Они расстались под вечер, договорившись, что встретятся на том же месте и в то же время на другой день. Прощание настолько растянулось, что, вернувшись, Ливия не застала строителей – те разошлись, сделав намеченное на день. Ее слуга Мопс уже подумывал, не отрядить ли людей на поиски госпожи. Но Ливию Друзу обуревало такое счастье, она ощущала такой подъем, что подобные мелочи ускользнули от ее внимания. Стоя перед Мопсом в предзакатном свете и растерянно моргая, она даже не потрудилась придумать никакого объяснения.

Выглядела она ужасно: волосы, в которых запутались комки земли и травинки, распустились, одежда была испачкана, рваные сандалии она несла за ремешки, руки и лицо – в грязи, ноги – в земле.

– Domina, domina, что случилось? – причитал слуга. – Ты оступилась?

К Ливии Друзе вернулась способность соображать.

– Да, Мопс, я упала, – беззаботно ответила она. – На страшную глубину, и все-таки осталась жива.

Завидя сбегающихся слуг, она шмыгнула в дом. В ее комнату был внесен старый медный таз с теплой водой. Лилла, разрыдавшаяся без матери, ушла, подгоняемая нянькой, чтобы съесть остывший ужин, однако Сервилия, никем не замеченная, не отставала от Ливии Друзы ни на шаг. Она стояла в тени, когда служанка, расстегнувшая на своей госпоже все застежки, зацокала языком, удивляясь, как хозяйка перепачкалась: тело оказалось еще грязнее одежды.

Стоило служанке отвернуться, чтобы проверить, достаточно ли согрелась вода, обнаженная Ливия Друза, отбросив смущение, так медленно и сладострастно заложила руки за голову, что девочка, подглядывавшая из-за двери, поняла значение этого жеста – пусть пока что на подсознательном уровне, ибо для того, чтобы разбираться в подобных вещах, она была еще слишком мала. Руки Ливии Друзы скользнули вдоль бедер, а затем подперли снизу пышные груди. Она с блаженной улыбкой провела по соскам большими пальцами, потом шагнула в таз и повернулась к служанке спиной, чтобы та могла лить воду ей на спину. Никем не замеченная, ее дочь выбежала из комнаты.

За ужином – Сервилии было позволено сидеть за одним столом с матерью – Ливия Друза с восторгом расписывала, что за чудесную грушу она съела, какой прекрасный крокус нашла в траве, какие чудные куколки висели на ветвях межевого святилища, какой быстрый ручей попался ей на пути и какое страшное падение со скользкого берега ее поджидало. Сервилия ела с изяществом, ничем не выдавая своих чувств. В этот момент мать больше походила лицом на беззаботное дитя, а дочь – на обеспокоенную женщину.

– Мое приподнятое настроение тебя удивляет, Сервилия? – спросила мать наконец.

– Да, это очень странно, – сдержанно ответила дочь.

Ливия Друза наклонилась к ней над маленьким столиком, за которым они сидели вдвоем, и убрала прядь черных волос с лица дочери, впервые в жизни проявив неподдельный интерес к этой миниатюрной копии ее самой.

– Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, – проговорила Ливия Друза, – моя мать никогда не обращала на меня внимания. А все Рим! Лишь недавно я поняла, что он так же действует на меня. Вот почему я оставила город. Мы будем жить сами по себе до возвращения отца. Я счастлива, потому что свободна, Сервилия! Я способна забыть Рим.

– А мне Рим нравится, – сказала Сервилия, облизываясь при виде разнообразных блюд. – У дяди Марка повар лучше.

– Мы найдем повара тебе по вкусу, если это твоя главная беда. Это – твоя главная беда?

– Нет. Строители – они еще хуже.

– Ну, они через месяц-другой нас покинут, и тогда здесь воцарится покой. Завтра, – она вспомнила о предстоящем свидании и тряхнула головой, пряча улыбку, – нет, послезавтра мы пойдем прогуляться вместе.

– Почему не завтра? – спросила Сервилия.

– Потому что я должна посвятить своим делам еще один день.

Сервилия слезла со стула:

– Я устала, мама. Можно я пойду спать?

Так начался счастливейший год в жизни Ливии Друзы, время, когда для нее померкло все, кроме любви, имя которой было Марк Порций Катон Салониан; о дочерях она вспоминала лишь изредка.

Влюбленные быстро научились необходимым хитростям и уловкам, поскольку Катон не мог проводить в Тускуле слишком много времени, – во всяком случае, у него не водилось такой привычки, пока он не встретил Ливию Друзу. Им требовалось более надежное укрытие, где не было опасности попасться на глаза садовникам или пастухам и откуда Ливия Друза могла уйти, не перепачкавшись в земле. Катон решил эту проблему: он выселил из домика, стоявшего в его имении на отшибе, проживавшую там семью под предлогом, что собрался написать книгу – и притом именно там. Книгой объяснялись также его участившиеся отлучки из Рима и от жены: следуя по стопам деда, он собрался заняться исследованием римской сельской жизни, включая говоры, обычаи, молитвы, суеверия и ритуалы; далее в его намерения входило описать современные способы земледелия и хозяйствования. Ни у кого в Риме такие замыслы не вызвали удивления, ибо все знали, какая у Катона семья и какие предки.

Всякий раз, когда Катону удавалось попасть в Тускул, любовники встречались в один и тот же утренний час, назначенный Ливией Друзой, – в это время дети занимались учебой; расставание – самый тяжелый момент – происходило в полдень. Даже во время визита Марка Ливия Друза, заехавшего как-то раз проведать сестру и взглянуть, как продвигаются строительные работы, Ливия Друза не отказалась от своих прогулок. Она так и светилась от счастья, но счастье это было до того простым и безыскусным, что Друз не мог не восхититься благоразумием сестры, решившейся на переезд; прояви она признаки беспокойства или вины, у него обязательно возникли бы подозрения. Однако ничего этого она не испытывала, поскольку считала свою связь с Катоном чем-то вполне достойным, правильным и желанным для них обоих.

Естественно, кое-что ее все-таки смущало, особенно в самом начале их связи. Ливию Друзу немного огорчало сомнительное происхождение возлюбленного. Теперь это, разумеется, не ранило ее так сильно, как давным-давно, когда Сервилия открыла ей глаза, однако вовсе не думать об этом она не могла. К счастью, она была слишком умна, чтобы открыто над ним подтрунивать. Вместо этого она всякий раз демонстрировала, что у нее нет ни малейшей причины смотреть на него свысока, – хотя на самом деле именно так она на него и смотрела. Это было, конечно же, не презрение или пренебрежение, а просто сожаление, основанное на непоколебимой уверенности в благородстве собственного происхождения. Как бы ей хотелось, чтобы эта наивысшая привилегия, о какой только может мечтать римлянин, распространялась и на него!

Его дедом был знаменитый Марк Порций Катон Цензор – Катон-старший. Порции Приски происходили из состоятельного латинского рода, принадлежали к римскому всадничеству на протяжении нескольких поколений. Обладая всеми правами гражданства и состоянием, они тем не менее жили не в Риме, а в Тускуле и совершенно не рвались к государственным должностям.

Ливия быстро удостоверилась, что ее возлюбленный вовсе не стыдится своей родословной. Вот как все это выглядело в его интерпретации:

– Легенда восходит к чудачествам моего деда: он стал прикидываться крестьянином после того, как в армии на него шикнул какой-то изнеженный патриций, когда деду было семнадцать лет, в начале войны с Ганнибалом. Роль крестьянина пришлась ему настолько по душе, что он играл ее до самой смерти. У нас в семье считается, что это был верный ход: «новые люди» приходят и уходят, их предают забвению – но кто забудет Катона-старшего?

– То же самое справедливо и в отношении Гая Мария, – неуверенно произнесла Ливия Друза.

Ее возлюбленный отпрянул, словно она его ударила.

– Он? Вот уж кто и впрямь «новый человек» – отъявленный деревенщина! У моего деда были предки! «Новым человеком» его можно назвать лишь с той точки зрения, что он первым в нашем роду стал сенатором.

– Откуда ты знаешь, что твой дед всего лишь прикидывался крестьянином?

– Из его писем. Они хранятся в нашей семье до сих пор.

– А разве его бумаги хранятся не у другой ветви вашего рода? Ведь та ветвь старше.

– Луцинианы? Даже не упоминай их! – В голосе Катона прозвучало отвращение. – Наоборот, наша ветвь, Салонианы, засверкает как алмаз, когда историки будущего станут описывать Рим наших времен. Мы – подлинные наследники Катона Цензора. Мы не важничаем и не зазнаемся, мы чтим Катона Цензора как великого человека.

– Только выдававшего себя за крестьянина.

– Вот именно! Грубоватого, добродушного, прямого, любившего старину – одним словом, истинного римлянина. – Глаза Катона сверкали. – Знаешь ли ты, что он пил то же вино, что и его рабы? Никогда не штукатурил своих вилл, не имел ковров и пурпурных одежд и ни разу не заплатил за раба больше шести тысяч сестерциев. Мы, Салонианы, продолжили его традиции, мы живем так же, как он.

– О боги! – вскричала Ливия Друза.

Однако Салониан не заметил смятения Ливии, ибо слишком увлекся, рассказывая своей возлюбленной о том, каким замечательным человеком был Катон Цензор.

– Ну разве мог бы крестьянин стать лучшим другом Валериев Флакков, а переехав в Рим, прослыть самым блестящим адвокатом всех времен? Даже сегодня такие переоцененные ораторы, как Красс Оратор и старый Муций Сцевола Авгур, признают, что в риторике ему не было равных, он блестяще владел всеми приемами. А возьми его литературное наследие! Великолепно! Мой дед был образованнейшим человеком; латынь, на которой он изъяснялся и писал, была столь безупречна, что он обходился без черновиков.

– Я обязательно почитаю Катона-старшего, – с легкой досадой сказала Ливия Друза: ее домашний учитель считал Катона Цензора недостойным ее внимания.

– Сделай милость! – Катон обнял ее и привлек к себе. – Начни с «Поэмы о нравах», чтобы понять, сколь достойным человеком был этот римлянин с большой буквы. Конечно, он первым среди Порциев назвался Катоном: раньше они именовались Присками; уже одно это указывает на древность рода. Представляешь, деду моего деда было уплачено за пять коней, павших под ним, когда он сражался за Рим!

– Меня волнуют не Салонианы, не Приски и не Катоны. Салоний – вот кто не выходит у меня из головы. Ведь он был рабом-кельтибером, верно? Зато старшая ветвь претендует на происхождение от благородной Лицинии и от третьей дочери великого Эмилия Павла и Корнелии, старшей дочери Сципиона.

Салониан нахмурился: в словах возлюбленной отчетливо слышался свойственный Ливиям снобизм. Однако она смотрела на него широко распахнутыми, полными любви глазами; он тоже сгорал от любви к ней. Разве можно винить ее за неосведомленность по поводу Порциев Катонов? Ему просто нужно все ей объяснить.

– Знаешь ли ты историю Катона Цензора и Салонии? – спросил он, пристроив подбородок у нее на плече.

– Не знаю, душа моя. Расскажи!

– Дед не женился до сорока двух лет. К тому времени он побывал консулом, одержал славную победу в Дальней Испании и отпраздновал триумф – он-то не отличался жадностью! Он никогда не прикарманивал трофеев и не торговал пленниками. Он все отдавал своим солдатам, и их потомки до сих пор боготворят его за это. – Катон так обожал своего деда, что забыл, о чем собирался рассказать.

– Итак, ему было сорок два года, когда он женился на благородной Лицинии, – подсказала Ливия Друза.

– Да. У них родился всего один ребенок, Марк Лициниан, хотя дед, судя по всему, был очень привязан к Лицинии. Не знаю, почему у них не было больше детей. Так или иначе, Лициния умерла, когда моему деду было семьдесят семь лет. После смерти жены он взял наложницу-рабыню. Его сын Лициниан и невестка, благородная римлянка, которую ты упоминала, жили в доме деда. Рабыня-наложница взбесила их. Сам он не делал тайны из этой своей слабости и позволял ей расхаживать по дому, словно она была его хозяйкой. Вскоре об этом прознал весь Рим – Марк Лициниан и Эмилия Терция не стали держать язык за зубами. Единственным человеком, остававшимся в счастливом неведении, был сам Катон Цензор. Но в конце концов и он узнал об этих сплетнях и, вместо того чтобы спросить сына и невестку, почему они не сказали о своем недовольстве ему, как-то утром просто-напросто отослал рабыню восвояси, а сам ушел на Форум, ничего не сообщив родне.

– Весьма странный поступок, – молвила Ливия Друза.

Ничего не ответив, Катон продолжал:

– Среди клиентов Катона Цензора был вольноотпущенник по имени Салоний, кельтибер из Салона, прежде служивший у деда писцом. «Эй, Салоний! – окликнул его дед на Форуме. – Нашел ли ты мужа для своей красотки-дочери?» Салоний ответил: «Пока нет, domine, но можешь не сомневаться, что, когда я найду для нее подходящего человека, я обязательно приведу его к тебе и спрошу твоего мнения и совета». Дед сказал ему: «Прекрати поиски. У меня есть для нее на примете достойный муж благороднейших кровей. Состоятельный, с безупречной репутацией, примерный семьянин – чего еще желать? Одним подкачал: боюсь, он несколько староват. Но, заметь, не жалуется на здоровье! И все же даже самый пылкий доброжелатель был бы вынужден признать, что он – старик». Салоний ответил: «Domine, если на него пал твой выбор, то как же я могу ослушаться? Я сделаю все, чтобы выказать тебе почтение. Дочь моя родилась, когда я был твоим рабом, мать ее тоже была твоей рабыней. Ты оказал мне такую милость: освободил меня и всю мою семью. Моя дочь в долгу перед тобой – в той же мере, что и я, и моя жена, и мой сын. Не тревожься, Салония – славная девочка. Она выйдет за любого, кого бы ты ни предложил ей в мужья, невзирая на его возраст». – «Чудесно, Салоний! – вскричал дед, хлопая его по спине. – Он – это я!»

– Тут что-то неладно с грамматикой, – поморщилась Ливия Друза. – Я-то думала, что латынь Катона Цензора и впрямь была безупречна.

– Жизнь моя, где твое чувство юмора? – вытаращил глаза Катон. – Ведь он пошутил! Ему просто хотелось, чтобы все было воспринято легко. Салоний был ошеломлен. Он не мог поверить, что ему предлагают породниться с благородным семейством, в котором имеется консул и триумфатор.

– Неудивительно, что он был ошеломлен, – сказала Ливия Друза.

– Дед заверил Салония в серьезности своих намерений, – заторопился Катон. – Девушка по имени Салония была доставлена незамедлительно, и состоялась свадьба, благо, что день был подходящий. Стоило Марку Лициниану прослышать об этом спустя час-другой – вести облетали Рим быстро, – как он собрал друзей и направился к Катону Цензору. «Вознегодовав на нас за то, что мы осуждаем тебя за любовницу-рабыню, ты решил опозорить наш дом и того пуще, вводя в него подобную мачеху?» – гневно спросил Лициниан. «Какой же это позор для тебя, сын мой, если я собрался доказать, что я мужчина, став в преклонном возрасте отцом еще нескольких сыновей? – величественно осведомился дед. – Разве я мог бы найти жену-патрицианку в моем преклонном возрасте? Подобный брак был бы неподобающим. Напротив, женясь на дочери своего вольноотпущенника, я вступаю в брак, соответствующий моим годам и потребностям».

– Невероятно! – ахнула Ливия Друза. – Он таким образом хотел досадить Лициниану и Эмилии Терции.

– Да, так принято считать среди нас, Салонианов.

– Неужели все они продолжали жить под одной крышей?

– Разумеется. Правда, Марк Лициниан вскоре умер – многие полагают, что его сердце не выдержало такого бесчестья. Эмилия Терция осталась в доме нос к носу со свекром и его новой супругой Салонией. По-моему, она вполне достойна такой участи. Видишь ли, ее собственный папаша скончался, и она не могла вернуться в отчий дом.

– Насколько я понимаю, Салония подарила жизнь твоему отцу, – молвила Ливия Друза.

– Совершенно верно, – сказал Катон Салониан.

– Разве тебя не угнетает, что ты – внук женщины, рожденной в рабстве?

– Почему это должно меня угнетать? – удивился Катон. – Все мы к кому-то восходим. Кажется, цензоры согласились с моим дедом Катоном Цензором, заявлявшим, что его кровь столь благородна, что очищает собой кровь любого раба. Салонианов никогда не пытались выкинуть из сената. Салоний вел свой род от галлов – вполне достойное происхождение. Вот если бы он был греком… Но дед никогда не пошел бы на брачный союз с гречанкой. Греков он терпеть не мог.

– А ты оштукатурил свою усадьбу? – Задавая свой вопрос, Ливия Друза приникла к бедру Катона.

– Нет, разумеется, – ответил он, учащенно дыша.

– Теперь я знаю, почему нам приходится пить такое отвратительное вино.

– Молчи, Ливия Друза! – приказал Катон, переворачивая ее на спину.

Великая любовь неизменно приводит к неосмотрительности, опрометчивым словам и разоблачению; однако Ливия Друза и Катон Салониан умудрялись сохранять свою связь в полной тайне. Если бы дело происходило в Риме, все наверняка сложилось бы иначе; но, на их счастье, в сонном Тускуле никто не обращал внимания на скандал, назревающий под самым носом у добропорядочных обывателей.

Не прошло и месяца, как Ливия Друза убедилась, что беременна. У нее не было ни малейших сомнений, что отец ребенка не Цепион: в тот самый день, когда Цепион уехал из Рима, у нее начались месячные. Две недели спустя она попала в объятия Марка Порция Катона Салониана; в должный срок очередные месячные не наступили. Две предыдущие беременности научили ее кое-каким другим признакам, которые давали о себе знать и сейчас. Она была беременна – от возлюбленного, Катона, а не от мужа, Цепиона.

Пребывая в философическом настроении, Ливия Друза решила ни от кого не утаивать своего положения. Ее успокаивало то, что она сошлась с Катоном вскоре после отъезда Цепиона, так что разоблачение им не грозило. Было бы куда хуже, если бы она забеременела позднее. Нет, об этом лучше даже не думать!

Друз обрадовался новости, его жена Сервилия – тоже; Лилла заявила, что братик очень ее позабавит, а Сервилия приняла известие холоднее обычного.

Естественно, это нельзя было скрывать и от Катона. Но что именно ему стоило сказать? Все Ливии Друзы отличались рассудительностью; Ливия Друза решила обстоятельно обдумать предстоящий разговор. Было ужасно лишать Катона ребенка, тем более сына, однако… Ребенок непременно родится еще до возвращения Цепиона; никто не усомнится, кто его отец. Если ребенок Катона окажется мальчиком, он станет – при условии, что и он назовется Квинтом Сервилием Цепионом, – наследником золота Толозы, всех пятнадцати тысяч талантов! Тогда он будет богатейшим человеком в Риме, обладая при этом славным именем. Куда более славным, чем имя Катон Салониан.

– У меня будет ребенок, Марк Порций, – объявила она Катону при следующей их встрече в домике из двух комнат, который она считала теперь своим настоящим домом.

Он был скорее встревожен, нежели обрадован. Взгляд его стал испытующим.

– От меня или от мужа? – спросил он.

– Не знаю, – ответила Ливия Друза. – Правда не знаю. Сомневаюсь, что я узнаю наверняка, даже когда он родится.

– Он?

– Это мальчик.

Катон откинулся на подушку, закрыл глаза и поджал свои чудесные губы.

