инстинктивно отшатнулись. Он облокотился на стекло и стал вглядываться сквозь него, прикрыв глаза от света рукой, как будто пытался что-либо разглядеть по ту сторону от него.

— Ну и что мне теперь делать, если я хочу отлить? — раздался из динамика хриплый голос Серафима. — Если вы сейчас же ничего не предпримите, то я схожу на ваш ковёр!

— О! — весело сказал полковник. — Теперь отошёл!

Серафим начал снимать с себя штаны.

— О, Господи… — закрыл лицо рукой Арден.

Оператор нажал кнопку, и из дальней мягкой стены выдвинулся унитаз. Серафим оглянулся на него и, снова повернувшись к зеркалу, сказал:

— Альберт, ты слышишь меня, ублюдочный христианин? После любовной возни на полу с тремя твоими андроидами и твоей животворящей, как Святой Дух, инъекции, у меня внутри одна сплошная рана. Хочется вызвать такси, чтобы до туалета добраться. Но я всё равно страшно благодарен тебе и вашему креативному полковнику за то, что я ещё хочу до туалета добраться, а не хожу под себя кровью в саркофаге по дороге в архиепископию.

Он, тяжело опираясь на стену, обхватив рукой живот, направился к унитазу. Арден увидел на его руках кровоподтёки.

— Ну что я говорил? Чудесный паренёк, не правда ли? Правда, с активированным после наркоза червем, — радостно сказал полковник. — А ваш какой? Такой же?

— Нет, не такой, — без улыбки произнёс Арден. — Ничего общего. Наверное, они всё-таки не из одного инкубатора.

— Ну, это только пока! После активации червя они станут одинаковыми. Я не думаю, что пси-технологи в боевую программу вложили разнообразие оттенков личности.

Перед глазами Ардена встало светлое, одухотворённое лицо Максима, и он грустно опустил голову.

— Ну что же с ним делать? В альфа-центре долго держать его не разрешат. Отпустить? Через полчаса он будет уже у вас в Вознесенке убивать демонов. Упрятать в тюрьму? Жалко, оттуда его в обитель заберут. Оставить работать в Управлении? Невозможно! Что же мне с ним делать?

Его слова были прерваны странными звуками. Посмотрев через стекло, Арден увидел, что Серафим блюёт в унитаз.

— Неприглядное зрелище… — сказал полковник, — Зато, как он сладко поёт! Хотели бы вы послушать?! Я скину вам видео в псинет.

— Давайте лучше взглянем на его проекцию личности, — быстро сказал Арден. — Посмотрим, что с этим можно сделать.

Арден в пси-очках рассматривал голограмму проекции личности, выявляя в ней разные пласты.

— Нам повезло, что проекцию сделали в момент активной стадии программы, — сказал Арден полковнику. — Сразу видно, какие области она берёт под контроль. Из этого понятно, на что она нацелена. Это было бы невозможно, если бы программа была в спящем режиме. Тогда бы она маскировалась под какие-то воспоминания, мы бы её пропустили. Полковник, он что-нибудь говорил о дате последней контрольной точки? Мне нужно посмотреть области личности, которые были сформированы в то время и раньше, для сравнения.

— Да, но не точно. Он сказал около двух лет тому назад. Он сказал, им делали всем одновременно. Активация червя произошла утром вчера.

Арден вспомнил о том, что Максим сказал, что ему делали контрольную точку всего пару месяцев назад. То есть теперь он точно знал о двух контрольных точках Максима, до которых могли сбрасывать его память бетатриновыми перезагрузками, и его сердце сжалось от сострадания.

Он попрощался с полковником. Получив всю информацию и введя необходимые критерии поиска, Арден запустил расчёты на выделенном специально для него суперкластере искусственного интеллекта альфа центра, помолился и стал ждать. Прошло не более часа, и он получил результаты расчётов, оформленные в объёмные цветные проекции с пояснениями и цифрами. Нейрохирург погрузился в их анализ. Через несколько часов напряженной работы он сохранил результаты себе на носитель и вышел из научного отделения альфа-центра. У входа его ждал Альберт. Они приветственно обнялись.

— Мальчик мой… — с грустью сказал ему Арден. — Сегодня, когда я смотрел на Серафима, я думал о тебе… не слишком ли ты был жесток с ним? Ты же знаешь, что сочетание насилия и веры ничем не отличает тебя от бойцов архиепископии. Не явилась Серафиму через тебя любовь Христова. Он назвал тебя ублюдочным христианином.

— Я понимаю всё это, — опустил глаза Альберт, — но не думайте, что через меня не явилась Серафиму любовь Бога. Иногда Бог, чтобы искоренить в нас зло, посылает суровые испытания, но мы понимаем, почему они приходят, и принимаем их. Послушник Серафим понимал, что это наказание ему во спасение, и принял.

— Но участие в насилии может отравить и твою душу! — взволнованно сказал Арден. — Власть и физическое насилие над другими вызывают наслаждение и развращают душу!

— Учитель, я чист перед Богом, — ответил Альберт, — я не пустил в душу гнева, услаждения и безразличия к нему, как к человеку. Но это был единственный способ одновременно помочь ему и остановить.

— Сынок, — смягчился Арден, — как только появился послушник Серафим, вам надо было сразу связаться с нами, мы помолились бы Богу, и Он силой Своей любви дал бы нам защиту, а ему — исцеление. Без Христа мы действительно ограничены в средствах борьбы со злом и часто действуем его же методами.

— Арден, простите меня… я и вправду ещё часто действую так, как привык, опираясь только на свои силы… И мы не сразу поняли, кто они, и что они по вашу душу, только после того, как ему на вас указала Валерия. Но может быть, это вам следовало поставить в известность Управление, как только они появились в Луговом? И, хотя это не наша территория, это не значит, что мы не смогли бы начать действовать.

Арден с одобрением посмотрел на него и сказал:

— Благодарю Христа, сынок, за твою совесть и за то служение в полиции, которое ты несёшь. Не каждый христианин смог бы. Я бы не смог.

— У каждого своё призвание, Арден. Если я буду на этом месте, я всегда смогу вас защитить. — Альберт увидел улыбку Ардена и поправился:

— Я всегда с помощью Божьей смогу вас защитить.

Арден с любовью посмотрел на него и сказал:

— Нет, не так, а вот как: нас всегда сможет защитить Бог с твоей помощью. Запомни это, оглашаемый Альберт.

Они пожали друг другу руки и расстались.

Арден вернулся в Вознесенку на закате и сразу направился в больницу. Целый день он думал о Максиме, его сердце лишилось покоя. Визит в Управление, рассказ полковника, история с Валерией и встреча с Серафимом подлили масло в огонь тревоги. Анализ проекции личности подтверждал самые страшные его догадки. Арден вздрагивал каждый раз, когда вспоминал лицо Серафима. Ему очень хотелось увидеть Максима, чтобы посмотреть, не произошло ли в нём каких-нибудь страшных изменений. Он вошёл в больницу и быстро направился к комнате Максима. У дверей никого не было, он вошёл в комнату, но она была пуста. Он кинулся в зону отдыха и увидел, что на диване кто-то лежит. Это был Кир. Арден с ужасом огляделся и, не увидев нигде Максима, закричал:

— Кир! О, Господи, Кир!!!

Кир проснулся и подскочил.

— Что всё это значит, Кир!!! — вне себя от пережитого ужаса кричал Арден. — Что ты тут делаешь?!! Где Максим?!!

Кир обводил глазами комнату, его нервно трясло от внезапного жёсткого пробуждения. Он вскочил, бросился в комнату Максима и, увидев, что его нигде нет, испуганно посмотрел на Ардена. У него отнялась речь, как всегда бывало в моменты сильного волнения.

— Где Максим?!! — криком повторил Арден.

— Я-я… н-незнаю, — заикаясь, сказал Кир. — Он п-попросил меня оставить его… Он хотел п-побыть один…

— Господи, я думал: он тебя убил и сбежал… Это я виноват! Как я мог оставить тебя с ним один на один?! Расслабляться нельзя! Где ещё двое дежурных, почему ты дежуришь один?!

На Кира была жалко смотреть, так он был расстроен и напуган. Арден смиловался и уже более тихо сказал:

— Ладно. Вроде пока он оставил тебя в живых… Пойдём его искать. Если бы в Вознесенке что-то случилось, со мной бы обязательно связались.

И они быстро вышли в холл. Оказывается, никто не видел, как Максим выходил. Сестра Анна как раз отлучилась на короткое время.

— Вот так и случаются все беды! — отругал её Арден за беспечность.

Они шли по дорожке и у всех спрашивали, не видел ли кто Максима, но все пожимали плечами. Стало ясно, что дела плохи. Пора было сознаваться об их оплошности Совету братства и начинать общие поиски. Арден с Киром постучались в дом Стефана. Дверь открыла сестра Вероника и очень обрадовалась, увидев их. Она пригласила их войти и сказала:

— Как хорошо, что вы пришли! А где же Максим? Он так понравился Совету братства!

Кир и Арден переглянулись.

— В каком смысле? — с дрожью спросил Арден. — Когда они его видели?

— Так сегодня! Когда Максим обедал вместе с Советом братства! А он разве об этом вам ничего не рассказал?

Арден схватился за сердце. Кир вытер испарину со лба и тяжело облокотился о стену. В этот момент к ним вышел Стефан.

— Что такое у вас случилось? — увидев их, спросил Стефан.

— Брат Стефан… — тяжело сказал Кир. — Я потерял Максима… Я заснул, а он… он сам ушёл, и где он сейчас мы не знаем. Сестра Вероника сказала, что он приходил сюда и обедал вместе с вами?!

— Да, Кир, — спокойно сказал Стефан, — и мы хорошо поговорили. Он рассказал нам о том, как их готовят к служению капелланов. До сих пор все под большим впечатлением.

— Известно ли, где же сейчас он? — с тревогой спросил Кир.

— Конечно, известно! Сначала мы с ним сходили на выставку картин, как я ему и обещал. Потом его забрали сестры поиграть с детьми. Он сейчас с ними в комнате для детского творчества.

Арден испытал одновременно удивление, облегчение и шок. Он дёрнул Кира за рукав и, кивнув на прощание озадаченному Стефану, быстрым шагом вышел на улицу.

— Арден, — остановил его Кир. — Что в конце концов происходит!

Арден резко остановился, повернулся к нему и нервно проговорил:

— Он сработает! Чтобы мы не делали, он сработает!

— Кто?! — испуганно спросил Кир.

— Червь!!! — взбудоражено вскричал Арден. — Им всем вложили в проекцию личности этого червя! Он делает их бесчувственными, бездушными! Он притупляет их совесть! Я был в мегаполисе и видел третьего их брата под его управлением!

— Третьего брата?!! — вскричал Кир.

— Да! Третьего брата, который, слава Богу, пока в руках полиции! Это послушник Серафим! Боже мой, до чего же это жуткий тип… Я не хочу, чтобы таким стал Максим, но он станет таким! Они, бедняги, не смогут сопротивляться ему! Хотя… — он осёкся и тихо проговорил:

— Если верить Валерии, то они могут сопротивляться… Но, если только верить Валерии и не верить полковнику…

— О чём ты, Арден?! — чуть ли не плача произнёс Кир. — Причём тут Валерия? О каком полковнике идёт речь?

— Так, пойдём, — опомнился Арден и снова быстро зашагал к выставочному центру.

Они буквально ворвались в трапезную, когда уже закончилась молитва, и все приступили к еде. Помещение трапезной было плотно заставлено длинными столами, за которыми сидели братья и сёстры Вознесенки и оживлённо общались между собой. В противоположном конце залы, в торце стола у самой стены под иконой, изображающей Тайную вечерю, они увидели Максима, который сидел, опустив глаза, и трапезничал вместе со всеми. Рядом с Максимом сидели Ксения и Юлия и несколько детишек. Увидев их в дверях, Юлия замахала им рукой, приглашая к столу.

— Смотрите, что сделал Максим, — громко сказала сестра Ксения и показала своего ангела. — Дети, покажите братьям Киру и Ардену, каких ангелов сделал для вас брат Максим!

Детки зашумели, каждый поднимал вверх над головой своего ангела. Взрослые с одобрением захлопали им в ладоши.

— Моего ангела зовут Максим! И моего тоже зовут Максим! А моего — Серафим! А моего — Кир! А моего — Арден! — одновременно заговорили дети.

Арден после невероятного стресса испытывал состояние экстаза. Он обнял за плечи Кира, который тоже, казалось, был в изнеможении, и глубоко, и радостно вздохнул. Через близко стоящие стулья, поминутно кого-то задевая и прося прощения, они пробрались к Максиму, и сёстры уступили им места рядом с ним.

— Ты испугал меня, Максим, — со смехом сказал Кир. — Не шути, пожалуйста, со мной так, у меня же слабые нервы!

— Прости, Кир! — Максим одарил его мягким и виноватым взглядом. — Мне просто стало очень жаль тебя. Я понял моего брата Серафима, который готов был за меня подежурить у постели больного отца Александра, лишь бы не будить меня. Мне просто очень хотелось увидеть картины, а ты был таким уставшим. Я знал, что долг вынудит тебя исполнить твоё послушание, которое старшие братства дали тебе, и пойти со мной. А я хотел, чтобы ты хоть немного отдохнул и не переживал за меня. Прости, если тебе всё-таки пришлось из-за меня поволноваться… Смотри! — Максим на свою раскрытую ладонь поставил красного ангела. — Теперь у меня есть свой ангел! Может быть, сделать и тебе, Кир?

Кир лучисто посмотрел на него и с улыбкой кивнул. Максим обнял его за плечо, притянул к себе и коснулся своим лбом его лба, вдруг осознав, что так раньше приветствовал он только Наставника и братьев своих. Кир не понял этого жеста и насколько то, что сделал Максим, было важным для него самого, но ощутил, что пропасти отчуждения между ними больше нет.

В этот момент в коридоре раздался топот. В трапезную вбежала девушка и, еле дыша от бега, закричала:

— Братья!!! Сёстры!!! Радуйтесь!!! Братья нашли владыку Питирима!!! Живого!!! Они привезли его и с ним ещё каких-то двух братьев!!! И сейчас они идут на трапезу к нам!!!

Трапезная взорвалась оглушительными криками восторга. Все повскакивали с мест и радостно стали обниматься. Ослабевший от счастья Арден посмотрел на Кира, который со слезами на глазах радостно крестился.

Когда же Арден посмотрел на Максима… его душа оцепенела. Не обращая внимания на общую радость, Максим сидел с окаменевшим взглядом. Его лицо менялось прямо на глазах: в нём проступала жестокая гримаса боли и отчаяния, оно утрачивало свою тонкую красоту и приобретало то же выражение, которое он видел на лице Серафима.

Максим, гладя перед собой остановившимися потемневшими глазами, медленно сжал пальцы в кулак и раздавил ангела.

Максим смотрел в тёмные воды ручья… Ему было тяжело думать. Как они все ликуют, как радуются! Противоречащий и двое братьев… Один из них, скорее всего, обольщённый. Но кто второй? Неужели сейчас произойдет то, чего он так ждал? Как же он ждал вестей о живом брате! Он дождался… Но почему брат пришёл вместе с противоречащим, а не убил его?

Максим боялся. Он понял, что произошло что-то фатальное, страшное, но боялся начать размышлять об этом, чтобы не подойти к той грани, за которой лишь боль и отчаяние, а когда придёт отчаяние, ему уже невозможно будет жить.

Максим по-воровски украдкой посмотрел на Ардена, всмотрелся в его лицо и увидел то, что ожидал увидеть: Арден боялся его. Максим закрыл глаза и помолился Господу, чтобы Он дал сил пережить всё, что будет с ним дальше, как подобает христианину. Он почувствовал головокружение и бессильно спросил:

— Я хотел бы вернуться в свою комнату. Мне ведь можно?

Арден увидев, как бледнеет лицо Максима, быстро кивнул и встал. Он повернулся к Киру и быстро бросил ему:

— Молись, Кир!

После схватил за руку Максима и, пробиваясь сквозь плотно стоящих и обнимающихся братьев и сестёр, повёл его к выходу.

Но было поздно.

Максим остановился, как вкопанный. В дверях стоял молодой человек не старше тридцати, его лицо было обезображено кровоподтеками, голова и кисть правой руки — забинтованы. Но он держался прямо и так радостно улыбался, что казалась, от его улыбки вся трапезная наполнилась светом.

Это был противоречащий.

Максим, тяжело дыша, перевёл взгляд на парня, который стоял рядом с ним и с неописуемый удивлением рассматривал встречающих их людей. Он вспомнил его. Он видел его мельком через водительское стекло внедорожника и в оптический прицел на склоне.

Это был обольщённый.

Но где третий?

И в этот момент его сердце стукнуло и чуть не остановилось. В трапезную вошёл отец Александр. Максим сдавленно застонал и, в муке отчаяния, дрожащей рукой вытер выступившую из носа кровь. Александр был в полном снаряжении, он держал в руках шлем и с радостным недоумением осматривал трапезную, растроганно кивая приветствовавшим его людям, пока его взгляд не упёрся в Максима. У него от лица отлила кровь, он, как в ударе, безумными глазами вцепился в Максима, в ужасе перекрестился и тихо произнёс:

— Брат Максим… Живой…

Противоречащий услышал, повернулся к нему и, увидев его взгляд, тоже посмотрел на Максима. Его лицо изменилось: в нём отразились непонимание и радостное удивление.

— Брат Максим!!! — с надрывом закричал Александр и бросился к нему.

Люди расступались. Арден успел отпустить Максима и сделать шаг в сторону. Максим попятился назад, но Александр, спотыкаясь о стулья, достиг его и остановился, бросив взгляд на экзопротез.

— Брат Максим… ты живой?! Ты ранен?! — со слезами проговорил Александр, всё еще не веря своим глазам. — Как же это возможно?! О, милостивый Господь, что за чудо Ты сотворил!!!

Александр схватил лицо Максима руками и, всматриваясь в его мокрые, ледяными углями горящие глаза, трижды поцеловал и прижал его голову к своему плечу. Максим стоял, бессильно свесив руки. Только сейчас, ощущая его в своих объятиях, Александр до конца поверил, что его брат живой, и глухо заплакал. Максим слабыми несжимающимися руками обнял его. От Наставника исходила горячая неземная любовь. Невыразимое счастье встречи объяло его душу.

— Наставник, любимый отец Александр, — со стоном сказал Максим. — Я ждал тебя! Я молился и искал тебя! Я пережил ужас… я думал, что ты погиб во время той страшной грозы…

— Я слышал вашу перестрелку, — задыхаясь, говорил Александр. — Я думал, что после того безумия, что вы совершили со мной, вы окончательно лишились разума и начали убивать друг друга! Брат мой Максим! Я думал, Серафим тебя убил и закопал! Я же видел твою могилу под уступом!

— О, Господи… бедный отец Александр! — воскликнул Максим. — Мы отстреливались, потому что на нас напали волки! Мне пришлось закопать под уступом труп оленя, чтобы они не вернулись за ним!

— Труп оленя? — с ужасом проговорил Александр. — Боже… Что я наделал?!

— Что? — немея в душе, поднял голову Максим. — Наставник… Где брат Серафим?

Александр положил руку ему на плечо и упёрся в неё головой. Он плакал.

Максим опустил глаза и вздрогнул. На бронеразгрузе Наставника он увидел нашивку: сердце, пробитое мечом — символ Девы Марии… Это был бронеразгруз Серафима…

— Наставник… — полуживой от ужаса проговорил Максим. — Ты убил его?

Александр вскинул на него полный отчаяния взгляд и очень тихо произнёс:

— Я обезумел, когда понял, что потерял тебя… Он твердил, что не убивал тебя, а я ему не поверил! Я отлучил его, как братоубийцу, от послушания и оставил его привязанного к дереву… там, в горах. Я хотел его пристрелить, и сделал бы это, если бы его не спас владыка Питирим… Он остановил меня…

— Отец Александр… с тобой был противоречащий? Он остановил тебя, когда ты убивал брата Серафима?! — У Максима мутилось в голове, к горлу подступила тошнота. — Но любимый отец, я не понимаю… Почему вы вместе с братом Серафимом… не убили противоречащего?

Его вопрос прозвучал в полной тишине. Максим медленно перевёл взгляд на противоречащего. Тот слушал и спокойно смотрел на них. Обольщённый с напряжением в глазах выдвинулся чуть вперёд, как будто пытался собой загородить его. Люди вокруг замерли, все смотрели на Максима. Он снова медленно перевёл взгляд на отца Александра. Сознание его обожгла нестерпимая горечь, и он с мукой произнёс:

— Любимый Наставник… Почему ты слушаешься противоречащего?! Почему ты бросил нас, когда на нас напали? Почему ты не поверил словам своего брата?! Серафим спас меня, когда меня рвали волки, он заботился обо мне! Он изрезал свой термолонглив и забинтовал им мои раны! И, наконец, он оставил меня ради тебя и пошёл искать тебя, чтобы ты не пропал! Почему же ты бросил в горах связанного моего любимого брата Серафима? Уже столько дней прошло! Он ведь там уже погиб!!!

— Он не погиб, брат Максим, — с тихой нежностью сказал противоречащий, и его ласковый голос доставлял мучения, раздирая душу. — Мы с отцом Александром молились Господу о нём, и верим, что Он не оставил его.

Максим с нестерпимой душевной болью, дрожащей в глазах, взглянул на противоречащего и медленно произнёс:

— Как изящно ты обставил дело… Сначала руками Наставника ты обезвредил брата Серафима, а потом с ним же… и помолился о нём!!!

Вот в чём суть того тонкого искушения, которым противоречащий опутал сердце Наставника… Всё перевернуть, всё перемешать, как расплавленным золотом залить ложью глаза, чтобы брат поднял руку на брата! Причинить боль, отравить ненавистью, прикрываясь ласковой улыбкой и деланным благочестием — вот, оказывается, тот нехитрый, но такой действенный приём, которым он сразил даже опытного в аскетике Наставника. Но может быть, это действительно чары? Почему же тогда они не воздействуют на него, на Максима? Но может быть, это происходит не сразу? Может быть, враг уже посеял в его душе семя, и оно вот-вот уже начнёт прорастать? А может, он теперь руками Наставника желает обезвредить и его? Но — нет. Этому не бывать.

Максим сжал кулаки, поднял подбородок, завёл руки за спину и встал, как солдат в строю, не сводя с противоречащего взгляда, исполненного ненависти.

— Брат Максим… — прошептал Александр. — Я… я просто рад, что ты живой… Я потерял Савватия… Когда я думал, что и ты убит, я от горя чуть не сошёл с ума…

Максим с ледяным огнём в глазах повернулся к нему и произнёс:

— Наставник… Ты уже сошёл с ума…

— Любимый мой брат Максим… — со страхом глядя в его холодные глаза, произнёс отец Александр, — зачем ты здесь?

Максим повёл плечами, чтобы стряхнуть его руки со своих плеч, неуклюже отступил на шаг, со скрипом двигая стульями по полу, затем со странным блеском в глазах повернулся к Киру и сказал:

— Кир, я сегодня очень устал. Прошу тебя… отведи меня обратно…

Он подал ему руку, Кир его схватил и потянул за собой. Максим, не отрывая настороженно взгляда от Александра, пошёл за ним к выходу. На пороге он упёрся, не давая Киру быстро протащить его мимо противоречащего. Он остановился и иступлёно вперился взглядом в его глаза. Но противоречащий взгляда не отвёл, в его глазах не было даже и тени страха перед ним. Напротив, он улыбнулся Максиму и сказал:

— Брат Максим! Вот увидишь, всё будет хорошо!

— Сынок, пойдём, — сказал Арден и немного подтолкнул его в спину.

Максим, не сводя глаз с противоречащего, пошёл вперёд.

Они вышли на улицу и направились к больнице. Кругом было полно народу, все шли им навстречу, радостно обсуждая прибытие владыки Питирима. Перед трапезной была уже целая толпа, казалось, что перед входом стоит весь посёлок.

Арден, не зная, что сделать для Максима, как передать всё то, что было в его сострадающем сердце, погладил его рукой по голове и тихо сказал:

— Не сдавайся! Держись, сынок!

Кир, вцепившись в запястье Максима, тащил его по дорожке за собой. Максим, потеряв реальность, как пьяный смотрел перед собой. В какой-то момент он даже споткнулся и упал на одно колено. Он попытался встать, но ему было дурно. Холодная змея давила ему грудь, проникая в душу.

— Максим! О, Боже, Максим! — взволнованно вскрикнул Кир. — Что с тобой?

Максим схватил его за ворот верховика и резким движением пригнул к себе.

— Кир… я не хочу в больницу… Кир! Пожалуйста! Туда же сейчас поведут противоречащего! Умоляю тебя, уведи меня отсюда!

Его снова колотил озноб. Кир его обнял, чтобы успокоить и быстро взглянул на Ардена. С Максимом что-то происходило: он часто и поверхностно дышал, как будто бы терял сознание, его бледный лоб покрывался потом. Он цеплялся за Кира и, вдруг, как в бреду проговорил:

— Скорее Кир… Прошу тебя, Кир, спаси меня… пожалуйста, не отдавай меня сатане…

Кир вопросительно посмотрел на Ардена, и тот ему быстро кивнул. Они схватили Максима, подняли его на ноги и потащили прочь от больницы. Когда они отошли на значительное расстояние, то посадили Максима на лавочку и сели рядом с ним.

Максим был бледен и еле дышал. Он потянулся к Киру, и тот взял его руку в свою.

— Спасибо, Кир…Мне очень страшно… Мне ещё никогда не было так страшно, но я знаю, что это за страх… Так бывает в бою перед смертью…

Кир со страхом перекрестился, обнял его и с жаром заговорил:

— Борись, Максим, борись! Держись за Господа в твоём сердце! И только помни, что ты не один, мы с тобой, и сам Христос сражается за тебя!

Максим в ответ бессильно обнял его.

— Спасибо тебе за слова утешения… — прошептал он и ещё тише добавил, глядя перед собой безумными глазами:

— Он приближается… прошу тебя, когда он за мной придёт… помни меня, Кир…

— Максим, что приближается, о ком ты?

— То, что оставило след на моей спине… О чём меня заставили забыть… Мне страшно превратиться в ничто… В тело без души… Или в тело с чужой душой, которая ненавидит Христа и о которой забыл Бог…

…Тяжелые капли крови капали в ручей с тёмной водой…

Кир испуганно прижал его к груди.

— Что ты такое говоришь… Не будет ничего с тобой плохого, поверь мне, Максим! Ты же знаешь, что нет ничего сильнее Божьей любви! Вспомни, как Он сказал нам: «Забудет ли женщина грудное дитя своё, чтобы не пожалеть сына чрева своего? Но если бы и она забыла, Я не забуду тебя!».

Максим в судороге сжал его руками и со слезами прошептал:

— Стефан сказал сегодня… самое страшное наказание для человека — это богооставленность… Я не могу молиться сейчас, Кир… Я не слышу Бога… Бог отвернулся от меня… Прошу тебя, уведи меня куда-нибудь, где бы я мог, преклонив перед Ним колени, побыть один…

Кир решительно взглянул на Ардена и ласково сказал Максиму:

— Пойдем ко мне!

Арден со страхом вскинул брови и замотал головой, но Кир, не обращая внимания на его протест, продолжал:

— У меня свой дом. Он хороший, по-настоящему сказочный дом. Хочешь знать, почему?

Максим поднял измученное лицо и, вопросительно посмотрел на него. Кир улыбнулся ему и сказал:

— Потому что для тебя, когда ты переступишь его порог, он станет и твоим домом. Действительно! Хватит уже жить в больнице! У меня есть для тебя замечательная комната, она похожа на келью. Из окна её открывается тихий, красивый вид. Давай с тобою будем жить вместе, Максим? Такой маленькой братской монашеской общинкой?

Кир увидел, что он улыбнулся, и продолжил:

— Братья мне построили этот дом, хороший, большой дом, ну и что в таком большом доме я живу один? А так мы каждый день будем вставать с рассветом, чтобы славить Христа, и ложиться глубоко за полночь, чтобы созерцать Славу Божию в ночных бдениях, будем в размышлениях и умозрительных молитвах вникать в Его Слово через писание и делиться друг с другом своими откровениями. Хочешь ли ты этого, Максим?

У Максима запылало сердце. Холод, наткнувшись на огонь, скукожившись, попятился… Максим ещё крепче сжал Кира и ответил:

— Да, я хочу! Я очень хочу! Кир, мне Христос открыл, что ты — дар Его, что это Он послал мне тебя! Меня исцеляет твоё доверие! Да что там говорить, одно твоё присутствие рядом, даже безмолвное, помогает мне справиться с отчаянием. Кир… меня беспокоит только одно: я не свободен. Есть то, что делает всё это красивой сказкой, несбыточной мечтой. И скоро, — я чувствую, как истекает время, — оно ворвётся в нашу жизнь и истребит всё. Как счастлив я сейчас в эту минуту, Кир! Как не хочу я, чтобы наступало будущие… потому что у меня нет будущего… Впереди пустота…

— Нет! — твёрдо ответил Кир. — Бог же — Творец — из каждой точки времени может сотворить новое будущее. Может быть, ты видишь пустоту, потому что твой взгляд упирается в границу. Но настоящая свобода — за границей. Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния.

Кир встал и подал ему руку.

— Пойдём же, Максим. Пойдём в твоё новое будущее. Пойдём к твоей новой свободе.

Максим подал ему руку и Кир поднял его со скамьи. Арден в протесте вскочил на ноги, но Кир взглядом его остановил:

— Арден! Вы сейчас с Сергеем понадобитесь в больнице. Не беспокойся о нас. Мы с Максимом теперь со всем будем справляться вместе, не так ли, брат?