– Мой, – уверенно произнес он.

– Не знаю, – повторила она.

– И ты всем скажешь, что это – ребенок мужа.

– Вряд ли у меня есть выбор.

Открыв глаза, он печально взглянул на нее:

– Знаю, что нет. Я не могу на тебе жениться, даже если бы у тебя появилась возможность развестись. А ты не разведешься – разве что твой муж нагрянет раньше, чем ты рассчитываешь, но это весьма сомнительно. Все это не случайно: боги смеются над нами.

– Пускай! В конце концов выигрываем мы, мужчины и женщины, а не боги, – сказала Ливия Друза, прильнув к нему. – Я люблю тебя, Марк Порций! Надеюсь, что это твой ребенок.

– А я надеюсь, что не мой, – сказал Катон.

Беременность Ливии Друзы не внесла изменений в ее привычки. Она по-прежнему совершала свои утренние прогулки, а Катон Салониан проводил в старом дедовском имении вблизи Тускула больше времени, чем прежде. Они занимались любовью яростно, не боясь за новую жизнь, вызревающую в ее утробе. На предостережения Катона Ливия Друза ответила, что любовь ее младенцу не помеха.

– Ты по-прежнему предпочитаешь Рим Тускулу? – спросила она свою дочь Сервилию как-то раз чудесным днем в конце октября.

– О да! – с жаром ответила Сервилия, которая все эти долгие месяцы была крепким орешком: необщительная, она никогда первой не заводила разговора, а на материнские вопросы отвечала так лаконично, что за обедом Ливия Друза, скорее, произносила монологи.

– Отчего же, Сервилия?

Та бросила взгляд на изрядно выросший живот матери.

– Во-первых, там хорошие врачи и акушерки, – молвила девочка.

– О, за ребенка не беспокойся! – засмеялась Ливия Друза. – Он вполне доволен жизнью. Когда настанет его срок, он не доставит больших хлопот. У меня впереди еще целый месяц.

– Почему ты все время называешь его «он», мама?

– Потому что знаю, что это мальчик.

– Это невозможно знать, пока ребенок не родится.

– Какая ты у меня циничная! Я знала, что ты родишься девочкой, знала, что девочкой родится Лилла. С чего бы мне ошибиться на сей раз? Я по-другому себя чувствую, а он по-другому разговаривает со мной.

– Разговаривает с тобой?

– Вы обе тоже разговаривали со мной, пока находились у меня в утробе.

Взгляд девочки стал насмешливым.

– Странная ты какая-то, мама. И становишься все страннее. Как может ребенок говорить, пока он в утробе? Ведь дети не говорят даже после того, как родятся, по крайней мере сперва.

– Вся в отца, – бросила Ливия Друза, скорчив гримасу.

– Значит, ты не любишь tata! Так я и думала! – воскликнула Сервилия скорее бесстрастно, чем осуждающе.

Ей уже исполнилось семь лет; мать сочла, что кое-какие непростые вещи ей можно объяснить. Не то чтобы настраивать против отца, но… Разве не чудесно было бы иметь в лице старшей дочери подругу?

– Нет, – спокойно произнесла Ливия Друза, – я не люблю твоего отца. Хочешь знать почему?

Сервилия пожала плечами:

– Наверное, ты все равно скажешь.

– А ты сама его любишь?

– Да-да! Он – самый лучший человек в целом свете.

– О!.. Тогда мне действительно придется объяснить тебе, в чем тут дело. Иначе ты станешь меня осуждать. А у меня есть оправдание.

– Конечно, ты так считаешь.

– Понимаешь, дорогая, я не хотела выходить замуж за tata. Меня заставил согласиться твой дядя Марк. А это – дурное начало.

– У тебя была возможность выбирать.

– В том-то и дело, что никакой! Чаще всего так и происходит.

– А по-моему, тебе следует признать, что дядя Марк лучше тебя разбирается в таких делах. Как и во всех остальных. В том, как он подобрал для тебя мужа, я не вижу ошибки, – молвила семилетняя судья.

– Ничего себе! – Ливия Друза уставилась на дочь полными отчаяния глазами. – Сервилия, разве людям можно диктовать, кого им любить, а кого нет? Так получилось, что твоей отец не пришелся мне по сердцу. Он мне никогда не нравился – с самого детства. Но наши отцы загодя договорились, что мы поженимся, и дядя Марк не усмотрел в этом ничего дурного. Я так и не сумела убедить его в том, что если отсутствие любви браку не помеха, то неприязнь неминуемо обречет семейный союз на неудачу.

– По-моему, ты просто глупа, – надменно отвечала Сервилия.

Упрямица! Но Ливия Друза не сдавалась:

– Супружество – дело очень личное, дитя мое. Неприязнь к мужу или жене – бремя, которое нелегко нести. В супружестве люди связаны самым тесным образом. А когда человек вызывает неприязнь, то тебе неприятны его прикосновения. Это-то тебе понятно?

– Мне вообще неприятны прикосновения, – отчеканила Сервилия.

– Будем надеяться, что так будет не всегда, – с улыбкой ответила мать. – Меня, к примеру, вынудили выйти за человека, прикосновения которого были мне неприятны. Человека, который сам был мне неприятен. Так оно осталось по сию пору. Однако результатом этого брака стало появление иных чувств: я люблю тебя, люблю Лиллу. Как же мне не любить твоего папу хотя бы чуть-чуть, если он способствовал появлению на свет тебя и Лиллы?

На лице Сервилии появилось выражение неприкрытого отвращения.

– Как же ты глупа, мама! Сперва ты говоришь, что tata тебе неприятен, а потом выясняется, что ты его любишь. Чепуха какая-то!

– Нет, это очень по-человечески, Сервилия. Любовь и приязнь – разные чувства.

– Ну а я буду питать любовь и приязнь к мужу, которого подберет для меня tata, – высокомерно заявила Сервилия.

– Надеюсь, так оно и будет, – сказала Ливия Друза и попробовала сменить тему этого тяжелого разговора. – Сейчас я, к примеру, очень счастлива. Сказать почему?

Темноволосая головка склонилась на бок; поразмыслив, Сервилия покачала головой, умудрившись одновременно согласно кивнуть:

– Я знаю причину, не знаю только, как это может делать тебя счасливой. Ты живешь в этой отвратительной дыре и собираешься родить. – Черные глаза блеснули. – И потом, у тебя, кажется, завелся дружок.

На лице Ливии Друзы отразился ужас. Испуг был таким явным, что девочка вздрогнула от удивления и волнения; удар был нанесен наугад и объяснялся лишь тем, что Сервилия страдала от отсутствия друзей.

– Конечно, у меня есть дружок! – воскликнула мать, стараясь скрыть испуг. Она через силу улыбнулась. – Он беседует со мной изнутри.

– Моим другом ему не бывать, – сказала Сервилия.

– О, Сервилия, не говори таких вещей! Он будет самым лучшим твоим другом – так всегда бывает с братьями, уж поверь мне!

– Дядя Марк – твой брат, однако именно он заставил тебя выйти замуж за моего tata, которого ты не любила.

– И все же это не разрушило нашей дружбы. Братья и сестры вместе растут. Никто из людей не знает друг друга лучше, чем брат с сестрой, и они учатся друг друга любить, – с теплотой в голосе объяснила Ливия Друза.

– Разве можно научиться любить человека, который тебе неприятен?

– Тут ты ошибаешься. Можно, если постараться.

Сервилия фыркнула:

– В таком случае почему ты не научилась любить tata?

– Потому что он мне не брат! – воскликнула Ливия Друза, теряясь в догадках, куда их заведет этот разговор.

Почему дочь не хочет сделать шаг ей навстречу? Почему она так черства, так бестолкова? Потому, решила мать, что она – дочь своего отца. О, как она на него похожа! Только куда умнее. Вернее, хитрее.

– Сервилия, – проговорила она, – единственное, чего я для тебя хочу, – это счастья. Обещаю, что никогда не позволю твоему отцу выдать тебя замуж за неприятного тебе человека.

– А вдруг тебя не окажется рядом при моем замужестве?

– Это по какой же причине?

– Ну, ведь твоей матери не было рядом с тобой, когда тебя выдавали замуж?

– Моя мать – это совсем другое дело, – печально промолвила Ливия Друза. – Как тебе известно, она еще жива.

– Известно, известно! Она живет с дядей Мамерком, но мы с ней не разговариваем. Она распутная женщина, – сказала девочка.

– От кого ты слышала об этом?

– От tata.

– Ты даже не знаешь, что значит «распутная женщина».

– Знаю: женщина, забывшая, что она патрицианка.

Ливия Друза скрыла улыбку:

– Интересное определение, Сервилия. Как ты думаешь, ты сама никогда не забудешь, что ты патрицианка?

– Никогда! – выкрикнула дочь. – Когда я вырасту, то буду такой, как хочет мой tata.

– Я и не знала, что ты так много беседуешь с ним.

– Мы все время беседовали.

Ложь Сервилии оказалась столь искусной, что мать не заподозрила неправды. Лишенная внимания обоих родителей, она с раннего детства стала солидаризироваться с отцом, который представлялся ей более важным, более необходимым ей человеком, нежели Ливия Друза. Она мечтала об отцовской любви, которой, как ей подсказывал здравый смысл, она никогда не дождется: отец не принимал дочерей всерьез, потому что хотел сына. Как она пронюхала об этом? Да очень просто: она носилась, подобно призраку, по всему дому дяди Марка, подслушивала разговоры, забиваясь в темные углы, и знала многое такое, что вовсе не предназначалось для ее ушей. Сервилии казалось, что именно отец, а не дядя Марк и, уж конечно, не никчемный италик Силон рассуждает так, как подобает истинному римлянину. Сейчас, отчаянно скучая по отцу, девочка страшилась неизбежного: когда мать произведет на свет сына, все мечты о том, чтобы стать отцовской любимицей, ей придется забыть навсегда.

– Что ж, Сервилия, – поспешила с ответом Ливия Друза, – я только рада, что ты любишь своего отца. Но тебе придется повести себя по-взрослому, когда он вернется домой. То, что я рассказала тебе о моей неприязни к нему, – это тайна, которая должна остаться между нами. Это наш секрет.

– Почему? Разве он этого не знает?

Ливия Друза растерянно нахмурилась:

– Если ты так много беседуешь с отцом, Сервилия, то тебе должно быть известно, что он понятия не имеет о моей неприязни. Твой папа не принадлежит к числу проницательных мужчин. В противном случае и я относилась бы к нему иначе.

– Мы с ним никогда не тратим время на разговоры о тебе, – пренебрежительно бросила Сервилия. – Нас занимают более важные вещи.

– Для ребенка ты неплохо умеешь наносить обиды.

– Tata я никогда не обижала, – отчеканила семилетняя девчонка.

– Твое счастье. Но на всякий случай запомни мои слова. То, что я сказала – или попыталась сказать тебе сегодня, – это наш секрет. Я открыла тебе душу и рассчитываю, что ты поступишь, как подобает римской патрицианке, – не обманешь моего доверия.

Когда в апреле Луций Валерий Флакк и Марк Антоний Оратор были выбраны цензорами, Квинт Поппедий Силон явился к Друзу в сильном волнении.

– О, как чудесно поболтать без Квинта Сервилия! – с усмешкой бросил Силон; он никогда не скрывал своей неприязни к Цепиону, как и тот – своего презрения к нему.

Хорошо понимая друга и втайне соглашаясь с ним, хотя семейные узы не позволяли ему признать это открыто, Друз пропустил его замечание мимо ушей.

– Что тебя так взволновало? – спросил он Силона.

– Наши цензоры! Они замыслили самую дотошную перепись за всю римскую историю и вот теперь собираются изменить процедуру! – Силон выразительно воздел руки к небу. – О, Марк Ливий, ты и представить себе не можешь, как глубок мой пессимизм по поводу событий в Италии! Теперь я уже не вижу иного выхода, кроме отделения и войны с Римом.

Друз впервые услышал от Силона о его подлинных опасениях. Он выпрямился и с тревогой взглянул на него:

– Отделение? Война? Квинт Поппедий, как ты можешь даже произносить такие слова? Положение в Италии необходимо исправить мирными средствами – я, по крайней мере, всеми силами буду способствовать этому.

– Знаю-знаю, друг мой. Можешь мне поверить, отделение и война – вовсе не то, чего мне хотелось бы. Италии они нужны ничуть не больше, чем Риму. Это потребует такой затраты денежных и людских ресурсов, что они не восполнятся и спустя десятилетия, независимо от того, кто одержит победу. В гражданской войне не бывает трофеев.

– Даже не думай об этом.

Силон беспокойно заерзал, оперся о стол Друза и подался вперед:

– В том-то и дело, что я об этом не думаю! Потому что я вдруг понял, как предоставить италикам все права и изменить отношение к нам Рима.

– Дарование всем римского гражданства?

– Не всем, конечно, – всем пока не получится. Но все же такому количеству, чтобы далее последовало предоставление прав всем без исключения.

– Как же? – спросил слегка обескураженный Друз: он всегда воображал, что в своих планах предоставления италикам римского гражданства на шаг опережает Силона, а теперь выяснялось, что он ошибался.

– Как тебе известно, цензорам всегда было гораздо важнее узнать, кто живет в самом Риме, а не за его пределами. Переписи в сельской местности и в провинциях вечно запаздывали и подразумевали сугубо добровольное участие. Сельский житель, желающий зарегистрироваться, должен был обратиться к своему дуумвиру в населенном пункте, имеющем муниципальный статус. В провинциях ему и подавно приходилось являться к наместнику, а до него путь неблизкий. Те, кому это было нужно, отправлялись в дорогу, а прочие давали себе обещание, что уж в следующий раз сделают это обязательно, а пока полагались на чиновников, переносивших их имена из старых списков в новые, – чаще всего именно так все и происходило.

– Все это мне прекрасно известно, – терпеливо произнес Друз.

– Ничего, иногда полезно повторять старые истины. Как ты знаешь, Марк Ливий, наши новые цензоры – забавная парочка. Никогда не думал, что из Антония Оратора выйдет что-нибудь путное, однако его кампания против пиратов показала, что у него есть кое-какие способности. Что касается Луция Валерия, фламина Марса и консуляра, то я помню лишь, какую неразбериху он устроил в последний год трибуната Сатурнина, когда Гай Марий был слишком болен, чтобы контролировать происходящее. Однако справедливо говорят, что любой человек рождается с каким-нибудь талантом. Теперь выясняется, что у Луция Валерия тоже имеется талант – так сказать, по части тылового обеспечения. Иду я сегодня по Нижнему форуму, как вдруг появляется Луций Валерий. – Силон широко распахнул свои диковинные глаза и театрально разинул рот. – Представь себе мое изумление, когда он подзывает меня и спрашивает меня, италика, найдется ли у меня время с ним потолковать! Естественно, я ответил, что он может полностью распоряжаться мной и моим временем. Оказывается, он хотел, чтобы я порекомендовал ему римских граждан-марсов, которые согласились бы заняться переписью граждан и латинян на марсийской территории. Прикинувшись дурачком, я к концу разговора вытянул из него все, что требовалось. Они – то есть он и Антоний Оратор – собираются прибегнуть к помощи переписчиков, которых они разошлют по всей Италии и Италийской Галлии под конец этого года и в начале следующего, чтобы переписать всех жителей сельской местности. По словам Луция Валерия, вашим новым цензорам не дает покоя мысль, что прежняя система не учитывала большого количества сельских жителей и латинян, не желающих регистрироваться. Что ты на это скажешь?

– Чего ты от меня ждешь? – недоуменно спросил Марк Ливий.

– Чтобы ты признал, что мыслят они здраво.

– Что верно, то верно. И по-деловому. Но я пока не понял, отчего ты так высоко задрал хвост?

– Дружище Друз, если мы сможем повлиять на этих переписчиков, то добьемся, чтобы они зарегистрировали почтенных италиков как римских граждан! Не всякий сброд, а людей, давно уже имеющих право именоваться римлянами, – доходчиво растолковал Силон.

– Ничего не выйдет, – отозвался Друз, смуглое лицо которого не выражало сейчас никаких чувств. – Это неэтично и незаконно.

– Зато оправданно с моральной точки зрения.

– Мораль здесь ничто, Квинт Поппедий. А закон – все. Любой гражданин, попавший в список римлян обманным путем, не может считаться таковым законно. Я не могу на это пойти, и ты тоже. И больше ни слова об этом! Поразмысли хорошенько – и ты поймешь, что я прав, – твердо сказал Друз.

Силон долго изучал невозмутимую физиономию друга, а потом в отчаянии всплеснул руками:

– Будь ты проклят, Марк Ливий! Ведь это было бы так просто!..

– И так же просто все откроется. Зарегистрировав этих лжеграждан, ты сталкиваешь их с римским законом во всей его красе: порка, внесение в черные списки, огромные штрафы.

Силон вздохнул.

– Что ж, вижу, куда ты клонишь, – проворчал он. – Но все равно идея хороша!

– Нет, плоха! – стоял на своем Марк Ливий Друз.

Силон не стал продолжать разговор. Когда дом, сильно опустевший в последнее время, угомонился на ночь, он, не ведая, что следует примеру отсутствующей Ливии Друзы, вышел в лоджию.

Ему прежде и в голову не приходило, что Друз может отнестись к проблеме иначе, нежели он сам; в противном случае он не стал бы делиться с ним своей идеей. «Вероятно, – печально размышлял Силон, – именно по этой причине столь многие римляне твердят, что мы, италики, никогда не сможем стать римлянами. Я и то до сих пор не понимал Друза».

Положение Силона было незавидным: он открыл свои намерения и убедился, что не может полагаться на молчание Друза. Неужели Друз побежит с утра пораньше к Луцию Валерию Флакку и Марку Антонию Оратору, чтобы пересказать им этот дружеский разговор?

Силону оставалось только дожидаться развития событий. Ему придется употребить всю свою изворотливость, чтобы убедить Друза, будто вечернее предложение было всего-навсего фантазией, родившейся у него по дороге с Форума на Палатин, глупостью и нелепицей, о которой не стоит и говорить.

При этом он не собирался отказываться от столь блестящего плана. Напротив, простота и выполнимость делали его очень привлекательным. Цензоры в любом случае ожидают регистрации тысяч новых граждан. Разве у них есть основания не доверять резко возросшим цифрам по сельской местности? Надо немедленно лететь в Бовиан, к самниту Гаю Папию Мутилу, а потом с ним на пару – к остальным вождям италийских союзников. К тому времени, когда цензоры всерьез возьмутся за рекрутирование своей армии переписчиков, предводители италиков должны быть готовы действовать: подкупать, продвигать своих людей, согласных подправить списки. Силона не интересовал сам город Рим: неграждане-италики, проживающие в Риме, не заслуживали римского гражданства, ибо покинули землю предков ради более легкой жизни в большом городе.

Силон долго сидел в лоджии, напряженно размышляя над тем, как добиться священной цели – равенства для всех людей, живущих в Италии. Утром же он принялся за исправление допущенной накануне оплошности, без нажима, с легкой усмешкой убеждая Друза, что теперь понимает нелепость своего предложения.

– Я впал в соблазн, – подытожил он. – Утро вечера мудренее: теперь я вижу, что правда на твоей стороне.

– Вот и отлично, – с улыбкой ответил Друз.

Квинт Сервилий Цепион не появлялся дома до следующей осени. Из Смирны, что в провинции Азия, он отправился в Италийскую Галлию, оттуда в Утику в провинции Африка, в Гадес, что в Дальней Испании, и назад в Италийскую Галлию. Повсюду, где ступала его нога, жизнь делалась более зажиточной; при этом возрастало также и его богатство. Постепенно золото Толозы превращалось в тучные поля вдоль реки Бетис в Дальней Испании, доходные дома в Гадесе, Утике, Кордубе, Гиспалисе, Старом и Новом Карфагене, Цирте, Немаузе, Арелате и во всех крупных городах Италийской Галлии и Апеннинского полуострова; к железо- и угледелательным поселениям, основанным им в Италийской Галлии, примкнули поселения ткачей; повсюду, где выставлялись на продажу пахотные земли, Квинт Сервилий Цепион был среди активных покупателей. Он отдавал предпочтение италийским, а не римским банкам и компаниям. В римской Малой Азии он не оставил ни крохи своего состояния.

Он объявился в Риме у Марка Ливия Друза без предупреждения и, естественно, не застал жены и дочерей.

– Где они? – спросил он сестру.

– Там, где вы и договорились, – недоуменно ответила ему Сервилия.

– Что значит – «договорились»?

– Они по-прежнему живут в Тускуле, в имении Марка Ливия. – Сестра очень жалела, что дома не оказалось Друза.

– Чего ради они туда отправились?

– Ради мира и покоя. – Сервилия схватилась за голову. – Ах, должно быть, я все перепутала! Марк Ливий вроде говорил, что они переехали с твоего согласия.

– Не давал я никакого согласия! – гневно бросил Цепион. – Я отсутствовал полтора года и, возвращаясь, надеялся, что меня встретят жена и дети, но их и след простыл! Невероятно! Что они делают в Тускуле?

Из всех мужских достоинств Сервилии Цепионы всегда ставили на первое место половую сдержанность в сочетании с супружеской верностью; за все время путешествия Цепион ни разу не переспал с женщиной. Неудивительно, что чем ближе он подъезжал к Риму, тем с большим нетерпением ждал встречи с женой.

– Ливия устала от Рима и переехала на старую виллу Друзов в Тускул, – молвила Сервилия, пытаясь унять сердцебиение. – Я и впрямь полагала, что ты одобрил их переезд. Так или иначе, он явно не пошел Ливии во вред. Я никогда еще не видела ее такой цветущей. И счастливой. – Она улыбнулась своему единственному брату. – В декабрьские календы у тебя родился сын.

Новость была радостной, но не настолько, чтобы унять гнев Цепиона, не обнаружившего жену в доме брата и не получившего любовного удовлетворения.

– Немедленно пошли за ними, – распорядился он.

Пришедший немного погодя Друз застал шурина сидящим неподвижно в кабинете, без книги в руках; все мысли его были заняты выходкой Ливии Друзы.

– Что за история произошла у вас тут с Ливией? – спросил он Друза, не обращая внимания на приветливо протянутую ему руку и не желая обмениваться с шурином поцелуями, как того требовали приличия.

Друз, предупрежденный женой, отнесся к этому снисходительно. Он начал с того, что уселся за стол.

– В твое отсутствие Ливия Друза переехала в мое имение в Тускуле, – объяснил он. – В этом не было ничего предосудительного, Квинт Сервилий. Она устала от города, только и всего. Переезд определенно пошел ей на пользу: она прекрасно себя чувствует. К тому же у вас родился сын.

– Моя сестра решила, будто я одобрил этот переезд, – засопел Цепион, – что совершенно не соответствует действительности.

– Ливия Друза действительно заверила меня в том, что ты не возражал. – Друз сохранял невозмутимость. – Однако это мелочи. По-моему, она и не помышляла об этом до твоего отъезда, а потом избрала самый легкий путь, сказав нам, что ты дал согласие. Думаю, что, увидевшись с нею, ты поймешь, что она действовала себе во благо. Ее здоровье и настроение теперь гораздо лучше, чем когда-либо прежде. А все жизнь за городом!

– Придется призвать ее к порядку.

Друз приподнял бровь:

– Меня это не касается, Квинт Сервилий. Не хочу об этом знать. Другое мне интересно: твое путешествие.

Под вечер того же дня в имение Друза прибыли слуги. Ливия Друза встретила их спокойно. Она не выказала неудовольствия, а просто кивнула и сказала, что готова ехать в Рим в полдень следующего дня, после чего позвала слугу Мопса и отдала необходимые распоряжения.

Старинное тускуланское имение преобразилось: это уже был не просто загородный домишко – здесь появились сад-перистиль и канализация. Ливия Друза проследовала в свою гостиную, закрыла ставни и дверь, кинулась на кровать и зарыдала. Все кончено: Квинт Сервилий вернулся домой, а дом для Квинта Сервилия – город. Ей никогда более не позволят побывать в Тускуле. Несомненно, он уже наслышан о ее обмане, – одно это, при его характере, означало, что ей следует навсегда выбросить Тускул из головы.

Катона Салониана сейчас не было в Тускуле, поскольку в Риме проходили заседания сената; Ливия Друза не виделась с ним уже несколько недель. Утерев слезы, она присела за письменный стол и написала ему прощальное письмо:

Мой муж вернулся домой и послал за мной. К тому времени, когда ты будешь читать эти строчки, я снова окажусь в доме моего брата в Риме, где полным-полно глаз, чтобы за мной приглядывать. Ума не приложу, как, когда и где мы могли бы встретиться снова.

Но как мне жить без тебя? О любимый, бесценный, выживу ли я? Не видеть тебя, забыть твои объятия, твои руки, твои губы – для меня это невыносимо! Но он обязательно нагромоздит запретов, к тому же в Риме никуда не скроешься от соглядатаев. Я в отчаянии и боюсь, что нам не суждено больше свидеться. Я не нахожу слов, чтобы выразить свою любовь. Помни: я люблю тебя.

Поутру она, как обычно, вышла прогуляться, уведомив домашних, что вернется к полудню, когда завершится подготовка к отъезду в Рим. Обычно она бежала на свидание со всех ног, однако на сей раз не торопилась, а наслаждалась прелестью осеннего пейзажа и старалась запомнить каждое деревцо, каждый камешек, каждый кустик, чтобы вызывать их в памяти в предстоящей одинокой жизни. Добравшись до беленького двухкомнатного домика, в котором они с Катоном встречались на протяжении двух лет без трех месяцев, она стала ходить от стены к стене, с великой нежностью и печалью дотрагиваясь до предметов нехитрой обстановки. Вопреки здравому смыслу она все же надеялась застать его здесь, однако этой надежде не суждено было сбыться; она оставила письмо на виду, прямо на ложе, отлично зная, что в этот дом не войдет никто, кроме него.

А теперь – в Рим… Ей предстояло трястись в двухколесной повозке, которую Цепион счел подходящим для жены транспортным средством. Сперва Ливия Друза настояла на том, чтобы держать в поездке маленького Цепиона на коленях, но после первых двух миль из пятнадцати она отдала младенца сильному рабу и велела ему нести его на руках. Дочь Сервилилла оставалась с ней дольше, однако потом и ее растрясло, и она то и дело подползала к окну, а затем и вовсе предпочла брести пешком. Ливии Друзе тоже отчаянно хотелось выйти из повозки, но выяснилось, что муж строго-настрого наказал ей ехать внутри, да еще с закрытыми окошками.

У Сервилии, в отличие от Лиллы, желудок оказался железным, поэтому она просидела в повозке все пятнадцать миль. Сколько ей ни предлагалось пройтись пешком, она с неизменным высокомерием отвечала, что патрицианки не ходят, а только ездят. Ливия Друза теперь ясно видела, что Сервилия очень возбуждена, хотя, лишь прожив в тесном общении с дочерью почти два года, научилась разбираться в ее настроении. Внешне девочка оставалась совершенно спокойной, разве что ее глазенки поблескивали ярче обычного, а в уголках рта залегли две лишние складочки.

– Я очень рада, что ты так ждешь предстоящей встречи с tata, – проговорила Ливия Друза, хватаясь за лямку, чтобы удержаться на сиденье в накренившейся повозке.

– Не то что ты, – поспешила уколоть ее Сервилия.

– Постарайся же понять меня! – взмолилась мать. – Мне нравилась жизнь в Тускуле, я не люблю Рим – вот и весь ответ!

– Ха! – хмыкнула Сервилия.

На этом разговор закончился.

Спустя пять часов после выезда из Тускула двуколка и вся многочисленная свита остановились у дома Марка Ливия Друза.

– Пешком я добралась бы скорее, – сердито сказала Ливия Друза вознице, прежде чем он скрылся вместе с наемной повозкой.

Цепион дожидался ее в покоях, которые они занимали прежде. Он равнодушно кивнул жене. Такого же холодного приветствия удостоились обе дочери, которых мать вытолкнула вперед, чтобы они поздоровались с отцом, прежде чем отправиться в детскую. Даже широкая и одновременно застенчивая улыбка Сервилии не вызвала отклика.

– Идите! – велела девочкам Ливия Друза. – И скажите няне, чтобы принесла маленького Квинта.

Няня оказалась тут как тут. Ливия Друза забрала у нее малыша и сама внесла его в гостиную.

– Вот, Квинт Сервилий! – с улыбкой молвила она. – Познакомься: это твой сын. Красивый, правда?

В Ливии говорила материнская гордость: маленький Цепион вовсе не был красив. Впрочем, и уродцем его нельзя было назвать. Десятимесячный мальчуган спокойно сидел у матери на руках, глядя прямо перед собой, серьезный и неулыбчивый, в отличие от большинства своих сверстников. Прямые густые волосы на его головке были ярко-рыжими, глаза темно-карими, ручки довольно длинными, личико худым.

– Юпитер! – удивленно вскричал Цепион. – Откуда у него взялись рыжие волосы?

– Марк Ливий говорит, что рыжей была семья моей матери, – безмятежно откликнулась Ливия Друза.

– О!

Цепион вздохнул с облегчением. Дело было не в том, что он подозревал жену в неверности, а в том, что он не любил двусмысленностей. Не будучи нежным папашей, он даже не попытался взять малыша на руки; его пришлось подтолкнуть, чтобы он пощекотал мальчика под подбородком.

– Ладно, – сказал наконец Цепион. – Отдай его няньке. Пора нам побыть наедине, жена.

– Но скоро время ужинать, – попыталась возразить Ливия Друза, отдавая ребенка няне, заглянувшей в комнату. – Ужин и так запоздал. – У нее отчаянно колотилось сердце, поскольку она отлично знала, что сейчас последует. – Не можем же мы откладывать его до бесконечности!

Не обращая внимания на ее слова, Цепион закрыл ставни и запер дверь.

– Я не голоден, – проговорил он, снимая тогу. – Если голодна ты, тем хуже для тебя. Сегодня тебе придется обойтись без ужина, жена!

Даже не будучи чувствительным и проницательным человеком, Квинт Сервилий не мог не заметить перемену, происшедшую в жене, стоило ему лечь с ней рядом и властно притянуть ее к себе: она была напряжена и совершенно невосприимчива к его ласкам.

– Что с тобой? – разочарованно спросил он.

– Подобно всем женщинам, я все меньше люблю это занятие. Родив двоих-троих детей, женщины теряют к нему интерес.

– Ничего, – рассердился Цепион, – тебе придется им заинтересоваться. Мужчины нашей семьи славятся воздержанием и высокой моралью, мы не изменяем женам. – Реплика эта прозвучала до смешного напыщенно, словно была заучена наизусть.

Соитие их можно было назвать успешным только условно; несмотря на ненасытность Цепиона, Ливия Друза оставалась холодной и апатичной; страшным оскорблением для мужа стало то, что его последнее по счету достижение ознаменовалось ее похрапыванием: она умудрилась уснуть! Он грубо тряхнул ее.

– Откуда у нас возьмется еще один сын? – крикнул он, больно хватая ее за плечи.

– Я больше не хочу детей, – пробормотала она.

– Если ты не поостережешься, – мычал он, приближаясь к кульминации, – я с тобой разведусь.

– Если развод будет означать, что я могу и дальше жить в Тускуле, – ответила она, не обращая внимания на его стоны, – то я не стану возражать. Ненавижу Рим. И вот это ненавижу. – Она выскользнула из-под него. – Теперь можно мне поспать?

Он был слишком утомлен, чтобы продолжать препирательства, но с утра, едва проснувшись, гневно возобновил давешний разговор.

– Я твой муж, – завел он, стоило ей встать, – и ожидаю от тебя, жена, соответствующего поведения.

– Я же сказала: все это мне больше не интересно, – резко ответила она. – Если такое положение вещей тебя не устраивает, Квинт Сервилий, то предлагаю тебе развестись со мной.

До Цепиона дошло, что она жаждет развода, хотя мысль о ее неверности его пока не посещала.

– Никакого развода, жена.

– Тебе известно, что я сама могу с тобой развестись.

– Сомневаюсь, чтобы твой брат согласился на это. Впрочем, это не важно. Развода не будет – и точка. А интерес будет – у меня.

Он схватил свой кожаный ремень и сложил его вдвое. Ливия Друза непонимающе уставилась на него:

– Перестань паясничать! Я не ребенок.

– Ведешь ты себя именно как ребенок.

– Ты не посмеешь ко мне притронуться!

Вместо ответа он заломил ей руку за спину, одновременно задрав ее ночную рубашку. Ремень начал звонко хлестать по ягодицам и бедрам. Сперва Ливия Друза сопротивлялась, пытаясь освободиться, но потом ей стало ясно, что он способен сломать ей руку. С каждым ударом боль делалась все нестерпимее, прожигая ее насквозь, как огнем; сначала она всхлипывала, потом разрыдалась, потом ей стало страшно. Когда она рухнула на колени и попыталась спрятать лицо в ладонях, он схватил ремень обеими руками и стал хлестать ее согбенное тело, не помня себя от злобы.

Ее крики доставляли ему наслаждение; он совсем сорвал с нее сорочку и лупцевал до тех пор, пока его руки не обвисли в изнеможении. Отпихнув ногой упавший на пол ремень, Цепион накрутил на руку волосы жены, рывком поставил ее на ноги и подтолкнул к душной нише, где стояла кровать, смердевшая после бурной ночи.

– А вот теперь поглядим! – прохрипел он, придерживая рукой готовое к использованию орудие любви, ставшее орудием истязания. – Лучше смирись, жена, иначе получишь еще! – С этими словами он вскарабкался на нее, теша себя мыслью, что ее дрожь, колотящие его по спине кулаки и сдавленные крики свидетельствуют о небывалом наслаждении.

Звуки, доносившиеся из покоев Цепиона, были услышаны многими. Прокравшаяся вдоль колоннады Сервилия, желавшая узнать, проснулся ли ее любимый tata, поняла все; то же относилось и ко многим слугам. А вот Друз и Сервилия ничего не слышали и оставались в неведении; никто не знал, как им об этом сказать.

Служанка, помогавшая Ливии Друзе принимать ванну, расписывала, спустившись в подвал к рабам, причиненные хозяйке увечья; при этом лицо ее было искажено страхом.

– Огромные кровавые рубцы! – причитала она, обращаясь к управляющему Кратиппу. – Они до сих пор кровоточат! Вся постель забрызгана кровью! Бедняжка, бедняжка…

Кратипп рыдал в одиночестве, не зная, чем помочь; слезы проливал не он один, ибо среди слуг многие знали Ливию Друзу с раннего детства, всегда жалели ее и заботились о ней. Стоило старикам увидеть ее утром, как глаза их снова увлажнились: она передвигалась со скоростью улитки и выглядела так, словно была при смерти. Однако Цепион был хитер; даже в гневе он проявил осмотрительность: на руках, ногах, шее и лице у жены не оказалось ни единой отметины.

Положение оставалось неизменным на протяжении двух месяцев, разве что избиения, которым примерно раз в пять дней продолжал подвергать жену Цепион, отличались теперь некоторым разнообразием: он уделял внимание каждый раз новым участкам ее тела, позволяя другим заживать. Это очень его возбуждало. Приятно было и ощущать свою власть; наконец-то он понял всю мудрость древних обычаев, выгоды положения paterfamilias и подлинное предназначение женщины.

Ливия Друза ни с кем не откровенничала, даже со служанкой, присутствовавшей при ее омовениях, и сама лечила свои раны. Ранее не свойственная ей хмурая молчаливость не укрылась от внимания Друза и его жены, вызывая у них беспокойство. Однако им не оставалось ничего другого, кроме как объяснять происходящее возвращением Ливии в Рим, хотя Друз, не забывший, как сестра противилась браку с Цепионом, задавал себе вопрос, не присутствием ли Цепиона объясняется ее шаркающая походка, изможденный вид и полное ко всему равнодушие.

В душе Ливии Друзы не осталось ничего, кроме физических страданий, которые причиняли ей избиения и последующие любовные утехи мужа. Она была готова считать это карой; кроме того, телесная боль делала не столь нестерпимой разлуку с ее возлюбленным Катоном. К тому же, размышляла она, боги сжалились над ней, и она выкинула трехмесячный плод, который Цепион уж никак не мог бы счесть своим. Нежданное возвращение Цепиона стало для нее таким потрясением, что она забыла об этой проблеме и вспомнила о ней только тогда, когда проблема исчезла. Да, так и есть; боги к ней милостивы. Рано или поздно ее постигнет смерть – ведь когда-нибудь муж забудется и не прекратит пытку вовремя. Смерть же была во сто крат предпочтительнее жизни с Квинтом Сервилием Цепионом.

Атмосфера в доме была теперь совсем иной, и это не могло не беспокоить Друза; хотя он должен был бы уделять больше внимания беременности жены – неожиданному, счастливому подарку, на который они перестали было надеяться. Охватившее дом уныние тревожило и Сервилию. В чем же причина? Неужто одна-единственная несчастная жена может распространять вокруг себя столь кромешный мрак? Даже слуги самого Друза впали в безмолвие. Обычно их шумная суета вызывала у хозяина некоторое раздражение. Он с детства привык просыпаться в неурочный час от взрывов смеха, доносившихся из помещений под атрием. Теперь же все это кануло в прошлое. Слуги пробирались по дому с вытянувшимися физиономиями, ограничивались односложными ответами на любые вопросы и с удвоенным усердием боролись с пылью и мусором, словно дружно решили заморить себя работой или страдали бессонницей. Кратипп, всегда казавшийся непоколебимой скалой, и тот был теперь не таким, как прежде.

Как-то раз под конец года рано утром Друз схватил Кратиппа за руку, прежде чем тот успел дать привратнику распоряжение впускать собравшихся на улице клиентов.

– Подожди-ка, – сказал Друз, подталкивая управляющего к своему кабинету. – Мне надо с тобой поговорить.

Однако, даже тщательно заперев все двери, дабы обезопасить себя от незваных гостей, Друз не в силах был начать разговор. Он принялся расхаживать по комнате; Кратипп стоял как каменный, уставившись в пол. Наконец Друз взял себя в руки и посмотрел на слугу:

– Что происходит, Кратипп? – Он потрепал его по плечу. – Уж не обидел ли я тебя? Почему мои слуги сделались так несчастны? Не упустил ли я чего-то важного? Если так, то очень прошу открыть мне глаза. Я не хочу, чтобы последний раб был несчастен по моей вине или по вине кого-либо из членов моей семьи. Но меньше всего мне хотелось бы видеть несчастным тебя! Без тебя этот дом вообще рухнет!

К ужасу хозяина, Кратипп залился слезами; некоторое время Друз пребывал в растерянности, но, поддавшись внезапному порыву, сел вместе с управляющим на ложе и обнял за вздрагивающие плечи, утирая платком его лицо. Однако чем больше доброты проявлял Друз, тем горше делались рыдания Кратиппа. Теперь уже сам Друз чуть не рыдал; он принес вина, заставил Кратиппа выпить немного и еще долго возился с ним, как любящая нянька, прежде чем тот успокоился.