Арден с волнением увидел, как Кир обнял Максима за спину и повёл к себе домой. Он был в таком шоке, что не сразу почувствовал, что у него на руке вибрирует псифон.

Кир жил на окраине Вознесенки. Его дом был компактным, двухэтажным. В нём почти не было мебели, как будто бы у Кира попросту не было вещей, чтобы их где-то хранить. В прихожей стояла пустая вешалка, в гостиной был стол с двумя стульями и небольшой шкаф для посуды, в котором стояли две тарелки и одна кружка. Они поднялись на второй этаж, и Кир показал Максиму комнату, в которой почти ничего не было кроме кровати, стоявшей у стены напротив входа, письменного стола со стулом рядом с кроватью, да расположенного под подоконником ящика, похожего на сундук. Единственным украшением комнаты служили книжные полки, которыми были завешаны все стены, манящие корешками стоящих на них книг. В красном углу на полочке располагалась икона Спасителя. Максим, глядя на неё, перекрестился, подошёл к окну, отодвинул грубую льняную занавеску и посмотрел с высоты вниз. Дом Кира стоял на небольшом возвышении, и перед его взором простиралось поле, вдалеке темнел лес, в небесах, в сизой дымке облаков догорал оранжево-красный закат.

— Прости за отсутствие особенно комфорта, — сказал Кир.

— Что ты! Напротив! — с улыбкой на бескровном лице повернулся к нему Максим. — Как раз комфорт в том, что это действительно напоминает мне мою келью… Как же я тебе благодарен, Кир!

— Тогда светлой молитвы тебе, Максим, — тихо сказал Кир. — Если я понадоблюсь тебе — моя дверь напротив, для тебя она всегда открыта.

Кир собирался уйти. Затаившийся холод, как змей, торжествующе приподнял голову, глядя ему вслед. Максим схватился рукой за сердце и вскрикнул:

— Нет, Кир! Не уходи! Помолись со мной, Кир!

Кир взглянул на него и спросил:

— Но тебе же хотелось побыть одному?

Максим опустил глаза и сказал:

— Что-то во мне… Когда я один… я не один…

Максим встал перед иконой на колени. Кир с горечью кивнул, вернулся в комнату и преклонил колени вместе с ним.

— Максим, — тихо сказал он, повернувшись к нему. — А ты говорил, что это — лишь мечта… Радуйся! Вот и началась она — наша другая жизнь!

И лицо Максима озарилось радостью, он перекрестился. Кир перекрестился вслед за ним, и Максим прикрыл глаза и, соединяя ум и сердце, тихо запел:

Δεῦτε λαοί, ἅπαντες συμφώνως,Χριστόν ἀνυμνήσωμεν, Τόν ἐν τῷ βαπτίσματι…

В болезненной, глухой тоске Александр смотрел, как от него уводят только что вновь обретённого брата, сердцем содрогаясь от холодного отчуждённого взгляда Максима, словно гвоздём, прибившим его ко кресту душевных мучений. Когда он скрылся за дверью, Александр обвёл глазами присутствующих в трапезной. Все смотрели на него, кто со страхом, кто с непониманием, кто с удивлением. Тут были даже дети, и они тоже робко глядели на него, прижавшись к ногам взрослых. Радость исчезла со всех лиц. И в этом был виноват он. В муке отчаяния он встал перед ними на колени.

— Братья и сёстры… народ Божий! Перед Господом и перед вами я преклоняю колени в мольбе простить мой грех, который привёл к вашим таким жестоким страданиям и бедам. Исповедую вам, что это я повинен в ранах на теле владыки Питирима. Я получил приказ на убийство вашего епископа; я отдал приказ своим послушникам на его исполнение и не могу отменить его, потому что мне они теперь не поверят. Я сам не знал любви Христовой и не смог научить ей своих духовных детей. Брат Максим не виноват в том, что он собирается сделать… Прошу вас, только не вините его! Я, только я виноват перед ним и перед всеми вами! Простите меня за ад, который мы принесли на вашу святую землю, за страдания, которые теперь вам придётся из-за нас претерпеть…

Из-за спины стоящих в молчании людей вышел Стефан.

— Отец Александр, — сказал он. — Да благословит тебя Господь за твоё покаяние. Мы принимаем его. Ведь на это способен не только тот, в ком есть мужество, но тот, в ком есть святость. Мы видим Духа Святого в тебе, это значит, что тебя принимает Сам Господь! Как же мы не примем святого Его?

Александр с замиранием сердца выслушал его и вскинул на него глаза.

Стефан подошёл к нему и с благоговением поднял с колен. После он обернулся ко всем и сказал:

— Дорогие, давайте продолжил нашу трапезу! Из обыденной она стала праздничной, ведь Господь привёл нам новых братьев! Христос посреди нас, отец Александр!

Александр не мог выразить никакими словами чувство своего волнения. Он с готовыми излиться из глаз слезами посмотрел на Стефана и ответил:

— Есть и будет!

— Аминь! — воскликнул Стефан и троекратно поцеловал его.

— Христос посреди нас! — услышал Александр со всех сторон, и каждому отвечал, разделяя со всеми своё счастье:

— Есть и будет! Есть и будет! Есть и будет!

К нему подходили братья и сёстры с такими сияющими глазами, что его душа таяла в трепете от этого света. Они давали целование мира, и он отвечал им тем же. К нему даже подошли детки, и он, наклонившись, их обнимал. Он чувствовал себя гадким утёнком из сказки Ханса Кристиана Андерсена, которого белые лебеди приняли в свою стаю, и от осознания этого его сердце взрывалось восторгом и благодарностью Богу. Питирим, с любовью глядя на него, от всей души славил Господа.

Когда в трапезной не осталось уже ни одного человека, который бы лично не обнял и не поцеловал Александра, Стефан жестом руки попросил его сесть за стол. Александр снял с себя снаряжение и сел на предложенный ему стул, рядом с ним Стефан посадил Андрея. По правую руку от Александра сел Питирим, который улыбнулся ему и сказал:

— Теперь только благодари Господа и не страшись за брата Максима. Из-за страха можно забыть те слова, которые сам Господь сказал тебе. Помни их и уповай на Него.

Александр с мукой выдохнул и перекрестился. Они помолились и начали трапезу. Пища была скромной, но для них троих после стольких голодных дней еда казалась достойной трапезы небесной.

Стефан поближе подвинулся к ним и сказал:

— Отец Александр! Брат Андрей! Я прошу вас: не откажите мне в радости принять вас сегодня в моём доме. Я буду рад разделить с вами свой кров. И… нам есть чем с вами поделиться. Я думаю, то, что мы расскажем, утешит отца Александра и вдохновит.

Александр взглянул на него с интересом и нетерпением:

— Простите, кто вы?

— Меня зовут брат Стефан. Я являюсь старшим общины Вознесенки. Я не пресвитер, как вы, но теперь надеюсь, что скоро им стану, — и Стефан с улыбкой посмотрел на Питирима.

— Благодарю вас, брат Стефан, — с поклоном головы ответил Александр, — мы с Андреем с радостью примем ваше предложение.

Может быть, конечно, я и не прав, но после Серафима этот Максим мне показался менее опасным. Или это только показалось? Слишком уж он был симпатичным, чтобы представить, что в такой красоте могло таиться какое-то зло. К тому же он не бросался в бешенстве на Питирима, а был настолько сдержан, что, если и хотел убить Питирима, то ничем не выдал своих намерений… кроме этого страшного, как атомный взрыв, взгляда, который он вперил в него. А может быть, за это время что-то произошло со мной: то ли я возмужал и окреп, то ли, наоборот, успел расслабиться, то ли попросту у меня выработался уже на этих послушников иммунитет. Я помолился и попросил Господа как-нибудь мне ответить, закончена ли моя миссия Защитника или нет, ведь тут полно тех, кто способен Питирима защитить. Один только отец Александр чего стоит.

Поздно вечером мы с Александром, сытые, чистенькие, выбритые, переодетые в одежду, которую спешно подобрали для нас, сидели за столом, вокруг которого собрались братья Совета. Неяркий свет от лампы с плетенным абажуром, висящей над столом, освещал лица собравшихся и создавал уют в полумраке комнаты. Пришёл и Питирим в сопровождении некоего брата Ардена. Он был тоже вымытый и в свежей одежде, с чистой повязкой на обритой голове и пластырем на лбу через рассечённую бровь. Мы горячо обнялись, как будто со времени нашей разлуки прошла вечность, хотя расстались-то на пару часов. И правда, я уже очень привык к ним. Капеллана я уже давно перестал бояться. Я его зауважал и даже полюбил.

Питирима посадили рядом с нами и попросили рассказать обо всём, что произошло с момента, как мы покинули Луговое. И мы вместе с Питиримом всем рассказали, как на внедорожнике мы ехали через перевал, как попали в засаду и как упали в реку, и как тащили друг друга через горы. Рассказали, как мы встретили отца Александра, и про ту страшную ночную грозу, как капеллан хотел нас убить, но сам погиб от удара молнии, и про реаниматор, и как Питирим молился об исцелении Александра, и как он чудесно ожил. Рассказали, как на нас напал Серафим и хотел убить Питирима с Александром, но Александр это сделать не дал, а привязал его к дереву и по своему навигатору повёл нас к Вознесенке; и как Александр прятал нас от квадролёта, как исполнял свои обеты и ничего не пил и не ел, но нёс израненного Питирима, как он кормил и как защищал нас. Я рассказал, как мы с капелланом, уложив измученного дневной дорогой Питирима отдыхать, соорудив над ним шалашик, часто шёпотом у костра разговаривали о Христе, о его жизни, смерти и воскресении. Александр рассказывал, как жили первые христиане-апостолы, и их жизнь была такой, что во Христа поверил весь мир. И, наконец, Питирим рассказал всем то, что я так хотел услышать: как отец Александр был восхищен Господом до Седьмого Неба и удостоен чистого созерцания Славы Божьей, как Господь его преобразил, удалив от него убивающие его обеты, и оживотворил его душу. И после этого Питирим завершил:

— Вы понимаете, братья, кого нам даровал Господь? Отец Александр не может сам о себе свидетельствовать, и даже если станет — его свидетельство не истинно: по писанию, нужны два свидетеля. Я есть первый свидетель: Господь мне открыл, что отец Александр — великий пастырь, которому Он вручает своё стадо. Господь вручил ему нас! И второй свидетель — брат Стефан, который в Духе увидел в отце Александре Божьего избранника. Дорогие! К нам Господь привёл великого наставника и душепопечителя. И поэтому я спрашиваю вас сейчас: можем ли мы предложить отцу Александру стать нашим братским пастырем и священником?

Отец Александр, всё ещё молчаливый и грустный после встречи с Максимом, теперь, откинувшись на спинку стула, с таким изумлением смотрел на него, что казалось, тому, что он слышит, он просто не верит.

— Братья, что скажите? — повторил Питирим.

Стефан сидел напротив нас, глядя на отца Александра глазами, в которых после рассказа Питирима сияло восхищение. Он воодушевлённо перекрестился и проговорил:

— Какими великими чудесами Господь подкрепляет своё избрание! Как мы можем отвергнуть Его волю? Братья, если кто считает по-другому, скажите! Если же нет, то мы с радостным единогласием предложим отцу Александру стать частью нашей общины и братским священником. Есть ли у кого возражения?

Отец Александр смятенно дышал и смотрел каждому в глаза, рывками перебрасывая взгляд с одного лица на другое, а Питирим положил ему руку на плечо, наверное, чтобы он так сильно не переживал и успокоился.

И тут Арден, который сидел как-то отстранённо в тёмном уголочке у стены, тот самый врач, который сопровождал Питирима, вдруг зачем-то встал. Он помолчал, видно, не решаясь начать говорить, а потом вздохнул, как от облегчения, и сказал:

— Братья! Произошедшее — действительно чудо. Мне уже рассказывали, что это возможно, и я с трудом тогда в это поверил, но по-настоящему верю только теперь, когда увидел своими глазами: отец Александр с активированной боевой программой, не только не подчинился ей, но готов был умереть сам, но не убивать владыку Питирима. И он бы погиб, если бы его не освободил сам Господь. И это даёт надежду на спасение остальных его братьев! — Он повернулся к Александру и сказал:

— Отец Александр! Славлю Христа за вас! Воистину вы — святой человек и великий воин Христов! Да, я с радостью и смирением прошу вас стать нашим братским священником!

Я обомлел и посмотрел на капеллана, но не увидел радости на его лице. Он был очень растерянный и бледный. Он посмотрел на Ардена и спросил:

— Простите… я вас не понял. О какой активированной боевой программе идёт речь?

Арден взглянул на него серьёзно, с большим вниманием, и спросил:

— Не может быть, чтобы вы не знали или хотя бы не догадывались! Иначе, зачем же вы тогда сняли со своих бойцов пси-браслеты?

— Почему мы сейчас говорим об этом? — разволновался Александр. — Причём тут пси-браслеты?

— Отец Александр, брат Арден, — быстро остановил этот разговор Стефан. — Давайте-ка не будем сейчас об этом, потому что для отца Александра у нас есть ещё известия.

Александр сцепил пальцы рук, прижал их к губам и опустил вниз дрожащие ресницы. Видно, он не мог справиться с волнением и начал молиться.

— Говорите, — глухо сказал он.

Арден, пройдя за спинами сидящих, подошёл к нему и, встав у него за спиной, склонился к нему, положив свои ладони на его широченные плечи.

— Ну что же вы готовитесь к самому худшему, отец Александр! Радуйтесь! Ваши братья живы!

— Вы нашли брата Серафима?! — воскликнул Александр, вывернув голову и глядя на него снизу вверх.

— Да, но не мы! — улыбка Ардена с теплотой разливалась на его губах. — Его нашёл в горах полицейский патруль и доставил в город. Сейчас его опекает наш знакомый полковник, он сегодня звонил из Управления и то ли восхищался им, то ли жаловался на него. Я был сегодня в городе, и полковник показал мне живого Серафима!

— Слава тебе, милосердный Господь! — только и смог выговорить Александр и спазм пережал его горло, казалось, он не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. Он закрыл лицо руками и беззвучно вздрогнул плечами. Наконец, он отнял руки от мокрого от слёз лица, серыми блестящими глазами взглянул на Питирима, и через силу произнёс:

— Это ты его вымолил, брат мой Питирим!

Питирим прикрыл глаза и сжал в своей руке его ладонь. Да, видно, Серафима капеллан действительно очень любил. Теперь я хоть отчасти стал понимать всю глубину трагедии, которая разыгралась на той скале.

Арден потрепал Александра по плечам и весело сказал:

— Но и это ещё не всё, отец Александр, готовы ли вы к большей радости?

Александр в недоумении снова поднял на него кроткий, как будто бы испуганный взгляд, и спросил:

— Что же может быть более этого?

Стефан, сидящий за столом напротив, указал рукой на Ардена и радостно воскликнул:

— Наш чудесный хирург Арден спас жизнь вашего брата Савватия!

Лицо Александра, бывшее бледным, совсем побелело. Он медленно встал, в страхе и изумлении повернулся к Ардену. Его губы дрожали, он силился что-то произнести и, наконец-то, сказал:

— Этого не может быть… Он был мёртв… и мы его отпели…

— Ну, это вы поспешили, — засмеялся Арден. — Ваш брат Савватий жив, но парализован, у него сломан позвоночник. Сейчас он находится на реабилитации у нас в Луговом.

— О, Боже…

Александра пробила лихорадочная дрожь. Он, как надломленная тростиночка, упал снова на стул и, зажал голову руками. Все молчали, давая ему время с этим справиться. Наконец, Арден тихо спросил:

— Разве вы не рады?

Александр вскинул на него измученный взгляд и сказал:

— Я рад… и не знаю, как вас отблагодарить! О, какие муки вытерпел я в этой смертельной разлуке с ним, ведь брат Савватий — мой сокровенный, мой лучший друг… Да, я очень… очень рад, но… когда он узнает, что я не убил Питирима, он также отвергнет меня… как и брат Максим… как и брат Серафим…

— Помогите же нам и себе, отец Александр! — воскликнул Арден. — Мы не знаем, что со всеми вашими послушниками делать! Они все удивительно верны вам: все горят желанием выполнить ваш приказ и уничтожить владыку Питирима.

— И не только Питирима… но ещё и меня… — бессильно сказал Александр — Мы дали друг другу обеты не оставлять брата живым, если его разум окажется под контролем противоречащего. — Александр поднял голову и, повернувшись к Питириму взволнованно заговорил:

— О, брат Питирим, тебе грозит большая опасность, если до Вознесенки доберётся Серафим, тогда с ним объединится против тебя и меня брат Максим, вместе они — сработанная боевая двойка, вместе они — страшная сила!

— Он не доберётся, — усмехнулся Арден. — Пока он в руках полицейских, и они не отпустят его, пока не убедятся, что он не опасен.

— Но что же делать? — произнёс Питирим. — Такая ситуация, как сейчас, не может продолжаться вечно. Мы не сможем… просто нельзя держать Савватия, Серафима и Максима в муке неведении о судьбе их братьев. Соглашусь, что в случае с братом Максимом ситуация сложнее. — Он посмотрел на капеллана. — Брат Александр, ты же знаешь брата Максима как никто другой! Есть ли опасность для него и для других в той свободе, которую он имеет в Вознесенке?

Стефан, видя всеобщее замешательство и печальный вид капеллана, произнёс:

— Отец Александр, мы с братьями можем рассказать вам о Максиме, каким мы его узнали и полюбили. Он — очень скромный и адекватный человек. За то недолгое время, пока он находился в Вознесенке, он интересовался историей Церкви и о причинах гонений на братство, посетил выставку картин братьев и сестёр общины. Угадайте, картина какого автора оказалась ему самой близкой по Духу? Точно! Картина Владыки Питирима! Но это ещё не всё! Он участвовал в богослужениях, слушал проповеди, общался с братьями и сёстрами, возился с детьми!

Александр слушал его в тихой радости. Стефан наморщил лоб и с болью спросил:

— Неужели после всего этого он совершит убийство?

Александр вздохнул и с глазами, в которых снова холодела безнадёжность, проговорил:

— Максим — большой аскет. Он — постник и молитвенник… бескомпромиссный, всегда верный клятвам человек. Он никогда не нарушит обета, данного Богу, даже если это будет стоить ему жизни…

Александр поник головой. Мне от всей души стало жалко его. Арден тяжело вздохнул и спросил:

— Отец Александр, мы сейчас все здесь, с ним остался только Кир. Есть ли опасность для его жизни?

Александр отрицательно покачал головой:

— Брат Максим имеет благословение на ликвидацию только владыки Питирима. Максим не станет причинить вреда никакому другому человеку, если задача поставлена убить только одного. Он всеми силами, до конца будет пытаться сохранить другому жизнь… если это не войдет в противоречие с приказом и не сделает невозможным его выполнение. Тогда он уничтожит любого.

— Даже если он… любит этого человека? — потрясённо спросил Арден.

— Да… — тихо сказал Александр. — Нас так учили… И я их так учил… Послушание превыше чувств. Послушание превыше поста и молитвы. Мне благословляли брать в послушники и готовить к монашеской жизни только тех, у кого в мире никого нет, объясняя это тем, что в любой момент каждый из нас может погибнуть… Нас предостерегали от братской любви… Но в каждом из нас есть образ Того, Кто есть Любовь… и мы не могли друг друга не любить… Другие наставники своим послушникам запрещали, а я не мог… не мог запретить это ни себе, ни им… Я очень сильно люблю их… и они любят меня и друг друга… мы — духовная семья…

Александр замолчал, чтобы перевести дух. Наконец, он собрался с мыслями и прибавил к сказанному:

— Если он полюбил Кира и если ему придётся его убить… я не знаю, сможет ли он после этого продолжать дальше жить… ведь брат Максим очень сильно умеет любить. Ему Господь даровал эту великую силу — силу любви… может поэтому дьявол, чтобы причинить страдания Отцу нашему Небесному, всегда мучил Его создание, уничтожая вокруг него тех, кого он любил… У Максима очень тяжёлая судьба…

— И что же… Максима ничто не сможет остановить? — встревожился Арден. — Есть в этом мире хоть что-то, что могло бы его остановить?

Александр кивнул и произнёс:

— Да. Сам Бог. Ведь исполнение послушания для него есть форма богопоклонения, это есть исполнение воли самого Бога, явленной нам через епископа. Но Господь мне открыл, что владыка Арсений — служитель дьявола. Когда брат Максим поймёт, что он обращает своё оружие против Бога и Божьих сыновей по приказу дьявола, тогда никакой приказ не заставит его это сделать.

Воцарилась тишина. Все молчали, пытаясь переварить услышанное. Да, дела были плохи… Выходило, моё впечатление было обманчивым. Похоже, этот Максим — опасный фанатик, похлеще Серафима…

— Так! — вдруг громко сказал Арден, и я от неожиданности подпрыгнул. — Я знаю, что делать! Давайте завтра соберем их всех вместе, с отцом Александром и владыкой Питиримом и поговорим.

У Стефана глаза полезли на лоб:

— Ты что, Арден?! Собрать? Их всех? Это же очень опасно!

— Я понимаю, — усмехнулся Арден, — но взять ситуацию под контроль мы попросим брата Альберта. Тем более, полковник нам его услуги предлагал!

— О чём ты собрался с ними говорить?! — не унимался Стефан.

— Как о чём?! — воскликнул Арден. — О любви!!! Дорогие братья! Разве не стали все мы свидетелями рассказа наших скитальцев, как спасает любовь к Богу и друг к другу? Сам отец Александр говорит, что любовь между ними есть, а если так, значит, нам есть о чём с ними поговорить!

Он начал ходить вдоль стены за спинами братьев и размышлять:

— Давайте завтра пригласим их всех в гостевой дом, сядем вместе за стол, поговорим! Будем молиться, и пусть действует сам Господь! Что скажете?

Брат Владимир нерешительно сказал:

— А что скажет на это владыка Питирим?

Питирим, который всё это время почти ничего не говорил и пребывал в глубокой задумчивости, спокойно и серьёзно сказал:

— Предложение звучит безрассудно? Да. Опасно? Да! Но я тоже не вижу другого выхода. Господь каждому из них сохранил жизнь, предав их в руки наши. Господь в каждого из них верит, и я верю, что они справятся. Ведь для того, чтобы стать по-настоящему нашими братьями, стать Христовыми, — а я верю, что именно в этом и был замысел Бога, — им нужно сделать один маленький, но очень трудный шаг, но это шаг по вертикали: они должны научиться любить врагов своих. Я не вижу причин более держать их на удалении от тех, кого им Господь дал для выполнения этой трудной духовной задачи.

Стефан кивнул. Он перекрестился и с силой сказал:

— Да будет так!

Затем он встал и немного торжественно произнёс:

— Братья! Завтра нас ожидает бой, но бой духовный. Давайте же примем этот бой в духе мира, ибо сказано: блаженны миротворцы, ибо они Сынами Божьими нарекутся. Прошу всех особенно молиться, чтобы завтра пребывать в духе Божьей любви.

— Братья… — тут подал голос Сергей, которого мы наблюдали в проекции по пси-связи, — у нас проблема…

Арден напрягался и быстро спросил:

— Что-то с Савватием?

— Да… — сокрушённо сказал Сергей. — Простите братья… Этот сукин сын напал на Михаила, отнял у него пси-браслет и попытался связаться со своим епископом… Я ему крепко вломил и теперь он в коме… Он не приходит в себя…

Арден вцепился пальцами в волосы на своих висках и закричал:

— Сергей!!! Что ты наделал?!! Он же ещё не стабилен, ты же мог его убить!!! Почему ты мне сразу ничего не сказал?!!

Сергей крякнул в кулак и произнёс:

— Арден… Я тебя предупреждал, что он, хоть и парализован, но опасен? Я тебя предупреждал, что по менталитету он — нацист? Разве я заранее не сказал тебе, что, если не дай Бог что случится, я снова отправлю его в ад, откуда ты его достал? Хорошо, что, когда он рыпнулся, я был рядом!

Александр стал задыхаться. Он встал и, вглядываясь в изображение Сергея, тихим голосом, запинаясь, заговорил:

— Сергей… Благодарю вас, что не дали ему этого сделать… Он не нацист… просто он ведь ещё не знает… Если бы ему удалось связаться с владыкой, то это погубило бы не только вас, но и всех нас… Именно поэтому я уничтожил все наши пси-браслеты!

Александр дрожал и озирался, умоляюще заглядывая каждому в глаза.

— Братья, только прошу вас… прошу вас, не убивайте его! Прошу вас, братья, помогите ему! Савватий он… Он — мой друг… Мы с ним вместе служили в одной роте… в одном взводе… Он — замечательный переговорщик, и благодаря своей самоотверженности, доброте и терпению вернул из плена очень много человек! О, сколько у него боевых наград и поощрений, но для него не было награды желаннее, чем видеть счастье на лице освобожденного заложника и его родных! И, хотя в этом не было никакой необходимости, после завершения спецопераций, он оставался им другом и был желанным гостем в каждом осчастливленном им доме! Благодаря его святости и доброте, которую ощущали даже террористы, у него почти не было потерь… Почти… Да, заложники гибли, но это он переносил как личную потерю. Однажды он сам попал в плен и был тяжело, смертельно ранен… я спас его, и он всю жизнь за это меня благодарил. С какой радостью и восторгом принял он слово о Христе! В обители он показал себя вдохновенным проповедником и, несмотря на то, что был всего лишь послушником, он получил благословение вести душеспасительные беседы с приходящими в обитель за духовным советом, и никогда никому не отказывал ни в слове, ни в утешении! Он не скапливал богатств своей души, но всем всегда раздавал себя без остатка!

Александр обратил изможденный взгляд куда-то вовнутрь себя, как будто вспомнил что-то страшное, и как-то пугающе протяжно проговорил:

— Когда сошла лавина, я пытался удержать его на краю обрыва… он понял, что мы можем сорваться вместе… и перерезал ремень на бронеразгрузе, за который я его держал, чтобы спасти меня! Я жив, благодаря его жертве… Я был мёртв от горя, думая, что он погиб… Я умолял снежную могилу отдать мне брата, чтобы ещё хоть на короткий миг взглянуть в его ясные живые глаза… Но кровь сочилась изо рта его… Не было сил это вынести… Как мне хотелось опуститься рядом и тихо заснуть с ним в братской могиле… Но своим последним словом он заставил меня жить! Он умолял меня жить! Прошу вас, помилуйте его, братья! Умоляю вас, братья, как презренный слуга милостивого владыку, умоляю, помилуйте Савву!

Отец Александр хотел встать перед собранием на колени, но Арден в порыве сострадания бросился к нему, и, крепко обняв, не позволил это ему сделать.

— Нет!!! Не надо!!! О, Боже… — дрожащим голосом сказал Арден. — Я выезжаю в Луговое!

Я увидел, что Стефан стоит и расширенными глазами смотрит на капеллана. Потом он с грустью перевёл глаза на проекцию Сергея. Их взгляды встретились, и Сергей опустил глаза. И тогда Стенфан обратился к Совету:

— Братья… давайте молиться…

Вечером Настя, как и обещала, пришла к дому Ардена и также, сложив ручки и положив на них головку, встала под окошком и ждала, когда Савватий её заметит. Сквозь оконное стекло она хорошо видела его, но он лежал, не шелохнувшись, запрокинув голову, на его лице была надета кислородная маска. Настя уже стала замерзать. Наконец, она решилась и тихонько постучала в стекло. Но Савватий не повернулся, зато послышался звук открывающегося замка, и из дверей выглянул Сергей Владимирович.

— Так, я не понял: что ты тут делаешь? — с какой-то излишней строгостью спросил Сергей так, что Настя перепугалась и залепетала:

— Я? Я… я просто пришла на него посмотреть…

— Зачем? Ты что-нибудь ему принесла? — Спросил Сергей Владимирович, приближаясь.

— Да… груши! — сказала Настя.

Сергей взял у неё из рук корзинку и осмотрел.

— А блокнот с карандашом зачем? — напрягся он.

— А, это мой… Я рисую что вижу, — побледнела Настя.

Сергей Владимирович не поверил. Он посмотрел на неё и очень серьёзно сказал:

— Анастасия, доченька… Ты у нас — девушка на выданье, а парней в деревне нет. Но этот отморозок — не твоя партия. Не стоит к нему ходить, а тем более, не стоит ему ничего приносить, чтобы он не попросил. Самое страшное, если он попросит у тебя псифон. Если ты ему его добудешь, мы все погибнем, это ясно тебе?

— Ясно, — зарделась цветом Настя. — Только не думайте, дядя Серёжа, что я хожу из-за того, что он мне нравится. Он совсем не в моём вкусе. Если дело в этом, то мне больше по душе Андрей. Просто Бог мне сказал, что я могу его спасти, но не сказал как. Вот я просто и прихожу, чтобы понять, что мне вообще надо делать.

Сергей Владимирович осерчал:

— Дорогая доченька, это мистические бредни. Ну что ты можешь сделать?

Настя пожала плечиками и тихо сказала:

— Я же сказала, что сама не знаю… Дядя Серёжа, вы пустите меня к нему?

Сергей Владимирович с возмущением хлопнул руками себя по бокам.

— Нет, ну вы гляньте… Ну что ты будешь с нею делать!

— Так пустите? — сморщив лобик, попросила Настя.

— Конечно, нет! Сейчас я немедленно свяжусь с Марфой Ильиничной и попрошу, чтобы она тебя от себя больше не отпускала.

— Дядя Серёжа, а что с ним? — допытывалась Настя. — Почему у него лицо в синяках, и он в маске? Днём же он был в полном порядке, активный и общительный!

— Так… это когда это вы виделись днём? Что значит, общительный?! — разволновался Сергей.

— То и значит… что ему было плохо… ему нужно было утешение.

— Дорогая Настенька, — со вздохом сказал Сергей. — А тебе не жалко Андрея и владыку Питирима? Ты не думаешь, что им и всем нам тоже нужно утешение?

— Почему не думаю? Думаю. И знаю, что у них всё хорошо, и скоро они найдутся целыми и невредимыми!

— Это тебе тоже Бог сказал? — съязвил Сергей.

— Это мне говорит моё сердце. Когда я вспоминаю Питирима и Андрея, мне становится очень радостно. — Она подошла поближе к Сергею Владимировичу и, заглядывая снизу вверх в его глаза, очень жалостливо попросила:

— Ну, пожалуйста, дядя Серёжа! Я тихо-тихо буду рядом сидеть. Я ничего ему не дам и ничего у него не возьму, только если вы мне разрешите. Ну, пожалуйста, дядя Серёжа!

Сергей сложил руки на груди и сверху вниз посмотрел на неё. Она замерла, просительно глядя в его глаза.

— Ну ладно, — согласился он. — Только запомни: сейчас он без сознания. Но если он очнётся, то ни о чём с ним нельзя говорить и ничего ему нельзя приносить! Договорились?

— Договорились! — расцвела Настя.

Сергей, ощущая себя идиотом, идущего на поводу у глупой девчонки, повёл Настю вовнутрь. Она вошла в комнату, подошла к капсуле и, обернувшись на Сергея Владимировича, со слезами сказала:

— Что же с ним такое? Он умирает?

Сергей взглянул на мониторы и, пряча глаза, грустно проговорил:

— Не знаю… Возможно.

Савватий лежал, медленно дыша. Его могучий, похожий на беломраморную античную статую обнаженный торс был до половины прикрыт покрывалом, в венах стояли катетеры с иглами капельниц, его лицо было так бледно, что на щеках были видны голубые прожилки вен.

Настя вздохнула и стала гладить его по плечу, монотонно повторяя:

— Спаси, Господи… Спаси, Господи… Спаси, Господи… Спаси, Господи…

Сергей закатил глаза и, с раздражением вздохнув, вышел в операционную. Из-за полуприкрытой двери безостановочно раздавалось: «Спаси, Господи, спаси Господи, спаси Господи…».

Когда стемнело, Луговое взорвалась радостным известием о том, что владыка Питирим и Андрей живы и добрались до Вознесенки. После трапезы Сергей и Ефрем по пси-связи присоединились к совещанию Совета. Тут прибежала испуганная Марфа Ильинична, которая искала Настю, и застала у Ардена целое собрание: за столом в гостиной сидели братья Антон, Михаил, Филипп, Алексей, а с ними сестры Ольга, Ефросинья и Евгения, которые вернулись из поисковой партии, и грелись чаем. Их лица светились радостной усталостью и, когда Марфа Ильинична застыла на пороге, Антон со счастливой улыбкой воскликнул:

— Христос воскрес! Ты за Настенькой? — и кивнул ей на полузакрытую дверь комнаты, откуда раздавалось: «Спаси, Господи, спаси Господи, спаси, Господи…».

Марфа Ильинична кивнула, зашла в комнату и поёжилась от медицинской атмосферы и запаха медикаментов. У окна стояла реанимационная капсула, похожая на саркофаг, с неподвижно лежавшим в ней человеком, на коленях перед которой стояла Настенька и всё время монотонно повторяла «Спаси, Господи».

— Доченька, — с выдохом облегчения сказала Марфа Ильинична. — А я тебя везде ищу, даже напугалась. Что ты тут делаешь, родная?

Настя замолчала и, повернувшись к ней, сказала:

— Я плачу, матушка.

— Зачем же, доченька, или ты не знаешь: радость у нас какая? — удивилась Марфа Ильинична.

— Мне так Боженька сказал, — серьёзно ответила Настя. — Он сказал мне, что нужно оплакивать Савву, и его братьев, и всех нас, и всю землю, на которой нет покаяния и нет любви, из-за чего лучшие сыны Бога убивают себе подобных, убивают друг друга. Вот я и плачу. Савва хороший. Его Бог очень любит…

Настя снова опустила голову и запричитала:

— Спаси, Господи; спаси, Господи; спаси, Господи…

Марфа Ильинична с удивлением обернулась на братьев и сестёр, которые сидели тихо за столом, и, прикрыв дверь, вернулась и тоже подсела к ним.

— И вот это продолжается уже несколько часов, — сказал Антон. — Налить ли тебе, сестра, чаю?

Марфа Ильинична, всё ещё в состоянии оцепенения, машинально кивнула, потом спохватилась и сказала:

— Да нет, брат Антон, я лучше пойду! Только прошу тебя, не отпускай её одну домой.

— Марфа Ильинична, это я тебе обещаю, — заверил Антон, и она, ещё раз заглянув в комнату, где была Настя, озадаченно пошла к выходу.

Глубоко ночью приехал Арден и в тревоге, бегом бросился с парковки домой. Увидев его, Сергей поёжился и, с чувством вины, проговорил:

— Ты очень удивишься. Но у нас появились профессиональные плакальщики.

— В каком смысле? — не понял Арден.

Сергей открыл дверь в комнату с капсулой, и оттуда донеслось:

«Спаси, Господи… спаси, Господи… спаси Господи…»

Арден вошёл вовнутрь и удивлённо посмотрел на Настю. Увидев его, она быстро встала с колен и радостно сказала:

— Дядя Арден! Как хорошо, что вы уже приехали!

Она пошла в прихожую и стала одеваться. Сергей встал, по своей привычке сложив руки на груди, и с усмешкой её спросил:

— И что, и это всё? Всего лишь восемь часов молитвы? А мы думали, что ты до утра с нами останешься!

— Не могу, — сказала Настя. — Мне Боженька сказал: плакать только до приезда дяди Ардена. Вот, и я его дождалась! Проводите меня, пожалуйста, домой!

Сергей посмотрел на Филиппа и попросил его проводить Настю. Когда они ушли, Арден уже изучал состояние Савватия по показаниям приборов.

— Ты мне не сказал, что у него кровоизлияние в мозг, — подавленно проговорил Арден. — Немедленно нужна операция.

Сергей стоял у него за спиной и с трепетом ждал от него хоть слова брани, но Арден молчал. И это было невыносимо. Если бы он на него хоть накричал, ему было бы легче. Арден опустил голову и, не глядя на Сергея, попросил его помочь перекатить капсулу в операционный роботизированный комплекс. Он ввёл необходимые инъекции, надел 3D-очки и начал операцию. Через час он бессильно снял очки, протёр ослепшие уставшие глаза, включил капсулу в режим реабилитации и, упав в кресло, бессильно заплакал. Сергей, не находя себе места, больше не смог это выдержать.

— У него всё плохо? — глухо поинтересовался он.

Арден утёр мокрое лицо и проговорил:

— Нет. У него всё хорошо. Всё плохо у нас…

— Что ты имеешь в виду? — спросил Сергей, готовясь к худшему.

Арден, наконец, взглянул на него и произнёс:

— Сколько бы совершил на Земле Господь, если бы мы, христиане, перестали грешить и мешать Богу действовать! Завтра Савватия я приведу в сознание. Но после случившегося… как он сможет принять нас за братьев?

— Как будто бы до этого был хоть какой-то шанс, — буркнул Сергей.

Арден посмотрел на него так, что Сергей сконфузился и пробормотал:

— Прости Арден… прости меня… прости…

— Не у меня проси прощения, — с горем ответил Арден, — а у Спасителя. Ты же видел сегодня их Наставника, удостоенного созерцания Славы Божьей. Они не могут быть бесчеловечными выродками, если таков их духовный отец.

Сергей опустил голову.

— Скажу тебе больше, — с расстановкой произнёс Арден. — Сегодня, когда отец Александр со смирением просил нас, братьев, как заложник — террористов, не убивать его любимого друга, я стоял перед Господом, как на Страшном суде. Что произойдёт завтра, во многом зависит от тебя и от состояния твоего сердца. Если тебе не под силу полюбить их как врагов своих, то им тоже это будет не под силу. Если тебе не под силу увидеть в них братьев, то им тоже это будет не под силу. Молись, Сергей. Завтра весь свет сойдётся на тебе. Наше братство будет измерено, взвешено и может быть признанным лёгким, негодным и недостойным отцов наших.

Сергей, стоял, пытаясь осмыслить услышанное. Увидев в нём духовный процесс, Арден тяжело поднялся и сказал:

— Брат Сергей, пойдём спать. Пусть подежурят Михаил и Антон. Завтра полковник обещал экзоскелет. Но боюсь, нам потребуется реанемокар…

Максим проснулся из-за того, что почувствовал, что в его келье кто-то есть. Это было большим преступлением и нарушением устава обители. Этого никто не мог делать, даже Наставник. Леденея, он открыл глаза и повернул голову ко входной двери. Он увидел, что прямо у его постели стоит человек в монашеской рясе, с надвинутым капюшоном, прикрывшим его старое морщинистое, смутно знакомое ему лицо. Увидев, что Максим проснулся, его губ коснулась кривая улыбка. Это было так странно и гадко! Он потянулся к его лицу свой старческой, худой с массивными костяшками рукой. Максим брезгливо хотел отодвинуться, но понял, что не может даже пошевелиться, он захотел закричать, но у него не было голоса, из глотки вырвался какой-то сип… Это было, как в кошмарном сне… Его тело затрясло мелкой дрожью.

Человек дотянулся своими ледяными пальцами до его губ, со стоном похоти провёл по ним, и вдруг заговорил мерзким дребезжащим голосом:

— Я истощен… какой страшный голод… а ты — отдыхаешь? Спишь? Подобрали тебя, как шелудивого щенка? От грязи и червей отмыли? Лапку больную залечили и перевязали красивой ленточкой? В миску налили чечевичной похлёбки, и ты готов самозабвенно лакать её, вылизывая даже края шершавым язычком, забыв о своём первородстве? Ты разочаровываешь меня… У тебя же было великое предназначение: ты должен был меня собою кормить, и, когда придёт мой час, меня вместить, но ты… Ты позволил, чтобы тобой пользовались другие! — Человек низко наклонился над ним и уголки губ его опустились. Его глаза, неживые, картонные, жадно скользили по его лицу и, наконец, слепо взглянули в его глаза.

— Кир… как он посмел? Он просто мухой прилип к тебе, как к изысканному мёду, приковал тебя к себе назойливой приторной заботой, чтобы с наслаждением упиваться пряной чашей твоей души? А ты, как бессловесный раб, позволил ему это? Может, тебе самому это стало доставлять наслаждение, и после благородной трапезы тебе вдруг захотелось вкусить чёрствого хлеба с плесенью? — Губы человека затряслись и скривились в гримасе злобы. — Избавься от него. Возвращайся.

Старик совсем низко склонился над ним, и его капюшон складками образовал шатёр, в котором оказались его и Максима лицо. Он коснулся своими дряблыми мокрыми губами его губ. Холод, как ледяная глыба с неба ударил в могильник внутри души Максима и взорвал его. Захоронение ожило, шевельнулось, сделало вздох…

Максим, наконец, смог сделать вздох и заорал, забился в конвульсиях.

— Максим? — вдруг услышал он. — Почему ты кричишь, Максим! Ты в порядке?

Он открыл глаза, всё ещё глотая раскрытым ртом воздух. Он лежал на полу, уткнувшись головой в койку. Он обернулся. В комнате стояла Рита и испуганно смотрела на него.

— Что ты делаешь у меня в келье?!! — задыхался Максим и слова вырывались из него криками.

Рита вздрогнула и тихо пробормотала:

— Я не знала, что ты здесь, я искала Кира… Я очень рада тебя видеть!

— Вон отсюда!!! — с неистовой яростью обрушился на неё Максим.

Рита вскрикнула и попятилась к двери. Он подтянул ногу, закованную в экзопротез, опёрся на кулаки, оттолкнулся от пола, болезненно медленно поднялся и выпрямился. Было хмурое позднее утро. Внутри его была муть, как с похмелья. Он снял с головы капюшон и провёл тыльной стороной ладони по своим запёкшимся губам, как будто пытался с них что-то стереть. Хромая, он подошёл к двери и услышал, как Рита, всхлипывая, сбегает по лестнице вниз. Он вышел на площадку второго этажа и посмотрел на дверь комнаты Кира, потом подошёл к ней, осторожно обернулся и, поняв, что в доме тихо, толкнул её. Комната была пустой.

— Кир? — на всякий случай позвал он, и прислушался.

Он оглядел его комнату. Она была почти такой же, как его, только немного больше, её окна выходили на улицу. Максим подошёл к окну, отодвинул льняную занавеску и увидел Риту, которая почти бегом удалялась от дома. Он отвернулся от окна и посмотрел на постель Кира, которая была аккуратно убрана, как будто он в неё не ложился. Максим перевёл взгляд на комод, который стоял в углу справа от двери, напротив окна, и подошёл к нему. Он выдвинул верхний ящик и пошарил рукой среди одежды. Затем он выдвинул второй, осмотрел его, затем оставшиеся два. После он подошёл к письменному столу и осмотрел его внутренние полки. Ничего не найдя, он сорвал покрывало с кровати и перевернул матрас. Но и здесь ничего не было. Он опустился на колено и заглянул под кровать и, не найдя ничего, тяжело встал. С нарастающим раздражением он спустился по лестнице в прихожую и стал шарить по шкафам. В этот момент открылась дверь, и вошёл Кир, держа в руках какие-то контейнеры. Максим медленно опустил руки и повернулся к нему.

— Слава Богу, ты проснулся! — увидев его, с лёгкой радостью сказал Кир, придерживая ногой дверь. — А я-то думал, что придётся тебя будить. Держи!

Он отдал ему контейнеры и освободившейся рукой закрыл дверь.

— Что это? — произнёс Максим с каменным лицом.

— Это наш с тобой завтрак, — сказал Кир. — Я сбегал в трапезную, пока ты спал, надеялся чем-то поживиться, но наши замечательные сёстры сказали, что они готовят грандиозную праздничную трапезу и просят нас с тобой срочно прийти к ним на помощь, и им не до наших завтраков. Еле выпросил вот это. Надавил на жалость. Сказал, что мы, сильные и крепкие братья, без завтрака с голоду помрём и не доживём до обеда.

И он засмеялся.

— Спасибо, Кир… — глухо сказал Максим. — Мы действительно оба можем не дожить до обеда…

Он вернул ему контейнеры. Кир принял их обратно и стал подниматься по лестнице. Максим, уперев взгляд в его затылок, придерживаясь рукой за перила, стал подниматься следом за ним. Кир толкнул дверь в свою комнату, увидел развороченную постель и обомлел. Он с изумлением обернулся и встретился глазами со взглядом Максима, который собой перегородил дверной проём. От этого взгляда по его коже морозом прошла дрожь, изумление сменилось ужасом.

— Боже… брат Максим… Я всего-то на полчасика тебя одного оставил… Что же я сделал?! — в горьком сокрушении воскликнул Кир.

— Где моё оружие, Кир?.. — с тихой злобой проговорил Максим.

Кир от упадка сил опустил голову, подошёл к столику, стоящему у окна, и поставил на него контейнеры с едой. После этого, не поворачиваясь, чтобы не смотреть в страшные глаза Максима, перекрестился и тихо проговорил, как будто не хотел смириться с произошедшим:

— Давай, Максим, помолимся и поедим?

Он взял один из контейнеров и, повернувшись, протянул ему. Максим не взял контейнер и грубо ответил:

— Спасибо, Кир. Насыпь корм в миску. Когда я буду голоден, я всё сожру и даже вылижу её.

Кир содрогнулся и прижал руку к лицу. Максим ещё громче повторил:

— Где моё оружие, Кир? Немедленно, отдай его мне!

Кир слабо покачнулся, поднял к нему побелевшее лицо и сказал:

— Спаси, Господи, Максим. У меня его нет.

— Что значит: «У меня его нет»? — с негодованием произнёс Максим. — Ты же мне обещал! Ты сказал, что отдашь по первому моему требованию. И я требую: отдай мне моё оружие.

Кир со слезами, выступившими в глазах, грустно улыбнулся и бессильно сказал:

— Это правда, Максим. У меня его нет. Я же тебе говорил, что оружие не должно быть на святой земле, коей является Вознесенка…

Максим разочаровано выдохнул и спросил:

— Значит, ты его спрятал где-то на окраине посёлка? Скажи тогда, где?

Максим со странным блеском в глазах подошёл к нему вплотную, глядя ему прямо в лицо. Кир молчал и смотрел на него горестным взглядом.

— Я последний раз мирно спрашиваю: где моё оружие?! — возвысил голос Максим.

Кир не ответил. Максим схватил его за грудки и швырнул на стул. Облизывая пересохшие губы, задыхаясь от волнения, стараясь хоть как-то держать себя в руках, он проговорил:

— Кир, ты мне глубоко симпатичен, и я очень ценю всё то, что ты для меня сделал. Я считаю тебя настоящим другом и человеком. Но мне пора уходить. Правда, мне пора уходить! Я слишком расслабился и слишком размечтался здесь. Я и вправду, подумал, что я смогу жить в вашем братстве вместе с тобой нашей маленькой монашеской общинкой… — Максим опёрся рукой на спинку стула и наклонился, пытаясь поймать его взгляд, но Кир отводил глаза и не смотрел на него. — Но всё это ложь, минутная слабость! Я слишком заигрался, размечтался! Я начал уже думать, что в этом мире можно прожить без страданий, в радости, в блаженстве, в любви! Как это нелепо… ведь Царство Божие ещё не наступило! Это — утопия, его невозможно построить на Земле. Этот мир лежит во зле, в боли и страданиях… — Максим выпрямился, поднял голову и посмотрел на Распятие, которое висело у Кира над кроватью. — Кир, у меня другое предназначение. Я должен стать капелланом патриотической армии, чтобы выполнить великое поручение, которое дал Христос: нести евангельскую проповедь в мир, где идёт война, чтобы Словом спасать людей… А я хотел сойти с креста… Но с креста не сходят. С него снимают. Только мертвыми. — Максим закрыл глаза и провёл ладонью по своему горлу, как будто хотел снять то, что его душило. — Кир… Мне плохо… Меня мутит от вашей любви… Прошу тебя, позволь мне вернутся в обитель… Прошу тебя, скажи, где моё оружие?

Последнюю фразу Максим сказал тоном мучительной просьбы, в надежде растопить сердце Кира, но тот молчал. Максим разозлился:

— Ну что ж… хорошо. Тогда поговорим по-плохому.

Он подошёл к постели и сорвал с неё простыню.

— Что ты делаешь, брат Максим? — без страха, со жгучей болью спросил Кир.

Максим, не отводя странного взгляда от Кира, разорвал простыню надвое и стал скручивать получившиеся полосы полотна в жгуты, наматывая на кулак, после подошёл и, заведя ему руки за спинку стула, попытался их связать.

— Не делай этого, — строго сказал ему Кир. Он вырвался и встал, бесстрашно повернувшись к нему лицом. Максим, свирепея, коротким ударом локтя в живот согнул Кира пополам. Он накинул жгут ему как удавку на горло и швырнул на стул. Потом особым приёмом привязал его простынёй к спинке так, чтобы любая попытка шевельнуться натягивала удавку, вызывая удушье.

Глядя на него, скукожившегося и задыхающегося, в его сердце на миг шевельнулась жалость. Он вспомнил, как же ему легко становилось от одного присутствия его рядом. Ему захотелось забрать его с собой в обитель, но он понял, что это такая же утопия, как и его жизнь в братстве. Они были из разных миров. Они не могли быть братьями. Они не могли быть вместе.

— Не бойся, Кир. Я не хочу тебя пытать… — попытался его успокоить Максим.

— Не хочешь… меня пытать?.. — задыхаясь, прохрипел Кир. — А что же ты сейчас тогда со мной делаешь?

— Я просто прошу тебя… я умоляю тебя, брат мой Кир… в последний раз прошу тебя: верни! мне! моё! оружие! — срывающимся голосом, выкрикнул Максим.

— Наконец-то… как же я хотел, чтобы ты назвал меня братом! — в страдании произнёс Кир. — Как я об этом мечтал! Но как же больно, что братом назвал меня не ты, а бес…

— Бес?!! — вскричал Максим.

— А бес… мне не брат… — сквозь зубы процедил Кир.

Страшный холод охватил Максима. От несправедливости ему стало обидно и больно. Его руки сжались в кулаки и задрожали. Он в волнении произнёс:

— Знай, Кир, что я не бесчувствунный… Я… я тоже где-то в глубине души смог полюбить тебя… Я даже какой-то частью своего разума смог понять, какие вещи для тебя являются ценными… И поэтому знаю, что ты меня не простишь… Кир, я правда очень сожалею… но сегодня я…

Он перевёл дух, с вызывающим и отчаянным видом взглянул ему в глаза и проговорил:

— Но сегодня я навсегда лишу тебя возможности стать священником! И я это сделаю и без моего оружия! Прощай… любимый брат Кир…

Кир издал стон и попытался ему что-то сказать. Чтобы ничего не слышать, Максим в каком-то сумасшествии схватил полотенце, висящее в изголовье кровати и плотно затолкал его ему в рот. Потом трясущейся рукой перекрестился, подошёл к двери и оглянулся:

— Пожалуйста… если выживешь… помни меня… — с помертвевшим лицом сказал Максим, глядя на борющегося за каждый вздох некогда близкого ему человека. — Хоть ты, Кир, помни меня…

Он быстрым шагом, насколько ему позволял экзопротез, спустился вниз, быстро надел свой верховик, ботинки и вышел на улицу. Он на несколько секунд растерялся, не зная куда идти. Мимо быстро проходила какая-то сестра. Увидев Максима, она помахала ему рукой и спросила:

— А где Кир? Вы же обычно всегда вместе?

Сердце Максима сильно застучало, но он быстро сказал:

— Он вперёд меня ушёл… А я провозился, пока одевался, сейчас спешу за ним…

Сестра с пониманием кивнула и сказала:

— Давайте скорее! Отец Александр уже ждёт вас в трапезной.

У Максима сердце забилось так, что стало больно. Он, как замороженный, кивнул, и, покрыв голову капюшоном, озираясь, пошёл к трапезной.

Когда он вошёл в дом, в нос ему ударил острый запах готовящейся еды, приправленной специями и чесноком. Оставив в прихожей верховик, он вошёл в зал и остолбенел: за трапезным столом сидели противоречащий и отец Александр. Они о чём-то переговаривались и смеялись, при этом что-то резали на больших разделочных досках. По трапезной туда-сюда деловито сновали сёстры, пробегая на кухню, расставляя на столах приборы, улыбаясь братьям и подбадривая их шутками или добрым словом.

— В нашей роте прибыло, — с улыбкой сказал Александр, увидев его. Он махнул ему ножом, подзывая к себе. — К нам пришло неожиданное подкрепление, брат Питирим!

Максим, не чуя ног, подошёл и встал напротив них. Он опустил глаза и увидел, что они режут кабачки. Перед ними аккуратной горкой лежала целая куча кабачков, перед каждым стояло по большой кастрюле. Он поднял глаза на противоречащего. Ощутив его взгляд, тот также поднял свои глаза на Максима и внимательно вгляделся, как будто свои руки по локоть погружая ему прямо душу. Максим почувствовал липкий ужас, от страха его стало мутить, внутри всё задрожало. Он не выдержал взгляда и быстро отвернулся. Максим сильно боялся не совладать с собою и выдать свои намерения. Он машинально схватил с полки, висящей на стене какую-то книгу, сел на стул напротив них и, раскрыв её где попало, опустил глаза вниз, пытаясь справится с адским волнением.

— Максим, ты поможешь нам? — с улыбкой спросил его отец Александр. — Втроём мы быстрее порежем все эти кабачки! Брат Питирим, ну скажи ему, чтобы он помог нам!

Максим содрогнулся… Он где-то это уже слышал…

Противоречащий рассмеялся:

— Брат Александр! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно! Брат Максим же избрал благую часть, которая не отнимется у него.

Они засмеялись. Вот опять… опять он однозначно это уже слышал. Каким страшным было это дежа вю. Максим вдруг вспомнил, к чему это было сказано: та книга, которую он взял, была, скорее всего, Евангелие. Он посмотрел на книгу, и от испуга кровь забилась в его височных венах: это действительно было так.

— Максим, как же ты умудряешься читать? — всё ещё смеясь, сказал ему отец Александр. — У тебя же Евангелие перевёрнуто?

Они засмеялись снова. Евангелие перевёрнуто… Максим сфокусировал мутный взгляд на тексте и задрожал: он держал Евангелие вверх ногами! Это было не дежа вю, всё это уже происходило с ним по-настоящему, и он знал, что будет дальше. Через несколько мгновений. Он в обречённом ужасе перевернул книгу, и сразу посмотрел на Александра: сейчас он отложит нож и уйдёт на кухню и тогда…. Отец Александр отложил нож, сгрёб нарезанные кабачки в большую кастрюлю и, наполнив её до краев, понёс на кухню.

Максим понял, что сходит с ума. Он поднял глаза на противоречащего, но тот спокойно продолжал нарезать кабачки. Максим перевёл помешанный взгляд на оставленный Александром нож. В один момент перед его глазами пронеслись ужасающие картины: нож в сердце и угасающие глаза еретика; жуткий взгляд Наставника; тело, бьющееся в агонии и лужа крови на полу; любимый Наставник, обнимающий противоречащего, с ножом, торчащим из спины; экзопротез, запутавшийся в траве; Наставник, со словами прощения и любви, скорчившийся и умирающий у его ног; алая кровь, текущая по его телу; тяжёлые капли крови, падающие в тёмную воду…

«Ты всё видел и так ничего и не понял?» — услышал он в себе голос, и не сразу распознал голос Наставника. — Ты, как противоречащий воле Бога, пролил кровь пророка Господнего и теперь обрушится на тебя гнев Его».

Фатум загнал его в угол, вздёрнул на дыбе, заставляя покориться неизбежности. Свинцовые наконечники его плетей сдирали с него кожу, топили в боли разум. Токсины могильника отравляли его душу и тело, заглушая голос, который тихо, как далёкое эхо давно уже звучал в его душе. Максим попытался к нему прислушаться и вдруг услышал, еле различил, еле распознал, как на границе слуха: «Пойдём в твоё новое будущее… Пойдём к твоей новой свободе…» В адской боли от невыносимого душевного страдания, Максим со стоном схватил нож и, что есть силы, воткнул его в стол перед противоречащим. Тот, вздрогнув, отшатнулся. Максим стоял, опёршись одной рукой на рукоять ножа, другой облокотившись о стол, с хрипом дыша, в диком сумасшествии глядел в глаза Питирима. Тот с растерянным взглядом попытался подняться, но пошатнулся, побелел и, схватившись за сердце, чуть не упал, бессильно опустившись обратно на стул.

— Брат Максим… — в дверях стоял отец Александр и с ужасом смотрел на него. Затем бросился к Питириму и, осмотрев его, перевёл взгляд на торчащий из стола нож. Потом он поднял полные слёз глаза на дрожащего всем телом Максима и с выдохом проговорил: — Боже… брат Максим! В тебе Христос своей любовью победил!

— Наставник… я не выполнил твой приказ и нарушил свой обет! — сказал Максим и не узнал собственного голоса, каким он был хриплым и безобразным. — Я не могу спасти тебя от власти противоречащего и не могу выполнить нашу миссию! Ведь я так сильно люблю тебя, что не могу тебя убить, и не могу убить того, кого любишь ты! Я отвечу за невыполнение приказа! Я приду с повинной к владыке, возьму всю вину на себя и приму наказание в Козеозёрском монастыре! Но приму с восторгом, с счастьем, потому что жив и счастлив ты! И… я отвечу за невыполнение обета… я… я больше не имею права быть… Прощай же!

Максим с силой выдернул нож из столешницы и бросился к выходу. В дверях он столкнулся с Андреем, который нёс в руках тяжёлый мешок с картошкой. Андрей, увидев безумство в его глазах и нож в руке, вскрикнул и бросил в него мешок, чтобы сбить с ног, но Максим устоял. Андрей попытался перегородить ему дорогу, но Максим оглушил его одним ударом кулака в лицо и выскочил на улицу.

Он бежал по улице, сжимая нож, и слышал сзади крики. Он достиг края посёлка и бросился к лесу. Экзопротез запутался в высокой сухой траве, и он споткнулся, упал. И это уже было ему знакомо. Со смешком психопата он поднялся, срезав ножом удерживающие его травяные путы, и бросился бежать дальше, но дорогу ему преградил ручей с тёмной свинцовой водой. Максим со слезами расхохотался, затем оборвал смех, в мистическом ужасе перекрестился и отчаянно вступил в воду.

— Брат Максим! — раздался со спины голос Наставника.

Максим повернулся, и Александр бросился к нему в воду, вырвал из его руки нож и выбросил его, затем крепко обнял, расцеловал его в горячие щёки, утирая рукой свои и его слёзы. И тут же понял: тёмной воды больше нет, перед глазами разливался яркий радужный свет, который наполнял его такой любовью и радостью, что его сердце готово было разорваться от восторга.

Александр посмотрел своими сияющими глазами в его глаза и сказал:

— Брат Максим! Радуйся! Тебе не надо сдаваться в архиепископию! Ты выполнил мой приказ!