– О, Марк Ливий, какое бремя ты снимаешь с моей души!

– Что ты имеешь в виду, Кратипп?

– Побои!

– Побои?!

– Она сдерживает рыдания, чтобы никто не слышал! – Кратипп снова расплакался.

– Ты говоришь о моей сестре? – повысил голос Друз.

– Да.

Сердце Друза заколотилось как бешеное, лицо налилось кровью, кулаки сжались.

– Рассказывай! Заклинаю тебя именем богов, открой мне всю правду!

– Квинт Сервилий… Он ее прибьет.

Друз весь затрясся; он стал задыхаться.

– Муж моей сестры бьет ее?

– Да, господин! – Управляющий из последних сил старался совладать с собой. – Я знаю, что не мое дело вмешиваться, и, клянусь, я не стал бы этого делать! Но ты был так добр, так внимателен ко мне, что я… я…

– Успокойся, Кратипп, я не сержусь на тебя, – ровным голосом проговорил Друз. – Наоборот, я бесконечно благодарен тебе за это признание. – Он встал и помог подняться Кратиппу. – Ступай к привратнику и вели ему извиниться перед моими клиентами. Сегодня я их не приму, потому что у меня будут другие дела. Теперь слушай: передай жене, чтобы она отправилась в детскую и оставалась там с детьми, поскольку мне придется отослать всех слуг в подвал, где они должны будут выполнить одно мое поручение. Ты уж проследи, чтобы все ушли к себе, а потом и сам уходи. Но прежде скажи Квинту Сервилию и моей сестре, что я жду их у себя в кабинете.

Оставшись в одиночестве, Друз постарался сладить с дрожью во всем теле и с обуревавшим его гневом. Вдруг Кратипп преувеличивает? Вполне возможно, что дело зашло не так далеко, как воображают слуги…

Однако ему оказалось достаточно одного-единственного взгляда на Ливию Друзу, чтобы понять, что преувеличением здесь и не пахнет. Она вошла в кабинет первой, и он сразу увидел, как ей больно, как она удручена, как велик ее страх, как неизбывно ее горе. От нее веяло мертвенным холодом. За ней следом явился Цепион – этот был скорее заинтригован, нежели насторожен.

Друз принял их стоя и не предложил сесть. Вместо этого, впившись в шурина полным ненависти взглядом, он сразу приступил к сути дела:

– До моего сведения дошло, Квинт Сервилий, что ты подвергаешь мою сестру телесным истязаниям.

Ливия Друза ахнула от неожиданности, Цепион же ответил с гневным презрением:

– То, как я поступаю со своей женой, Марк Ливий, касается меня одного, и никого больше.

– Не согласен, – произнес Друз как можно спокойнее. – Твоя жена – мне сестра, она – член большой и могущественной семьи. Никто в этом доме не поднимал на нее руку до ее замужества. Я не позволю избивать ее ни тебе, ни кому-либо еще.

– Она моя жена. Это значит, что она должна повиноваться мне, а не тебе, Марк Ливий! Я буду поступать с ней так, как захочу.

– Ты связан с Ливией Друзой узами брака, – произнес Друз с каменеющим лицом. – Я же связан с ней кровными узами, что намного важнее. Я не позволю тебе избивать мою сестру!

– Ты сам сказал, что не хочешь знать, как именно я призову ее к порядку. Тогда ты был прав: это действительно не твоя забота.

– Избиение жены не может остаться безнаказанным. Это – недопустимая низость! – Друз перевел взгляд на сестру. – Прошу тебя, сними одежду, Ливия Друза. Я хочу знать, что сделал этот мерзавец.

– Не смей, жена! – взревел Цепион, исполняясь праведным гневом. – Обнажаться перед мужчиной, не являющимся твоим мужем? Не смей!

– Сними одежду, Ливия Друза, – повторил Друз.

Ливия Друза не шевелилась и не размыкала уст.

– Сестра, сделай, как я прошу, – ласково сказал Друз, шагнув в ее сторону. – Я должен это видеть.

Стоило ему обнять ее, как она вскрикнула и отпрянула; тогда он, стараясь не причинять ей боли, обнажил ее плечи.

Для человека сенаторского ранга не было большего позора, чем прослыть домашним тираном, избивающим жену. Цепиону не хватило храбрости помешать Друзу исполнить задуманное. Мужчины увидели грудь Ливии Друзы и покрывающие ее старые рубцы, лиловые и ядовито-желтые. Друз развязал ее пояс, и одежда соскользнула к ее ногам. В последний раз супруг хлестал ее по ягодицам: они распухли и были густо усеяны ссадинами и синяками. Друз нежно помог сестре одеться; подняв ее безжизненные руки, он заставил ее поддержать ткань на плечах. Потом он повернулся к Цепиону и произнес, подавляя гнев:

– Вон из моего дома!

– Жена – моя собственность, – ответил Цепион. – Закон позволяет мне обращаться с ней так, как я сочту необходимым. Мне дозволено даже убить ее.

– Твоя жена – моя сестра, и я не дам тебе истязать представительницу моего рода. Я не стал бы обращаться так с последним безмозглым животным из своего хлева. Ступай вон из моего дома!

– Если я уйду, уйдет и она! – гаркнул Цепион.

– Она останется со мной. Убирайся, истязатель!

Но тут из-за их спин раздался пронзительный голосок, наполненный лютой ненавистью:

– Она это заслужила! Заслужила! – Маленькая Сервилия бросилась к отцу и заглянула ему в глаза. – Не бить ее надо, отец, а убить!

– Ступай в детскую, Сервилия, – устало произнес Друз.

Однако девочка цеплялась за отцовскую руку и бросала Друзу недетский вызов, расставив ноги и сверкая глазами.

– Она заслуживает, чтобы ее убили! – надрывалась девочка. – Я знаю, почему ей нравилось жить в Тускуле! Я знаю, чем она там занималась! Я знаю, почему мальчик родился рыжим!

Цепион отпихнул ее руку, словно обжегшись. С его глаз начинала сползать пелена.

– То есть как, Сервилия? – Он грубо тряхнул дочь. – Продолжай, девочка, говори, что у тебя на уме!

– У нее был любовник – я знаю, что значит «любовник»! – выкрикнула девочка, скаля зубы. – У моей мамы был любовник. Рыжий! Они встречались каждое утро в доме, в его имении. Я знаю – я следила за ней! Я видела, что они делали в постели. И знаю, как его зовут. Марк Порций Катон Салониан, потомок раба! Я знаю, я спрашивала тетю Сервилию. – Она воззрилась на отца, и ненависть сменилась на ее личике бесконечным обожанием. – Tata, если ты не убьешь ее, то просто оставь ее здесь. Она тебе не пара. Она не достойна тебя! Кто она такая, в конце концов? Всего лишь плебейка, не то что мы с тобой, настоящие патриции! Если ты оставишь ее здесь, я буду во всем тебе помогать, обещаю!

Друз и Цепион превратились в каменные глыбы, зато Ливия Друза наконец-то ожила. Запахнув одежду и затянув пояс, она повернулась к дочери.

– Дорогая, все не так, как тебе кажется, – ласково произнесла она и попыталась погладить дочь по щеке.

Однако рука ее была немилосердно отброшена. Сервилия прижалась к отцу:

– Я сама знаю, как все обстоит. Обойдусь без твоих поучений! Ты опозорила наше имя – имя моего отца! Ты заслуживаешь смерти! А этот мальчишка – не сын моему отцу.

– Маленький Квинт – сын твоего отца, – твердила Ливия Друза. – Он твой брат.

– Нет, он пошел в рыжего мужчину, он – потомок раба! – Маленькая Сервилия ухватилась за тунику Цепиона. – Tata, пожалуйста, забери меня отсюда!

Вместо ответа Цепион оттолкнул ребенка, да так сильно, что девочка не удержалась на ногах.

– Каким же я был болваном! – негромко проговорил он. – Девчонка права, ты заслуживаешь смерти. Жаль, что я не орудовал ремнем чаще и сильнее.

Стиснув кулаки, он вылетел из комнаты, а вслед за ним бросилась дочь, которая звала его, просила подождать и дрожала от горьких рыданий.

Друз с сестрой остались одни.

Ноги у Марка Ливия подкосились, он тяжело опустился в кресло. Ливия Друза, его единственная сестра, – прелюбодейка… Лишь сейчас он понял, как она ему дорога: ее беда была и его бедой, бремя вины лежало на его плечах.

– Это я виноват, – проговорил он, кривя губы.

Она опустилась на ложе:

– Полно! Кроме меня, тут некого винить.

– Так это правда? У тебя есть любовник?

– Был. Первый и последний. Я не виделась с ним и ничего о нем не знаю с тех пор, как покинула Тускул.

– Но Цепион мучил тебя не из-за этого.

– Нет.

– Тогда из-за чего?

– После Марка Порция я уже не могла притворяться, – призналась Ливия Друза. – Мое безразличие злило его, и он стал меня бить. А потом он обнаружил, что ему нравится избивать меня, что это его… возбуждает.

Глядя на Друза, можно было подумать, что его вот-вот вырвет; воздев руки, он беспомощно взмахнул ими.

– О боги, в каком мире нам приходится жить! – выкрикнул он. – Я причинил тебе страшное зло, Ливия Друза.

Она присела в кресло для клиентов.

– Ты действовал сообразно своим взглядам, – мягко ответила она. – Поверь, Марк Ливий, я поняла это уже много лет назад. С тех пор твоя неизменная доброта ко мне заставила меня полюбить тебя и Сервилию.

– Моя жена! – спохватился Друз. – Как это отразится на ней?

– Ее не должна касаться эта грязь, – сказала Ливия Друза. – Она беременна, ей покойно, и нам нельзя ее расстраивать.

Друз вскочил.

– Оставайся здесь, – велел он сестре, направляясь к двери. – Я должен проследить, чтобы братец не сболтнул ей ничего, что могло бы ее расстроить. Выпей вина. Я скоро.

Но Цепион даже не вспомнил о сестре. Из кабинета Друза он бросился прямиком в свои комнаты. Дочь рыдала и цеплялась за его пояс, пока он не отвесил ей пощечину и не запер у себя в спальне. Там, в углу, Друз и нашел ее, по-прежнему всхлипывающую.

Слуги уже приступили к своим обязанностям, поэтому Друз мог отвести ее в детскую, где к стене жалась перепуганная нянька.

– Успокойся, Сервилия! Сейчас Стратоника вымоет тебе лицо и накормит тебя завтраком.

– Я хочу к моему tata!

– Твой tata покинул мой дом, дитя, но не отчаивайся: я уверен, что он, управившись с делами, пошлет за тобой.

Утешая девочку, Друз сам не знал, нужно ли сердиться за выложенную правду или благодарить ее за это. Сервилия мигом просияла.

– Обязательно! – воскликнула она, проходя с дядей под колоннадой.

– Ступай к Стратонике, – велел ей Друз и строго прибавил: – Постарайся не болтать лишнего, Сервилия! Ради твоей тети и отца – да, отца! – ты не должна проронить ни словечка о том, что стряслось здесь этим утром.

– Как же это может ему повредить? Он – жертва!

– Никому из мужчин не нравится, когда ущемляется его гордость. Поверь моему слову, твой отец не скажет тебе спасибо, если ты проболтаешься.

Сервилия пожала плечами и удалилась с нянькой. Друз отправился к жене и рассказал ей ровно столько, сколько, по его разумению, ей было невредно узнать. К его удивлению, она приняла новость спокойно.

– Я рада, что мы наконец-то знаем, что происходит, – проговорила она, сосредоточенность на беременности делала ее несколько отстраненной от всего, что творилось вокруг. – Бедняжка Ливия Друза! Боюсь, Марк Ливий, что мой брат перестал вызывать во мне симпатию. С возрастом он делается все менее сговорчивым. Между прочим, я вспоминаю, что еще в детстве ему нравилось мучить детей рабов.

Затем Друз пошел назад, к сестре, которая по-прежнему сидела в кресле для клиентов – судя по всему, уже несколько овладев собой. Он присел с ней рядом.

– Ну и утро! Я понятия не имел, с чем мне придется столкнуться, когда спрашивал Кратиппа, почему он и остальные слуги так удручены?..

– А они были удручены? – удивленно подняла голову Ливия Друза.

– Да. Из-за тебя, милая. Они слышали, как Цепион бьет тебя. Не забывай, что они знают тебя с младенчества. Они в тебе души не чают, Ливия Друза.

– Как приятно! Я и не думала!

– Должен признаться, что это стало откровением и для меня. О боги, как я был туп! Теперь мне остается только сожалеть о происшедшем.

– Не стоит, – вздохнула она. – Он забрал Сервилию?

– Нет, – скривился Друз. – Он запер ее в вашей комнате.

– Бедненькая! Она его боготворит!

– Это я вижу. Но не понимаю.

– Что будет дальше, Марк Ливий?

Он пожал плечами:

– Честно говоря, понятия не имею! Наверное, самое правильное для всех нас – это вести себя как ни в чем не бывало и дождаться вестей от… – Он чуть было не сказал «Цепиона», но вовремя спохватился и заставил себя вежливо произнести: – Квинта Сервилия.

– А если он со мной разведется – что он, по всей видимости, и сделает?

– Это будет означать, что ты от него благополучно отделалась.

Наконец-то Ливия Друза смогла затронуть по-настоящему волнующую ее тему.

– А Марк Порций Катон? – порывисто спросила она.

– Наверное, этот человек для тебя очень важен?

– Да, важен.

– Мальчик – его сын?

Сколько раз она мысленно репетировала этот разговор! Что она скажет, когда кто-нибудь из родственников удивится цвету волос ребенка или его явному сходству с Марком Порцием Катоном? Она пришла к выводу, что Цепион должен хоть чем-то отплатить ей за годы безропотной покорности и примерного поведения, не говоря уже об истязаниях. Пока у ее сына было имя. Если она объявит, что его отцом является Катон, ребенок это имя утратит, а на нем на всю жизнь останется пятно незаконнорожденности. Дата рождения ребенка говорила о том, что Цепион вполне мог быть его отцом. Никто, кроме нее, не знал, что это не так.

– Нет, Марк Ливий, мой сын – ребенок Квинта Сервилия, – твердо ответила она. – Моя связь с Марком Порцием началась уже после того, как я узнала, что беременна.

– Тогда остается только сожалеть, что он рыжеволос, – сказал Друз без всякого выражения на лице.

Ливия Друза заставила себя улыбнуться:

– Ты никогда не замечал, как подшучивает над нами, смертными, Фортуна? С тех пор как она свела меня с Марком Порцием, у меня появилось ощущение, что она задумала хитрую игру. Поэтому, когда Квинт родился рыжеволосым, я совершенно не удивилась, хотя вполне понятно, что мне никто не верит.

– Я поддержу тебя, сестра, – молвил Друз. – Невзирая на любые препятствия, я помогу тебе всем, чем смогу.

На глазах Ливии Друзы показались слезы.

– О, Марк Ливий, как я тебе благодарна!

– Это самое меньшее, что я могу сделать, чтобы искупить причиненное тебе зло. – Он откашлялся. – Что до Сервилии, можешь не сомневаться, она будет на моей стороне, а следовательно, и на твоей.

Под вечер того же дня Цепион прислал уведомление о разводе и письмо Друзу, содержание которого адресат не стал держать в тайне.

– Хочешь знать, что пишет этот клоп? – спросил он сестру.

К этому часу ее успели осмотреть несколько лекарей, единодушно прописавших ей постельный режим. Она лежала на животе, пока двое подручных лекаря заклеивали ей спину от самых плеч и ноги до лодыжек пластырями. Ливии было нелегко повернуться к брату, но она, рискуя вывихнуть шею, ухитрилась скосить на него глаза:

– Что же?

– Во-первых, он отказывается признавать своими всех троих детей! Во-вторых, не собирается возвращать твое приданое. В-третьих, обвиняет тебя в неоднократных изменах. Он также не намерен возмещать расходы, понесенные мною за семь с лишним лет проживания его семьи под моей крышей: основанием для всего этого служит то, что ты якобы никогда не исполняла своих супружеских обязанностей, а ваши дети рождены от других мужчин.

Ливия Друза уронила голову на подушку:

– Ecastor! Скажи, Марк Ливий, как он может поступать так безжалостно с собственными дочерьми? Ладно еще маленький Квинт, но Сервилия и Лилла? Сервилия этого не переживет!

– Подожди, это еще не все! – воскликнул Друз, размахивая письмом. – Он также намерен внести изменения в завещание и лишить детей наследства. И после этого у него еще хватает наглости требовать у меня назад «его» кольцо! «Его» кольцо!

Ливия Друза знала, о каком кольце идет речь. То была фамильная драгоценность, принадлежавшая их отцу, который, в свою очередь, получил ее от своего отца; предание гласило, что это было кольцо-печатка самого Александра Великого. С тех пор как Квинт Сервилий Цепион и Марк Ливий Друз подружились, будучи еще мальчишками, Цепион страстно желал стать обладателем кольца: у него на глазах оно было снято с пальца умершего Друза-цензора и надето на палец теперешнего Друза. Отправляясь в Смирну и в Италийскую Галлию, он упросил Друза дать ему это кольцо как талисман. Друзу не хотелось расставаться с кольцом, но потом, устыдившись, он все же сдался. Стоило Цепиону вернуться, как Друз потребовал кольцо назад. Сначала Цепион искал причину оставить кольцо себе, однако, не найдя таковой, подчинился, сказав с деланым смехом: «Ладно уж! Но когда я уеду опять, придется тебе, Марк Ливий, снова дать мне его в дорогу – оно приносит счастье!»

– Да как он смеет! – негодовал Друз, хватаясь за мизинец, словно Цепион мог вынырнуть у него из-под локтя и завладеть драгоценностью, благо что кольцо на мизинце сидело плотно: Александр Великий не был крупным мужчиной.

– Не обращай внимания, Марк Ливий! – успокаивала Ливия Друза брата, не сводя с него глаз. – Но что будет с моими детьми? Может ли он исполнить свою угрозу?

– Сперва ему придется иметь дело со мной, – мрачно отозвался Друз. – Тебе он тоже прислал письмо?

– Нет, только уведомление о разводе.

– Тогда отдыхай и ни о чем не тревожься, сестра.

– Что сказать детям?

– Ничего не говори, пока я не разберусь с их папашей.

Возвратившись в кабинет, Марк Ливий Друз выбрал свиток из наилучшего пергамента из самого Пергама (ему хотелось, чтобы его ответ выдержал проверку временем) и написал:

Разумеется, ты, Квинт Сервилий, волен отказать в отцовстве троим своим детям. Однако я волен поклясться, что они – твое потомство, что и сделаю в суде, если до этого дойдет. Ты ел мой хлеб и пил мое вино с месяца апреля того года, когда Гай Марий был в третий раз избран консулом, и продолжалось это до тех пор, пока ты не отбыл в дальние края два года без одного месяца тому назад; я и тогда продолжал кормить и одевать твоих детей и твою жену и давать им приют. Попробуй найти доказательства супружеских измен со стороны моей сестры за те годы, что вы вместе прожили в этом доме! Достаточно взглянуть на дату рождения твоего сына, чтобы понять, что и он зачат в моем доме.