Максим замотал головой и взволнованно заговорил:

— Наставник, ты сейчас во власти чар и совсем не понимаешь, что сейчас говоришь! Нет, я не выполнил ни твоего приказа, ни своего обета, который ты, пользуясь тем, что я у тебя в послушании, вынудил дать тебе! У меня больше нет сил молчать… накажи меня, отец, если сочтёшь это за непочтение к себе, прости меня за дерзость, но я скажу тебе: то, что ты приказал нам сделать, противоречит Евангелию! Не сразу, постепенно, но я осознал, что тут что-то не так! У нас действительно Евангелие перевёрнуто! Наставник, из-за твоего приказа и того страшного обета я сам запутался и забыл, что нам, сынам Божиим, дана заповедь о любви, и христианин, по сути, только тот, кто выполнит эту заповедь любви к Богу и человеку! Не узнает Бог во мне своего сына и не примет от меня ни моей аскезы, ни моего поклонения, ни моей любви, если цена ей — жизнь человека, даже если он последний еретик! Ведь Христос пришёл в мир на карать, а спасать! Он пришёл не к здоровым, а больным, и всегда до конца надеялся на человека, каждому давал шанс на спасение! Даже Иуде! Наставник, даже Иуде!!!

У Александра от восхищения расширились глаза и он, со слезами перекрестился и сказал:

— О, послушник Максим! Как твой Наставник, я свидетельствую тебе: твоё послушание совершенно! Ты, своею любовью к ближнему, убил в душе противоречие воле Бога и любви Его, ведь оно было не во владыке Питириме, а в тебе!

От похвалы Наставника Максим опьянел. Александр схватил его за капюшон и выволок на берег. К ручью спускался запыхавшиеся Андрей и Питирим.

— Братья, — тихим и красивым голосом позвал Питирим, и они обернулись к нему. Он с любовью посмотрел на Максима и, обняв их двоих, сказал: — Брат, Максим, я же сказал тебе, что всё будет хорошо!

Максим заглянул в его глаза и вдруг неожиданно для самого себя поразился невероятной силе, которая пронизывала его, наполняя восторгом его душу. Он изумлённо произнёс:

— Кир прав: ты не можешь быть злом, ведь в твоих глазах столько сияния и Божьего света! Не мог Бог еретику, предавшему Его, дать столько благодати!

— Брат Максим! — воскликнул Питирим. — То, что ты увидел во мне, мог увидеть только тот, кто сам в Божьем Духе! Ты понимаешь, что это значит?! Это значит, что мы с тобой братья! Братья во Христе!

Для Максима это прозвучало, как откровение.

— Как же так… я и владыка Питирим — братья во Христе? — пытаясь осмыслить это, проговорил сам себе Максим. — Значит, для «Истинной церкви» теперь и я — еретик?

Питирим засмеялся:

— Дух Любви, действительно, ересь для этого мира, который лежит во зле. Так что — да, святой брат, пожалуй, ты — еретик.

Максим слабо ему улыбнулся, всё ещё над чем-то размышляя. Он наморщил лоб, погружённый в себя, и озадаченно произнёс:

— Если я принимаю, что владыка Питирим — мой брат во Христе, значит, всех его братьев и сестёр я принимаю своими братьями и сёстрами? Следовательно, я могу разрешить себе признать, что и Кир — мой брат?..

— Да, Максим! — как музыка в душе прозвучал голос Питирима. — И ты тоже брат ему. Ты ведь знаешь, как сильно любит тебя Кир!

И тут Максима обожгло, да так, что чуть не разорвалось сердце.

— Господи! Брат мой Кир! — в смертном ужасе воскликнул Максим. От осознания произошедшей беды у него сильно заколотилось сердце, от душевной боли все тело покрылось потом. Он стиснул лицо руками и с хриплым стоном повалился на колени.

— Ты что-то сделал с ним? — отшатнулся от него Александр.

Максим отнял руки от лица, посеревшего от горя, и бескровными губами произнёс:

— Я его повесил… Скорее!

Максим рывком встал, оттолкнувшись от земли, и что есть силы бросился обратно.

Удавка на шее Кира затягивалась каждый раз, когда он пробовал освободиться, но это он не сразу понял. Когда же удавка придушила его так, что в глазах стало темнеть, он оставил все попытки, но было уже поздно. Он потерял сознание и повис на веревках.

Максим, как сумасшедший, ворвался в дом, влетел на второй этаж, за ним вбежали Александр, Питирим и Андрей. Увидев посиневшее лицо Кира, Максим, покачнулся, в его глазах потемнело, и он схватился за стену, чувствуя, что теряет сознание. Александр бросился к Киру, выдернул из его рта кляп, и они с Андреем стали попытаться освободить тело Кира от веревок, но так просто это не удавалось. Бахрома от рваных простыней переплеталась, не давая развязать узлы. Максим вскинул глаза на Александра, тот всё понял. Он бросился вниз на кухню, притащил нож и перерезал удавку у Кира на шее, после чего перерезали остальных жгуты.

Придушенного Кира аккуратно сняли со стула, положили на пол. Максим как очнулся и, приняв приказной короткий взгляд Александра, присел над бездыханным телом. Александр и Максим, по-учебному, слаженно начали делать искусственное дыхание. Максим с силой двумя руками давил на рёбра, а Александр делал дыхание изо рта в рот. Но Кир не приходил в себя и не дышал. В какой-то момент Максим остановился и в отчаянии заплакал, в безумной ненависти проклиная себя, но Александр криком остановил его, и Максим продолжил ритмично давить на грудную клетку, в отчаянной мольбе призывая имя Господа. Питирим отослал Андрея в больницу за помощью, а сам, преклонив колени, молился, возложив руку на голову Кира.

— Молю тебя, Христос… только не сейчас! Только не сейчас, когда я всё понял!!! — захлёбываясь слезами кричал Максим. — Умоляю тебя, Святой, оставь его в живых, а потом я отвечу перед Тобой за это злодейство, я всей своей жизнью за это отвечу!!!

Кир, наконец, порозовел. Он вздохнул и стал сильно кашлять, полуоткрыл глаза. Максим, в поту и в изнеможении, обнял его и прижал к груди. Кир немного шире открыл глаза, посмотрел на Максима и прошептал:

— Не знаю… наверное это плохо, что я уже умер… но с другой стороны… я так рад! Потому что только здесь ты в своём подлинном достоинстве… освобождённый от беса… только здесь Господь удостоил нас быть вместе…

Услышав это, Максим не выдержал. Он вжался своей головой в Кира и заплакал так, как никогда ещё не плакал в своей жизни. Объятия отца Александра и возложенная рука Питирима на его голову согревали его, переполняя неземным блаженством. Где-то вдалеке, там, за окном раздавались крики, а за распахнутыми дверями послышался топот взбегающих по лестнице людей.

Савватий открыл глаза и увидел перед собой комнату, залитую солнечным светом, который бросал геометрические тени от оконных переплётов на белый потолок, трепетал тенями листочков на стенах. Сквозь приоткрытое окно сквозил холодный чистый воздух, доносилось щебетание синиц. Он скосил глаза вбок и как через пелену увидел сидящего рядом Антона, который, заметив его взгляд, вскочил и с волнением наклонился над капсулой.

— Савва… ты слышишь меня?

Савватий смотрел на него остановившимся взглядом и молчал, не имея понятия, зачем нужно говорить. В поле видимости появился Михаил, его лицо выражало болезненный испуг.

— Савва, ты слышишь меня? — повторил Антон.

Савватий с глубоким отчуждением в безмолвии смотрел на него. Он плохо помнил, что произошло, но понимал, что они опять вытащили его с того света. У него не было сил ни на гнев, ни на их вразумление, тем более, как показал его опыт, это оказалось не действенным. Зачем тратить силы на бесполезное? Он объявил бойкот.

— Господи, может у него после инсульта нарушилось понимание речи? Он осознаёт, где он и что происходит?

— Вряд ли у него отнялась речь, — сказал третий голос.

Савватий посмотрел вбок и увидел Сергея. Встретившись с ним взглядом, он обратно перевёл взгляд на солнечные тени на потолке. Сергей усмехнулся и заключил:

— Взгляд осмысленный, наглый. Он всё понимает.

— Арден попросил нас, когда он придёт в себя, его покормить, — сказал Антон. — Миша, принеси из кухни бульон, только не горячий.

Савватий, даже не моргнув, еле заметно вздохнул, готовясь к экзекуции. Он, глядя в потолок, дал им разжать ему губы и влить ложкой бульон, а после выплюнул его. Бульон растёкся жирными подтёками по его щекам и подушке. Братья опешили, но Сергей злорадно усмехнулся и произнёс:

— Отлично… Он осознаёт, где он и что происходит. Тогда всё в порядке, начнём!

Тон Сергея не предвещал ничего хорошего, и Савватий внутренне сильно напрягся, но продолжал смотреть в потолок. Михаил с опаской нагнулся к нему, обтёр его щеки и промокнул подушку. Савватий смотрел сквозь него и бездействовал. Он не понимал, зачем он нужен им. Пока одной рабочей версией было ожидание, что его сдадут в полицию, другой — что его замуруют парализованного в какой-нибудь комнате. Пока не происходило ни того, ни другого. Они уже несколько дней зачем-то возились с ним, утомляя его своим вниманием. Чем он был для них? Игрушка для досуга? Объектом для экспериментов? Исследовав себя, он понял, что проходит через все стадии травматического процесса: он прошёл уже стадии шока и отрицания, позади гнев, торг, за которыми, он знал: придёт депрессия, а за ней — принятие. Сейчас у него депрессия… что дальше? Он примет своё пожизненное бездвижное состояние в реанимационной капсуле и покорно смирится с ним? Он подумал об этом, но, — что странно, — мысль не вызвала никаких эмоций.

С него сняли покрывало и стали отбирать влажными салфетками. Затем краем глаза он увидел, как принесли одежду, но даже не взглянул и не поинтересовался, зачем. В четыре руки они бережно стали облачать его в чёрную тёплую тунику и светлые джоггеры, надели носки и ботинки. Дальше началось немного странное. Они вскрыли какой-то большой прозрачный контейнер и вытащили оттуда какой-то механизм. Савватий покосился на него и удивленно замер… Это был экзоскелет. Они начали сборку механизма прямо на нём. Савватия приподнимали, поворачивали, что-то на нём застёгивали, затягивали… Каждое движение отдавалось болью в голове, но он, стискивая зубы, апатично смотрел только в одну точку на потолке.

Они хотят, чтобы он встал? Но зачем? Всё-таки его сдают полиции? Даже если так… какое это уже имело значение? Он разжал разбитые губы и, еле ворочая языком, с трудом произнося слова, заговорил:

Братья на миг остановились, переглянулись и посмотрели на Сергея.

— Продолжайте, — скомандовал Сергей.

Савватий говорил, и слова вырывались, как хрип:

— Мозговая деятельность присутствует, — удовлетворённо сказал Сергей и добавил, — и это замечательно. Он не смог бы управлять экзоскелетом в вегетативном состоянии.

Он немного наклонился над Савватием и тихо сказал ему:

— Какой же ты живучий, всё-таки… Я даже не знаю уже, на твоё или на моё счастье…

Но Савватий, так же глядя сквозь него, не замечая сказанного, продолжал говорить, тщательно и с большим трудом выговаривая каждое слово:

Огонь ваш-ших слов… ж-жёг смертель-ным презреньем…Но л-лёд моих г-глаз… его погас-сил. Зато я т-теперь… не з-знаю сомне-ний, Для с-счастья дру-гих… не т-трачу я с-сил. Не ва-ша ви-на?.. Ув-вы, не по-ве-рю…Но в-вы из ме-ня… не с-сделали з-зверя! Я бил-ся о лёд… хо-лод-ных с-сердец, Но ра-ны м-мои… з-заросли на-ко-нец! За х-холод, за в-всё… что с-стало с-со мной…Я про-клял бы в-вас… д-да м-мне всё рав-но…Во в-веки в-веков… не с-сменить в-вам обли-чья…Я прок-лял бы в-вас… д-да мне… б-без-раз-лично…

Вымотавшись от говорения, Савватий бессильно уронил голову и закрыл глаза. Михаил в сильном трепете склонился над ним и спросил:

— Савватий… я не узнаю автора. Чьё это произведение?

Савватий молчал, не открывая глаз, и очень тяжело дышал.

— Это твоё? — ещё раз спросил его Михаил.

Савватий повернул немного к нему голову и, открыв неподвижные белёсые глаза, кивнул, затем разлепил губы и произнёс:

— Это м-моё… л-личное… вам ж-же нуж-жно было вы-та-щить это… из м-меня…

Михаил выпрямился и, немного отступив от капсулы, отвернулся в волнении. Тем временем, облачение в экзоскелет было завершено, и Сергей его активировал.

— Подумай о том, что ты хочешь согнуть ногу, Савватий, — сказал Сергей.

Савватий бездвижно лежал, устремив остановившийся взгляд перед собой.

— Савватий, — заметно нервничая, произнёс Сергей, — я знаю, ты можешь.

Савватий молчал и не шевелился. Сергей с досадой всплеснул руками и сказал:

— Ты не хочешь? Не хочешь ходить?!

Сергей, глядя на отрешенное лицо Савватия, начал страшно злиться:

— Ну вот, так я и знал! Я знал, что дело этим и кончится. И вот я теперь всех спрашиваю, ну зачем мы развели кутерьму ради него?! Подняли все связи, достали экзоскелет, договорились о приоритетном левитировании, а он — не хочет. Просто не хочет! И не надо маскироваться под овощ! Овощи стихи не читают. Савватий, твой мозг вышел на нужный уровень самообеспечения, поэтому, будь добр, напряги мозги и встань!

Савватий, пока он говорил, не шевельнулся и даже ни разу не моргнул. Сергей говорил слишком долго… он устал его слушать… устал дышать… устал размышлять… устал жить…

— Савватий, — запыхавшись, произнёс Сергей. — Ты же — солдат, ты знаешь, как работает экзоскелет. Заставь его двигаться мысленно!

Сергей, видя, что он не может ничего добиться от Савватий, в сердцах плюнул и вышел из комнаты в операционную. За ним вышли Антон и Михаил. Сергей, сложив руки на груди, мрачно стоял посреди комнаты в ужасном настроении и гневе: время шло, в Вознесенку скоро уже должны были привезти Серафима, а они не могли выполнить свою часть задачи. Сергея мутило от мысли, что в этом всецело его вина, но принять это было слишком больно, и поэтому он страшно злился на Савватия. Его псибраслет завибрировал, он принял вызов. Это были сёстры из больницы Вознесенки. Услышав их сообщение, Сергей взревел, его лицо стало багровым.

— Что-то случилось, брат Сергей? — в страхе спросил Антон. Сергей повернул к нему своё бешеное, мокрое от слёз лицо и, стиснув зубы, с пеной изо рта прохрипел:

— Боже… Страшное горе, братья… Максимилиан Терон задушил Кира и чуть не зарезал владыку Питирима… Всё… я знал это, знал!!! Почему вы меня не послушали?!! Бедный мальчик мой Кир… Вот они какие… божественные… sacrificed!

Братья в ужасе перекрестились. Задыхаясь, в муке горя, Сергей озверело бросился в комнату Савватия, но братья Михаил и Антон повисли у него на руках. Они ввалились в комнату, пытаясь удержать его, повалили на пол, опрокинув стулья и разнеся в щепки изящный журнальный столик, который стоял рядом с креслом. Савватию было всё равно, что у них случилось, он немного повернул голову и смотрел на происходящее с безразличием. Сергей с воплем смог встать, стряхнул с себя братьев, схватил ножку от журнального столика с обломленным острым концом и, держа её в руке, как биту, пошёл к капсуле. Савватий равнодушно посмотрел в его глаза, и, опознав в них свой конец, безучастно, как будто бы его собственная смерть относилась не к нему, отвернулся к окну. Именно сейчас ему больше жизни захотелось увидеть ту жёлтолистую берёзку за окном, листья которой в лучах осеннего солнца красиво светились красноватой позолотой и отбрасывали на стенах комнаты свои тени.

Но за окном на фоне березки стояла Настя. Она, сложив руки на подоконнике и положив на них головку, светло улыбалась ему, и солнце золотило её волосы и пушистые светлые ресницы. Она приложила ладонь к стеклу с другой стороны, а Савватий, удивившись какой-то тонкой радости в своём сердце, потянул к ней свою руку. В этот момент на тело огнём обрушился болезненный удар. Он громко застонал, но продолжал тянуться, пока не коснулся своей ладонью стекла. Тут он увидел глаза Насти: она с ужасом смотрела куда-то мимо него. Он ждал второго удара, но его не последовало. Он, захлёбываясь болью, повернулся и посмотрел на Сергея, который весь в мыле стоял над ним и тяжело дышал: он увидел Настю и был не в силах убивать Савватия в присутствии девушки.

— Дядя Серёжа, что вы делаете!!! — закричала Настенька, и оконное стекло глушило её голос. — Спаси, Господи!!! Спаси, Господи!!! Спаси, Господи!!!

Она бросилась к дверям и начала стучаться в них. С Сергея спадало бешенство, его начало трясти мелкой дрожью.

— Дядя Серёжа!!! — отчаянно кричала Настенька и барабанила по двери.

Михаил хотел открыть, но Сергей, обернувшись, рявкнул на него:

— Не открывай! Скажи, чтобы шла домой!

— Дядя Серёжа!!! — Казалось, что маленькая хрупкая девушка сейчас сломает дверь.

Сергей выронил ножку стола, и она со стуком упала на пол и покатилась. Он развернулся и пошёл разбираться с Настей.

Братья выдохнули и перекрестились.

Сергей рывком открыл входную дверь.

— Зачем ты опять пришла? — грозно спросил он Настю.

— Я снова пришла плакать, — сказала Настя, — мне так Бог сказал!

Он ничего не успел ответить, как Настя, поднырнув под его рукой, вбежала в прихожую и бросилась к комнате Савватия.

— Тьфу ты! Держите её!!! — истощённо закричал Сергей.

Антон схватил Настю за руку, а Михаил закрыл дверь в комнату к Савватию, перегородив ей путь.

— Дядя Антон, пусти!!! — вырывалась и звонко кричала Настя. — Дядя Миша, мне Бог сказал к Савве прийти!!! Спаси, Господи!!! Спаси, Господи!!! Спаси, Господи!!!

В этот момент в дверь, которую спиной держал Михаил, ударили с такой силой, что он отлетел вперёд. Дверь распахнулась и шарахнулась об стену, дав трещину. На пороге в вертикальном положении удерживаемый экзоскелетом стоял Савватий. Он смотрел на Антона, который всё ещё держал за руку Настю.

— Ант-тон Ив-ванович… отпустит-те её, — тихо сказал он, с трудом произнося слова.

Антон, испугавшись выражения его лица, отпустил Настю. Савватий перевёл взгляд на Сергея, который, казалось, был в потрясении, затем, дрожа от боли, сделал пару шагов и встал рядом с Настей, возвышаясь над ней, как киборг над ребёнком.

— Анаста-сия… — запинаясь, обратился он к ней. — Ск-кажи мне… Ты ли это при-ходила в обитель Архистрати-га Ми-хаила… на ис-споведь?

Братья замерли. Анастасия тоже широко открыла зелёные глаза и тихо сказала:

— Да, Савва… я приходила…

Савватий немного наклонился к ней, вглядываясь в её глаза. По его лицу проходили судороги.

— Анаста-сия… — глухо сказал он. — Прос-ти, что не помог тебе… Я узнал, что т-ты — блудни-ца, и не принял тебя… Я испу-гал-ся твоей ис-споведи и помыслов своих… Я уже по-том… когда понял… сильно мучил-ся этим… Что дальше п-произошло с-с тобою?

Анастасия смотрела на него и из её глаз полились слёзы.

— Ничего со мной не было, Саввушка, милый, — тихо сказала она. — Потому что когда Бога нет в жизни, то происходит… ничего! Я просто вернулась на трассу и всё. Я просто поняла, что я — грешница и, когда меня отвергли святые, то значит, я настолько грязная, что больше никогда мне не выбраться… ведь в лице своих святых меня отверг Сам Бог.

По лицу Савватия снова прошла судорога боли. Он, с еле слышным шумом гидравлики механизма экзоскелета, медленно преклонил перед ней колени.

— Анаста-сия, — тихо сказал он, его лицо покрылось потом. — Перед Богом про-шу тебя… прости меня, греш-ни-ка… Я слы-шал тебя… когда т-ты моли-лась за меня… ты — святая…

Анастасия смахнула слёзы, немного со страхом подошла к нему и, обняв его голову, прижалась к его холодному мокрому лбу своей горячей щекой.

— Я простила тебя, Саввушка… И Бог простит…

Савватий обнял её руками, стараясь не сжимать, боясь снова не рассчитать мощности экзоскелета.

— Бог прихо-дит к грешникам… оставляя праведников… — сам себе сказал он… — Христос не брезговал прикосновениями блудницы…

— Так меня спас владыка Питирим, — тихо согласилась Настя. — Он, зная кто я, подобрал меня на трассе и исцелил меня свою святой и чистой любовью.

— З-значит… знач-ит, вла-дыка П-питирим имеет б-больше любви, чем я… з-значит… он ближе к Богу, чем я… — в мучительном сокрушении произнёс Савватий.

Он отпустил Настю, повернулся к Сергею и проговорил:

— С-сергей… Я п-понял, по-че-му мне Бог не д-давал уме-реть… Он х-хотел моего по-ка-я-ния… я с-сделал это… и ещё… ещё я…

Его губы побелели, на лице выступили голубые прожилки.

— Я каюсь, что убил-л в-владыку Пити-рима… потому что и-иначе мне пришлось бы у-убить моего дух-ховного отца и п-погубить б-братьев моих, а я их л-люблю больше ж-жизни… Н-ненависти же к нему не и-имею… Всё рав-но всё к-кончено… ва-ши и мои братья по-ги-бли… Всё это было з-зачем? Теперь — доволь-но… Я го-тов принять с-смерть…

Он низко склонил перед Сергеем голову, опёршись рукой о пол.

— Нет! — с ужасом воскликнула Настя и встала между Сергеем и Савватием, загородив его. — Дядя Серёжа! Не мучайте его! Скажите ему всё!

— Ты должен сейчас поехать со мной! — властно сказал Сергей, стараясь не показывать своего смущения. — И с твоей стороны не должно быть никакого сопротивления. Ты меня понял?

Савватий бессильно кивнул. Пот стёк с его носа и капнул на кафель.

— Дайте ему костыли, чтобы он мог встать, — сказал Сергей.

Михаил принёс костыли, но у Савватия уже не было сил поднять себя даже с помощью них. Он, продолжая стоять на коленях, склонившись, подпирая себя единственной здоровой рукой. Антон хотел ему помочь, но Сергей не разрешил.

— Путь включает мозги, — произнёс он.

— Он же после инсульта, Сергей! — вскричал Антон.

— Пусть включает свои мозги!!! — с яростью повторил Сергей.

Он присел рядом с ним и, подняв его голову за подбородок, посмотрел в его расширенные зрачки и, со вздохом взяв автошприц, вставил ампулу и вколол ему в плечо обезболивающий укол. Настя с негодованием взглянула на Сергея.

— Дядя Серёжа… — тихо произнесла Настя, и её зеленые глаза потемнели от гнева. — Как вы поступаете жестоко! Прошу вас, перестаньте его мучить! Вы же знаете, что он никого не убивал! Скажите ему всё или я скажу!

Сергей с гримасой душевной муки, понимая, что он ничего уже не может сделать силой, даже если бы хотел, снова схватил Савватия за подбородок, рывком поднял ему голову и, взглянув в его невидящие глаза, спросил:

— Ты слышишь меня?

Савватий чуть заметно кивнул. Сергей под прицелом Настиных глаз выдавил из себя:

— Савватий… радуйся… Мы нашли твоих братьев… Они все живы. И сейчас я отвезу тебя к ним.

Зрачки Савватий сузились… Он поднял голову, всматриваясь в лицо Сергея с испугом и недоверием.

— Это п-правда? — еле слышно пролепетал он. Возможно, Сергей так сказал только для того, чтобы он с ним куда-то поехал, Савва боялся от него коварного обмана.

— Это правда, — кивнул Сергей и, отвернувшись от него, проговорил, — это такая же правда, как и то, что владыка Питирим и брат Андрей не погибли, а добрались до нас.

— Владыка Пити-рим… жив? — задыхаясь, спросил Савватий.

— Твоя радость стала от этого меньше? — с болью спросил Сергей.

Савватий с отрицанием качнул головой.

Сергей усмехнулся и добавил:

— И также правда, что Максимилиан Терон, которого все мои братья окружали заботой и любовью, только что убил моего брата Кира, который его, изверга, очень полюбил… А он его просто повесил! — Сергей сжал зубы и не глядя на Савватия произнёс:

— Вы — нелюди… дикие звери… А дикого зверя, даже если полюбить, он останется диким зверем…

— Н-нет… н-нет… это невоз-мож-но… — с ужасом проговорил Савватий. — Я з-знаю брата М-максима… н-не мог он этого с-делать… М-мне н-надо с ним по-го-ворить…

Сергей с болью посмотрел на него и жёстко сказал:

— Да. Надо поговорить. Нам обоим. Вставай.

Савватий, опираясь на костыли, стал подниматься. К нему бросилась Настя и стала ему помогать, увидев это, подключились Антон и Михаил, а Сергей уже ничего не хотел с этим делать. Шаг за шагом, заставляя свой гаснущий разум думать о ходьбе, Савватий пошёл к выходу.

— Дядя Серёжа, я поеду вместе с ним! — сказала Настя. — Я ведь очень хочу увидеть владыку Питирима и Андрея!

— Ладно уж, езжай, — устало проговорил Сергей.

Савватия дотащили до магнекара, затолкали вовнутрь и тронулись в путь. Он, полулёжа на переднем сиденьи, закрыл глаза — мелькание деревьев за окном вызывало головную боль и тошноту. У Сергея на руке завибрировал псифон. Услышав сообщение, Сергей заплакал и радостно выдохнул. Савватий приоткрыл глаза и посмотрел на него.

— Что такое, дядя Серёжа? — спросила Настя, выглянув с заднего сиденья.

— Счастье-то какое, — утирая слёзы, сказал Сергей. — Позвонили из больницы! Кира спасли… Кира спасли!!!

Савватий закрыл глаза и чуть слышно проговорил:

— Благода-рю Тебя, Спаситель… Я всегда на-деялся на м-милость Т-твою…

Настя это услышала и взяла своей ручонкой его руку.

Серафим выспался, и его потянуло на творчество. Он не знал, день сейчас или ночь, но раз уж он встал, то он решил сначала помолиться. На его шее не было ни Распятия, ни медальона. Обычно, если не было нигде иконы, он старался встать так, чтобы смотреть на восток, но вокруг него был унылый интерьер белоснежной комнаты, и непонятно было, где север, где юг, где запад, а где восток. Он преклонил колени и почувствовал духовный дискомфорт. Получалось, что он будет молиться на зеркало во всю стену, за которым непонятно кто вообще есть. Он, не поднимаясь с колен, повернулся к нему спиной. Но тогда, выходит, он будет молиться на унитаз, а это вообще ни в какие ворота не лезло. Он повернулся лицом к двери, и ему тоже было не то, он повернулся к пустой стене, а спиной к двери, и ему тоже было не так. И тогда он просто закрыл глаза, чтобы попытаться хоть как-то сосредоточиться. Но внутри снова была пустота. Он остался один… Бог его оставил, и он не знал, как теперь ему быть. Ну, что ж, с этим надо было бы разобраться, но он решил это сделать на досуге. Сейчас у него было дело. Он заученно прочитал про себя молитвы, перекрестился, встал. Потом он подошёл к унитазу и, сняв с себя всю одежду, набрал в руку побольше мыла из дозатора, висящего над раковиной, и стал обильно намыливать ноги, пах, живот, грудь, руки и лицо.

Арден внимательно сквозь стекло наблюдал за ним.

— Господи… что он делает? — озадаченно произнёс он.

Намыленный Серафим вернулся к зеркалу. Он раскинул руки, расставил ноги и с мокрым шлепком, как морская звезда, прилип всеми намыленными частями тела к зеркалу с другой стороны.

— Он рехнулся? — нахмурился полковник. — Альберт, вы, случайно, не били его по голове? Альберт искоса посмотрел на него и виновато опустил глаза.

— Похоже, что происходит постепенный палимпсест личности, — предположил Арден.

Серафим постоял так некоторое время, оставаясь неподвижным, затем отлип и поменял позу. Он соединил ноги, поднял руки повыше и снова прилип к стеклу. Затем он отошёл, снял мыло с лица и нарисовал им круг, затем квадрат, вписав вовнутрь мыльные отпечатки своего тела.

Полковник не выдержал и прыснул со смеху.

— Вот оно что! Это же Леонардо да Винчи! Человек Витрувианский! Но зачем это ему?

Серафим насухо обтёрся полотенцем, оделся и лёг на пол, заложив руки за голову, закинув ногу на ногу, и стал созерцать своё творение.

— Ну что ж, — повернулся Арден к Альберту. — Пора тебе с ним поговорить.

Альберт быстро кивнул и вышел. Арден увидел через стекло, как он вошёл в комнату.

— Здравствуйте, Серафим! — произнёс Альберт.

— Здравствуй, Альберт, — безразлично ответил Серафим. — Я тебя так долго ждал и не дождался. А сейчас, прости, ты не вовремя, я занят.

— Чем же вы заняты? — спокойно спросил Альберт.

— Я размышляю, — сообщил Серафим.

— О чём же? — поинтересовался Альберт.

— Боюсь, тебе не понять, — со вздохом произнёс Серафим.

— А вы попробуйте.

Серафим харкнул слизью, сплюнул её рядом с собой на пол, и произнёс:

— Взгляни на это великое творение! Это канон пропорций мужского тела, идеальная с точки зрения пропорций мужская фигура, внутри которой пребывает мой разум. Великий Леонардо как-то написал: «Древний человек был миром в миниатюре. Поскольку человек состоит из земли, воды, воздуха и огня, его тело напоминает микрокосм Вселенной». И действительно, это изображение символизирует нахождение человека во Вселенной. Это образ согласованного состояния жизни, в центре которой находится человек. Но вглядись внимательнее: тут два тела, одно из которых вписывается в круг, а другое — в квадрат.

Альберт посмотрел на стекло, на котором изображение уже сильно поплыло, утратило свои контуры, стекая мыльными подтёками и пузырями. Серафим продолжил:

— Композиция, вписанная в квадрат — символ земного, материального. Центр квадрата находится в паховой области. Композиция, вписанная в круг — символ божественного происхождения человека. Центр окружности — пупок человека.

Альберт, глядя на «композиции», сложил руки на груди и задумчиво, одной рукой подпёр подбородок.

— Обе эти позиции отображают единство динамики и покоя. Таким образом, великий Да Винчи передаёт противоречивость духа — круга, и материи — квадрата. Если дополнить рисунок сторонами Четверицы Хайдеггера das Geviert, то получится символический образ истинного состояния человека, божественного наполовину, смертного наполовину, который опирается ногами на Землю и головой пребывает на Небе.

Серафим помолчал, потом медленно произнёс:

— Но… «что такое человек, что Ты помнишь его»? И разве помнит Бог человека в полночь Бытия? В этом мире, где человек создает множество социальных конструктов, отдаляясь от Бытия разными надстройками, биологизацией техники, роботизацией самого себя, с каждой секундой иссякает его время, идёт процесс Забвения Бытия! Человечество ускоренно погружается в Ничто, в метафорический вечер, переходящий в ночь. Скоро наступит момент, когда восторжествует абсолютное Ничто, круг будет стёрт, и человек останется вписан только в квадрат… в квадрат белой мягкой комнаты…

Альберт вздохнул и сказал:

— Серафим, пора вписать человека в круг. Быстро поднимайтесь и проследуйте за мной на выход.

Они вышли из альфа-центра. Серафим поёжился от холодного ветра, натянув на уши шапку. У магнекара его ждали трое бойцов Альберта, которые стояли, заложив руки за спины. Увидев их, Серафим им улыбнулся, как старым знакомым.

— Симпатичные у тебя андроиды, — позавидовал Серафим. — Прям как люди.

Альберт взял его под локоть, подвёл к магнекару и поднял дверь. Серафим повернулся к стоящему рядом с ним полицейскому и тихо произнёс:

— «Скажи хоть слово, и я тебя окрещу»! Так сказала королева Англии, впервые увидев человекообразную обезьяну.

Боец не посмотрел в его сторону. Серафим всё равно довольно усмехнулся и залез на заднее сиденье. Справа и слева от него сели бойцы Альберта, третий сел на место водителя, сам Альберт сел на сиденье пассажира.

Магнекар двинулся. Прошло несколько минут с момента начала левитации, и Серафим забеспокоился: он понял, что его везут не в Управление. Когда начались спальные кварталы, Серафим наклонился вперёд к Альберту и спросил:

— Прости, что беспокою, но я теряюсь в догадках. Куда мы едем? Ты решил меня вернуть в архиепископию? Или по-простому везёшь на окраину мегаполиса, чтобы пустить пулю в затылок?

— Не то и не другое, — ответил Альберт. — Я выполняю свою часть нашего договора.

Серафим немного завис, потом с улыбкой переспросил:

— Извини, после того, как вы ботинками переставили в моей голове извилины, я мог что-то запамятовать. Напомни, пожалуйста, о чём мы с тобой договорились?

— Конечно, Серафим, — серьёзно произнёс Альберт. — Напоминаю: вы в кафе просили меня помочь вам выполнить вашу миссию, из-за невыполнения которой вы медленно и мучительно умираете. Вот, я и везу вас в Вознесенку.

Серафим перестал улыбаться и через зеркало заднего вида попытался увидеть глаза Альберта, чтобы понять, шутит он или нет. Альберт безразлично смотрел в окно на пролетающий мимо пригородный пейзаж.

— Альберт… полковник знает об этом? — насторожился Серафим.

— Конечно, — ответил Альберт. — Я же вам уже говорил, что ничего без его приказа не делаю.

— О, как я могу вас отблагодарить… — начал было Серафим, но Альберт его оборвал:

— Поверьте мне: не стоит.

В другой бы раз Серафим и порадовался бы происходящему, сейчас же всё казалось ему нереальным и странным. Он молча откинулся на спинку сиденья и больше не задавал вопросов до самого прибытия. Когда же магнекар притормозил и стал парковаться на стоянке какого-то ухоженного посёлка, Серафиму и вовсе стало не по себе. Они вышли из кара, и он огляделся.

— Это точно Вознесенка? — с удивлением спросил он.

— Да, — ответил Альберт. — А что? Не похоже?

Серафим разглядывал красивые дома с необычными разноцветными крышами, орнаментальные дорожки со стриженными газонами и задумчиво проговорил:

— Откуда же мне знать, я здесь никогда ещё не был…

Он повернулся к Альберту, посмотрел растерянно на всю сопровождающую его компанию и подумал: они что, так и будут за ним ходить? И убивать противоречащего придётся тоже в их присутствии? Серафим натянуто улыбнулся и, как ни в чём не бывало, по-простому сказал:

— Спасибо брат Альберт, не ожидал, честно говоря, что ты окажешься настоящим другом. Ну что ж, на этом мы и расстанемся. Езжайте, мне ваша помощь больше не потребуется. Жив буду — я тебе весточку о себе пришлю.

Альберт, молча, стоял и, как показалось Серафиму, как-то по-особенному зловеще молчал. Серафим нервно улыбнулся и, рискуя жизнью, дерзко похлопал Альберта по плечу и, выжив после этого, хотел было уже уйти, но Альберт вдруг произнёс:

— Серафим, не спешите. Проследуйте, пожалуйста, за мной.

Альберт уверенно пошёл вперёд по дорожке, как будто бы знал, куда идёт. Серафим опешил. Ему ничего не оставалось, как последовать за ним. Он обернулся. Трое бойцов, как конвой, шли за ними следом.

Удивительно, но на улице не было ни души, казалось, посёлок зачарован как в сказке о спящей красавице. Альберт подошёл к какому-то дому, набрал код, открыл дверь и, как к себе, вошёл во внутрь. Серафим побледнел. Ах вот оно что: Альберт же сам из Вознесенки…

Ему не хотелось входить. Он заглянул вовнутрь и не увидел внутри ничего, похожего на тюрьму. Напротив, за дверями был просторный зал, в котором чувствовалось не казенная домашняя обстановка… но может быть, под этим залом был подвал с кандалами и дыбой?

— Чей это дом? — спросил Серафим, не решаюсь сделать шаг от порога.

— Ничей. Тебе он нравится?

Это сказал человек, который вышел из дома и встал на пороге. Серафим всмотрелся в его лицо и вспомнил, где он его видел: это был сектант из Лугового. Мысли в голове перемешались. Он понял, что его подставили, но не знал, что делать. Сбежать? Он обернулся. Его взгляд перехватил один из бойцов Альберта и сделал еле заметное движение, чем выдал свою готовность воспрепятствовать любой попытке побега. Значит, выход один. Нужно согласиться с их предложением и посмотреть, к чему это всё приведёт.

Серафим улыбнулся в тридцать один зуб, поднялся по ступенькам крыльца и протянул руку для рукопожатия. Человек её принял.

— Вы меня знаете? — спросил Серафим.

— Арден, — вместо ответа представился тот.

— Арден Фрейзер, — вспомнил Серафим. — Знаменитый нейрохирург.

— Да нет, — почему-то устало улыбнулся Арден, — вполне обычный. Проходи, Серафим!

Он полуобнял его за плечо и провёл в зал. Альберт в размышлении несколько секунд смотрел на них, затем надел наушники, вышел и закрыл за собой дверь.

Просторный зал, который был одновременно и прихожей, напоминал дворянскую гостиную и имел все признаки зала для встреч: по центру буквой П стояли диваны и кресла, между ними был низенький стеклянный столик. Зал был хорошо освещён: в нём было много окон, красиво задрапированными шторами, на стенах между окнами висели изящные бра, под ними стояли пристенные трёхногие столики с вазами с икебаной, а по центру, над стеклянным столом висела массивная люстра, сделанная под старину так, что казалось, что она из бронзы. На полу было современное покрытие, имитирующее паркет, покрытое ковром, по которому они безбожно прошли своими ботинками.

Арден усадил Серафима на диван, сам сел в кресло напротив и положил руки на низенький столик, который стоял между ними. Серафим бдительно смотрел на него.

— Разрешите предложить вам чаю? — ради интереса спросил Арден.

— Спасибо, я непьющий, — нахмурился Серафим.

— Как вы себя чувствуете? — уже более серьёзно поинтересовался Арден.

— Что вам даёт повод об этом спрашивать? — склонив голову набок, спросил Серафим. — Разве я плохо выгляжу?

Арден отметил, что, несмотря на измождённый вид, парень всегда держится молодцом. Он начинал понимать полковника. Арден с большим уважением посмотрел на него и сказал:

— Просто хотелось с чего-то начать наш разговор. Если попытка не удачная, то простите. Попробую ещё раз. Ну, например, как ваши дела?

— А вот это хороший вопрос. Охотно отвечу, — Серафим закинул ногу на ногу и начал говорить, поглаживая вспотевшей от напряжения ладонью полированный подлокотник дивана. — Мои дела лучше, чем вчера, что говорит о том, что нельзя терять надежду, а всегда надо надеяться на лучшее. Но в целом вся неделя была вполне сносной. Я в основном, отдыхал и занимался своим здоровьем. Наконец, стал бегать по утрам, сел на диету. Сильно похудел и снова стал нравиться девчонкам. И, — аллилуйя, — я смогу теперь влезть в прошлогоднюю одежду. Так что рекомендую. А у вас как дела? Вид у вас не очень. Как вы провели вчерашний вечер?

Он поднял глаза на Ардена, настороженно и холодно посмотрев на него. Ардена больно ранил его пассаж, насчёт «нравиться девчонкам», но он, помолившись и попросив у Господа сил, чтобы сохранить внутренний мир, устало улыбнулся и подхватил шутливой тон.

— Спасибо, что поинтересовались. Вчера вечер был чудесный. Я исключительно занимался тем, чтобы состоялся день сегодняшний. То же могу сказать и о ночи, и о первой половине дня до обеда. Хотя вся неделя была весёлой.

Серафим отвёл глаза от его лица, посмотрел в окно и истомлённым голосом произнёс:

— Чем же повеселиться можно в Вознесенке? Как-то тут у вас уныло.

— Из чего это вы заключили? — спросил Арден. — Из осмотра архитектуры по пути от парковки до порога этого дома? Людей вы ещё не видели. Как говорят, церковь не в бревнах, а в ребрах. Продолжая, можно сказать, что веселье не в этих домах, которые вы видели, а в общении с людьми, которые в них живут.

— Вот тут я с вами полностью соглашусь. Как точно вы сказали! — с издёвкой проговорил Серафим. — Никогда бы не зародились в моём сердце веселье и любовь к Альберту, если бы не трещина в ребрах.

Серафим снял ногу с ноги и подался вперёд, поставив локти на колени и нервно сцепив пальцы замком.

— Так что вам на меня донёс сержант Альберт? — спросил он.

— Нет, Серафим, бери выше, — ответил Арден.

— Как… сам полковник Проханов? — с прискорбием спросил Серафим. — Что же, скажите ещё, что полиция мегаполиса в полном составе прошла катехизацию в братстве и стали еретиками? А я, дурак, надеялся всех их обратить своей проповедью в истинную веру!

Итак, со времени их встречи в Луговом они поменялись ролями. Неужели теперь, удерживая его тут насильно, они ожидают, что Серафим будет трепетать перед ними и перед их допросами? Что ж, придётся им показать всю тщету их горделивого самообмана. Серафим немного опустил голову, из-под нахмуренных бровей колко глядя на Ардена.

— Я тут по-вашему приглашению? Вы — старший Вознесенки? Вы — пресвитер? — перешёл в наступление он.

— Нет, Серафим, я не старший, — ответил Арден. — Но пригласил вас действительно я.

— Что вы от меня хотите?

— Да, собственно, ничего. Наоборот, у меня есть то, что нужно вам…

— Звучит зловеще, — произнёс Серафим. — Но мне, вроде, ничего не нужно.

— Так уж и ничего? Разве нет того, чего ваша душа хотела бы больше всего?

— Я даже не знаю, что бы это могло быть… — напряженно ответил Серафим. — Хотя, постойте, есть, конечно, одно, но, увы: вам это дать мне не под силу, если конечно, вы не сам Господь Бог.

Арден простодушно улыбнулся:

— Испытайте наши возможности, Серафим.

Серафим посмотрел на него с нарастающим раздражением. Ему было абсолютно ясно, что он просто хочет выудить сокровенную, трепетную надежду его сердца, чтобы затем насмехаться, плюнуть в неё. И кто же такое ему позволит?

Чтобы пресечь готовящуюся жестокость и показать свое пренебрежение к их садистским уловкам, Серафим с нарочитой беспечностью отвалился на спинку дивана и сказал:

— Хорошо, пожалуйста. Дайте мне вот что: я желаю увидеть, Арден Фрейзер, лично ваше отречение от братской ереси раскола в виде покаянной коленопреклоненной молитвы перед поместным епископом «Истинной церкви» с уничижительной просьбой принять вас обратно в лоно ортодоксальной церкви. Ну, а вслед за вами и всей вашей весёлой Вознесенки во главе с вашим лже-епископом. Будьте добры, пожалуйста.

Арден беззлобно рассмеялся в ответ:

— Разве это ваше сокровенное желание или, быть может, вашего епископа? Думаю последнее. Но что бы хотели лично вы?

Серафим от неожиданности, как проглотил язык, и вгляделся в лицо Ардена. Он шестым чувством ощущал: что-то тут было не так, ведь всё с самого начала было как-то странно. Безумием было настойчиво предлагать невозможное, и вдруг он понял… он точно знал, что Ардену известно то, что он, Серафим, так болезненно хочет. А ведь ему больше жизни хотелось бы, чтобы его мудрый брат Савватий был жив, чтобы не погиб, нашёлся канувший в горах Максим, который хоть и мог постоять за себя всегда, но это каждый раз вызывало у Серафима скорее удивление, чем уверенность, насколько его боевые качества не вязались с его характером и внешностью. И самое трудное желание, мука, что терзала душу как ожоговая рана, — забыть глаза отца Александра, затянутые пеленой бешеной ненависти, забыть боль от брошенных страшных слов, хлыстом рассёкших его душу. Чушь. Не мог он вернуть ему сердце Наставника. Не мог Арден знать всего этого тайного желания, иначе вот так вот бессовестно не предлагал бы, если только не для того, чтоб истерзать его душу. Арден внимательно смотрел ему в глаза и, наконец, странным, добрым и кажущимся вкрадчивым голосом произнёс:

— Ну, что же вы молчите? Позвольте угадать мне?

Серафим быстро изобразил поддельное равнодушие.

— Угадай-ка… что ж, хорошая игра! Попробуйте. А мне вам обязательно сообщать, угадали вы или нет?

— Серафим, — перебил его Арден. — Вы же хотите быть рядом со своими братьями. Со всеми вашими братьями и с вашим Наставником. Признайтесь же: вам, по большому счёту, наплевать на вашего епископа.

Серафим побледнел, у него от возбуждения мелкой дрожью затряслись руки. Вот оно что. Он понял, откуда у них такая уверенность, в каком смысле им всё возможно. Он вскочил и, с учащённым дыханием пройдя по комнате, с презрением то ли к ним, то ли к своему страху перед ними, сказал:

— И как вы собрались устроить мне встречу с братьями моими? Неужели вы точно знаете, что все они уже со святыми на небесах, и вы собираетесь отправить меня на тот свет, чтобы приложить к ним? Тогда знайте же: я люблю их, но всё же не очень спешу встретиться с ними. Всему своё время. И не думайте, что запросто так возьмёте мою жизнь.

Серафим быстро оглядел помещение на предмет возможной самообороны и бросил взгляд на входную дверь. Если войдёт Альберт, он попытается отработать блеф и возьмёт в заложники Ардена. Но с бойцами Альберта шутки плохи, надо хоть чем-то вооружиться. Он стремительно глянул в сторону входа в другую комнату, которая, скорее всего, была кухней. Там можно раздобыть нож.

— Успокойтесь, прошу вас, Серафим. Хватит уж воевать, — немного устало произнёс Арден. — Не преувеличивайте: здесь никто не покушается на вашу жизнь.

Серафим без удивления, как на духу, признался себе, что он, грешный, тоже часто такое обещал. Только также часто не исполнял. Он немедля быстрым шагом направился на кухню и тут же на магнитной планке на стене нашел хороший разделочный нож. Почувствовав себя получше, он вернулся в комнату и, стиснув в руке нож, подошёл к Ардену и, как девятый вал, навис над ним.

— Я готов, — хриплым низким голосом произнёс он. — Зовите вашу шавку — Альберта.

— Серафим, не играйте с ножом. Наделаете глупостей, будете жалеть, — предостерёг Арден.

Серафим давно уже понял, что Арден тщетно пытается извернуться, и в этот момент до слуха Серафима донеслось, как кто-то тяжело поднимается по лестнице. Не один человек, несколько. Худшие предположения подтверждались. Он с горечью усмехнулся, схватил Ардена за шиворот, рывком поднял с кресла и, поставив его перед собой, приставил к его горлу нож.

Дверь открыл Альберт. Он вошёл вовнутрь, спокойно посмотрел на Серафима, только на секунду задержав взгляд на ноже у горла Ардена, затем отошёл в сторонку. За ним, передвигаясь с большим трудом, вошёл Максим. Его уставшее лицо было очень бледным, волосы всклокочены, одежда грязна и потрепана, а вид потерянный. Он поднял от пола глаза… и увидел Серафима. От изумления, казалось, он лишился последних сил.

— Брат Серафим! — воскликнул он и пошатнулся.

— О, Боже… Брат Максим… — ошеломлённо произнёс Серафим. — Ты… ты здесь, в Вознесенке?

— Брат Серафим, зачем ты держишь Ардена, отпусти его! — взволнованно вскричал Максим.

Серафим выронил нож и бросился к Максиму и, схватив его за ворот, стал кричать и трясти так, что у Максима болталась голова:

— Ты зачем оленя закопал?!! Я тебя спрашиваю, паскуда византийская, ты зачем оленя закопал? Меня из-за тебя чуть Наставник не убил!!! Я что, просил тебя оленя закопать?!! Я тебе сказал: ждать!!! А ты зачем оленя закопал?!! Да ещё какую-то ахинею на дереве написал!!!

Максим болтался в руках Серафима, как выбиваемый напольный коврик, и слёзы счастья лились из его глаз. Он, с обожанием глядя на Серафима, только и произносил:

— Жив, Господь… Как же я скучал без тебя, брат мой Серафим…

Серафим выдохся. Он, запрокинув голову, прижал Максима к груди и, не отпуская его, повернулся к Ардену:

— Простите, Арден, за мою выходку… Я ведь давно уже ни от людей, ни от Господа ничего не жду… Только сейчас я понял, что я уже давно потерял надежду и живу, как проклятый… без братьев, без Бога… — Он утёр кулаком слёзы, перемешанные с соплями, и продолжил: — Конечно, вам не вернуть мне брата Савватия, но я буду безблагодарной сволочью, если не скажу вам спасибо за брата Максима. Вы меня просто вернули к жизни.

Серафим заметил, что в глазах Ардена тоже были слёзы. Он повернулся снова к Максиму и его взгляд застыл. Время для него остановилось. За спиной Максима на пороге стоял отец Александр…

— Здравствуй, любимый брат Серафим… — тихо проговорил Александр, глядя на него таким родным, отеческим взглядом, что Серафим пришёл в исступление. Александр протянул к нему руку, и Серафим, не владея собой от радости, как мотылек на свет, не чуя ног, пошёл к нему, и Александр обнял его крепко, до боли, и долго держал, не отпуская, затем расцеловал в обе щёки с той отеческой нежностью, которую так любил в нём Серафим.

— Брат Серафим! Всем сердцем славлю милосердного Господа, что Он изволил помиловать меня, совершившего против тебя тяжелейшее преступление, и не покарал, не отнял тебя у меня, а позволил пережить покаяние и радость встречи с тобой! О, как я благодарю Всевышнего, что ты жив… прости же меня, прости любимый брат мой Серафим…

Александр, не сводя с него глаз, медленно опустился перед ним на колени. Серафим с волнением и восторгом вспомнил исповедь Наставника в гостинице, и радость охватила его, когда он понял, что произошло невероятное чудо. Не мог Наставник такого сказать в плену чар противоречащего. Он свободен. Серафим не мог позволить Наставнику стоять перед собою на коленях и, поэтому тоже быстро опустился на колени рядом с ним. Наставник смотрел на него так, как наверно на него смотрел бы сам Господь Бог. Серафим не мог выдержать этого взгляда и не мог от него оторваться. А Наставник всё говорил, и каждое слово его приносило исцеление измученной его душе:

— О, мой любимый брат, сколько же я причинил тебе жестоких страданий, как же я не понимал тебя и твоей ко мне искренней любви! Спасибо тебе, что ты, несмотря на моё сопротивление, не давал мне погибнуть от голода, спасибо, что пришёл за мной, когда я, гонимый бесовским безумием, на произвол судьбы оставил вас…

Невозможно было выразить словами ликование души Серафима. Наставник понял! Он его простил!!! Сердце Серафима уже не вынесло такой радости. Он стиснул в объятиях Наставника, счастливо плакал и в каком-то исступлении произносил:

— Мой Наставник… любимый отец мой Александр… светлая радость моя! Знай же, что ничто из того, что ты сделал против меня, не могло заставить меня тебя разлюбить. Я прошёл через ад боли, но я держался мыслью о тебе, я не мог поверить, что дьявол смог так оскудить твою душу, чтобы ты забыл меня, твоё верное духовное чадо! Как же мне стыдно было перед тобой, когда я сам испытал на себе ужас выбора между Козеозёрским монастырём и медленным самоубийством, за свою злость на тебя, за твою верность обетам, и как Хам, обнаживший наготу отца своего, так и я, подлец, насмехался над тобою перед братом Максимом! Всё… всё, что со мной совершил через тебя Господь — всё справедливо! И таким омерзительным было насилие, которое я над тобой учинил, что твой бедный разум двинулся, да так, что даже противоречащий показался тебе милее, чем я, твоё духовное чадо! Даже если бы мне пришлось сдохнуть на той скале… как мне судить тебя? Ведь ты, не раздумывая, принял обет и обрёк себя на смерть ради нас!

Александр выслушал его с лицом, помрачённым мукой воспоминаний и, тихо взяв лицо Серафима руками, прижался дрожащими губами к его взмокшему лбу, к его мокрым глазам.

— Бедный мой брат… Прости за всё, что причинил я тебе, за каждый миг твоей физической и душевной боли! Прости за нелюбовь, которой казнил тебя, не поверив тебе! В мучительных ночных кошмарах я слышал, как ты кричал, когда я калечил тебе руки, и видел твои несчастные глаза, которыми ты на меня смотрел, как верная собака, когда я уже готов был выстрелить тебе в лицо… О, мой бедный брат… Я был в ослеплении, во власти тёмных сил, во власти противоречия, которое Господь во мне победил. Он видел, как сильно я люблю тебя, моё чадо, как я нуждаюсь в твоём прощении!.. Пожалуйста… брат мой… друг мой… прости меня… прости…

Даже в те минуты, когда от сердца Серафима отступало отчаяние и одиночество, он не мог даже и надеяться услышать такие слова от Наставника. Он мог поклясться, что даже в обители не знал от Наставника такой любви. Что-то с ним невероятное произошло за время их разлуки, как будто он к нему спустился с самого Неба!

— Наставник мой, — в изнеможения от счастья воскликнул Серафим, — и ты меня прости за то, что я такой непослушный послушник! Для меня большое обличение, что ты так поносишь себя! Не ты же, а я во всём виноват! Это я творил бесчинства и ослушался твоего приказа! Из-за меня мы упустили противоречащего! Моя вина в том, что ты подвергся столь продолжительным страданиям от его дьявольского воздействия и твой бедный рассудок не выдержал пытки его плена! Твоё освобождение — просто невероятно! Мой любимый… мой дорогой Наставник… скажи, как же ты избавился от чар и убил противоречащего?

Александр с болезненным выражением лица посмотрел на Серафима и поцеловал его, как прощаясь с ним перед смертью. Он перевёл беспомощный взгляд на Ардена, как бы напоминая ему, что он предупреждал, что всё так кончится, затем опустил голову и замолчал.

— Почему ты молчишь, дорогой Наставник? — с непониманием спросил Серафим. — Ты не можешь об этом сказать в присутствии сектантов?

Серафим, поразившись обречённым видом Наставника после того пламенного взаимного прощения, которое только что произошло между ними, молчал. Он искал его взгляда, но тот не смотрел на него, тогда он мягко приподнял его лицо и увидел его дрожащие, мокрые от слёз ресницы и кроткий, взволнованный, но такой покорный судьбе взгляд серых глаз. За его спиной Максим тяжело вздохнул и с горечью произнёс:

— Он его не убил, любимый брат Серафим…

— Погоди, брат Максим, — все сильно сжалось внутри Серафима, — но ведь я вижу, что чар противоречащего больше нет!

Александр прерывисто вздохнул и полушёпотом произнёс:

— Владыка Питирим — не противоречащий… Нас обманули… Но противоречащий всё же был… Он был во мне… Меня очистил Господь…

Серафим в страшном смятении медленно поднялся с колен, а Александр, снова уронив как перед плахой голову, сел на пятки, с отчаянной внутренней молитвой. Душа Серафима все больнее и больнее разбаливалась. У него кровь прилила к лицу, он судорожно сжал зубы и тихо спросил, с трудом дыша:

— Наставник… прости меня, если я моим недоверием обижу тебя… Мне сейчас в голову пришла такая нелепая мысль… прости… — Серафим даже улыбнулся, успокаивая себя, и продолжил:

— Представляешь? Я вдруг подумал, что ты пришёл сюда с владыкой Питиримом! Но это же просто чушь собачья! Я же разбил ему череп и сам он вряд ли мог сюда дойти, если, конечно, ты на руках не протащил его сто километров до Вознесенки…

— Это правда… — с тихим выдохом выговорил Александр. — Я действительно сто километров тащил его до Вознесенки… Я это сделал, потому что мне Господь открыл, что он — не противоречащий. Брат Серафим… владыка Питирим — пророк Бога Всевышнего и наш брат во Христе… Я хочу, чтобы ты его увидел, чтобы ты познал его душу, как познал я, и принял его как брата, который…

— Как брата?!! — взревел Серафим.

Серафим задохнулся от горя. Выходит, весь их разговор — всего лишь продолжающееся дьявольское обольщение? Наставник всей своею душою всё еще в плену противоречащего, и вся эта его экстатическая любовь — подделка, сверхоружие убийственной силы? Боже… как страшны чары противоречащего! Вот как в парке мегаполиса был окутан ими разум бедного Наставника! Даже он, Серафим, почти купился и чуть не попал в их плен! «Не подведи Наставника», — вспомнил он слова Савватия и муку отчаяния на его лице. Он вспомнил, как он вытащил из бэкбэг пистолет. У Серафима заныло сердце и похолодели руки. Как дыхание ада пронеслась мысль: это надо сделать прямо сейчас. Каждая секунда размышления делала задачу невыполнимой. Он посмотрел на лежащий на полу нож и перевёл взгляд на Альберта. Под отчаянным взглядом Серафима, Альберт вдруг вышел из странной задумчивости, в которой пребывал, и сказал:

— Магнекар прибыл. Капеллан Александр, идите встречайте!

Александр начал тяжело вставать и Серафим на полшага отступил, теряя силы и уверенность. Александр, взглянув в окно, пошёл к двери. Он открыл её и замер на пороге, потом повернулся и, с лицом, на котором были перемешаны радость и волнение, дрожащим голосом всем сказал:

— Радуйтесь, братья… Неистощимы щедроты Господни!

Он бросился на улицу. Серафим хотел выйти вслед за ним, но ему путь преградил боец Альберта. Серафим вскипел и хотел отшвырнуть его, но сдержался, до боли сжав кулаки. Он, уничтожающе глядя в его глаза, развернулся и отошёл на середину комнаты. Он увидел, как Максим подобрал нож, и усмехнулся. Он действительно сильно опасался бойцов Альберта, но теперь, когда с ним был Максим, пусть даже хромой, они были непобедимы. Максим стоял, опустив голову с каким-то понурым, совершенно не боевым видом, да и у него самого на сердце после пережитого восторга, сменившегося холодным отчаянием, стало совсем муторно, и Серафим решил срочно его и себя взбодрить.

— Смотри-ка, брат, как всё хорошо сложилось. Мы снова вместе, и с нами отец Александр. Я не знаю, что там за дверью, но уж точно там не волчья стая. А мы, когда вместе, даже чёрта не боимся. Я тебе рассказывал историю, как Мартин Лютер швырнул в дьявола чернильницей?

Максим немного улыбнулся и ответил:

— Да, только что рассказал.

— Браво, брат Максим, — похвалил его Серафим. — Ты запоминаешь уроки истории и делаешь из них правильные выводы!

Он повернулся к двери и стал ждать.

— Владыка Питирим… мне лучше… прошу вас, идите скорее к Максиму, — сказал Кир. — Не мне, не мне сейчас нужны поддержка и молитва, а ему. Будьте, пожалуйста, с ним в минуты радости его. Не здесь, а там сейчас свершается то, ради чего трудился в них Господь.

Питирим наклонился над кроватью, в которой лежал Кир, поцеловал его в лоб и ответил:

— Ты прав, брат Кир, я действительно должен оставить тебя. Благодарю Господа, что он сохранил нам обоим жизнь ради того, чтобы завтра свершилось таинство священства. Да укрепит тебя Господь и дарует силы!