Настоятельно советую тебе оставить намерение лишить наследства троих твоих детей. Если ты не изменишь своего решения, я подам на тебя в суд от имени твоих детей. Выступая перед присяжными, я не стану скрывать имеющихся у меня сведений о золоте Толозы и местонахождении крупных денежных сумм, которые ты снял со счетов в Смирне и вложил в банкирские дома, недвижимость и торговые предприятия на западном побережье Срединного моря, – словом, всю твою коммерческую деятельность, запрещенную сенаторам. В качестве свидетелей я привлеку известных римских врачей, которые единодушно подтвердят тяжесть увечий, нанесенных тобою моей сестре. Далее, я не остановлюсь перед тем, чтобы вызвать в суд в качестве свидетелей саму сестру, а также слугу, имеющего уши.

Что касается приданого сестры и сотен тысяч сестерциев, которые ты должен мне за содержание твоей семьи, то я не стану пачкать рук, требуя от тебя их возмещения. Оставь деньги себе. Они все равно не пойдут тебе на пользу.

Наконец, о моем кольце, которое является фамильной реликвией Ливиев. Его принадлежность нашей семье Ливиев настолько широко известна, что ты поступил бы разумно, если бы отказался от попыток присвоить его себе.

Письмо было запечатано и вручено слуге для немедленной доставки в новую берлогу Цепиона – дом Луция Марция Филиппа. Оттуда слугу выпроводили пинками, и, прихромав назад, он доложил Друзу, что ответа не будет. Снисходительно улыбаясь, Друз одарил пострадавшего десятью денариями, после чего уселся в кресло, зажмурился и стал с наслаждением представлять себе, как разъярен Цепион. Друз знал, что никакого суда не будет. Независимо от того, кто в действительности является отцом маленького Квинта, официально он будет считаться сыном Цепиона. Наследник золота Толозы! Друз расплылся в улыбке, поймав себя на страстном желании, чтобы маленький Квинт оказался длинношеим, большеносым, рыжеголовым кукушонком в гнезде Сервилиев Цепионов. Это станет отличным возмездием для истязателя жены!

Друз вызвал свою племянницу Сервилию из детской в сад. Раньше он почти не замечал ее, разве что улыбался ей, проходя мимо, гладил по голове, делал подарки и походя недоумевал, почему эта крошка такая неулыбчивая. Как Цепион мог отказаться от нее? Ведь она – вылитый отец! Мстительный звереныш. Друз придерживался мнения, что дети никоим образом не должны вмешиваться в дела взрослых, и пришел в ужас от утренней выходки племянницы. Злая сплетница! Ей было бы поделом, если бы Друз позволил Цепиону исполнить его намерение и лишить ее наследства.

Мысли эти не могли не отразиться на лице Друза; выйдя из детской и направившись к нему по перистилю вдоль фонтана, Сервилия заметила, как он хмур и как холоден его взор.

– Сервилия, поскольку этим утром ты позволила себе вмешаться в дела взрослых, я счел необходимым уведомить тебя, что твой отец принял решение развестись с матерью.

– Вот и прекрасно! – воскликнула довольная Сервилия. – Я сейчас же соберусь и отправлюсь к нему.

– Ничего не выйдет: он не хочет тебя видеть.

Девочка так сильно побледнела, что при иных обстоятельствах Друз испугался бы за нее и заставил прилечь. Сейчас же он просто наблюдал. Вместо того чтобы упасть в обморок, она выпрямилась и густо покраснела.

– Я тебе не верю, – отчеканила она. – Мой tata так со мной не поступит, знаю.

Друз пожал плечами:

– Раз ты мне не веришь, ступай и убедись в этом сама. Он тут, недалеко, у Луция Марция Филиппа. Ступай и спроси.

– И пойду!

С этими словами Сервилия зашагала прочь, заставив няньку броситься за ней следом.

– Пусть идет, Стратоника, – остановил няньку Друз. – Просто не упускай ее из виду и верни назад.

«Какие они все несчастные! – подумалось Друзу, оставшемуся у фонтана. – И как несчастен был бы я сам, если бы не моя любимая Сервилия и наш сын, а также дитя в ее чреве, которому пока уютнее, чем всем остальным». Покаянное настроение сменилось у него желанием наброситься на девчонку Сервилию, раз ее папаша стал для него недосягаем. Однако теплых солнечных лучей оказалось довольно, чтобы невзгоды этого дня перестали ослеплять его и к нему вернулось чувство справедливости; он снова был Марком Ливием Друзом, защитником обиженных. Лишь одного человека, как бы тот ни был обижен, он не станет защищать – Квинта Сервилия Цепиона.

Возвратившаяся девочка застала дядю на прежнем месте – у фонтана. Струйка воды, брызжущей из пасти дельфина, искрилась на солнце. Глаза Друза были прикрыты, лицо приняло обычное покойное выражение.

– Дядя Марк! – громко позвала маленькая Сервилия.

Он открыл глаза и заставил себя улыбнуться.

– Вот и ты! – проговорил он. – Как дела?

– Он не хочет меня принимать: сказал, я не его дочь, – ответила несчастная девочка.

– Вот видишь! А ты мне не верила.

– Как я могла тебе поверить? Ведь ты на ее стороне.

– Сервилия, нельзя быть такой безжалостной к собственной матери. Дурно поступили с ней, а не с твоим отцом.

– Как ты можешь это говорить? Ведь у нее был любовник!

– Если бы твой отец был к ней добрее, она бы не завела любовника. Избиению жены не может быть оправдания.

– Лучше бы он не бил, а вообще убил ее. Я бы так и сделала.

– Уходи! – отчаялся Друз. – Ужасная девчонка!

Снова закрывая глаза, он подумал, что, отвергнутая отцом, Сервилия рано или поздно сблизится с матерью. Такое развитие событий было бы вполне естественным.

Проголодавшись, Друз перекусил хлебом, оливками и сваренными вкрутую яйцами в компании жены, которую посвятил кое в какие подробности. Зная, что жене свойственно отличающее всех Сервилиев Цепионов сословное высокомерие, он не мог предугадать, как она отнесется к тому, что ее золовка вступила в связь с потомком раба. Однако Сервилия слишком любила Друза, чтобы перечить ему. Она уже давно уяснила, что, вступая в брак, следует сразу решить, чью сторону принимаешь, и не стала огорчать Друза. Долгие годы проживания под одной крышей с Цепионом не прибавили ей нежности к брату, ее детский страх перед братом давно прошел, а те годы, что она провела с Друзом, научили ее быть смелее.

Как ни прискорбно было все происшедшее, они завтракали в приподнятом настроении; насытившись, Друз почувствовал, что теперь готов к любым неприятным сюрпризам, которые преподнесет этот столь неудачно начавшийся день. Продолжение оказалось не лучше: новые волнения принес Марк Порций Катон Салониан.

Приглашая Катона прогуляться с ним вдоль колоннады, Друз приготовился к худшему.

– Что тебе известно? – спокойно спросил он.

– У меня только что побывали Квинт Сервилий Цепион и Луций Марций Филипп, – ответил Катон, стараясь, подобно Друзу, сохранять спокойствие.

– Оба? Полагаю, Филиппу надлежало выступать в роли свидетеля?

– Да.

– Итак?

– Цепион просто-напросто поставил меня в известность о том, что разводится с женой, уличив ее в измене со мной.

– И все?

Катон нахмурился:

– Чего уж больше! Ведь он объявил об этом в присутствии моей жены, которая тут же ушла к отцу.

– Час от часу не легче! – вскричал Друз, воздевая руки. – Присядь, Марк Порций, и выслушай все с начала до конца. Развод – это только начало.

Услышанное вызвало у Катона гнев, в сравнении с которым меркло недавнее негодование Друза. За маской внешнего спокойствия все Порции Катоны, включая женщин, скрывали крутой нрав. Прошло немало времени, прежде чем Друз, употребив все свое красноречие, убедил Катона в том, что, если он убьет или даже просто покалечит Цепиона, это только усугубит беды Ливии Друзы. Удостоверившись, что негодование Катона утихло, Друз отвел его к Ливии. Стоило Друзу увидеть, как эти любовники смотрят друг на друга, – все его сомнения насчет глубины их чувств мигом рассеялись. Любовь, сметающая все преграды! Бедные, бедные…

– Кратипп, – обратился Друз к управляющему, оставив влюбленных наедине, – я снова умираю от голода! Я намерен немедленно приступить к обеду. Будь добр, оповести об этом мою супругу Сервилию!

Однако его жена предпочла обедать в детской, где Сервилия, рухнув на кровать, заявила, что отказывается от еды и питья: когда ее отец узнает, что она умерла, он пожалеет о содеянном!

Друзу пришлось брести в столовую в одиночестве. Как ему хотелось, чтобы поскорее кончился этот проклятый день! Он очень надеялся, что ему никогда в жизни больше не доведется испытать ничего подобного. Вздыхая в предвкушении трапезы, он прилег на ложе.

– Что я слышу? – донесся голос из дверей.

– Дядя Публий!

– Ну в чем тут у вас дело? – вопрошал Публий Рутилий Руф, сбрасывая сандалии и отсылая жестом слугу, вознамерившегося обмыть ему ноги. Устроившись на ложе рядом с Друзом, он подпер ладонью свою любопытную физиономию, на которой были написаны также сочувствие и тревога, отчего сердиться на него было невозможно. – Рим просто кипит от слухов самого противоречивого свойства: тут тебе и развод, и супружеская измена, и рабы-любовники, и истязание жены, и несносные дети… Откуда все это взялось, да еще так быстро?

Ответить ему Друз уже не смог, ибо появление дяди переполнило чашу его терпения. Опрокинувшись на спину, он захохотал как безумный.

Публий Рутилий Руф не преувеличивал: Рим бурлил от всевозможных слухов. Все было ясно как дважды два, плюс рыжие волосы младшего из троих отпрысков и тот факт, что страшно богатая и столь же вульгарная жена Марка Порция Катона Салониана тоже вручила супругу документы о разводе! Ранее неразлучные, Квинт Сервилий Цепион и Марк Ливий Друз больше не разговаривали, хотя Цепион утверждал, что последнее не имеет отношения к разводу, а объясняется тем, что Друз украл у него кольцо.

Наиболее умные и честные подмечали, что лучшие люди принимают сторону Друза и его сестры, а субъекты с подмоченной репутацией, в частности Луций Марций Филипп и Публий Корнелий Сципион Назика, выгораживают Цепиона, не гнушаясь компанией лизоблюдов, подвизавшихся на том же поприще, что Гней Куспий Бутеон, отец обманутой жены Катона, получивший прозвище «Стервятник». Была и третья категория римлян – те, кто не обелял ни одну из сторон и видел во всей истории лишь повод посмеяться. К таковым относился принцепс сената Марк Эмилий Скавр, снова выплывший на свет божий после нескольких лет, проведенных в тени из-за романтического увлечения его молодой жены. Скавр полагал, что может позволить себе позабавиться, ведь страсть молодой Далматики не встретила у Суллы взаимности и ни у кого не было повода усомниться в отцовстве ребенка, которого она теперь вынашивала. Среди насмешников числился и Публий Рутилий Руф, хотя он и приходился прелюбодейке дядей.

В итоге виновные пострадали меньше, чем Марк Ливий Друз.

– Вернее сказать, – жаловался Друз Силону вскоре после новых консульских выборов, – на меня, как всегда, взваливают ответственность за всех детей, чьи бы они ни были! Вот бы вернуть все те денежки, которых я так или иначе лишился из-за этого борова Цепиона! Моего нового зятя Катона Салониана ощипали, как цыпленка: ему приходится выплачивать Луцию Домицию Агенобарбу приданое, обещанное за сестрой, к тому же он остался без состояния своей бывшей жены и, разумеется, без поддержки ее влиятельного папаши. В общем, все я: я плачу Луцию Домицию, и мне же, как водится, пришлось приютить сестру, ее муженька и их быстро растущее семейство – она опять на сносях!

Зная, что Друзу и без того несладко, Силон все же не смог сдержаться и расхохотался до рези в животе.

– Ну, Марк Ливий, по части семейных невзгод ты обошел всю римскую знать!

– Брось! – с ухмылкой произнес Друз. – Конечно, было бы неплохо, чтобы жизнь – или Фортуна, или кто там еще – проявила ко мне больше благосклонности. Думаю, я этого вполне заслуживаю. Но какой бы ни была моя жизнь до Аравсиона и как бы она ни сложилась, не будь Аравсиона, сейчас все это потеряло смысл. Я знаю, что не могу бросить на произвол судьбы свою бедную сестру; к тому же новый зять мне куда больше по душе, нежели прежний. Пусть бабка Салониана появилась на свет рабыней, сам он от этого не потерял благородство, да и домочадцы ему рады. Мне нравится, как он обходится с Ливией Друзой, и должен признать, он завоевал симпатию даже моей жены. Сперва она не хотела с ним знаться – из-за его происхождения, но потом сменила гнев на милость.

– Я рад, что твоя сестренка наконец-то счастлива, – искренне сказал Силон. – Мне всегда казалось, что она чем-то удручена, однако она проявляла выдержку, свойственную всем Ливиям Друзам. Жаль только, что тебе все это обходится недешево… Видимо, ты вынужден оплачивать карьеру Салониана?

– А как же! – Друза это обстоятельство, судя по всему, не слишком расстраивало. – К счастью, отец оставил мне больше денег, чем я в состоянии истратить, так что нищета мне не грозит. Можешь себе представить досаду Цепиона, когда я проведу какого-то Катона Салониана по cursus honorum!

– Ты не возражаешь, если я предложу другую тему? – перебил его Силон.

– Нисколько! Надеюсь, ты подробно расскажешь мне о том, чем был занят в последние месяцы. Мы ведь не виделись почти год, Квинт Поппедий!

– Неужели так долго? – Произведя мысленный подсчет, Силон кивнул: – А ведь верно! Как бежит время! – Он пожал плечами. – Да и рассказывать особенно нечего. Дела идут неплохо – вот, собственно, и все.

– Что-то ты темнишь, – молвил Друз, от всей души радуясь встрече с другом. – Но ты как будто не склонен баловать меня подробностями, а я не стану тебя неволить. О чем тебе хотелось поговорить?

– О новых консулах.

– В этот раз нам в порядке исключения повезло с консулами, – радостно подхватил Друз. – Не помню столь удачного сочетания, как Красс Оратор и Сцевола. Теперь я жду благотворных перемен.

– Вот как? Хотелось бы мне думать так же! Я-то жду беды.

– На италийском фронте? Почему?

– Пока это просто слух. Надеюсь, он окажется необоснованным, хотя меня мучают сомнения. Цензоры передали консулам результаты переписи римских граждан по всей Италии, сообщив, как говорят, о своей обеспокоенности резким увеличением числа имен. Дурачье! Сначала болтают о том, что их новые методы позволят учесть больше граждан, а потом спохватываются, что граждан оказалось слишком много!

– Так вот чем объясняется твое долгое отсутствие! – вскричал Друз. – О, Квинт Поппедий, я тебя предупреждал! Нет-нет, только не лги мне! В противном случае мы не сможем оставаться друзьями, хотя больше пострадаю от этого я. Ты все же пошел на эту аферу?

– Да.

– Квинт Поппедий, почему ты не внял моим словам? О горе!

Друз обхватил голову руками и застыл. Силону, неожиданно для себя самого, стало очень неловко, и он молча сел, погрузившись в раздумья. Наконец Друз заговорил:

– Ладно, что толку сетовать! – Он встал и покачал головой. – Лучше бы тебе уехать домой и подольше не показываться в этом городе, Квинт Поппедий. Незачем мозолить глаза некоторым из самых ярых сторонников антииталийской фракции. Я сделаю все, что смогу, однако я еще слишком молод, чтобы держать речь в сенате. Увы, среди тех сенаторов, что имеют право выступать, твоих сторонников наберется не много.

Силон тоже поднялся:

– Марк Ливий, все это чревато войной. Я уеду. Ты прав: увидев меня, кто-нибудь наверняка что-то заподозрит. Одно это уже говорит о том, что мирным путем италикам гражданства не добиться.

– Нет же! Этого не может быть! – отозвался Друз. – Ступай, Квинт Поппедий, и будь осторожен! Если собираешься идти через Коллинские ворота, то обойди Форум стороной.

Сам Друз не стал огибать Форум: поправив тогу, он направился прямиком туда, высматривая знакомые лица. Ни сенат, ни комиции в тот день не заседали, однако в нижней части Форума было многолюдно. К счастью, первым, на кого наткнулся здесь Друз, оказался его дядя Публий Рутилий Руф, уже собравшийся домой.

– Сейчас я готов пожалеть, что с нами нет Гая Мария, – сказал ему Друз, когда они нашли укромный уголок под вековыми деревьями, сквозь листву которых светило солнце.

– Да, боюсь, в сенате твои италийские друзья не могут рассчитывать на серьезную поддержку, – ответил Рутилий Руф.

– Еще не все потеряно. Главное, чтобы нашелся влиятельный человек, способный побудить их к размышлению. Но пока Гай Марий пропадает на Востоке, я не знаю, на кого и надеяться. Разве что на тебя, дядя?

– Нет, – твердо ответил Рутилий Руф. – Я симпатизирую италикам, однако не обладаю достаточным влиянием в сенате. На беду, я утратил auctorias, вернувшись из Малой Азии. Сборщики налогов все еще жаждут моей крови. Они знают, что до Квинта Муция им не добраться – слишком важная птица. Другое дело – я, старый, смиренный консуляр, никогда не гремевший в судах, не блиставший красноречием и не покрывший себя военной славой.

Нет, мне сильно недостает влияния.

– Из твоих слов следует, что сделать почти ничего нельзя…

– Выходит, что так, Марк Ливий.

Тем временем противная сторона не теряла времени даром. Квинт Сервилий Цепион затребовал встречи с консулами, Крассом Оратором и Муцием Сцеволой, и цензорами, Антонием Оратором и Валерием Флакком. Сообщение его оказалось весьма любопытным.

– Во всем виноват Марк Ливий Друз, – начал Цепион. – Он неоднократно заявлял в моем присутствии, что италикам необходимо предоставить полное гражданство, поскольку все люди в Италии должны быть равны. Среди италиков у него имеются влиятельные друзья: предводитель марсов Квинт Поппедий Силон и предводитель самнитов Гай Папий Мутил. На основании того, что мне доводилось слышать в доме у Марка Ливия, я готов показать под присягой, что он вступил в сговор с этими двумя италиками с целью фальсификации результатов переписи.

– Есть ли у тебя доказательства в подкрепление твоего обвинения, Квинт Сервилий? – спросил Красс Оратор.

При этих словах Цепион страшно напыжился и напустил на себя оскорбленный вид.

– Я – Сервилий Цепион, Луций Лициний! Я не лгу. – Оскорбленный патриот так и пылал праведным гневом. – Доказательства в подтверждение моего обвинения? Я не обвиняю, я просто привожу факты. Мне не нужны доказательства! Повторяю: я – Сервилий Цепион!

– Да будь он хоть самим Ромулом! – отмахнулся Марк Ливий Друз, когда консулы с цензорами взялись за него. – Если вы не видите, что его так называемые факты – это просто злоба, которую он вымещает на мне и моих близких, то, значит, я сильно в вас ошибался! Это же несусветная чушь! С какой стати мне вступать в сговор с италиками против интересов Рима? Сын моего отца на такое не способен! За Силона с Мутилом я не ответчик. Мутил вообще никогда не переступал порог моего дома. Силон же бывает у меня как друг. Я не делаю секрета из того, что выступаю за предоставление римского гражданства всем жителям Италии. Однако я стою за то, чтобы латиняне и италики приобрели этот статус законным путем, через волеизъявление сената и народа Рима. Фальсификацию результатов переписи, подделку списков или подачу ложных заявлений я не могу одобрить, какая бы благая цель при этом ни преследовалась. – Он развел руками. – Судите сами, квириты, более мне нечего вам сказать. Если вы мне верите, приглашаю вас выпить со мной вина. Если же вы верите Цепиону, этому бессовестному лжецу, то оставьте мой дом и никогда сюда не возвращайтесь.