— Я буду завтра с вами во что бы то ни стало, — сказал Кир, — и дьяволу не воспрепятствовать тому.

Питирим сжал его руку, глядя в его восторженные глаза, снова одел на него кислородную маску, затем посмотрел на меня и сказал:

— Брат Андрей. Пора. Будь и ты мужественным и не давай злу лишить тебя духа мира.

Я тяжело вздохнул, потому что именно этого я больше всего и боялся.

Мы попрощались с Киром, вышли из больницы и направились к гостевому дому, куда Совет принял решение свозить послушников. Мне по отдельности хватило Серафима и Максима, до сих пор из носа кровища течёт, а уж что говорить, когда их соберут вместе. Возможно, даже подумал я, что меня будут снова бить и бить сильно, но что поделать — такова судьба у Защитника. Но Защитник — не супермен, не ведающий страха, и меня бил мандраж, как перед дракой.

Мы подошли к гостевому дому. Нас остановили какие-то люди, явно с военной выправкой, хотя они все были в штатском. Возможно, это были те самые полицейские, которых нам обещали для охраны. Они молча преградили нам дорогу, оглядев нас с ног до головы.

— Владыка Питирим, — произнёс один из них, — сейчас вам не время входить. Подождите, пожалуйста, до приезда магнекара.

Питирим немного удивился, но согласился, и мы остались под дверями. Я прислушался, в доме вроде была тишина. Через пару минут появился магнекар, который подъехал, шурша колесами по плиткам дорожки к самому входу. Дверь открылась, и я увидел двух знакомых мне братьев из Лугового, одного точно звали Сергей, второго, кажется, Михаил, которые вытащили из салона какого-то человека… или не человека… На нём было что-то странное, похоже, он был закован в экзоскелет… Когда его выволокли, он встал к нам спиной прямо и расправил плечи… От его вида меня пробрало до печёнок. Белобрысый, стройный, широкоплечий… в этом экзоскелете он был похож на инопланетного монстра. Когда он стал озираться по сторонам, я увидел, что у него сильно разбито лицо.

— Кто это ещё? — спросил я полушёпотом у Питирима.

— Это их брат Савватий, — ответил мне он.

— Какой ужас, — оторопело только и смог сказать я.

И тут я увидел, как из магнекара вылезла… Настенька… У меня от неожиданности и от счастья так сильно застучало сердце! Я хотел крикнуть, чтобы она обернулась, но тут она… она обняла этого человека и взяла его за руку! Он, как древний боевой дракон, грациозно склонился к ней, а она погладила его по щеке. Кровь ударила мне в голову, я даже не мог дышать… Что это со мной было? Я… я ревную? В первый раз почему-то такое ощущаю…

Человеку подали костыли, и он, надев их на локти, перенёс вес на руки и с трудом переставил ноги. Похоже, что он хоть и был страшен до ужаса, но сильно искалечен и не опасен. Они, вместе с Настей и двумя братьями было двинулись к дверям, как вдруг Настенька увидела нас и вскрикнула: «Владыка Питирим! Брат Андрей!», и бросилась к нам.

Савватий замер, как столб, оторвал свой взгляд от земли и вонзил в Питирима. По его лицу прошли крупные судороги, как перед припадком. Настя подбежала к Питириму, бросилась ему на шею и обняла его. Питирим встретил её преисполненной счастья улыбкой и так крепко обнял, что оторвал её ноги от земли. Когда он её поставил на землю, Настя повернулась ко мне, но… не бросилась ко мне на шею, а посмотрела на меня своими обжигающими глазами, порозовела, тихо подошла и прильнула ко мне. Я, почему-то сильно распереживался, когда обнимал её, как-то неловко чмокнул её в макушку и поднял глаза на Савватия. Я обомлел: он смотрел на меня так же, как и я пару минут назад смотрел на него, в его глазах была та же ревность. Он снова опустил глаза в землю и больше не поднимал их.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился отец Александр. Он взглянул на Савватия, и в первый момент, казалось, чуть не сполз по косяку на землю. Затем бросился к нему, встал перед ним и назвал по имени. Савватий через силу поднял голову, увидел Александра. В его измученных глазах изобразилось болезненное волнение. Он уронил костыли и обнял капеллана, почти упав в его объятия. Александр заливался слезами, он обнимал и целовал Савватия, как ребёнка, а Савватий, обессилено обхватив его руками, в блаженном молчании, казалось, висел на нём. Его лицо разглаживалось, как будто внутри его развивался мир. Александр попросил одного из трёх полицейских помочь ему, и они вместе, подхватив Савватия с двух сторон, помогли ему войти внутрь.

— Послушники собраны, теперь проходите, — сказал нам один из оставшихся полицейских, и мы зашли в дом. Из приехавших братьев только Сергей вошёл за нами следом, Настеньку же полицейские в дом не впустили, с ней остался Михаил.

Когда мы вошли, то увидели такую картину: Савватий стоял, облепленный Максимом и Серафимом, которые рыдали навзрыд, и всех их вместе обнимал отец Александр.

— Вот мы и увиделись, брат Савватий, — преисполненный счастьем, произнёс Александр. — Ты сказал: «Увидимся, когда воскреснем». Вот, значит, мы воскресли уже к вечной жизни, брат любимый мой!

Питирим обернулся ко мне и, от избытка чувств, тоже обнял меня, и мне передалось то счастье, которое переполняло его. Когда же я поднял голову, то наткнулся на взгляд Серафима, который в каком-то возбуждении смотрел на нас… вернее, на Питирима. Я видел, как свет радости в его глазах сменяется лихорадочным блеском, и понял, что временному перемирию настаёт конец, и надо готовиться к бою. И я оказался прав.

— Владыка Питирим! — произнёс, как выплюнул, Серафим. — Вот так встреча!

Он отпустил Савватия, снял с плеча руку Александра и отступил от них в сторону. Он, как хищник в клетке, не отводя взгляда от глаз жертвы, стал ходить взад-вперёд перед нами, очевидно, что-то замышляя. Потом посмотрел на полицейского, который стоял рядом с нами и с каким-то диким выражением лица сказал:

— Как же вы все боитесь… как защищаете его. Он — ваше сокровище? Ваш идол?

Он перевёл взгляд на меня и сказал:

— Даже этот сопляк и тот готов, как росомаха, броситься, чтобы защитить его! Но неужели ты, владыка Питирим, думаешь, что, окружив себя супирантами, ты так уж и неуязвим?

— Брат Серафим, — тихо проговорил Александр. — Он не их идол. Он — их любовь. Они просто, так же, как и мы, любят друг друга и готовы ради друг друга пойти на жертву. Вспомни, Серафим, «По тому, как вы любите друг друга, узнают, что вы — ученики Мои», так сказал нам Христос. Если они любят друг друга, значит, они — ученики Его. Если мы любим друг друга, значит, мы — ученики Его. Если у нас Христос один, значит, мы — братья!

— Наставник, — с болью произнёс Серафим, — я тебя уважаю, но… как ты мог подумать, что твоё мнение более правильное, чем мнение собора епископов «Истинной церкви»?! Почему же епископы «Истинной церкви» в епископе Питириме не узнали брата?!

Серафим приблизился к Питириму, покосившись на полицейского. Я быстро встал между ними, лицом к лицу с Серафимом. Он был выше меня и у меня тряслись все поджилки, когда я смотрел на него снизу вверх. Я увидел, что в его глазах была страшная муть, как будто его око завалило буреломом, туда было не пробиться. Серафим медленно положил мне правую руку на горло, немного надавив большим пальцем на кадык, притянул к себе, пожирая своими звериными глазами, и пугающим голосом сказал:

— Парень, ты же вроде не крещённый. Твоё имя не записано в Книге Жизни. Ты не наследуешь жизни вечной. Что же смерти-то не боишься? Какого чёрта лезешь мне под руку?!

Последнюю фразу он почти прокричал мне в лицо, я же, не зная, откуда во мне взялось столько силы и мужества, вцепился в его руку, немного оторвал её от шеи, чтобы вздохнуть, и сдавленным хрипом ответил ему:

— Разве не рассказывал тебе никогда отец Александр… что некрещенные оглашаемые первых веков принимали мученическую смерть за Христа… и это называлось «крещение кровью»?

— Вижу по твоей расквашенной морде, что кто-то уже делал попытку тебя окрестить, но не доделал! — покрываясь испариной от злости, процедил Серафим. — Не доводи меня до греха, щенок!

И он с колоссальной силой швырнул меня об стенку. Я больно стукнулся боком, разбил какую-то вазу, упал на пол, сразу вскинулся, готовый снова ринуться в бой. К Питириму хотел кинуться Сергей, но полицейские его остановили, он стал от них отбиваться, но они его скрутили, и он глянул на них со страшным гневом. Я испугался: если они Серафима привезли, может быть, они — за него? Я увидел, как к Серафиму хотел броситься отец Александр, но Максим схватил его и покачал головой:

— Нет, Наставник, — тихо сказал он ему, — доверь это мне.

Он отдал ему нож и, прихрамывая, подошёл к Серафиму. Тот, увидев его, зло ухмыльнулся и сказал:

— Брат Максим, спасибо, что поддержал. Но двое на одного безоружного — это не по-мужски. Я справлюсь сам, но, если хочешь, то могу уступить это дело тебе.

— Нет, не хочу, брат Серафим, — сказал Максим и встал между ним и Питиримом. — Прошу тебя, любимый брат, не делай этого.

Серафим изменился в лице. Он как ошалелый смотрел на Максима, затем обернулся на отца Александра, затем снова на Максима…

— И ты, Брут?.. — потерянно произнёс Серафим. — Вы пришли в Вознесенку… вместе? Как же так, брат Максим?

Он отшатнулся от Максима. Я видел, как он прижал руку к груди, как будто у него заболело сердце. Он повернулся к отцу Александру, его лицо побелело, его нервно трясло.

— Отец Александр, — с болью выдавил он из себя и у него снова полились слёзы, только это, увы, были слёзы злости. — Наставник… Помоги, Боже… Ты отдал противоречащему душу брата Максима?!

Серафим посмотрел на Савватия и ахнул. Я посмотрел тоже и понял причины его удивления: Савватий стоял, опираясь на Ардена, который обнимал его.

— Как… и душу брата Савватия?

Он обернулся кругом, обводя всех глазами:

— Да тут уже полное согласие! Что же… остался я один, но и моей души ищут, чтобы отнять её?! Только я один не предал святую церковь? О, неужели, свершилось, как писал пророк: «Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу»?

— Брат Сера-фим… — вдруг услышал я внушительный твёрдый голос. Это впервые заговорил Савватий. — Ты не о-дин. Ник-то из нас не преда-вал ис-ти-нну-ю церковь.

Его речь была немного заторможена, что было и понятно по его избитому лицу: скорее всего, у него была травма головы.

— Брат Савватий, — сквозь зубы проговорил Серафим. — Я к тебе вопросов почти не имею. Ты честно сделал свой решающий выстрел. Поэтому, пожалуй, я даже закрою глаза на твою любовь к сектанту Ардену!

— Брат Серафим, — тихо заговорил Максим. — Два часа назад я совершил попытку убить владыку Питирима и Наставника… и я не смог. У меня был шанс вонзить нож в сердце Питирима, но я понял, как же сильно любит его отец наш Александр… Брат Серафим… нельзя убивать любовь!

Серафим посмотрел на Максима, как на непонятное ему существо из других миров.

— Ты два часа назад сделал попытку убить Питирима, а теперь грудью защищаешь его? Брат Максим, разве не ты имеешь спецподготовку и многолетний боевой опыт? Не ты ли часто, что другим не удавалось почти никогда, валил меня в спарринге? И ты пошёл на противоречащего с ножом, а он тебя вот так вот просто остановил своими чарами? О какой любви ты говоришь? Это же не любовь, это — морок, это — его чары, которыми он подчиняет всех себе! Вы же все околдованы!!! О, горе мне, братья, что же мне теперь с вами делать?! Убивать вас всех, как я вам и обещал?!!

— Что же тогда есть любовь, брат Серафим? — вдруг раздался голос Питирима. — Как отличить её от чар?

Услышав его голос, Серафим опешил и почему-то испугался. Питирим выждал небольшую паузу и продолжил:

— Если вокруг существует только морок, манипуляции, насилие и принуждение, что же тогда есть любовь? Может быть, тогда её и вовсе не существует на земле? Братья послушники, ответьте мне!

Серафим слушал это и дрожал. Его лоб покрывал пот… Я уже видел это… Да-да, в доме у Олега Федоровича, когда Питирим совершал экзорцизм. Похоже, слова Питирима воздействовали на Серафима таким же образом, как на беса в Марии. Все притихли, и Питирим в полной тишине спросил:

— Так что же, что для вас есть любовь? Скажите?!

Питирим повернулся к Савватию и тихо его спросил:

— Брат Савватий, знаешь ли ты, что такое любовь? Можешь ли ты отличить её от морока?

Савватий растерянно на него посмотрел и также тихо сказал:

— Л-любовь есть жерт-ва… сам Христос-с нам открыл таку-ю лю-бовь… мир н-не знает её… — он замолчал, немного передохнул, и продолжил:

— Подлин-ная любовь соглас-на быть уязви-мой, бес-помощ-ной, излива-ю-щейся, истоща-ю-щей себя… л-любовь д-даёт не только то, что и-имеет… но с-самое себя. Любовь дья-вольска-я… ж-желает властво-вать над ч-человеком… без-раздельно обла-дать его д-дарами или его лич-ностью… г-готова цели-ком погло-тить… извлечь вы-году… Подлин-ная л-любовь даёт другому ж-жизнь… д-дьявольская же есть при-чи-нение с-страданий, истя-за-ние, м-медленное убив-вание другого…

Он сильно устал. Он закрыл глаза, и я увидел, как его по-плотнее обхватил Арден.

— Как это прекрасно сказано! — воскликнул Максим. — Аминь, брат! Для меня любовь — это состояние всего человеческого существа, которое прозревает глубину другого, видит его сущность, постигает её всем своим существом так же, как человек постигает красоту природы, красоту музыки или произведения искусства, когда стоит перед ним в безмолвии, не будучи в состоянии выразить это никаким словом, кроме восхваления Господу, до чего же его создание прекрасно! Да… любовь есть созерцание красоты другого!

Максим, широко распахнув свои удивительные глаза, повернулся к Питириму и произнёс:

— Владыка Питирим, я познал, что есть любовь через нашего Наставника. — Максим обернулся и восторженно посмотрел на Александра. — Наставник! Наш любимый отец Александр! Ты — прекрасное создание Божие, и я преклоняюсь перед высотой твоего духа, красотой души, перед мужеством твоим и силой! Если ты считаешь, что ты тут счастлив, что ты тут свободен, то пусть так и будет! Живи с еретиками! И Бог с этими вашими общино-братскими экклезиологиями, с этими вероучениями! В моём сердце к тебе только безграничная сыновья любовь, а как сказал брат Савватий, любовь даёт другому жизнь.

— Нет ни-че-го цен-нее жиз-ни… — задумчиво проговорил Савватий.

— Да, Савва! Это так! — воскликнул Максим. — Наставник, ты хотел заставить меня принять обет убить тебя, я отказывался, я говорил, что что-нибудь да придумаю, лишь бы не убивать тебя. И я постараюсь твою новую жизнь принять, и от этого не стану тебя меньше любить. Я всегда был готов за тебя умереть, но я готов за тебя и жить. Ибо сказано: «Крепка, как смерть, любовь». — Максим повернулся и посмотрел на Савватия и Серафима. — Ну, братья! И правда, а что нам мешает здесь остаться с отцом нашим? Ведь именно Господь собрал нас здесь! Он знал, что только здесь мы сможем быть по-настоящему любимыми и свободными!

Я во все глаза смотрел на Максима, восхищался им и не верил своим ушам!

— Замолчи, брат Максим!!! — заорал в исступлении Серафим, и я вздрогнул. — Мы не можем так поступить!!! Мы не можем!!!

— Брать-я… — тихо сказал Савватий. Он с трудом сделал несколько шагов, подошёл к Серафиму и Максиму, обнял их и прижал с двух сторон к себе. — Брать-я… Сера-фим прав. И ты, Мак-сим, прав. Ска-жу прав-ду и я: для нас всё кон-че-но.

— Почему, брат Савва?!! — вскричал Серафим.

— По-тому что пос-ле всего того, что произош-ло, мы не смож-жем вернутся… Нам не д-дадут пере-ступить порог оби-тели, без ис-по-веди у влады-ки в пси-режи-ме. После неё нас всех ждёт макси-мальный срок в Козеозёрском м-монастыре.

— Нет, не всех, — вдруг сказал Арден.

Все вздрогнули и посмотрели на него.

— Что вы хо-тите ска-зать? — осторожно осведомился Савватий.

Арден подошёл к ним поближе и, пристально глядя каждому из них в глаза, сказал:

— Вас, Савватий и Серафим, может быть ещё и ждёт Козеозёрский монастырь, как минимум, что вряд ли, а вот Максима и отца Александра ждёт только бетатрин.

— О, Боже! — воскликнул Серафим. — За что же высшая мера? За то, что они попали под воздействие чар противоречащего, и пребывали в ереси братского раскола, пропитавшись вашими сектантскими убеждениями?

— Не только поэтому. Есть ещё одна важная причина.

Арден как-то по-особому посмотрел на Максима, и тот под его взглядом сделался бледным. Он сделал такое движение, как будто что-то было у него на губах, и он пытался это стереть. Он тяжело задышал, чуть ли не стал задыхаться. Серафим увидел это и упредительно поддержал его за плечо.

— Арден, говорите, — тревожно произнёс Александр. — Вы вчера стали говорить о пси-отношениях и боевой программе… Связано ли это с тем, что вы сейчас сказали?

— Да, самым прямым образом, — подтвердил Арден.

— О ч-чём речь? — произнёс испуганно Савватий.

Арден сильно вздохнул, видимо, собираясь с мыслями, и сказал:

— Вы все вступали в пси-отношения с вашим владыкой. Но разве вы не знали, что через пси-отношения можно активировать утилиты, которые вам вложили в проекции личности, когда вам их снимали в альфа-центре?

— Простите, брат Арден, — беспокойно заговорил Александр. — Я знаю, что проекцию личности можно дополнить утилитами, но человек сможет воспользоваться ими только после бетатриновой перезагрузки. Но ни я, и никто из моих послушников никогда не подвергался ей. Бетатрин — это казнь, это то, чего каждый из нас боится больше всего! Чтобы кого-нибудь приговорить к бетатриновой перезагрузке, нужно, чтобы этот кто-то совершил серьёзное преступление! Для этого нужно признать человека неспособным к покаянию даже через уврачевание в Козеозёрском монастыре! Это — последнее средство, которое, как устрашение, как дамоклов меч висит над каждой головой, но которое никогда не пускается в ход!

Он остановился, со страхом глядя на Ардена. По его лицу было видно, что он поражён ответной тишиной. Так не получив ответа, он бледными губами произнёс:

— Почему вы молчите? Разве это не так?

Арден стоял, сжав перед собой руки, с побелевшими пальцами. Он тяжело вздохнул и сказал ему:

— Отец Александр, вы мужественный человек, но сейчас вам потребуется всё ваше мужество, чтобы услышать правду. Простите меня за это.

Александр потянул ворот туники, как будто бы он его душил. Его серые глаза стали влажными, он через силу выдавил из себя:

— Я слушаю вас… говорите.

Арден потёр руками лицо и со вздохом сказал:

— Отец Александр! Сколько вам делали контрольных точек?

— Несколько, — немного дрогнув, ответил он. — Я не помню сколько… но не более восьми…

— Отец Александр, — со скорбью сказал Арден. — После каждой из них могла быть бетатриновая перезагрузка…

— Могла быть, но не обязательно, что должна, — возразил Александр, — ведь я не совершал преступлений!

— Откуда вам знать? Разве вы будете помнить о том, что вы совершили? Разве вы будете знать, о том, что бетатриновая перезагрузка… была?

Александр промолчал, в предельном волнении глядя на него. Арден с гримасой боли произнёс:

— В вашем случае она была. И не один раз.

По лицу Александра я понял, что ему жутко. Он быстро глянул на Питирима, который ответил ему взглядом с невероятным состраданием, и тихо пролепетал:

— Этого не может быть… я бы что-то почувствовал… я бы знал…

Арден вздохнул и, глядя ему в глаза, сказал:

— Вы бы знали? А знаете, что вашего послушника Максима долгое время не было в обители?

— Этого не может быть! — запротестовал Александр. — Мы каждую неделю были вместе и на богослужениях, и на занятиях, и во взаимном общении!

— Дайте угадаю, — произнёс Арден, — вам последнюю контрольную точку сделали два месяца назад?

— Да, — бледнея, проговорил Александр, — откуда вы…

Арден впёр взгляд в Максима. Тот беспомощно вскинул на него глаза и замотал головой, как будто бы умоляя, чтобы он чего-то не говорил, но Арден беспощадно произнёс:

— Вы знаете, что ваш епископ отдавал послушника Максима, по его же словам, на истязание сатане?

На Александра было страшно смотреть. Он глянул на Максима, который, казалось, был сам на грани обморока, сжал голову дрожащими руками и измученно произнёс:

— Говорите…

Арден с болью посмотрел на него и сказал:

— Когда я делал операцию Максиму, я видел на его спине следы многочисленных зверских истязаний. Его сильно били. И это отнюдь не розги. Его били кнутом, сдирая кожу, до костей… Били не с целью убить, ведь опытный палач с трёх ударов может убить кнутом, пробив до лёгких или сломать позвоночник. Нет! Били с целью причинения максимальных физических мучений. После каждого истязания его лечили регенератором, а потом били снова. Даже для средневековья это чересчур, хотя в те времена просто не было возможностей при таких адских пытках так долго поддерживать в человеке жизнь. Последние шрамы еще не успели сойти, ещё бы немного, и они бы стали незаметны. Но это ещё не всё. Максим несколько раз резал себе вены, но тот, кто его истязал, очевидно, не давал ему умереть. И как Максим после этого мог быть с вами каждую неделю в общении и в молитвах?

Александр стоял без кровиночки в лице в каком-то сильном помутнении сознания, как будто ушёл в себя и пытался что-то вспомнить…

— Это правда, брат Максим?!! — в бешенстве закричал Серафим.

Арден повернулся к Максиму и тихо сказал:

— Брат Максим, покажи ему.

Максим бессильно взглянул на него, смиренно трясущимися руками задрал на спине тунику, стянул её через голову и повернулся к нам спиной.

Я увидел, что вся его спина от повязки на плече до поясницы и ниже была покрыта множеством бледных рваных рубцов.

Александр зажал лицо руками. Его трясло.

— Брат Максим, ты помнишь свою контрольную точку? — с лицом, искаженным непереносимой душевной болью спросил он.

— Да, — скорбно сказал Максим, — два месяца назад…

Со сдавленным стоном Александр вскочил и, не находя себе места от душевной муки, прижался лицом к стене и закричал. Он силился сказать, но его слова прорывались сквозь слёзы с хрипом:

— Я понял… я теперь понял, почему ты в последнее время был так бледен и слаб… почему тебе так часто не хватало сил… О, бедный брат Максим! Владыка Арсений!.. Боже, как больно… Это невозможно… как мне это вместить? Противоречащий на самом деле — ты!!! Ты — антихрист на архиерейском престоле!!! Ты — жестокий демон!!!

Его не держали ноги, и он стёк по стене на пол. Савватий с ужасом провел ладонью по рваным рубцам на спине Максима и спросил:

— Брат Мак-сим… ты вооб-ще ничего не п-помнишь?

Максим отрицательно покачал головой, и добавил, обернувшись через плечо:

— Я помню, как это началось. Это было в тот день, когда на литургии предстоял сам владыка, а после этого он соизволил присутствовать с послушниками на трапезе, на которой предложил, если у кого есть вопросы, касающиеся веры, воспользоваться этой возможностью и задать прямо ему. А Серафим спросил какую-то чушь, и мы еле удержались, чтобы не засмеяться за столом, и чуть не умерли от этого напряжения. Тогда владыка влепил ему епитимью на триста земных поклонов ежедневно в течение месяца, а Наставник добавил триста отжиманий…

— Это он подсластил мне пилюлю, — с нетерпением сказал Серафим. — Только почему ты это назвал чушью? Я же спросил: как человек верит? Владыка ответил, что человек верует, прежде всего, сердцем. Тогда я поинтересовался чисто практически: можно ли, как написано в писании, непокорным передать образ мышления праведников через возвращение сердец отцов детям посредством трансплантации сердца от верующих родителей неверующих детям? И задался вопросом, возможно ли при этом массовое убийство верующих отцов для изъятия органов, ведь всем хорошо: они — со Христом и с небес радуются, какие верные Христу у них дети! Да, я прекрасно помню этот день, но умоляю тебя, продолжай, что же было дальше?

От услышанного я пришел в шок, и даже в чём-то посочувствовал их владыке. Я так и не понял, шутил ли Серафим. Возникла пауза, как будто все, как и я, переваривали услышанное, наконец, Максим продолжил:

— После того, как я с вами попрощался и пошёл в келью, и увидел, как владыка после трапезы прогуливался по райскому саду обители, но не один: вместе с ним был какой-то странный человек. Я услышал, что он говорит ему обо мне. Я остановился, они тоже… я увидел, как владыка указал ему на меня рукой… а тот… так мерзко разулыбался! Я сильно испугался… ведь у него не было глаз, вместо них была тьма и грязь… Хотя глаза, конечно, были… тьма же и грязь от одного его взгляда были на мне и во мне… это сложно передать… Жутко захотелось уйти, чтобы молитвой к Святому смыть с себя эту грязь. После этого вся моя жизнь изменилась. Владыка стал недоволен моим послушанием, всё время высказывал неодобрение насчёт меня отцу Александру, а затем совсем осерчал и потребовал меня на досрочную исповедь.

— Я помню это, брат Максим, — с болью, как через силу проговорил Александр. — Я видел твоё прилежание, твоё отречение от себя и хотел перед владыкой замолвить за тебя словечко и поехал с тобой.

— Да, отец Александр, ты укреплял меня перед исповедью. Владыка принимал исповедь в пси-режиме… Особенно он меня испытывал на грехи, которые могли чинить препятствие принятию целожизненных монашеских обетов, он искал во мне блуд и похоть, сладострастные помыслы и развратные мечтания, и не находил их. Он похвалил меня, оставшись доволен моей исповедью, и тут же отправил в альфа-центр для снятия проекции личности. За мной пришли какие-то люди и отвезли меня в альфа-центр. Я только помню, что ты, отец Александр, не хотел меня отпускать с ними… Почему?! Ты знал кто они?

Отец Александр дрожа, как от холода, проговорил:

— Нет, не знал… Я впервые встретил этих людей, но я видел, с какой похотью они на тебя смотрели! Ты стоял, как ангел небесной чистоты, и не замечал этого. Я, не помня себя от ужаса, тогда вцепился в тебя, но… что-то произошло… Я как провалился в пустоту…

— С тобой это произошло, когда тебе что-то сказал Владыка, — вспомнил Максим. — Я не понял, что… как на другом языке…

— Я не помню… не помню… — простонал Александр, — когда я пришёл в себя, тебя увели… В тот же день владыка благословил, и мне сделать контрольную точку. Когда я вышел из наркоза, я нашёл тебя в альфа-центре и скорее увёз в обитель… Ты был очень бледный и слабый, я боялся снова увидеть этих людей, боялся, что на тебя возложат неудобоносимые послушания и сильно оберегал тебя… Оказывается… я не уберёг…

Серафим захрипел, как зарычал. Его вид стал страшен, мне казалось, он лишился рассудка, так глаза его обезумели. Он, сжав кулаки, заорал так, что казалось, из его рта потечёт пена:

— Максим, вас с отцом Александром не было почти полгода!!! Боже святый!!! — Он повалился на колени, как подкошенный, и со слезами заговорил, как застонал:

— Я скучал по тебе и после каждой воскресной службы делал, как в тюрьме, зарубку на стене, ведя счёт неделям, месяцам, проведённым без тебя! Я не мог петь, я не мог есть, я жить не мог, когда видел твоё место в трапезной пустым!!! Я думал, что тебя отправили с отцом Александром на задание!!! Без меня!!! Я завидовал тебе и обижался, что тебя… тебя, а не меня благословили на дело!!! Я спрашивал у Господа, ну чем… чем я хуже тебя?!! Я считал тебя выскочкой и святошей, из-за прилежности твоих послушаний… а когда ты вернулся… я, тупой разобиженный индюк, воротил нос от тебя, не разговаривал с тобой! Я ждал, что ты извинишься, что ты сам начнёшь, а ты молчал! Оказывается, вот как?!! — Серафим со страшной силой ударил кулаком в пол, так что я почувствовал землетрясение, и взревел:

— Обитель превратили в лупанарий, а боевых капелланов — в товар?!! Вот, значит, что за причина, почему тебя, мой любимый брат Максим ждёт бетатрин: повадилась лиса в курятник?!!

Максим, натягивал обратно тунику, со стыдом озираясь на всех, потом опустил глаза. Он, видимо, с собой боролся, он хотел что-то сказать, но не решался. Отец Александр это увидел и дрожащим голосом его спросил:

— Что-то ещё, брат Максим?

— Да… — глухо сказал Максим. — Сегодня ночью мне приснился этот человек. Хотя я его толком не видел, но я узнал его. Он обличил меня за то, что я принял помощь от братства и забыл его. Он приказал мне убить Кира и возвращаться. И ещё… он сказал, что моё предназначение — его собой кормить, и когда придёт время… его вместить.