Квинт Муций Сцевола с тихим смехом подал Друзу руку:

– Я-то с удовольствием выпью с тобой вина, Марк Ливий.

– И я, – поддержал его Красс Оратор.

Цензоры также предпочли вино.

Во время трапезы под конец того же дня Друз снова вернулся к этой теме.

– Меня беспокоит, – говорил он, – каким образом Квинт Сервилий раздобыл эти свои так называемые сведения! У меня с Квинтом Поппедием состоялся на эту тему всего один разговор, да и то много лун назад, сразу после избрания цензоров.

– Что же тогда выяснилось? – спросил Катон Салониан.

– У Силона появилась безумная идея записать гражданами тех, кто еще не имеет на это права, однако я его отговорил. Или вообразил, что отговорил… Во всяком случае, для меня на этом все и закончилось. В следующий раз я виделся с Квинтом Поппедием совсем недавно. Откуда же у Цепиона подобная информация?

– Может, он подслушивал? – Катон не разделял убеждений Друза относительно италиков, однако не считал себя вправе с ним спорить, отчего еще острее чувствовал свое зависимое положение.

– Ничего подобного! Его тогда вообще не было в Италии, – сухо ответил Друз. – Вряд ли он заскочил на денек, чтобы подслушать разговор, о котором я и думать не думал, пока он не состоялся.

– Тогда как же? Может быть, ему в руки попала какая-то твоя записка?

Друз столь решительно замотал головой, что не оставил у собеседников никаких сомнений:

– Ничего я не писал! Ни-че-го!

– Но почему ты решил, что кто-то непременно должен был ему это сообщить? – спросила Ливия Друза.

– Потому что он обвинял меня в фальсификации цензовых списков и указывал на мою связь с Квинтом Поппедием.

– Разве он не мог взять это с потолка?

– Вообще-то, мог, если бы не одно тревожное обстоятельство: он назвал третье имя – самнита Гая Папия Мутила. Вся штука в том, что я уверен: Квинт Поппедий и Папий Мутил действительно подделали списки. Но как об этом пронюхал Цепион?

Ливия Друза встала:

– Ничего не обещаю, Марк Ливий, но вполне возможно, что я найду ответ. Позволь мне ненадолго отлучиться.

Друз, Катон Салониан и Сервилия застыли в ожидании. Откуда Ливия Друза может знать ответ? Все случившееся так загадочно, что остается предположить одно: Цепиона просто осенило.

Тут возвратилась Ливия Друза, подталкивая впереди себя свою дочь Сервилию.

– Стой прямо! Я хочу кое о чем тебя спросить, – строго произнесла Ливия Друза. – Ты видишься с отцом?

Лицо девочки оставалось непроницаемым, и все поняли: она и впрямь виновата и потому опасается отвечать.

– Мне нужен правдивый ответ, Сервилия, – продолжала мать. – Ты видишься с отцом? Прежде чем ты заговоришь, хочу тебя предупредить: если ты ответишь «нет», то я спрошу о том же в детской, у Стратоники и остальных.

– Да, я к нему хожу, – проговорила Сервилия.

Друз и Катон выпрямились; Сервилия, супруга Друза, наоборот, склонила голову и закрыла лицо рукой.

– Что ты говорила отцу о дяде Марке и его друге Квинте Поппедии?

– Правду, – сказал девочка так же бесстрастно.

– Какую правду?

– Что они сговорились вносить италиков в списки как римских граждан.

– Как же ты посмела, Сервилия? – рассердился Друз. – Ведь это ложь!

– Нет, правда! – взвизгнула девочка. – Совсем недавно я видела в комнате у этого марса письма!

– Ты вошла в комнату гостя без его ведома? – недоверчиво переспросил Катон Салониан. – Это неслыханно!

– Кто ты такой, чтобы судить меня? – окрысилась на него Сервилия. – Ты – потомок рабыни и крестьянина!

Катон сжал зубы и судорожно глотнул:

– Пусть так. Но учти, Сервилия, что даже рабы не позволили бы себе входить в комнату гостя без разрешения.

– Я – патрицианка из рода Сервилиев, – отрезала девочка, – а он – простой италик. Он задумал измену, а дядя Марк был с ним заодно!

– Что за письма ты прочла, Сервилия? – спросил Друз.

– Письма самнита по имени Гай Папий Мутил.

– Но не Марка Ливия Друза.

– Этого и не нужно. Ты дружен с италиками, и всякому известно: ты сделаешь все, что они потребуют, и будешь участвовать в заговоре заодно с ними.

– Риму повезло, что ты не мужчина, Сервилия, – молвил Друз, стараясь придать лицу и голосу насмешливое выражение. – Если бы ты обратилась с такими уликами в суд, то осрамилась бы. – Он встал с ложа и подошел вплотную к племяннице. – Ты – неблагодарная дурочка, дитя мое. Твой отчим прав: это неслыханное вероломство! Будь ты старше, я выгнал бы тебя вон и запер дверь. Я же поступлю наоборот: запру тебя в доме, чтобы ты могла свободно разгуливать лишь в его стенах, да и то под присмотром. Выходить тебе отныне запрещено под любым предлогом. Ты больше не станешь навещать ни своего отца, ни кого-либо еще, даже не сможешь посылать записок. Если он пришлет за тобой, решив взять тебя к себе, я с радостью отпущу тебя. Но после этого ты больше никогда не переступишь порог этого дома, даже для того, чтобы увидеться с матерью. Пока отец не забирает тебя к себе, твоим paterfamilias остаюсь я. Мое слово для тебя закон. Все живущие в этом доме будут поступать с тобой так, как велю я. Понятно?

Девочка не испугалась и не устыдилась; черные глазенки метали искры, подбородок задрался.

– Я – патрицианка из рода Сервилиев, – повторила она четко. – Что бы вы со мной ни сделали, я все равно лучше вас всех, вместе взятых. Правила, установленные для слуг, на меня не распространяются, я просто исполнила свой долг. Я раскрыла заговор, направленный против Рима, и сообщила о нем отцу. Это был мой долг. Можешь наказывать меня как хочешь, Марк Ливий: запри навечно в комнате, побей, убей! Я знаю, что поступила правильно.

– Убери ее прочь с моих глаз! – крикнул Друз сестре.

– Велеть ее высечь? – осведомилась Ливия Друза, разгневанная не меньше брата.

Его передернуло.

– Нет! С избиениями в моем доме покончено, Ливия Друза! Сделай так, как я велел. Выходить из детской или из классной комнаты она сможет только в сопровождении взрослых. Ей еще рано перебираться в собственную спальню. Пусть знает, каково это – не иметь возможности уединиться, раз без спросу совала нос к моим гостям. Это будет достаточное наказание, которое растянется на годы. Пройдет еще десять лет, прежде чем она получит возможность покинуть этот дом, да и то если ее папаша позаботится подыскать ей жениха. В противном случае этим займусь я – и пускай не мечтает о патриции! Лучшая для нее пара – какой-нибудь деревенский лоботряс!

Катон Салониан рассмеялся:

– Нет, не деревенский лоботряс, Марк Ливий! Лучше выдай ее за этакого славного вольноотпущенника, благородного душой человека, не имеющего никаких шансов влиться в ряды знати. Тогда она узнает, что рабы и бывшие рабы – это порой куда более достойные люди, нежели ее патриции.

– Ненавижу вас! – выкрикнула Сервилия, вырываясь из рук матери, которая тащила ее к двери. – Всех ненавижу! И проклинаю! Чтоб вы все умерли, прежде чем я вырасту и выйду замуж!

Но тут всем пришлось забыть о девочке: жена Друза рухнула с кресла на пол. Перепуганный Друз поднял ее на руки и понес в спальню, где поднесенные ей под нос горящие перышки привели ее в чувство. Она разразилась безутешными рыданиями.

– О, Марк Ливий, породнившись с моей семьей, ты обрек себя на несчастья! – убивалась она.

Муж сидел с ней рядом, не давал ей биться и молил богов, чтобы все это не повредило ребенку.

– Вовсе нет, – ответил он, целуя ее в лоб и ласково утирая ей слезы. – Не хватало только, чтобы ты из-за этого заболела, mea vita! Девчонка того не стоит, не доставляй ей такой радости.

– Я люблю тебя, Марк Ливий! Всегда любила и всегда буду любить.

Сервилия умерла во время родов накануне того дня, когда Луций Лициний Красс Оратор и Квинт Муций Сцевола внесли на рассмотрение сената новый закон, касавшийся италиков, записавшихся римскими гражданами. Марк Ливий Друз, заставивший себя прийти на слушания, не смог, разумеется, уделить этой теме должного внимания.

Никто в доме Друза не был готов к такой развязке. Сервилия чувствовала себя отлично, беременность не доставляла никакого беспокойства ни ей, ни близким. Схватки начались внезапно; спустя два часа она скончалась от обильного кровотечения, которое не удалось остановить. Друз успел вернуться, чтобы застать жену еще живой, но она то металась от невыносимой боли, то начинала бредить, впадая в эйфорию. Умирая, она не узнавала Друза, державшего ее за руку, и не понимала, что истекают последние секунды ее жизни. Для нее это была легкая кончина, для Друза – ужасная: он так и не дождался от нее последних слов любви, остался в неведении, чувствовала ли она, что он был с ней до самого конца. Долгие годы упований на появление собственного ребенка окончились крахом. Сервилия превратилась в обескровленную, белую как снег статую, распростертую на залитой кровью постели. Ребенок так и не появился на свет. Врачи и повитухи умоляли Друза позволить им достать детское тельце из трупа матери. Однако Друз не согласился:

– Пускай ребенок останется с ней, – может быть, хоть это станет ей утешением. Если бы он выжил, я все равно не смог бы его полюбить.

На следующий день Друз едва живой дотащился до Гостилиевой курии, где занял свое место в среднем ряду. Слуга усадил его на раскладной стул; Друз, засыпаемый соболезнованиями, кивал, кивал, кивал, походя белизной лица на почившую супругу. Неожиданно он увидел напротив Цепиона и побледнел еще пуще. Цепион! Получив известие о смерти сестры, он прислал записку, что должен покинуть Рим сразу по окончании заседания сената, вследствие чего не сможет присутствовать на похоронах…

Друзу было отлично видно все происходящее, поскольку он сидел слева, ближе к краю, перед распахнутыми бронзовыми воротами курии, построенной несколькими столетиями раньше царем Туллом Гостилием. Консулы решили, что эти слушания должны проходить при максимальном стечении народа. Внутрь курии допускались только сенаторы и по одному помощнику для каждого, однако открытое слушание означало, что ему может внимать любой протиснувшийся в портик к распахнутым воротам.

Напротив, над тремя ярусами ступеней, где ставили свои складные стулья сенаторы, высился подиум для курульных магистратов, а перед ним стояла длинная деревянная скамья, на которой теснились народные трибуны. На подиуме красовались два курульных кресла из резной слоновой кости для консулов, позади которых помещались шесть кресел для преторов и два – для курульных эдилов. Сенаторы, которые имели достаточный стаж или курульную должность, чтобы выступать, располагались по обеим сторонам от подиума в нижнем ярусе; средний ярус принадлежал жрецам и авгурам, народным трибунам и жрецам младших коллегий, верхний – pedarii, или заднескамеечникам, единственной привилегией которых было участие в голосовании.

После молитв и жертвоприношений Луций Лициний Красс Оратор, старший из двух консулов, встал с места.

– Принцепс сената, великий понтифик, коллеги курульные магистраты, члены высокого собрания! В сенате давно обсуждается незаконная регистрация италиков под видом римских граждан в ходе теперешней цензовой переписи, – начал он, держа в левой руке свиток. – Тогда как наши уважаемые коллеги-цензоры, Марк Антоний и Луций Валерий, ожидали, что списки пополнятся несколькими тысячами новых имен, таковых оказалось десятки тысяч. Что произошло, то произошло. Перепись по Италии показала невиданный рост числа людей, считающих себя римскими гражданами. Мы получили достойные доверия сведения о том, что большинство из новоявленных граждан на самом деле италийские союзники, не имеющие права претендовать на римское гражданство. Мы располагаем показаниями свидетеля, что предводители италиков побуждали своих соплеменников в массовом порядке записываться римскими гражданами. Называют два имени: Квинта Поппедия Силона, вождя марсов, и Гая Папия Мутила, вождя самнитов.

Раздалось настойчивое щелканье пальцами. Консул прервал выступление и кивнул вправо, глядя на передний ряд среднего яруса:

– Гай Марий, я рад снова приветствовать тебя в сенате. У тебя вопрос?

– Да, Луций Лициний. – Марий встал. Он выглядел загорелым и подтянутым. – Эти двое, Силон и Мутил, значатся в цензовых списках?

– Нет, Гай Марий.

– Тогда какие доказательства, помимо показаний свидетеля, у тебя имеются?

– О доказательствах речь не идет, – холодно ответил Красс Оратор. – Я упомянул их имена лишь потому, что мы располагаем сведениями о том, что они лично побуждали своих соплеменников записываться римскими гражданами.

– В таком случае, Луций Лициний, показания, на которые ты ссылаешься, – это лишь подозрения.

– Возможно, – ответил Красс Оратор, ничуть не смутившись, и величественно поклонился. – Если ты, Гай Марий, позволишь мне продолжить, то я внесу ясность.

Марий с ухмылкой отвесил ответный поклон и сел.

– Итак, отцы, внесенные в списки, продолжаем. Как проницательно отметил Гай Марий, показания, не подкрепленные вещественными доказательствами, вызывают сомнение. Консулы и цензоры не намерены закрывать глаза на данное обстоятельство. Однако человек, сообщивший нам об этом, пользуется уважением, и его слова подкрепляют наши собственные наблюдения.

– Кто же сей уважаемый человек? – спросил Публий Рутилий Руф с места.

– Ввиду угрожающей ему опасности он просил не называть его имени, – ответил Красс Оратор.

– Я скажу тебе, дядя, кто он, – громко произнес Друз. – Его зовут Квинт Сервилий Цепион, истязатель жены! Он бросил такое же обвинение и мне!

– Марк Ливий, ты нарушаешь порядок, – молвил консул.

– Да, я действительно обвиняю и его! Он виновен так же, как Силон с Мутилом! – крикнул Цепион с заднего ряда.

– Квинт Сервилий, ты нарушаешь порядок. Сядь!

– Только тогда, когда вы добавите к обвиняемым Марка Ливия Друза! – крикнул Цепион еще громче.

– Консулы и цензоры пришли к мнению, что Марк Ливий Друз не замешан в этом деле. – Красс Оратор начал проявлять признаки раздражения. – Тебе, как и всем заднескамеечникам, следует помнить, что у тебя еще нет права выступать. Так что сядь и держи язык за зубами, где ему и место! Более мы не станем отвлекаться на личные дрязги. Прошу внимания!

Наступила тишина. Выдержав достойную паузу, Красс Оратор откашлялся и заговорил снова:

– По той или иной причине и в результате тех или иных действий в наших цензовых списках оказалось слишком много имен. Предположение, что многие присвоили себе гражданство незаконно, вполне обоснованно, если учитывать все обстоятельства. Консулы намерены исправить эту ситуацию, не отвлекаясь на ложные версии и не прибегая к огульным обвинениям, не подкрепленным доказательствами. Мы обязаны предпринять расследование, иначе у нас окажется слишком много граждан и все они будут утверждать, что принадлежат к тридцати одной сельской трибе; через поколение они получат на выборах численное превосходство над нами, законными гражданами, и смогут влиять на голосование в центуриях.

– Тогда действительно надо постараться этому воспрепятствовать, Луций Лициний, – подал голос из середины переднего ряда принцепс сената Скавр. Он сидел по правую руку от выступающего, рядом с Гаем Марием.

– Квинт Муций и я предлагаем новый закон, – продолжал Красс Оратор, не сочтя эту реплику оскорбительной. – Его единственной целью является исключение из списков всех лжеграждан. Это – не акт об изгнании, за ним не последует массового исхода неграждан из города Рима или из любого другого города Италии, где живут римляне или латиняне. Он лишь поможет обнаружить тех, кто был включен в списки, не будучи на самом деле гражданином. Для этого предлагается разделить полуостров на десять областей: Умбрию, Этрурию, Пицен, Лаций, Самний, Кампанию, Апулию, Луканию, Калабрию и Бруттий. В каждой будет учреждена особая комиссия, обязанная подтвердить статус граждан, впервые внесенных в списки. В эти комиссии, quaestiones, будут назначаться не присяжные, а судьи, являющиеся членами Римского сената; председательствовать в каждой будет консуляр, которому будут помогать два младших сенатора. Всем представшим перед судом придется ответить на ряд вопросов и предоставить доказательства. Процедура будет достаточно строгой, чтобы ни один лжегражданин не избежал разоблачения, – в этом мы можем вас заверить. На следующем слушании мы обязательно зачитаем текст lex Licinia Mucia полностью. Полагаю, что на первом слушании не следует вдаваться в юридические тонкости.

Принцепс сената Скавр встал:

– Если мне будет дозволено, Луций Лициний, то я задам вопрос: собираетесь ли вы учредить такую комиссию в самом Риме, а если да, то будет ли она помимо римлян разбирать дела латинян?

– Да, одиннадцатую по счету, – торжественно ответил Красс Оратор. – Дела латинян будут рассматриваться отдельно. Что касается Рима, то я должен подчеркнуть, что в городе не обнаружено такого наплыва лжеграждан. Тем не менее мы собираемся учредить комиссию и здесь, поскольку и у нас наверняка найдется немало включенных в списки граждан, которые при тщательном разбирательстве таковыми не окажутся.

– Благодарю, Луций Лициний. – Скавр сел.

Красс Оратор был обескуражен; его надеждам блеснуть красноречием не суждено было сбыться. Речь превратилась в ответы на вопросы.

Прежде чем он смог продолжить выступление, вскочил Квинт Лутаций Катул Цезарь. Это лишний раз подтвердило, что сенат не расположен сегодня оценивать ораторское искусство.

– Могу я задать вопрос? – скромно молвил Катул Цезарь.

Красс Оратор вздохнул:

– Вопрос может задать любой, даже тот, кто еще не имеет права выступать. Не робей и не сомневайся, прошу! Пользуйся своим правом!

– Предусматривает ли lex Licinia Mucia какие-либо санкции, или наказание будут определять судьи?

– Не знаю, поверишь ли ты мне, Квинт Лутаций, но я как раз собирался перейти к этой теме! – Красс Оратор определенно терял терпение. – Новый закон предусматривает вполне конкретные меры. Прежде всего все лжеграждане, обманом внесшие свои имена в цензовые списки при последней переписи, будут подвергнуты порке толстым кнутом. Имя виновного будет занесено в черный список, чтобы ни он, ни его потомки никогда не могли претендовать на гражданство. Штраф составит сорок тысяч сестерциев. Если лжегражданин поселился в городе или местности, на жителей которых распространяется римское или латинское право, он и его родственники подлежат выселению на землю предков. Лишь в этом смысле закон можно считать репрессивным. Неграждане, не фальсифицировавшие своего статуса, наказанию не подлежат и остаются жить там, где живут.

– А как же те, кто присвоил гражданство не на последней переписи, а ранее? – спросил Сципион Назика-старший.

– Их не подвергнут телесному наказанию и штрафу, Публий Корнелий. Однако они будут внесены в списки и изгнаны из римского или латинского места проживания.

– А если человек не в состоянии уплатить штраф? – спросил великий понтифик Гней Домиций Агенобарб.

– Он будет отдан в долговое рабство римскому государству не менее чем на семь лет.

Гай Марий снова вскочил:

– Можно мне взять слово, Луций Лициний?

Красс Оратор воздел руки к потолку:

– О, почему бы и нет, Гай Марий? Если только тебя не станут прерывать все присутствующие, а также их дяди!

Друз наблюдал за Марием, пока тот шествовал от своего места к середине зала. Сердце – которое, как он полагал, умерло вместе с Сервилией, – отчаянно заколотилось у него в груди. Вот она, последняя надежда! «О Гай Марий, пусть я о тебе и невысокого мнения, – молил Друз про себя, – но скажи сейчас то, что сказал бы я, будь у меня право выступить! На тебя одного уповаю!»

– Не сомневаюсь, что нам предлагается продуманный законопроект, – веско начал Марий. Иного и нельзя было ожидать от двоих наших уважаемых законников. Ему недостает одного усовершенствования, чтобы претендовать на безупречность, – положения о награде любому, кто сообщит необходимые суду сведения. Да, закон чудесен! Но справедлив ли он? Не следует ли нам озаботиться этим прежде всего остального? Скажу больше: так ли мы самонадеянны, так ли близоруки, действительно ли воображаем себя настолько могущественными, чтобы карать ослушников, как того требует данный закон? Судя по выступлению Луция Лициния – увы, не лучшая его речь! – так называемых лжеграждан наберется многие тысячи по всей территории от границ Италийской Галлии до Бруттия и Калабрии. Все эти люди полагают, что заслужили право на равноправное участие во внутренних делах и управлении Римом, – разве иначе пошли бы они на риск ложного декларирования гражданства? Любому в Италии ведомо, что влечет за собой разоблачение такого поступка: порка, лишение прав состояния, штраф, хотя обыкновенно в отношении одного нарушителя ограничивались чем-то одним.

Марий обвел слушателей глазами и продолжал:

– Однако теперь, сенаторы, мы собрались обрушить всю свою карающую мощь на каждого из десятков тысяч людей вместе с их семьями! Они отведают нашего кнута, будут обложены штрафом, превышающим их состояние, попадут в черный список, будут изгнаны из своих домов, если таковые окажутся в римском или латинском поселении…

Он прошелся до открытых дверей и вернулся на место, где снова начал ораторствовать, обводя слушателей взглядом, одного за другим.

– Их десятки тысяч, отцы, внесенные в списки! Не жалкая горстка, а десятки тысяч! И за каждым – семья: сыновья, дочери, жены, матери, тетки, дядья и так далее, что многократно увеличивает цифру в десять тысяч душ. У каждого есть к тому же друзья – причем даже такие друзья, которые законно пользуются правами римского или латинского гражданства. Вне римских и латинских городов такие люди составляют твердое большинство. И вот нас, сенаторов, будут выбирать – уж не по жребию ли? – для участия в этих следственных комиссиях и выслушивания показаний, определения вины, назначения наказания выявленным фальсификаторам! Я аплодирую тем из нас, кому хватит отваги исполнить свой долг, хотя сам бы предпочел свалиться от нового удара, только бы не участвовать в этих судилищах. Или lex Licinia Mucia подразумевает вооруженную охрану для каждого члена комиссии?

Он снова зашагал взад-вперед, вопрошая на ходу:

– Такое ли уж страшное это преступление – желать стать римлянином? Не будет большим преувеличением сказать, что мы правим всем миром, который достоин нашего внимания. Нам оказывают почтение, перед нами склоняются, когда мы появляемся у чужих берегов; даже цари идут на попятный, повинуясь нашим приказам. Быть самым распоследним среди римлян, даже одним из неимущих, куда лучше, чем кем-то еще в целом свете. Пусть он беден и не может купить себе ни одного раба – зато он принадлежит к народу, правящему миром! Он чувствует себя исключительным существом – а все это могущественное слово «римлянин»! Даже если он занимается тяжелым трудом, не имея возможности перепоручить его рабу, все равно он может сказать о себе: «Я – римлянин, я счастливее всех в целом свете!»

Поравнявшись со скамьей трибунов, Марий обернулся к распахнутым дверям:

– Здесь, в Италии, мы живем плечом к плечу с мужчинами и женщинами, которые очень похожи на нас, а во многом вообще от нас не отличаются. Эти мужчины и женщины кормят наше войско и поставляют для него солдат вот уже более четырех столетий. Да, время от времени некоторые из них восстают, примыкают к нашим недругам, выступают против нашей политики. Но за эти преступления они уже понесли наказание! Римское право запрещает карать за одно и то же преступление дважды. Можно ли осуждать их за желание быть римлянами? Вот на какой вопрос нам предстоит ответить. Дело не в том, почему они хотят ими быть и что вызвало этот всплеск числа ложных деклараций. Вправе ли мы винить их?

– Да! – крикнул Квинт Сервилий Цепион. – Да, они ниже нас! Они наши подданные, а не ровня нам!

– Квинт Сервилий, ты нарушаешь порядок! Сядь и молчи или покинь заседание! – прикрикнул на него Красс Оратор.

Медленно, чтобы не утратить величавость осанки, Гай Марий обернулся и оглядел весь зал с исказившей его лицо горькой усмешкой.

– Вы полагаете, будто знаете, что сейчас последует… – Он громко рассмеялся. – Гай Марий – италик, поэтому он собрался обратиться к Риму с призывом отказаться от lex Licinia Mucia и оставить десятки тысяч новых граждан в списках. – Кустистые брови взлетели вверх. – Но нет, сенаторы, вы ошибаетесь! Это не входит в мои намерения. Подобно вам, я не считаю, что наш электорат следует разбавлять людьми, которым хватило совести вопреки истине записаться римлянами. Мое предложение состоит в другом: пусть lex Licinia Mucia действует, пусть следственные комиссии заседают, как гласит закон, разработанный нашими блестящими законниками, – но пусть они поставят своей неумолимости предел. Далее этого предела – ни шагу! Все лжеграждане до одного подлежат вычеркиванию из списков и из триб. Только это – и ничего больше. Ничего! Внемлите моему предостережению, сенаторы и квириты, слушающие у дверей: как только вы начнете подвергать наказаниям лжеграждан – стегать их кнутами, отбирать у них дома, деньги, лишать надежды на будущее, – вы посеете ветер и пожнете бурю, вас захлестнет такая волна ненависти, что последствия содеянного вами будут страшнее высевания драконьих зубов. Вы пожнете смерть, кровь, обнищание и вражду, которые будут свирепствовать еще тысячу лет! Не закрывайте глаза на то, что попытались учинить италики, но и не карайте их за одну лишь попытку!

«Отлично сказано, Гай Марий!» – подумал Друз и захлопал. Он был не одинок. Однако большинство встретило речь неодобрительно. Из-за дверей послышался ропот, свидетельствовавший о том, что и другие слушатели не склонны соглашаться с Марием.

Поднялся Марк Эмилий Скавр:

– Могу я взять слово?

– Можешь, принцепс сената, – кивнул Красс Оратор.

Скавр и Гай Марий были ровесниками, однако первого уже никак нельзя было назвать моложавым. Лицо его избороздили глубокие морщины, даже лысина казалась сморщенной. Только его чудесные зеленые глаза оставались молодыми: взгляд их был по-прежнему пронзителен и зорок и свидетельствовал о незаурядном уме. Сегодня Скавр не собирался прибегать к своему прославленному юмору, давшему пищу для бесчисленных анекдотов; даже уголки его рта поникли. Он тоже прошелся до дверей, но там, в отличие от Мария, отвернулся от сенаторов и воззрился на толпу за пределами зала.

– Отцы, внесенные в списки сената! Я – ваш принцепс, мой статус подтвержден нынешними цензорами. Я принцепс с того года, как стал консулом, то есть уже двадцать лет. Я – консуляр, побывавший в цензорах. Я предводительствовал армиями и заключал договоры с врагами, а также с теми, кто просился к нам в друзья. Я – патриций из рода Эмилиев. Однако гораздо весомее всех этих немаловажных заслуг то, что я просто римлянин! Для меня непривычно соглашаться с Гаем Марием, назвавшим себя италиком. Но позвольте повторить вам то, что вы услышали в начале его речи. Такое ли это преступление – желать стать римлянином? Захотеть влиться в народ, который правит миром? Народ, который повелевает царям? Подобно Гаю Марию, я повторю, что хотеть стать римлянином – не преступление. Наше расхождение заключается в том, где мы ставим ударение. Хотеть – не преступление. Иное – сделать. Я не допущу, чтобы квириты угодили в расставленную Гаем Марием ловушку. Мы собрались сегодня не для того, чтобы сострадать тем, кто не имеет желаемого. Наша сегодняшняя цель – не жонглирование идеалами, мечтами, стремлениями. Мы имеем дело с реальностью – противозаконной узурпацией римского гражданства десятками тысяч людей, не являющихся римлянами. У них не было права объявлять себя римлянами! Хотят ли они быть римлянами – не важно. Важно то, что десятки тысяч совершили серьезное правонарушение, и мы, стоящие на страже римского наследия, не можем отнестись к этому тяжкому преступлению как к чему-то малозначительному, за что достаточно просто шлепнуть по рукам.

Теперь Скавр повернулся лицом к сенату:

– Отцы-сенаторы! Я, как истинный римлянин, призываю вас принять предлагаемый законопроект во всей его строгости, наделив всей полнотой силы. С италийской страстью к римскому статусу нужно покончить раз и навсегда. Lex Licinia Mucia должен подразумевать самое суровое наказание, которое когда-либо заносилось на наши таблицы! Более того, я полагал бы, что нам следует принять оба предложения Гая Мария, внеся в законопроект соответствующие поправки. Согласно первой, сведения, помогающие выявить лжеримлянина, должны вознаграждаться – скажем, четырьмя тысячами сестерциев, то есть десятой долей от суммы штрафа. Казна останется в неприкосновенности, нарушитель сам за все расплатится. Вторая поправка касается охраны всех судебных комиссий вооруженными отрядами. Деньги на содержание временной охраны также должны браться из штрафных сумм. Я искренне благодарю Гая Мария за его предложения.

Никто так и не узнал, собирался ли Скавр закончить на этом свое выступление, поскольку его прервал крик вскочившего Публия Рутилия Руфа:

– Дайте мне слово! Я должен говорить!

Утомленный Скавр поспешил сесть.

– Старина Скавр отжил свое, – делился впечатлениями с соседями по обеим сторонам Луций Марций Филипп. – Раньше он не позволял себе вставлять в свою речь чужие фразы.

– А мне нечего ему возразить, – отозвался сосед слева, Луций Семпроний Азелион.

– Нет, он устарел, – настаивал Филипп.

– Тихо, Луций Марций! – шикнул на болтуна Марк Геренний, сосед справа. – Дай послушать Публия Рутилия!

– Еще наслушаешься! – огрызнулся Филипп, но все-таки умолк.

Публий Рутилий Руф не стал расхаживать по залу, а остался стоять рядом со своим раскладным стулом.

– Сенаторы, квириты, слушающие у дверей, умоляю, внемлите мне! – Он пожал плечами со скорбным лицом. – Я не больно-то доверяю вашему здравому смыслу, поэтому не питаю надежды, что мне удастся убедить вас не соглашаться с Марком Эмилием, который выражает сегодня мнение большинства. Однако я скажу то, что должно здесь прозвучать и быть услышанным, поскольку самое ближайшее будущее докажет мою правоту, – в этом я могу вас заверить.

Откашлявшись, он провозгласил:

– Гай Марий прав! Все лжеграждане должны быть вычеркнуты из списков и исключены из триб, но этим необходимо ограничиться! Конечно, мне известно, что большинство из вас – и я в том числе! – считает италиков недостойными статуса римлян; однако при этом я надеюсь, что у нас хватит разума понять: не следует приравнивать италиков к варварам. Они – цивилизованные люди, их вожди прекрасно образованны, их образ жизни ничем не отличается от нашего. Следовательно, с ними нельзя поступать как с варварами! Много веков назад они заключили с нами договор, много веков они наши союзники. Наша ближайшая, кровная родня, как верно заметил Гай Марий.

– Во всяком случае, ближайшая, кровная родня самого Гая Мария, – вставил Луций Марций Филипп.

Публий Рутилий Руф обернулся на голос бывшего претора, наморщив веснушчатый лоб.

– Как это проницательно с твоей стороны, – проговорил он ласково, – провести различие между кровным родством и близостью, которая зиждется на деньгах! Если бы не эта тонкость, ты бы оказался накрепко связанным с Гаем Марием, точь-в-точь прилипало! Ведь по части денег Гай Марий тебе ближе отца родного, Луций Марций! Готов поклясться, что ты за один раз выклянчивал у Гая Мария больше, чем получил от родителя за всю жизнь. Если бы деньги уподоблялись крови, то и тебе можно было бы вменить в вину родство с италиками!

Сенат грохнул от смеха. Раздались хлопки и свистки. Филипп покраснел как рак и спрятался за спинами соседей. Рутилий Руф вернулся к теме своего выступления.

– Прошу вас, давайте более серьезно обсудим наказания, предусмотренные в lex Licinia Mucia! Как можно подвергать бичеванию людей, с которыми нам предстоит и дальше жить бок о бок, которые снабжают нас солдатами и деньгами? Если некоторые безответственные члены сената поносят других членов сената, основываясь лишь на происхождении последних, то чем мы отличаемся от италиков? Тут есть над чем задуматься. Плох тот tata, который единственным методом воспитания сына полагает ежедневную порку. Такой сын не любит отца, не почитает его, а ненавидит! Если мы пройдемся кнутом по спинам своей италийской родни, то впредь нам придется сосуществовать на полуострове с людьми, питающими к нам лютую ненависть. Если мы навсегда закроем им возможность добиваться гражданства, нам придется сосуществовать с людьми, ненавидящими нас за высокомерие. Если мы выгоним их из их домов, нам придется сосуществовать с людьми, ненавидящими нас за бессердечность. Сколько же злобы на нас обрушится! Гораздо больше, отцы-сенаторы и квириты, чем можно снести от народа, живущего на той же земле, что и мы.

– Так прогоним их подальше, – утомленно проговорил Катул Цезарь. – Туда, где их чувства не будут нас заботить. Они заслуживают этого, раз покусились на самый драгоценный дар, какой способен предложить Рим.

– Попытайся же понять, Квинт Лутаций! – воззвал к оппоненту Рутилий Руф. – Покусились, потому, что мы его не предлагаем! Когда человек берет то, что по праву считает своим, то не называет это воровством. Он лишь возвращает свою собственность.

– Как он может возвратить то, что никогда ему не принадлежало?

Рутилий Руф махнул рукой:

– Что ж, я попытался убедить вас, насколько недальновидно обрушивать столь суровую кару на народ, который является нашим соседом, который путешествует по нашим дорогам, составляет большинство населения в местах, где мы строим свои виллы и имеем поместья, который обрабатывает нашу землю, если только мы не прибегаем к рабскому труду. Не стану больше распространяться о том, к каким последствиям приведет наказание италиков.

– Возблагодарим за это всех богов! – вздохнул Сципион Назика.

– Теперь перейду к поправкам, предложенным нашим принцепсом – но не Гаем Марием! – продолжал Рутилий Руф, оставив реплику без внимания. – Позволь указать тебе, принцепс, что трактовать иронию другого оратора как серьезное предложение является отступлением от правил риторики. Будь впредь осторожнее, иначе люди скажут, что твое время прошло. Однако могу тебя понять: трудно отыскать нужные слова, когда говоришь не от сердца. Разве я не прав, Марк Эмилий?

Скавр ничего не ответил и густо покраснел.

– Платные осведомители и телохранители – это не в римских правилах! – сказал Рутилий Руф. – Если мы на это пойдем, исполняя lex Licinia Mucia во всей его суровости, то покажем италийским соседям, что боимся их. Мы покажем им, что новый закон направлен не на то, чтобы карать преступников. Нет, его цель подавить в зародыше всякое будущее сопротивление. И чье? Наших же соседей! Тем самым мы откроем свои опасения насчет того, что им куда легче заглотнуть нас, чем нам – их. Столь строгие меры и такие неримские действия будут свидетельствовать о глубоком страхе, о слабости – да, о слабости, а не о силе, учтите это, отцы-сенаторы и квириты! Человеку, уверенному в себе, не нужна охрана из бывших гладиаторов, он не косится через плечо. Человек, уверенный в себе, не предлагает вознаграждения за сведения о своих врагах.

– Чепуха! – пренебрежительно бросил принцепс сената Скавр. – Платные осведомители – уступка здравому смыслу. Это облегчит геркулесову задачу, стоящую перед судами, которым придется разоблачать фальсификаторов десятками тысяч. Любой способ, упрощающий и сокращающий процедуру, является желательным. То же можно сказать и о вооруженных телохранителях. Они предотвратят выступления и бунты.

– Слушайте, слушайте! – раздалось из разных концов зала. Послышались аплодисменты.

– Я и сам вижу, что обращаюсь к тем, чьи уши превратились в камень, – молвил Рутилий Руф, горестно пожимая плечами. – Как жаль, что лишь немногие из вас умеют читать по губам! Тогда позвольте мне закончить следующими словами: если мы узаконим платных осведомителей, то заразим нашу любимую родину страшной болезнью, которая будет терзать ее много десятков лет. Наушничество, шантаж, сомнение в друзьях и родне! Повсюду найдутся люди, способные на любую низость ради денег, – что, я не прав, Марций Филипп? Мы выпустим нечисть, которая давно уже завелась во дворцах заморских царей и ползет изо всех щелей там, где людьми правит страх и где действуют репрессивные законы. Останемся же теми, кем были всегда, – римлянами! – Он сел. – Это все, Луций Лициний.

Никто не аплодировал, только по залу пронесся легкий шумок, а Гай Марий широко ухмыльнулся.

«Да, – думал Марк Ливий Друз, видя, что заседание идет к концу, – это действительно все. Принцепс сената Скавр выиграл, Рим проиграл. Разве те, чьи уши превратились в камень, способны расслышать Рутилия Руфа? Устами Гая Мария и Рутилия Руфа говорил здравый смысл – ясный как день, доступный, казалось бы, и слепцу. Как сказал Гай Марий? Пожнем бурю и несчастья, несравнимые с урожаем засеянных драконьих зубов! Беда в том, что мало кто из них сталкивался с италиками, если не считать нечастых сделок и межевых споров. Откуда им знать, – печально размышлял Друз, – что в душу любого италика давно заронено семя ненависти и мести, которое только ждет своего часа, чтобы взойти? Я сам ничем не отличался бы от остальных, если бы случай не свел меня с Квинтом Поппедием Силоном на поле брани».

Его зять Марк Порций Катон Салониан сидел неподалеку, на верхнем ярусе. Добравшись до Друза, он положил руку ему на плечо:

– Ты пойдешь со мной домой, Марк Ливий?

Друз не спешил вставать; рот его был приоткрыт, в глазах стояла тоска.

– Иди без меня, Марк Порций, – откликнулся он. – Я очень устал. Дай собраться с мыслями.