— Вот что с тобой произошло… — с ужасом пробормотал Арден. — Активация боевой программы… но без пси-режима?! Как это возможно?! — Он встрепенулся, как будто что-то понял. — Постой! Что значит «его вместить»?! Неужели это…

Теперь Арден побелел. Он перекрестился и заплакал. Он подходил к каждому из них, заглядывая в их глаза, как будто беззвучно умолял о чём-то, они в ответ смотрели на него с ожиданием и ужасом. Наконец, он им сказал:

— Братья-послушники мои бедные, мои сыночки несчастные… Савватий, Максим, вы вообще стали мне, как родные! Христом Богом умоляю вас не возвращаться в обитель! Вы так часто молитвенно преклоняете колена перед Господом и перед друг другом, мы в нашем братстве так не делаем, но сейчас… сейчас я, как принято в вашей монашеской традиции, на коленях умоляю вас! Прошу вас, родные сыночки, пожалуйста, не возвращайтесь в обитель!

И Арден встал перед ними на колени. Вдруг к нему подошёл и тихо опустился рядом с ним на колени Питирим. Братья переглянулись, и стали поражённо смотреть на него, а он им сказал:

— Братья! Верные, любящие Христа братья! Я прошу вас, простить меня за то, что теперешняя церковная ситуация такова, что я стал причиной всех ваших бедствий. Простите, если хоть на миг я перестал видеть в вас братьев, не проявил любви и смирения, и этим вас искусил. Я тоже коленопреклоненно прошу вас остаться с нами в Вознесенке, и мы все будем молить Господа, чтобы он вас защитил!

Вся четверка потрясенно молчала. Александр очнулся и поднял их обоих с колен. Наконец, заговорил Савватий.

— Вы не смо-жете нас защи-тить, — грустно сказал он. — Нас назы-вали элитой. Настав-ника готови-ли к хир-ротонии во еписко-па. Влады-ка А-арсений видел в нём своего пре-емника. Все мы при-носили воинс-кую прися-гу, и остав-шись з-здесь, мы становим-ся дезерти-рами. За на-ми при-дут. Вас унич-тожат… Вплоть до общевойско-вых опера-ций. Нам не-медлен-но нужно поки-нуть Вознесен-ку. Брать-я… мы уйдем в т-тайгу и будем скрывать-ся. Мы будем делать то, что уме-ем.

— Брат Савватий! Далеко ли ты уйдешь в экзоскелете после инсульта?! — воскликнул Арден. — Тебе нужна реабилитация, чтобы ты встал на свои ноги, и я могу это сделать! Я боюсь, что тебя в таком состоянии заберут и отправят в монастырь, где у тебя не будет не единого шанса, чтобы выжить.

— Я… понима-ю, — ответил Савватий, — но… наше служе-ние — спасать лю-дей ценой с-собственной жизни. Мы долж-ны уйти, чтобы вас с-спасти…

— Значит так, — вдруг сказал Альберт, про которого уже все давно забыли, а он стоял себе в стороночке и молчал. — Савватий, послушай Ардена. Не надо никуда отсюда вам уходить. Вы что, думаете со спутника вас в тайге не найдут? Да ещё быстрей, чем в мегаполисе! Там вы будете как на ладони! Вознесенка — всегда была под нашей опекой, и мы не позволим церковным фанатикам и божественным сластолюбцам совершать противоправные действия на территории нашего Управления. Ваш посёлок будет охранять взвод специального назначения. Когда поправитесь, то присоединяйтесь к обороне посёлка. Оружие мы вам «благословим». А на случай, если кого-то из вас похитят для бетатриновой перезагрузки, то рекомендую немедленно сделать контрольную точку, чтобы в руках полиции хранились все проекции ваших личностей. Мы постараемся вас найти и перезагрузить вам проекции личности, в которых вы будете помнить то, что сейчас вам открылось. Это даст нам шанс спасти ваши личности в случае бетатриновой перезагрузки.

— Браво, брат Альберт, — похвалил его Арден. — Только оружие мы не благословим. Ты же знаешь, что в писании сказано: кто поднимет меч, от меча и погибнет.

— Не выйдет, — очень зло сказал Серафим. — У владыки Арсения связи на федеральном уровне. На вас найдётся управа. Над полковником Прохановым есть генерал. Федералы прикажут ему содействовать архиепископии, и тогда и тебя, и твоего полковника Проханова отстранят от должностей при малейшей попытке сопротивления.

— Это возможно, — сказал Альберт, — но есть средства, чтобы противостоять этому. В мегаполисе многие не любят «Истинную церковь». Возможен внезапный резонанс общественного мнения.

Серафим изможденно посмотрел на Альберта и произнёс.

— Какой же ты умный, ублюдок.

Альберт, как будто был действительно доволен собой. Он усмехнулся и сказал:

— Ну что, по рукам?

Братья переглянулись. Отец Александр собрал их всех в кучу, и они встали, обняв друг друга за плечи, прижавшись друг к другу головами, на их измученных лицах изобразилось блаженство, как будто бы они наслаждались каждой минутой близости к друг другу и тишиной. Наверное, это было у них каким-то ритуалом. Это продолжалось очень долго, но никому и в голову не пришло даже пошевелиться, чтобы вдруг не помешать им.

Когда же они разомкнули объятия, Максим первый сказал:

— Братья, мне действительно до судорог тошнотворна мысль о возвращении в обитель. Я скорее покончу с собой, чем туда вернусь. Я и собирался это сделать сегодня, чтобы не отдавать себя ему… только хотел уйти из Вознесенки, чтобы не обагрить своей грязной кровью её святую землю…

— Замолчи, брат Максим, мне невыносимо это даже слышать… — с раздражением проговорил Серафим. — Я обещаю тебе, что найду и лично прикончу всех тех, кто тебя истязал, а нашу «святую» обитель отправлю к архистратигу Михаилу!

— Братья… мне тоже нет возможности теперь вернуться, — также тихо произнёс Александр. — Пугающей тайной остаются те полгода, когда я не знаю, где был, что со мной делали или какие дела совершались моими руками… ещё одна перезагрузка, и я забуду и об этом страхе, я забуду, что знал о пытках брата Максима, о любви владыки Питирима, о замечательных братьях и сёстрах Вознесенки…. и о созерцании Господа, об обещания, которые Он дал мне! Моё ожившее сердце снова окаменеет, и я снова стану послушным орудием чужой воли. Братья, община Вознесенки может стать нашим домом! Воистину, только здесь мы будем по-настоящему свободны! Если наше сердце горит желанием послужить Господу, то это мы можем сделать и здесь! Я верю, что именно Господь всех нас сюда привел живыми и даровал нам столько любви, столько новых братьев и сестёр!

— Мне то-же н-назад до-ро-ги нет… — проговорил Савватий. — Я не го-тов в бе-та-триновом забве-нии потерять в-всё, что открыл мне здесь Господь. Я узнал н-настоящую евангельску-ю любовь, к-которую уста-ми испове-довал, а в себе её не и-мел. Я то-же не с-согласен ж-жить, думая, что соверша-ю своё спасе-ние, на самом деле не ве-дая тех преступле-ний, что мы творим под управле-нием пси-режима. Ес-ли же мне грозит м-монастырь… я не б-боюсь истяза-ний… н-нет…я б-боюсь, что не справ-люсь… потеря-ю рас-судок… стану с-скотом и утра-чу образ Бо-жий в с-себе… ведь м-монастырь — это мес-то, где нет Бо-га, это ад без люб-ви…

— Монастырь — это место, где тешат свои страсти всё те же садисты-извращенцы, там у них гнездо! — с тихим бешенством проговорил Серафим. — Кто вообще придумал такое? Разве можно через пытки и издевательства научить человека любви Христовой? Издевательствами можно только сломать, изуродовать его личность.

Я увидел, как Сергей, который стоял и уже давно сильно нервничал, подошёл к Савватию и тихо сказал:

— Савватий… а я не смогу теперь жить в стыде от того, как несправедливо я с тобой поступил…

Савватий к нему повернулся и сказал:

— С-сергей… ты посту-пил с-совер-шен-но с-справедли-во. Я д-действитель-но с-совершал убийст-во, и только Бог м-меня от греха с-спас, выр-вав влады-ку Пи-ти-рима из н-нашей з-западни. И я… я действитель-но х-хотел навес-ти беду на Л-луговое… Несправед-лива ко мне и незаслуж-женна была лишь л-любовь Бога, кото-рая вы-ше ч-человеческой с-справед-ливости, и прощ-щение А-анастасии, её с-святая молит-ва, её лю-бовь, её неж-жность…

Сергею, от того, что ему ответил Савватий стало не легче, а мне-то уж и подавно. Он сильно вздохнул и с болью сказал:

— Прости меня, Савватий… Я в ослеплении горечи от потери братьев моих видел в тебе только убийцу, я забыл, что я — христианин… Да что я за христианин такой, что не верит в силу любви Христовой? В силу верит, в любовь верит, а в силу любви — нет…

— А раз-ве я, буду-щий свя-щенник, считав-ший себя ортодоксаль-ным х-христиани-ном «истинной церк-ви» был с ва-ми х-христианином? Разве я всем с-существом прозре-вал в вас кра-со-ту образа Хрис-това, как с-сказал брат Максим? Раз-ве я п-просил у вас проще-ния за то, что имел ц-целью с-совершить убийст-во любимо-го вами ч-человека? Раз-ве я поблагода-рил вас за с-спасение мо-ей ж-жизни? Нет, С-сергей… Я сам был в с-смертном гре-хе и с-саможале-нии… Мне не ми-ла была ж-жизнь в парали-че, з-заточении и бо-ли… Я намерен-но м-мучил ва-шу душу, принуж-дая вас к смерт-ному г-греху… Я хо-тел, чтобы в-вы уби-ли меня… Благода-рю вас, что вы этого не с-сделали… Прости-те же ме-ня с-сейчас, за ту муку…

Он хотел преклонить колени, но Сергей вцепился в него и не дал сделать этого.

— Не смей!!! — закричал он и заплакал. — Не смей!!! Я прощаю тебя, только прошу, прости же и ты меня!!!

Сергей порывисто повернулся к Максиму и заговорил:

— И ты меня прости за ту грубость, с которой я тебя принял, а ты же ведь мне ни словечка в ответ не сгрубил! В тебя верили все, даже когда ничего в тебе не было явлено! Арден вёл себя с тобой, как с сыном, Кир был готов с самого начала отдать за тебя жизнь! Они — подлинные ученики Христовы, но кто же я? Боже… где же место мне? О, Господи, прости меня, и даруй мне обрести милость Твою и прощение, ведь тех, кого я считал врагами своими и врагами Христа, оказались достойнее меня в благочестии и любви!

— Удивительно… — тихо проговорил Максим… — Но я считаю также… Те, кого я считал врагами Христа, оказались достойнее меня в благочестии и любви…

Максим поднял глаза на Сергея и трогательно поклонился ему, затем он подошёл к Питириму и сказал ему:

— А ведь признайтесь, владыка, это была ваша картина. Через неё я узнал вас… В ней было блаженство созерцания Бога, а его узрят лишь чистые сердцем. Я узнал вашу душу… ваш Дух, владыка Питирим. Я прошу вас простить меня за то, что я сейчас скажу, мне неловка моя дерзость, но мужество мне придаёт лишь то, что я знаю, что Сам Господь повелел мне сказать это вам, вложив это в моё сердце… — Максим встал на одно колено и произнёс:

— Владыка Питирим! Я прошу вас быть моим епископом, и рукоположить меня во пресвитеры вместе с моим братом Киром. Я хочу разделить с вашим братством жизнь и смерть.

И он склонил голову для благословения.

Все ахнули, я увидел, как потрясены Сергей и отец Александр, как вздохнул Савватий и нахмурился Серафим. Лицо Ардена же покраснело от сдерживаемых слёз. Альберт переступил с ног на ногу и настороженно посмотрел на Серафима. Не успел Питирим ему ответить, как Савватий, с волнением, исказившим его лицо, повернулся к отцу Александру и произнёс:

— Н-наставник… ты приз-нал моё послуша-ние с-совершен-ным и б-благосло-вил к рукополож-жению на Р-рождество… Но до Р-рождества мы мож-жем не до-жить… Про-шу тебя, почита-емый Настав-ник, раз-зреши и м-мне при-нять с-священство вмес-те с моим бра-том Максимом из рук брат-ского епис-скопа?

— Савватий, — со слезами сказал отец Александр. — Даже сейчас ты проявляешь идеальное послушание, сперва спросив разрешение у своего Наставника и командира.

Савватий выслушал это, склонив в почтении голову, а Максим обернулся на него и прямо вспыхнул от стыда, но отец Александр с любовью посмотрел на него и тихо произнёс:

— А Максим уже научился послушаться воле Бога даже без человека…

Максим, кажется, пришёл в крайнее волнение. Он еле-еле поднялся, подошёл к отцу Александру и как-то по-детски обнял его за шею. Казалось, он весь светился. После преклонил колено перед ним, и отец Александр его перекрестил. Савватий же смиренно стоял и ждал ответа. Александр обернулся к нему, сам его обнял и, перекрестив, сказал:

— Благословляю тебя, брат Савва! Я знаю, что ты будешь замечательным священником. Ангелы радуются о тебе на небесах.

После отец Александр повернулся ко всем и сказал:

— Братья, откроюсь вам и я. Вчера старший братства предложил мне стать братским священником, и я согласился.

Он улыбнулся и посмотрел на них, Савватий же и Максим посмотрели на него с восторгом. Потом он повернулся к Питириму и попросил его:

— Владыка Питирим… Прошу тебя, благослови моих монашествующих братьев к пресвитерской хиротонии, чтобы мы стали частью вашего святого братства и послужили Богу по образу учителя нашего Христа даже до смерти… смерти крестной. Я же ходатайствую и поручаюсь за них перед Богом и Церковью.

Отец Александр подошёл к Питириму и, преклонив колено, склонил голову для благословения. Справа и слева от него неуклюже преклонили колени Максим и Савватий. Питирим поднял глаза к невидимому Небу и проговорил:

— Славлю тебя, Создатель за спасение наших жизней и за наше единство в Духе Твоём. Да, мои дорогие братья! Скажу за всех: мы с радостью примем вас в братство, да благословит вас Господь на принятие священства в такое трудное для церкви время и ответственное служение в сане пресвитера.

Он перекрестил их и, как я понял, что так в церкви заведено, подал им руку, и каждый из них приложился губами к ней.

Нужно ли говорить, какое радостное у всех было возбуждение! Лишь только один Серафим стоял, скрестив руки на груди, с поднятым лицом, но с опущенными глазами. На его лице была скорбь, он всем своим видом не разделял всеобщего веселья и радости. Я видел, как полицейский не спускает с него глаз. И видно… была на то причина. Серафим, наконец, поднял свои глаза и посмотрел на Питирима холодным стальным взглядом. Питирим это почувствовал, повернулся и, приблизившись к нему и спросил:

— Брат Серафим, а ты? Что ты дальше будешь делать?

Серафим потёр сложенными крест на крест руками свои плечи, ёжась, как от холода, молча и грустно глядя в его глаза. Все смотрели на него. Под их взглядами, Серафим отчуждённо отвёл взгляд от Питирима, посмотрел на полицейского и сказал:

— Альберт, поехали.

Он сделал пару шагов к двери, в печали обернулся и сказал:

— Что я буду делать? Я буду благодарить Господа до конца моей жизни за счастье увидеть всех вас снова и знать, что вы живы. Прощайте же.

Александр, как ошалелый, бросился и преградил ему дорогу. Рядом с ним, плечом к плечу загородил ему дорогу к двери и Максим.

— Почему, брат Серафим? — с отчаянием спросил Александр.

Серафим помотал головой и молчал, уставившись в пол. Я видел, что из его глаз покатились слёзы.

— Брат Серафим, умоляю, скажи, в чём причина той разлуки, на которую ты готов снова нас всех обречь? Прошу тебя, не молчи!

Но Серафим не отрывал взгляда от пола. Наконец он, так и не взглянув ни на Максима, ни на Александра, молча раздвинул их плечом и хотел уже пройти между ними к двери, как Максим схватил его за руку и воскликнул:

— Брат, Серафим! Прошу тебя, не уходи! Неужели ты считаешь, что я, полюбив Кира, смог тебя разлюбить?

Серафим резко обернулся к нему и, вырвав свою руку из его руки, с ухмылкой сказал:

— Ты что, византийское отродье, считаешь меня ревнивой девчонкой, а себя моим бойфрендом? Окстись! Нет, я, наоборот, рад, что теперь у тебя будет тот, кто тебя утешит. У вас у всех тут появились прочные связи. Ты полюбил Кира, Савватий приобрёл Ардена, Александр очарован Питиримом. У меня же в братстве никого нет, да и зачем мне? Пусть же я проведу остаток своих дней в присутствии моего любимого ублюдка Альберта и его трёх милых андроидов. Они затейники, и мне с ними будет веселее. Не переживайте за меня. Если мне будет нездоровиться, они всегда знают, что со мной надо сделать.

— Как же, брат Серафим, ты говоришь, что у тебя никого нет? — вдруг сказал Арден. — А как же Валерия?

Серафим вздрогнул, аж подпрыгнул. Все с вопросом посмотрели на него, он вдруг ужасно сильно покраснел до самой макушки и громким полушёпотом сказал:

— Арден, что вы такое говорите? Я… я — монах, а она — дева, я не смею… не смею…

Арден развёл руками и сказал:

— А разве я что-то не платоническое имел ввиду? Разве не бывает дружбы между мужчиной и женщиной?

— После всего, что между нами было? — со страхом спросил Серафим. — Ну что вы, конечно, нет!!!

— Как же ты её теперь оставишь? — спросил Арден. — Валерия такая перед Богом и перед Управлением за тебя ходатаица, что просто на удивление. Все пороги оббила, когда искала тебя, боялась, что тебя в тюрьму посадили. Серафим, она — твой настоящий друг.

— О, Боже… — пролепетал Серафим. — Она что, здесь? Это она вам всё рассказала?

Максим наклонился к Серафиму и ехидно спросил:

— Ну, потом ты хоть мне-то всё расскажешь?

Серафим без размаха коротким ударом треснул его кулаком в ребро, да так сильно, что Максим начал судорожно хватать ртом воздух, и грозно ему прошипел:

— Запомни: держи язык за зубами, когда ты без бронежилета… монашествующий брат… скажи вообще спасибо, что я промолчал про твоё грехопадение с несовершенолетней малолеткой, а то тебя бы вряд ли благословили к рукоположению!

— Ты что, с ума сошёл что ли, брат Серафим?! О чём ты говоришь? — в ужасе вскричал Максим.

Серафим, видимо довольный совершаемой им местью, проговорил:

— Ага! Смотри, как ты весь покраснел, как глазки-то твои заблестели! А ты что думал, что можешь спокойно оттянуться с девчонками вне стен обители, и никто про это никогда не узнает? Разве не сказано в писании, что и тайное всегда становится явным?

Вот так поворот… Я с удивлением посмотрел на Максима и увидел, что его лицо всё пошло красными пятнами. Он испуганно посмотрел на Александра, затем снова на Серафима и со слезами проговорил:

— Зачем ты на меня клевещешь, любимый брат Серафим? Побойся Бога!

Серафим сделал якобы грустное лицо и проговорил:

— Значит, не знаешь… не ведал, что творил… исповедоваться не будешь… Ладно. Значит, и я тебе ничего про Валерию не расскажу. Мы квиты.

Серафим отвернулся и пошёл к двери. Я был в сильной растерянности, и, похоже, все то же.

— Остановись, брат Серафим, — произнёс Максим таким тоном, каким я от него, пожалуй, ещё не слышал. — Ты не можешь возвести клевету на брата и не ответить за это!

Серафим остановился, как будто наткнулся на невидимую стену и с гадкой усмешкой обернулся к нему.

— Я всегда догадывался, брат Максим, что не можешь ты быть во всём хорош, и за твоим псевдо-смиренным видом скрывается безответственный подонок. Но то, что в тебе нет мужества, чтобы признаться в своих греховных слабостях, — этого я от тебя не ожидал!

Максим с горящим лицом подошёл к нему и, вцепившись в его одежду, притянул к себе и встряхнул. Серафим с нахальной торжествующей улыбкой смотрел на него.

— Подождите, — подал голос Александр. Он подошёл к ним и вырвал Серафима из рук Максима, после чего повернулся к нему и побелевшими губами спросил:

— Что это значит, брат Максим? О чём говорит Серафим?

— Я не знаю, мой любимый отец Александр!!! — вскричал Максим. — Господь видит моё сердце, что я чист перед Ним, не предавал я свои монашеские обеты и останусь верным Ему как Господу и Жениху души моей до конца!

Серафим сделал слёзное лицо и театрально произнёс:

— Слышала бы это сейчас бедная, заплаканная, влюблённая в тебя девочка!

Мне на Максима было страшно смотреть. Он бессильно опустил руки, его губы дрожали, взгляд обезумел. Увидев его состояние, Александр грозно повернулся к Серафиму и с расстановкой произнёс:

— Брат Серафим, ты не должен был объявлять о грехе перед всеми, не обличив сначала наедине своего брата, как учит писание. Раз теперь ты это сделал, то тебе придётся рассказать всё, ибо недосказанность хуже смерти. Говори, всё, что ты знаешь. Брат Максим, ты разрешаешь ему это?

— Да… — хрипло ответил Максим, — ибо он произнесёт ложь, которую я легко смогу разоблачить. Мне скрывать нечего.

Серафим тихо рассмеялся, затем вперил насмешливый взгляд в Максима и проговорил:

— Хорошо, тогда расскажи всем про твою любовную интрижку с Оликом.

— С Ольгой? — обомлел Максим и, пошатнувшись, проговорил:

— Но у меня ничего с ней не было! Откуда вообще ты…

— Разве что-то другое ты бы мне ответил? — перебил его Серафим.

— Когда я тебе врал, Серафим?! Я могу ответить тебе то же и в пси-режиме! Я чист перед Богом! — закричал Максим.

— А почему тогда эти кролики с таким уважением отзывались о тебе?

— Какие кролики?! Да мне противно было даже разговаривать с ней, не то, что к ней прикасаться! Как ты мог подумать, что я соблазнюсь этим человекообразным существом?!

— Да я бы и не подумал, если бы не узнал, что ты лежал с ней ночью голым!

— Что?! — вскричал Максим. — Этого не было и не могло быть!!!

— А как же она видела крест на тебе?! — покраснев от напряжения, крикнул ему в лицо Серафим.

— Она видела крест, когда я делал себе перевязку, и мне пришлось снять термолонглив! — таким же криком ответил ему Максим.

— За что же тебя хотел убить её парень?!!

— За то, что я запретил ей участвовать на трансах в оргии с ними!!!

— …Пригласив её возлечь с тобой? Зачем же вы ночью лежали вместе?!!

— Меня терзал озноб от инфицированной раны, как ты и предупреждал, брат Серафим!!! Я так устал от страхов за вас, от боли и усталости, что изо всех сил молился, но обессилел и заснул, под открытым небом, не зная, что она останется рядом и пробудет со мной всю ночь!!!

Серафим почесал затылок и уже более спокойно произнёс:

— А вот это уже похоже на правду. Что ж, мне придётся тебе поверить и признать, что ты — действительно, настоящий молитвенник и аскет, ты лучше меня во всём. Мне остаётся только пасть перед тобой ниц и воскликнуть: Аксиос! Достоин! Ты действительно достоин, чтобы стать священником! Второй раз каюсь, что подумал о тебе плохо, а я ведь решил, что раз можно тебе, то значит, можно и мне, как будто не мне лично придётся предстать со страхом пред Господом и ответить за все мои преступления. Нет, не ты, это я перед Господом согрешил, перед Пречистой Девой, и перед Валерией…

Максим сразу измождённо выдохнул. Серафим посмотрел на Ардена и сказал:

— Ну что ж. Передайте Валерии, что я принял её приглашение и даже побывал, как она хотела, у вас в гостях, но её так и не застал. И передайте, что я горько сожалел об этом. И передайте «Спасибо» и низкий поклон. И передайте… нет, всё. Больше ничего. Пойдём же, Альберт.

Он посмотрел на Альберта, но тот стоял, облокотившись на стену, скрестив руки на груди, и с равнодушием смотрел на него. Серафим подошёл к нему, и я услышал, что он тихо, но нервно его спросил:

— Я не понял тебя… Ты что, ублюдок, собираешься устроить мне, чтобы я сдох прямо здесь, у всех на глазах? Даже кошки уходят из дома умирать, чтобы не травмировать психику своих хозяев, а ты хочешь, чтобы мои братья, после такого счастья пережили такое горе? Ты что, не понимаешь, что они меня любят больше жизни?

Как он не старался сказать эти тихо, все всё равно услышали.

— П-почему ты собрался уми-рать, Сера-фим? — вслух выразил всеобщее удивление Савватий.

Серафим затравленно обернулся. И тут Альберт опустил руки, оттолкнулся спиной от стены, вышел в центр зала, обернулся к Серафиму и сказал:

— Потому что послушник Серафим ослушался приказа командира, вышел на связь с епископом Арсением и получил за это в пси-режиме свою «награду» в виде поста «во измождение плоти», с активацией программы на самоуничтожение. Теперь для того, чтобы ему снова начать есть и пить, необходимо убить владыку Питирима. Хотя ещё вопрос, сможет ли он надеяться, что епископ снимет это проклятие с него, если он просто выйдет на связь и доложит ему об этом. В противном же случае, ему придется ехать в архиепископию с вещественными доказательствами в виде отрезанных частей тела. Обычно мы находили убитых священников с отрезанными головами.

Все замерли в шоке. И сам Серафим омертвел. Он оглядел всех и вдруг взорвался яростным негодованием:

— Что вы на меня все смотрите?!! Неужели вы думаете, что я способен на это, особенно после того, как вы тут с быстротой молнии и неожиданностью арабских сказок побратались с владыкой Питиримом и облобызались? Да! Я не собираюсь признавать этого неоперившегося юнца с подозрительными убеждениями своим епископом, но я что, свихнувшийся маньяк? Я просто ухожу. Все дни, которые у меня остались — они мои, и я уж их не потрачу впустую, а проведу, как и подобает монаху: в молитвенном предстоянии пред Господом. Прощайте же.

— П-погоди, б-брат Се-ра-фим, — ещё более тяжело выговаривая слова, сказал Савватий. — Разве д-другого с-спо-со-ба н-нет?

— Почему же? Есть, — сказал Арден. — Бетатрин и перезагрузка модифицированной проекции личности, из которой убраны все черви. И это надо сделать в ближайшие пару-тройку дней. Больше у Серафима времени жизни нет.

— Что?! — вскричал Серафим. — Бетатрин? О, Господи, я… я не готов к этому!

— Но другого способа нет! — повторил Арден

— Нет, есть, — сказал Александр, и все глаза были на нём. — Его может освободить сам Господь, как он освободил меня по молитве владыки Питирима.

Александр посмотрел на Серафима и сказал ему тихо и властно:

— Любимый брат… подойди ко мне.

Слово их Наставника имело над ними невероятную силу: Серафим, побледнев, тихо подошёл к нему. Александр положил ему руки на плечи и сказал:

— Любимый брат Серафим, если хочешь жить, умоляю тебя: прими помощь владыки Питирима. Он помолится о тебе. И мне тоже Господь даровал силу ходатайствовать перед Ним и молиться об овцах моих.

Серафим оглянулся по сторонам и спросил, вроде бы Александра, но как будто того, кто стоял рядом с ним:

— Господи… прямо здесь?

— Да, — ответил Александр, — прямо здесь и сейчас. Ибо Христос не откладывал спасение человека на потом. Брат Серафим, хочешь ли ты, чтобы Господь исцелил тебя?

Серафим широко раскрыл свои обычно всегда хищно сощуренные глаза. Из них покатились слёзы. Вместо ответа, он опустился перед отцом Александром на колени. Александр перекрестил его и перекрестился сам, затем возложил ему на голову руку. Неслышно подошёл владыка Питирим, и тихо спросил:

— Брат Серафим… Разреши помолиться о тебе, чтобы Господь показал, как он сильно тебя любит? Разреши мне прикоснуться к тебе и возложить на тебя руки?

Серафим со склонённой головой кивнул и закрыл глаза, и Питирим прикоснулся к его голове своей рукой. Серафим вдруг сразу тихо вскрикнул и, запрокинув назад голову, обмяк. Александр схватил его, чтобы не дать ему упасть навзничь, прижал к себе и, вслух призывая Господа, закрыл глаза, а Максим и Савватий подошли и, возложив руки на плечи своему брату, остались стоять рядом.

Я, поражённый вдруг случившейся наполненной тишиной, в которой вдруг ощутил Присутствие невидимой силы, с трепетом перекрестился и даже отступил на шаг.

Страшный треск раскатов грома оглушил его. Он сильно вздрогнул и стал озираться по сторонам. Кругом была кромешная тьма, в сполохах зарниц тускло светилось небо, на его фоне темнели какие-то деревья. Не понятно… что произошло, и как он вообще оказался здесь? На секунду он замер и попытался вспомнить, что было до того, как он сюда пришёл, и не смог. От очередного раската грома под ним заржал испуганный конь. Серафим в панике только и смог сделать, что натянуть удила. Господи… откуда здесь конь?! Конь был белоснежным, ухоженным, и просто светился своей белизной в темноте. Сам же он был с головы до ног закован в броню из какого-то чёрного металлопластика и видел свои руки и ноги только на фоне коня. Тьма была такой, что протяни он руку вперёд, он бы не разглядел её на фоне леса…

Что за чушь… Господи… что… что произошло? Он наклонился к коню и сказал ему:

— Послушайте, любезнейший. Не смущайтесь, что я с вами разговариваю, просто меня оставил рассудок, а вы прекрасно вписываетесь в обстановку, как часть моего бреда. Так вот, если вы понимаете, что происходит, то прошу вас оказать посильное содействие и пойти куда-нибудь, потому что сам я пути не знаю.

Конь всхрапнул, тряхнул гривой и тронулся с места.

— Благодарю вас, любезнейший, — с беспечным удивлением произнёс Серафим.

Конь знал дорогу, или, во всяком случае, его зрение было получше — он видел тропу. Очень быстро он вышел на окраину леса. Серафим приподнялся в седле и ахнул: перед ним расстилался страшный пейзаж: мёртвого серого цвета поле, в которое было опрокинуто серо-чёрное небо.

Что с миром? Где солнце? Может быть, был нанесён атомный удар? Серафим оглянулся по сторонам и еле разглядел справа, на самой кромке леса, полуразвалившийся усадебный дом. Больше зацепиться взгляду было не за что. Он договорился с конём, и они поехали к нему. У входа спешился, попросил коня подождать у двери и вошёл внутрь строения. Во мраке он пытался разглядеть обстановку, и вдруг… его сердце сильно забилось. Это был его дом… дом, в котором он родился и вырос. Он сразу прошёл в зал-ротонду с высокими окнами в пол, который был всегда таким светлым и полным гостей. Сейчас же пол был покрыт пылью, занавеси на окнах истлели, зеркала на стенах потускнели и не отражали свет… Во всём была такая пустота, какая была и в его сердце. Вдруг он понял: что-то случилось, и он просто умер. Это было похоже на ад, а ад… это место, где Бога нет… Неужели он навсегда отлучён от Бога? Здесь его никто не услышит? Кто запретит ему молиться Богу в аду? Серафим преклонил в серой пыли колени и с ужасом прошептал:

— Из глубины серости взываю к тебе, Господи! Услышь меня, мой Боже! Я знаю, что не достоин и не готов, чтобы Ты вошёл под кров дома души моей, ибо весь он пуст и разрушен, и нет во мне достойного места, чтобы Тебе приклонить главу. Но как Ты ради нас умалил себя, сойдя с высоты, снизойди и теперь до малости моей…

За дверьми заржал конь. И одновременно с ним раздался женский плачь, который доносится с верхних этажей.

— Мама?! — вскричал Серафим и бросился по знакомой лестнице на ощупь наверх. Конь снова заржал, и Серафим, на миг поколебавшись, снова пошёл наверх. Он быстро нашёл дверь спальни и, пнув ногой, открыл её.

— Мама… — тихо позвал он. Не получив ответа, он привычно нащупал на шлеме фонарь и включил его. Луч света выхватил в середине комнаты женщину, сидевшую на полу среди сломанных картинных рам и разбросанных фотографий. Она не повернула к нему головы. Он осторожно переступил порог комнаты и еще тише прошептал:

— Мам…

— Тебе смешно? — вдруг резко сказала она. — Тебе не нравится такая мать?

— О чём ты? — озадаченно произнёс Серафим.

— Посмотри!

Она, отвернув голову, протянула ему фотографию, на которой была изображена совсем молоденькой, стоящей со своей матерью. Он уже и не помнил её такой. Да он вообще не помнил её лица, вернее не трудился запоминать каждый раз после очередной пластической операции. Он не знал, как можно ответить на её вопрос, поэтому только и пробормотал:

— Ты тут ничего…

Она повернула к нему своё опухшее лицо и истерично взвизгнула:

— Сравни!

Он с трудом узнавал в ней ту самую женщину с фотографии. Серафим развёл руками и сказал:

— Не могу. Нельзя сравнить несравнимое.

— Ты не можешь?! — воскликнула она. — А моя мама могла! Она меня вечно со всеми сравнивала! С теми, кто лучше меня учился! Кто удачнее вышел замуж! Кто больше денег заработал и родителям больше дом купил! У кого дети послушнее и лучше! Я всё время хотела быть для неё лучшей, хотела вырастить успешного сына, но… даже ты не стал таким, как хотелось бы ей!

— Погоди, мам, — удивился Серафим, — разве отправить меня на финансовый факультет это была не твоя идея, а моей бабки?

— Нет! И моей тоже! Ведь я хотела понравиться матери, чтобы она гордилась мной, что у меня такой успешный сын! Я хотела, чтобы она меня любила и восхищалась мной!

— А отправить меня на выращивание в брюхо суррогатной матери ты хотела потому, чтобы понравиться моему отцу?

Она, молча, смотрела на него.

— О, женщины! — воскликнул Серафим. — Мне, конечно, очень тебя жаль, мам, но вот что я тебе скажу: завоёвывать любовь бесполезно. Ты ведь хотела любви от тех, кто не умеет любить.

— Почему же ты тогда стал лучшим во всём? — с негодованием спросила она. — Лучшим учеником? Лучшим солдатом? Лучшим пилотом? Виктор, признайся же: ты из кожи вон лез, чтобы стать кем-то великим, потому что если бы ты был никем, то тебя бы никто не любил!

— Странная ты, мам, — пожал плечами Серафим, — с чего ты взяла, что я откуда-то лез? Ты во всех своих бедах винишь меня, как и я раньше во всех своих бедах винил тебя, но сейчас я, наконец, понял тебя, и больше ни в чём не виню. Я буду рад, если ты прекратишь быть тем, кем не являешься, и попробуешь найти себя, если чужие маски окончательно не прилипли к твоему лицу и не срослись с ним. А я любви, вроде, не искал, но пытался везде оставаться собой. Что же делать, если я реально хорош во всём? Просто всё, что я делаю, я стараюсь делать с душой. Или не делаю ничего. А что касается любви, то скажу тебе из своего личного опыта: любить тебя, здесь на Земле не сможет никто, кроме Господа Бога и твоих любимых братьев во Христе, которым наплевать, кто ты, даже если ты — великий воин и пилот! Стоп… а где же мои братья?

Ужас морозом прошёлся по спине, когда он уяснил себе весь абсурд происходящего. Серафим снова пытался понять, почему он один и почему здесь. И тут в комнате посветлело. Он выглянул в окно. За мрачной тучей восходило солнце, его лучи рассеивали тьму и тускло освещали комнату. Он увидел, что там, далеко в поле, в проталинках света светились три человеческие фигуры, и счастливо рассмеялся: он узнал их.

— Знаешь, мам, — глядя на них, радостно сказал он, — ведь счастье даже не в том, чтобы быть любимым, но, чтобы любить; и счастье не в том, чтобы тебя прощали, но чтобы самому прощать. Я счастлив, что мне хватило времени жизни, чтобы понять это. Я прощаю тебя, мама!

Он спиной почувствовал, что что-то изменилось, быстро повернулся и остолбенел. Комната была пустой. На полу даже никаких обломков не было… правда, лежал какой-то использованный шприц… Серафим перекрестился и потянулся, чтобы его поднять, в этот момент как-то особенно призывающее ещё раз заржал конь. И Серафим бросился по лестнице вниз и выбежал наружу.

Конь взбудораженно терзал копытом землю. Серафим виновато посмотрел на него и сказал:

— Извини, что не сразу вышел — просто парой слов перебросился с матерью. Ты ведь зовёшь меня туда? Спасибо тебе. Давай доберемся до них как можно быстрее!

Он влез на коня, и тот, сначала встав на дыбы так, что у Серафима захватило дух, бросился галопом навстречу свету. Солнце всходило всё выше, рассеивая дым и освещая поле. От вида этого поля у Серафима заныло сердце. Стало ясно, что тут недавно произошло какое-то страшное сражение: слева по ходу движения он увидел воткнутый в землю большой военный квадрокоптер с тяжёлым вооружением, всё поле было усеяно погибшими воинами в экзоскелетах, через которые коню приходилось перепрыгивать, тут и там приходилось огибать сожжёные лазерами танки и бронетранспортёры.

Наконец, он приблизился к фигуркам вдалеке настолько, что он мог уже их различать, и в этот момент какой-то удар сшиб его с коня, и он на полном ходу свалился на землю. Удар был такой силы, что, если бы он был без брони, пожалуй, от него ничего бы не осталось. Он в мути взвившегося с земли пепла поднял голову, увидел, как конь пробежал немного вперёд, потом обернулся на него, остановился и пошёл назад. Но братья его увидели и побежали к нему. Серафим присмотрелся. Он ясно видел отца Александра, братьев Савватия и Максима. Он поднялся на одно колено и встал во полный рост. Вся его броня была измазана в грязи, но странно: там, где были его братья, грязи не было… там зеленела трава и даже казалось, была другая, солнечная погода, над ними сияло лазурное небо. Он обернулся назад и поёжился: сзади него была дымная серая тьма и поле, усеянное трупами.

— Братья… — измученным голосом сказал он и, улыбнувшись, шагнул к ним, но упёрся в невидимую стену. Что-то оттолкнуло его. Он попытался двинуться вперёд снова, но его ещё сильнее оттолкнуло назад. Серафим с изумлением увидел, что конь вернулся и стал ходить вокруг него кругами, легко преодолевая невидимую преграду. Братья подошли ближе и остановились, с радостью глядя на него. Он же вглядывался в их лица и изумлялся всё больше и больше: они были невиданной красоты!

— Братья! — вскричал Серафим. — Братья мои дорогие! Помогите мне!!! Я уже умер, и, как жестокий богач, по своим грехам пребываю в аду, и с вами сообщений никаких не имею! Между нами проложена великая пропасть, и мы друг к другу попасть не можем! Братья! Помолитесь же, умоляю, обо мне!

— Брат Серафим, — вдруг прозвучал голос отца Александра, — между нами пропасти нет.

Он подошёл и встал рядом с ним. Серафим хотел коснуться его рукой, но не мог, он натыкался на стену.

— Наставник! — вскричал Серафим. — Между нами стена!

— Брат Серафим, — мягко сказал Александр. — Если между нами и есть стена, то она только с твоей стороны.

— Скажите только, я умер? — выпалил Серафим.

— Нет, брат Серафим, и ты жив, и мы, — ответил брат Савватий.

— Но ты ещё не ожил, — проговорил Максим.

— Что же мне делать, чтобы ожить? — вскричал Серафим.

— Научиться послушанию у той, которую ты любишь, — раздался за его спиной красивый голос.

Серафим испугался, ведь сзади должен был быть белый конь… Он ещё и говорящий? Он стремительно обернулся. На фоне тьмы апокалипсиса у него за спиной, прямо рядом с ним стоял ангелоподобный юноша, лик которого светился ослепительно, как и белизна его одежд.

— И ты тут? Я предчувствовал это, — ошеломлённо сказал юноше Серафим. — Тебя в моём аду для полноты картины как раз и не хватало!

Он увидел, как юноша, опустив голову, прошёл мимо него и встал посреди его братьев. Серафим возмущённо снова шагнул к ним, но его снова оттолкнула невидимая преграда.

— Ты очень сильный, — с негодованием крикнул ему Серафим. — Ты по одному отнял у меня всех братьев. Тебе твоих слуг было мало?

Юноша не ответил, и стоял, опустив голову. Так же, молча, стояли Александр, Максим и Савватий. Серафим в нетерпении, как зимняя птица о морозное стекло, стукнулся грудью о преграду и закричал снова:

— Ты нашёл подход к каждому? Ты каждому дал то, что ему нужно, чтобы взять в плен их отзывчивые души?

Серафим как тараном стал бить закованным в броню плечом в невидимую плотную стену и кричать ему:

— Знаешь, почему до сих пор я не твой?! Потому что я тебе просто не верю!! Я знаю, что подлинная любовь не ищет своего, но разве всё, что ты сделал для нас — не бескорыстно? Я просто ещё не могу понять, зачем мы нужны тебе?! Зачем ты разрушил мою духовную семью?!! Зачем ты отнял у меня всё?!

Юноша стоял и молчал. Молчали и братья. Серафим вдруг остановился и взволновано спросил:

— Почему ты не отвечаешь мне? Ты меня не слышишь?

Юноша поднял на него глаза и тихим прекрасным голосом произнёс:

— Я слышу тебя, Серафим…

— Хорошо! — сказал Серафим и вскинул руки вверх, как при капитуляции. — Я понял! Ты — как недоразвитый искусственный интеллект, который отвечает, только когда правильно задан вопрос. Так… что же я должен у тебя спросить? Что ты там говорил о послушании? У кого я должен научиться ему?

— У Неё, — ответил, наконец, юноша и посмотрел куда-то в сторону, — ведь Она всю свою жизнь посвятила только исполнению воли Бога, вне этого Она Сама себя не мыслила.

И юноша преклонил колени. Вместе с ним преклонили колени все его братья. Серафим посмотрел туда и увидел девушку, которая медленно шла к нему и безотрывно смотрела на него. Она была одета в простую одежду, её голова была покрыта простым платом. Он увидел, что лучи солнца тянутся к ней и золотят её фигуру, образуя вокруг ореол света.

— Боже… — воскликнул Серафим и с силой прижал руку к груди, как будто хотел унять сильно бьющееся сердце. — Владычица сердца моего…

Она действительно шла прямо к нему. Он трепетал, вглядываясь в её лицо, озарённое улыбкой, которая была обращена именно ему. Он не вытерпел её чистого вида: снял шлем, опустил глаза и преклонил перед ней колено. Слезы потекли по его лицу, стекая на его грудь, и изливались на землю. Юноша продолжал говорить:

— Именно поэтому Её жизнь практически даже не отражена в Евангелиях, и нет в Писании ни мыслей Её, ни любви Её к Богу и Сыну своему, ни страданий души Её при распятии, потому что все равно мы не могли бы постигнуть глубины Её страданий. И хотя Её жизнь как бы покрыта святым молчанием, но Господь дал нам знать, что любовью своею Она объемлет весь мир и, подобно Сыну своему, всех жалеет и милует. О, когда бы люди знали, как любит Пресвятая всех, кто хранит заповеди Христовы, и как жалеет и скорбит о тех, которые не исправляются.

Серафим почувствовал, что Она остановилась перед ним. В страхе и трепете он поднял на Неё мокрые от слёз глаза и, еле дыша, проговорил:

— О, Дева Пречистая! Мой ум немеет, когда я размышляю о славе и святости Твоей, и немощным становится сердце моё… Но душа радуется и влечётся к Тебе, хотя боится к Тебе прикоснуться… Любовь же моя понуждает меня обращаться к Тебе! Пресвятая Дева! Если бы не Твоё милосердие, я бы давно погиб, но Ты восхотела посетить мою бедовую душу в минуты помрачения моего и меня вразумить, чтобы я не грешил…

Она проговорила, и слова Её были такие ему приятные, тихие, кроткие:

— Нехорошо Мне смотреть на тебя, что ты делаешь…

От того, что Пречистая обратилась именно к нему, Серафим заплакал и с радостным выдохом проговорил:

— Душа моя не сможет забыть этих сладких Твоих слов, и я не знаю, чем воздам я, грешный, Тебе за Твою любовь ко мне нечистому. Не знаю я, как буду благодарить благую, милующую Матерь Господню! Да, ты — матерь Господа, но и мне ты — матерь! Была у меня родная мать, но как не было… От Тебя же чувствую материнскую любовь и знаю, что ты любишь меня, как сына! Воистину — Ты Заступница наша пред Богом! Одно имя Твоё всю душу мою влечёт к Тебе любовью! Научи же меня, Милосердная, послушаться, как Ты, воле Божьей!

Она указала рукой на Александра и произнесла, наполняя сферы бытия светом:

— Бог милосердный дал тебе пастыря, которого очистил и вразумил. Слушай его!

Серафим перевёл взгляд на Александра, затем снова посмотрел на Неё и со слезами воскликнул:

— Благодарю тебя, Пречистая, что Сама засвидетельствовала мне об этом, ведь я, по-настоящему, так и не стал послушником его, я так и не отсек волю свою, отвергая водительство Господне через него, как будто я сам, грешный, знаю, как спастись! И мой пастырь совершенно справедливо отверг меня…

— Послушник Серафим, — произнёс юноша. — Разве ты был не прав? Разве стоило слушаться того, кто сам не слушал Бога? Теперь же, когда твой Наставник вверил свою волю в руку Его, за что Господь обличил его в силу Духа, готов ли ты сейчас признать его своим пастырем, а себя — его овцой?

Серафим слушал его и в безотрывном наслаждении смотрел только на Пречистую, она же смотрела на него, пронизывая его взглядом до самой содрогающейся глубины.

— Да, — ответил он юноше, отвечая Ей. — Да, я готов.

Она повернулась к Александру, и тот тут же встал с колен, подошёл к Серафиму и, глядя на него с отеческой любовью, проговорил:

— Послушник Серафим, я снимаю с тебя обет, который заставил тебя дать под дьявольском воздействием клеветы на явление Христовой любви! Сними же броню эту дурную, дьявольскую и прими исцеление от ран, нанесённых тебе чуждой волей, и стань таким, каким Господь желает тебя видеть! Пусть же невидимое станет видимым!

— Аминь… — прошептал Серафим.

— Возьми, Серафим, — проговорила Дева.

Она подала ему кусочек хлеба. Он с благоговением принял его из рук Её и сразу съел — и был сей хлеб как сладкая манна. Внутри него загорелось солнце, и он застонал от охватившего его блаженства. Вдруг всё вокруг просияло дивным светом, но свет не слепил. Серафим взглянул на небо и увидел, что солнце стоит в зените, пронизывая и изгоняя своими лучами дым, заливая всё поле битвы потоками света, под которым плавились, растворялись кости и экзоскелеты, проваливались под землю броневики, словно призрак, мерцая, исчезал в дрожащей дымке остов квадрокоптера, и вся земля зарастала цветущей полевой травой. Он ошеломлённо поднялся с колен и увидел, что свет переплавляет его броню в золотые великолепные доспехи, а рядом прямо на его глазах, отливается как в невидимой доменной печи, наполняясь расплавленным золотом, огненный клинок. Ещё миг — и вот он перед ним: воткнутый в землю невероятной красоты, отполированный до зеркала меч. Он взял его за рукоять и выдернул из земли. К нему подошёл Александр и с восхищением с ног до головы оглядел его.

— Вот кто ты в глазах Божьих! — с благоговением произнёс он. — Братья, посмотрите!

Максим и Савва крепко обняли его, потом в тишине расступились, и он предстал перед Ней. В её протянутых к ним руках блистал покров.

— Подойдите, — произнесла Она.

Братья припали на коленях к Ней. Она набросила на их головы небесный покров и с тихой любовью произнесла:

— Все вы под покровом Моим. Воин Христов Серафим! Когда придёт время, ты, через Меня воззвав ко Сыну моему, спасешь от неминуемой гибели всех братьев своих.

Тут свет стал таким ярким, что он перестал Её видеть, а когда свет утих, Пречистой перед ними уже не было, а покров, казалось, покрыл их сердца навеки, а часть его, как плащ, остался на его плече. И Серафим заплакал от упоения и сладости произошедшей встречи. Рядом раздалось ржание, и он поднял глаза: юноши больше не было, снова перед ним стоял белоснежный конь. Серафим со слезами рассмеялся:

— Ты что, предлагаешь мне на тебя сесть? Как я теперь смогу это сделать, когда я знаю, кто ты, владыка Питирим?

Конь божественно грациозно поклонился ему, вытянув правую ножку вперёд, другую — согнув в колене и опершись ею на землю, голову же изогнул под себя так, что ушами коснулся земли. Серафим улыбнулся и произнёс:

— Хорошо! Я послушаюсь тебе! — Он вскочил ему на спину и спросил:

— Что ты хочешь теперь?

Конь оттолкнулся передними ногами, как свеча встал на дыбы, затем снова опустился на передние ноги. Серафим погладил его по гриве и задумчиво, тихо проговорил:

— Прав брат Максим. Я люблю Наставника… а он и вправду любит тебя. Нельзя убивать любовь.

Конь вывернул шею, посмотрел на него тёмно-масляным взглядом, и Серафим со смешком сказал ему:

— Ладно! Когда-нибудь я и тебе признаюсь в любви. А сейчас — давай же! Неси меня туда, куда ты хотел! Я ведь готов полностью доверять тебе!

Конь всхрапнул и бросился стремительным галопом по полю. Серафим смотрел на прекрасную землю, которая, куда бы он ни бросил взор, расстилалась вокруг. Он отпустил вожжи и раскинул руки навстречу невероятной свободе, которая вместе с ветром врывалась вовнутрь…

Радуйся! Радуйся!

Серафим медленно открыл глаза, все ещё переживая экстатическую радость бытия и света. Он увидел восторженные лица склонившихся над ним братьев Максима и Савватия и с благоговением, как до святыни, дотронулся до них ладонью, как будто так можно было излить на них всю наполнявшую его до самых глубин любовь, удержать остановившееся время. Он повернул голову и, увидев, что лежит на коленях у отца Александра, также дотронулся до его лица рукой:

— Любимый Наставник… светлая радость моя… я видел Её… и тебя… и всех вас…

— Я тоже видел Её, — произнёс Александр, — мы все видели Её и прославляем Бога за величие Его Славы, за милость Его к тебе и ко всем нам, грешным!

Серафим вспомнил, как Пречистая дала ему кусочек хлеба, и сложил ладонь, глядя в неё, как будто всё ещё держал его в руках.

— О, Благодатная… Ты исцелила меня от проклятия смертного, — тихо проговорил Серафим. — Я чувствую в себе огонь жизни, я чувствую радость Твоей любви! Братья… я очень хочу пить…

Воду ему принёс Альберт, чему Серафим сильно удивился, увидев его такое участливое лицо. Он принял у него из рук стакан с водой и, с наслаждением прикоснувшись к холодному стеклу пересохшими губами, почувствовал, как прохлада и влага изливаются на его воспалённый язык, наполняя блаженством его измученное жаждой тело. Он попросил ещё, и Альберт из графина наполнил его стакан снова, и он выпил, в блаженстве зажмурившись, глубоко дыша, с каждым глотком встречая жизнь, забывая ужас предчувствия неминуемой смерти.

Он отдал стакан Альберту, вдруг осознав, что на его лице он больше не видит холодного безразличия. Нет! Альберт смотрел на него с братской нежностью. Он улыбнулся ему и поискал глазами Питирима, но не нашёл. Тогда, заботливо поддерживаемый руками братьев, он приподнялся и увидел его, стоящего на коленях за их спинами, глубоко погружённого в молитву.

— Владыка… Питирим… — медленно проговорил Серафим. Тот дрогнул и поднял на него живое сияющее лицо, покрытое алыми рубцами, вид которых вызвал в душе Серафима нестерпимую боль. И Серафим ему тихо сказал:

— Теперь я знаю, что такое любовь… Любовь — это освобождение… Но… это же невозможно! Невозможно получить освобождение от заслуженного наказания после соделанных мною преступлений…

Разбитых губ Питирима коснулась улыбка, и он так же тихо произнёс:

— Невероятно… непостижимо торжество человеческого отчаянного зова… Мой разум склоняется перед тайной этой в благоговении: как же надо научиться тосковать по Христу такой тоской и так к Нему пробиваться, чтобы, наконец, сила Божия и милость Божия ответили на человеческий зов и на его отчаяние, полное непостижимой надежды! И когда это случается, то этому радуешься и уходишь утешенным, даже и не думаешь порой о том, что было дано то, что никакими силами невозможно самому добиться…

— Я это понял, — тихо проговорил Серафим, — и больше уже не смогу жить, как жил. Я всю свою жизнь превращу в благодарность Богу. Я уйду от всего, что является мне соблазном и для чего я сам — соблазн и погибель, я уйду от всего, что держит меня в плену. Я не мог этого сделать раньше, ведь не было во мне совсем благодати Божьей. Я очень немощен душою и духом, но теперь мне кажется, что я всё могу в укрепляющем меня Господе!

— О, брат Серафим! — воскликнул Питирим. — Пусть же наполнит Господь силою своей твою немощь, как наполняет ветер хрупкий, слабый парус, и приведёт тебя к тихой пристани!

Серафим встал на колени и, поклонившись всем до земли, сильно волнуюсь, проговорил:

— Братья… абсолютно невероятна Божья любовь! Ведь я, как блудный сын, согрешил против Неба, против отца, против братьев, против сестры, против ближних своих, а значит, против всего и всех! Я сам отлучил себя от Его любви и не ужасался холодом безбожия и одиночества, и даже изголодавшись и умирая, я не вспомнил, что отвернулся от Живого Бога — источника жизни! Я даже не вспомнил, как блудный сын, что надо с покаянием сокрушённого сердца возвращаться к Отцу, а решил вломиться в дом отчий, пробравшись через окно, как вор ночью, и когда Он вдруг встретил меня с распростёртыми объятиями…. меня хватил сердечный приступ… — Серафим поднял дрожащие глаза на Питирима и тихо сказал:

— Знаю, что после всего, что с тобой сотворил, я не достоин даже пребывания рядом с тобой на этой земле, о, слуга Всевышнего, но всё же прошу тебя, прими и меня в своё святое братство, но не в качестве священника, — о, Боже, нет! — только в качестве смиренно научающегося братской любви, ведь я по-настоящему любить даже братьев своих не умею, не говоря уж о том, чтобы любить врагов своих.

Питирим поднялся с колен, подошёл к нему и, опустившись рядом с ним, с любовью обнял его за плечи. Серафим с волнением позволил ему это.

— Я ждал тебя, великий воин Христов, я ждал, когда ты придёшь и возьмёшь то, что по праву тебе принадлежит: своё рыцарское достоинство и примешь в обладание своё наследство. Любимый брат Серафим! Земля Вознесенки — такая же твоя земля, как и моя, мои родные — теперь родные и тебе! Отец Небесный принимает тебя в свою семью, но не как пасынка, а как благородного сына. Войди в нашу общину, как полноправный член церкви, глава которой — Христос. Брат, Серафим, Христос посреди нас!

Лицо Серафима залило краской, и он, задыхаясь, ответил:

— Есть… и будет…

Питирим крепко обнял его и дал троекратное целование мира. И Серафим заплакал. Рядом с ним опускались на колени братья его и, утирая слёзы, обнимали его. Так они и стояли на полу на коленях, обнявшись и прикасаясь головами друг к другу… уже впятером.

— И сколько Вы будете ещё медлить?

Владыка Арсений стоял над разбитыми осколками бокала, не зная, что ответить своему собеседнику. Тот же, усмехнувшись, продолжал:

— Что же, ваша потеря так Вас обессилила, что Вы не в настроении ничего делать? «Ни музы, ни труды, ни радости досуга, ничто не замèнит единственного друга?», — собеседник помолчал, и когда владыка снова ему ничего не ответил, продолжил:

— Неужели его жизнь Вы любите больше своей жизни и решили дать ему ещё немного времени, чтобы он насладился ею, несмотря на то, что кончается… Ваше время?

— Я ещё не готов к этому… — с отчаянием и ужасом произнёс владыка. — Я правда ещё не готов к окончательной разлуке с ним… Все эти годы я получал особое наслаждение от присутствия его рядом…

— Так в чём же дело? — спокойно сказал собеседник. — Если Вы в плену тоски, оставьте капеллана в своих покоях после инъекции бетатрина без загрузки проекции, да наслаждайтесь созерцанием его безмолвия и безопасностью духовной жизни в обители и в церкви… пока не приготовитесь. Сколько Вы будете от него это терпеть? Сколько Вам ещё нужно подтверждений? Надеюсь, хоть на этот раз Вы поняли, что, даруя ему свободу и самосознание, Вы никогда не справитесь с ним?! Или Вы и вправду… любите его, как сына?

Владыка поднял голову, тёмными глазами уставившись в стену, на которой висело Распятие, усыпанное драгоценными камнями, которые тускло мерцали в пламени свечей.

— Разве в созерцании бессознательного тела есть какое-то наслаждение? Ведь даже если он был бы послушным рабом, собственностью, как скот, это было бы большим наслаждением, чем безжизненная вещь. Не так ли? — медленно произнёс он и повернулся к собеседнику. — Да, я скорблю о своей потере. Но разве не скорбите о своей потере… Вы?

— Разве может быть наслаждением управление животным скотом, воспитанным на целовании епископских рук? Самое возвышенное наслаждение — в обладании свободой другого, во всеобъемлющей ответной любви, которой мы с Вами лишены, мы её не имеем. Что нам остаётся? Только глодать брошенную нам кость слепой покорности лишённых воли людей! Да и это у нас скоро отнимут. Если будете тянуть время. — Собеседник взглянул на владыку и медленно произнёс:

— Данные спутниковой разведки получены. Группы захвата готовы. Все ждут Вашего благословения.

Владыка поднял на него глаза и с жёсткой ухмылкой произнёс:

— Я понимаю причину Вашей озабоченности и Вашего нетерпения, но Ваша поспешность может привести к обратному эффекту. Требуется тщательное планирование операции, а я не уверен, что вы в своём возбуждённом состоянии и помутнённом страстью сознании способны на это. Остыньте. Я благословлю, но только тогда, когда настанет время. Я знаю их, как никто другой. Сейчас они слишком собраны, ожидают удара и готовы дать отпор. Пусть же немного успокоятся и расслабятся, пусть рассеется их внимание и притупится бдительность. Наша жизнь истекает, это правда. Времени осталось, и вправду немного, но оно ещё есть.

διάβολος  [греч.] — низверженный, разделяющий…

Я ушел пешком, я медленно ушел (древнегреч.);

Я люблю тебя (древнегреч.);

Словосочетание «Θα καταδικάζουν σε θάνατο» означает: «Я приговорил тебя к смерти» (древнегреч.);

 Кровь за кровь!! Я приговариваю тебя, Серафим-братоубийца, к смерти!! (древнегреч.). 

Брат мой Максим. Я люблю тебя (древ. греч.)

 Милый

Приходите люди. Христа восславим в крещении нас очистившего

Христа восхвалим в крещении нас очистившего