Он дождался, пока все сенаторы покинут зал, потом подал знак слуге, чтобы тот забрал стул и отправлялся домой, не дожидаясь хозяина. Затем медленно спустился и, пройдя по черным и белым плитам, устилавшим пол, вышел из Гостилиевой курии, где рабы уже принялись за уборку, собирая мусор. Покончив с этим занятием, они запрут двери, чтобы обезопасить курию от обитателей Субуры, лежащей в двух шагах, и удалятся в специальное жилище для государственных рабов при сенате.

Друз брел, опустив голову, от колонны к колонне и раздумывал, сколько времени потребуется Силону и Мутилу, чтобы прознать о случившемся. Он не сомневался, что lex Licinia Mucia, украшенный поправками Скавра, в кратчайший срок – в три нундины, то есть за семнадцать дней, – пройдет всю процедуру, отделяющую законопроект от обнародования до принятия, и на таблицах появится новый закон, с которым рухнет всякая надежда на мирное решение спора с италийскими союзниками.

С Гаем Марием он столкнулся совершенно неожиданно.

Это было столкновение в буквальном смысле слова. Друз отпрянул, но слова извинения так и не сорвались с его губ, ибо свирепый лик Мария лишил его дара речи. За спиной Мария маячил Публий Рутилий Руф.

– Приглашаю тебя с твоим дядей, Марк Ливий, отведать моего чудесного вина, – предложил Марий.

Мудрости, накопленной за шестьдесят два года бурной жизни, оказалось Марию недостаточно, чтобы предвидеть, как подействует на Друза его учтивое приглашение: мрачное лицо Ливия, прорезанное горькими складками, исказилось, из глаз хлынули слезы. Накрыв тогой голову, чтобы не выставлять напоказ свою слабость, Друз разрыдался, да так безутешно, словно прощался с жизнью. Марий с Рутилием Руфом принялись неумело успокаивать его, хлопая по спине и бормоча слова утешения. Затем Мария посетила блестящая идея: достав носовой платок, он сунул его Друзу.

Прошло еще некоторое время, прежде чем Друз взял себя в руки, сдернул с головы полу тоги и явил сенаторам свое лицо.

– Вчера умерла моя жена, – проговорил он, всхлипывая.

– Нам это известно, Марк Ливий, – участливо ответил Марий.

– Мне казалось, я способен с этим справиться. Но сегодня чаша терпения переполнилась. Простите, что я предстал перед вами в столь плачевном виде.

– Что тебе нужно, так это добрая порция славного фалернского, – заявил Марий, увлекая его за собой вниз по ступенькам.

И действительно, фалернское сделало свое дело: Друз стал постепенно приходить в себя. Марий приставил к своему столу еще один стул, и вся троица расселась вокруг кувшинов с вином и водой.

– Что ж, попытка не пытка, – со вздохом промолвил Рутилий Руф.

– Можно было и не пытаться, – пробурчал Марий.

– Не согласен с тобой, Гай Марий, – вскинулся Друз. – Заседание записано слово в слово. Я видел, как Квинт Муций отдал распоряжение писцам, которые строчили с одинаковым усердием и во время ваших выступлений, и во время выступлений Скавра и Красса Оратора. Будущее рассудит, кто прав, кто виноват: люди прочтут ваши речи и не станут огульно зачислять всех римлян в непроходимые глупцы.

– Это, конечно, некоторое утешение, но было бы лучше, если бы они не приняли последние положения lex Licinia Mucia, – отозвался Рутилий Руф. – Вот ведь какое дело: живут среди италиков и вообще ничего о них не знают!

– Совершенно верно, – сухо сказал Друз и подставил свой опорожненный кубок Марию, чтобы тот наполнил его. – Грядет война.

– Только не война! – вскричал Рутилий Руф.

– Война, именно война! Разве что мне или кому-нибудь еще удастся лишить lex Licinia Mucia его разрушительной силы и добиться для всей Италии избирательного права. – Друз отхлебнул вина. – Клянусь памятью умершей жены, – повысил он голос, решительно смахивая наворачивающиеся слезы, – я не имею ни малейшего отношения к регистрации лжеграждан. Однако дело сделано, и я знаю, кто все это натворил: вожди всех италийских племен, а не просто мой друг Силон и его друг Мутил. Ни на минуту не обольщаюсь, будто они наивно полагали, что не будут разоблачены. Нет, это сделано для того, чтобы продемонстрировать Риму, до чего отчаянно нуждается в избирательном праве Италия. Говорю вам: либо удовлетворение их чаяний, либо война!

– Для войны они совершенно не организованы, – возразил Марий.

– Тебя ждет неприятный сюрприз: если обмолвкам Силона можно верить – а полагаю, что это именно так, – то они обсуждают предстоящую войну уже не один год. Во всяком случае, все время, истекшее после Аравсиона. Доказательств у меня нет, зато я знаю, что собой представляет Квинт Поппедий Силон. Это дает основания думать, что они ведут нешуточную подготовку к войне. Своих юношей они начинают учить ратному делу с семнадцатилетнего возраста. И что такого? Разве можно осуждать их за то, что они готовят для нас солдат? Кто усомнится, что оружие и снаряжение они собирают, чтобы поставить легионы по первому требованию Рима?

Марий налег локтями на стол.

– Что ж, Марк Ливий, остается надеяться, что ты ошибаешься. Ведь одно дело – крушить силой римских легионов варваров и чужестранцев, и совсем другое – биться с италиками, которые не менее воинственны, чем римляне, и обучены ничуть не хуже нас. Италики будут самым нашим грозным врагом – как это уже бывало в далеком прошлом. Вспомни, как часто бивали нас самниты! В конце концов мы одерживали победу; но ведь Самний – только часть Италии! Война против объединившейся Италии может означать нашу погибель…

– Вот и я о том же, – кивнул Друз.

– Итак, в наших интересах всячески содействовать мирному объединению италиков под эгидой Рима, – решительно высказался Рутилий Руф. – Раз они этого хотят, то пускай и получают. Я никогда не был ярым приверженцем предоставления гражданских прав жителям всей Италии, но благоразумия еще не утратил: как римлянин – я еще могу возражать, но как патриот вынужден смириться. Гражданская война нас погубит.

– Ты совершенно уверен в том, что говоришь? – грозно спросил Марий Друза.

– Совершенно, Гай Марий.

– В таком случае полагаю, тебе следует не мешкая искать встречи с Квинтом Силоном и Гаем Мутилом, – сказал Марий. – Попробуй убедить их – и в их лице остальных предводителей италиков, – что, невзирая на lex Licinia Mucia, путь к гражданству для их соотечественников не закрыт навечно. Если они активно готовятся к войне, тебе не уговорить их бросить это дело. Но попробуй внушить им, что столь ужасное средство следует приберечь для самой отчаянной ситуации; пока же лучше переждать. И ждать, ждать… Тем временем мы в сенате создадим фракцию сторонников предоставления гражданских прав италикам. Надо будет найти народного трибуна, который согласится, жертвуя всем, отстаивать закон о превращении всей Италии в римскую территорию.

– Этим народным трибуном буду я, – твердо заявил Друз.

– Превосходно! Тебя-то никто не сможет обвинить в демагогии и в заискивании перед третьим и четвертым классом. Ты уже вышел из возраста, в котором рвутся к этой должности, ты – человек зрелый и ответственный. Ты – сын консервативнейшего цензора, и единственный либеральный грешок, который за тобой водится, – это твоя хорошо всем известная симпатия к италикам, – с довольным видом проговорил Марий.

– Но пока повременим! – одернул его Рутилий Руф. – Сперва мы должны набрать сторонников, обеспечить себе поддержку во всех слоях римского общества. На это уйдут годы! Не знаю, обратил ли ты внимание, но сегодняшняя толпа перед Гостилиевой курией лишний раз подтвердила мое предположение: против италиков настроена не только верхушка. Это – один из вопросов, по странной прихоти судеб объединяющих Рим сверху донизу, включая неимущих, причем, если я не ошибаюсь, латиняне и те на стороне Рима.

– Все дело в чувстве исключительности, – согласился Марий. – Каждому нравится ставить себя выше италиков. Думаю даже, что это чванство больше распространено среди простонародья, чем среди знати. Нам стоит завербовать Луция Декумия!

– Кто это такой? – нахмурился Друз.

– Некто из низов, мой хороший знакомый, – усмехнулся Марий. – Однако среди себе подобных он пользуется авторитетом. Притом беззаветно предан моей свояченице Аврелии. Надо будет привлечь Аврелию, а уж она-то обеспечит его поддержку.

Друз нахмурился еще пуще.

– Сомневаюсь, чтобы тебе повезло с Аврелией, – буркнул он. – Ты заметил наверху, среди преторов, ее старшего брата, Луция Аврелия Котту? Он хлопал вместе с остальными. Как и его дядя – Марк Аврелий Котта.

– Не тревожься, Марк Ливий, она не так узколоба, как ее родственники-мужчины, – сказал Рутилий Руф с блаженной улыбкой. – У этой женщины своя голова на плечах, к тому же через мужа она связана с самой свободомыслящей ветвью Юлиев Цезарей. Не бойся, Аврелия будет с нами. А значит, и Луций Декумий.

Раздался негромкий стук в дверь. Перед мужчинами предстала Юлия, одетая в тончайшую ткань, приобретенную на Косе. Она, подобно Марию, выглядела загоревшей и стройной.

– Марк Ливий, дорогой! – Подойдя к Друзу сзади, она обняла его за шею и поцеловала в щеку. – Не стану усугублять твою скорбь своими слезами, но верь мне: я очень опечалена! Не забывай, что здесь тебе всегда рады.

Ее появление и искренняя симпатия, которую она испытывала к Друзу, принесли ему облегчение; ее соболезнования не бередили рану, а утешали. Он поймал ее руку и припал к ней губами:

– Спасибо, Юлия!

Она опустилась в кресло, с готовностью подставленное Рутилием Руфом, и приняла из рук супруга чашу со слегка разбавленным вином, ничуть не сомневаясь, что ее присутствие среди мужчин будет кстати, хотя она еще с порога смекнула, что они обсуждают нечто важное.

– Lex Licinia Mucia, – догадалась она.

– Совершенно верно, сердечко мое, – кивнул Марий, глядя на супругу с обожанием; сейчас он любил ее даже больше, чем в первые годы, когда только женился. – Мы как будто все обсудили. Но все равно мне нужна твоя помощь – чуть позже мы вернемся к этой теме.

– Я сделаю все, что смогу, – ответила Юлия. Хлопнув Друза по руке, она с улыбкой добавила: – А ты, Марк Ливий, сам того не желая, испортил нам путешествие!

– Как же это меня угораздило? – Друз уже улыбался.

– Это моя вина, – сознался Рутилий Руф.

– Ты уже получил заочно причитавшуюся тебе порцию лестных эпитетов, – молвила Юлия, окинув его негодующим взглядом. – Представляешь, Марк Ливий, твой дядя отправил нам в январе письмо в Галикарнас, где написал, что его племянница развелась с мужем, обвинившим ее в измене, и поделом: она родила рыжеволосого сына!

– Все так и было, – отозвался Друз, улыбаясь все шире.

– Да, но, видишь ли, у него есть еще одна племянница – Аврелия! Возможно, ты этого не знаешь, но одно время ходили слухи о ее связи с неким рыжеволосым мужчиной, который состоит сейчас старшим легатом при Тите Дидии в Ближней Испании. Прочтя это таинственное сообщение твоего дядюшки, мой муж вообразил, что речь идет об Аврелии. Тогда я настояла на немедленном возвращении, ибо поклялась собственной жизнью, что Аврелию с Луцием Корнелием Суллой может связывать разве что дружба. Вернувшись, мы узнали, что испугались не за ту племянницу. Публий Рутилий обвел нас вокруг пальца. – Она рассмеялась.

– Просто я по вам соскучился, – ответил Рутилий Руф без тени раскаяния.

– Родственники иногда причиняют ужасное беспокойство, – ответил Друз. – Но должен признаться, что Марк Порций Салониан оказался куда симпатичнее Квинта Сервилия Цепиона. С ним Ливия Друза обрела счастье.

– Вот и хорошо, – молвила Юлия.

– Да, – отозвался Друз, – еще как хорошо.

За время, прошедшее между первым чтением lex Licinia Mucia и его почти единогласным утверждением в трибах, Квинт Поппедий Силон ни единого дня не сидел на месте. О новом законе он узнал от Гая Папия Мутила в Бовиане.

– Значит, война, – сказал он невозмутимо.

– Боюсь, что так, Квинт Поппедий.

– Мы должны созвать на совет всех вождей.

– Они уже предупреждены.

– Где назначен сбор?

– Там, куда римлянам не придет в голову сунуться, – в Грументе. Через десять дней.

– Отлично! Внутренняя Лукания – как раз то место, о котором не помыслит ни один римлянин. Там на расстоянии целого дня пути нет ни римских землевладельцев, ни латифундий.

– Как и римских граждан, что еще важнее.

– Но как избавиться от случайных римлян, если таковые объявятся? – спросил Силон, нахмурившись.

– Марк Лампоний все продумал, – ответил Мутил, чуть заметно улыбаясь. – Лукания – разбойничий край. Случайных римлян станут отлавливать тамошние разбойники. После завершения совета Марк Лампоний покроет себя славой, добившись их освобождения без выкупа.

– Неглупо! Когда отправляешься туда ты сам?

– Через два дня.

Мутил с Силоном рука об руку прошествовали в сад-перистиль большого и богатого дома Мутила: подобно Силону, Мутил был человеком состоятельным, прекрасно образованным и обладал хорошим вкусом.

– Расскажи-ка мне, Квинт Поппедий, как прошло твое путешествие в Италийскую Галлию.

– Я удостоверился, что Квинт Сервилий Цепион воплотил в жизнь свои планы, которые он излагал в моем присутствии два с половиной года назад. Россыпь чистеньких городков в верховьях реки Медоак за Патавием и вдоль рек Сонтий и Натизон за Аквилеей. Часть пути из Нореи, что в Норике, железо доставляется по суше, но в основном по воде – по одному из рукавов Дравы, а потом волоком на Сонтий и Тилиавент, откуда вновь по воде до места назначения. Я выдавал себя за римского praefectus fabrum и платил наличными, которые все буквально рвали у меня из рук. Я не скупился, но и работали мастеровые без отдыха, торопясь выполнить заказ. Я оказался для них первым крупным заказчиком, и они будут счастливы и впредь изготовлять оружие и доспехи для меня одного.

Мутил насторожился.

– Ты уверен, что не переборщил, изображая римского префекта? – спросил он. – Что, если за тобой следом явится настоящий префект? Он поймет, что идет по пятам самозванца, и уведомит Рим.

– Не беспокойся, Гай Папий, я умело замел следы. Пойми, благодаря мне этим новым поселениям нет нужды искать заказчиков. Римские заказы распределяются в проверенных местах – Пизе, Популонии. Из Патавия и Аквилеи наше оружие может попасть по Адриатике в италийские порты, которыми не пользуются римляне. Римляне ни за что не пронюхают о наших грузах и не узнают, что восточная часть Италийской Галлии занимается изготовлением оружия. Римляне действуют на западе, на Тусканском море.

– Может ли восточная часть Италийской Галлии произвести еще больше оружия?

– Вполне! Чем больше они будут его производить, тем больше кузнецов устремятся туда. Надо отдать должное Квинту Сервилию Цепиону: его проект блестяще удался.

– Кстати, как насчет Цепиона? Ведь он италикам не друг!

– Слишком себе на уме! В его планы не входит оповещать о своих делишках Рим – ведь так он пытается распихать по углам золото Толозы! Он умело оградил себя от сенаторского любопытства и не станет изучать ничего, кроме бухгалтерских книг. На своих предприятиях он нечастый гость. Я был поражен, когда в нем проявился этот талант: в остальном он, несмотря на благородную кровь, вовсе не блещет умом. Нет, Квинт Сервилий Цепион не доставит нам хлопот. Пока ему в карман падают сестерции, он будет покоен и счастлив.

– Значит, основная наша цель – добыть побольше денег! – Мутил скрипнул зубами. – Клянусь всеми богами Италии, Квинт Поппедий, я и мои соплеменники испытаем огромное удовлетворение, когда сотрем Рим и римлян с лица земли!

Однако уже на следующий день Мутилу пришлось мириться с присутствием римлянина: в Бовиан прибыл Марк Ливий Друз, напавший на след Силона и желавший сообщить ему свежие новости.

Разговаривая с Силоном, Друз все же ощущал себя не в своей тарелке: Бовиан был известен как гнездо бунтарей. Оставалось надеяться, что его появление здесь не будет замечено недругами.

– Сенат назначает судей для особых комиссий.

– Неужели они всерьез задумали претворить в жизнь положения lex Licinia Mucia? – спросил Силон, отказывавшийся верить в худшее.

– Задумали, – мрачно ответил Друз. – Я прибыл, чтобы предупредить: у тебя остается шесть нундин, чтобы постараться смягчить удар. К лету комиссии начнут работу и повсюду появятся объявления, расписывающие выгоды доносительства. Алчные людишки смогут заработать по четыре, восемь, двенадцать тысяч сестерциев; кто-то основательно разбогатеет. Я согласен, что это позор, но весь народ – да-да, и патриции, и плебс! – утвердили проклятый закон почти единогласно.

– Где будет ближайшее место заседания суда? – спросил Мутил, скривившись.

– В Эсернии. Местами заседаний назначены римские или латинские колонии.

– Еще бы, куда же им еще сунуться!

Повисло молчание. Ни Мутил, ни Силон ни словом не обмолвились о войне, что встревожило Друза гораздо сильнее, чем если бы они обсуждали ее не таясь. Он знал, что вокруг плетутся заговоры, и угодил в безвыходное положение: Друз был слишком предан Риму, чтобы не выдать мятежников, прознай он о них, но одновременно дружба с Силоном препятствовала ему выпытывать что-либо о заговоре. Приходилось тщательно следить за каждым своим словом.

– Что ты нам предлагаешь предпринять? – спросил у него Мутил.

– Я уже сказал: приложить максимум усилий, чтобы смягчить удар. Убедить всех жителей римских и латинских колоний, безосновательно объявивших себя гражданами, в необходимости спасаться бегством. Им не захочется покидать обжитые места, но вы должны использовать всю силу убеждения! Если они останутся, их ждут бичевание, штраф, поражение в правах и выселение.

– Но это же чушь! – вскричал Силон, сжимая кулаки. – Пойми, Марк Ливий, так называемых лжеграждан слишком много! Риму придется прикинуть, сколько у него объявится врагов, а уж потом действовать согласно новому закону. Одно дело – задать кнута италику здесь, италику там, и совсем другое – подвергнуть экзекуции целые деревни, не говоря уже о городах! Это безумие! Страна не покорится, клянусь!

Друз зажал ладонями уши и в отчаянии покачал головой:

– Не произноси таких слов, Квинт Поппедий! Умоляю, ни единого слова, которое я мог бы расценить как измену! Ведь я не перестал быть римлянином! Я здесь с одной целью – помочь тебе по мере сил. Не втягивай меня в дела, которые, как я искренне надеюсь, не принесут плодов. Лучше заставь всех лжеграждан покинуть те места, где их ждет разоблачение, если они не уйдут сами. Причем сделай это немедленно, пока они могут спасти хоть какие-то средства, вложенные в римском или латинском поселении. Не важно, что о причине их отъезда будут знать все до единого: главное, чтобы они оказались достаточно далеко, там, где до них не доберутся. Вооруженных ополченцев слишком мало, к тому же они будут заняты охраной судей; им недосуг кидаться в погоню. Тебе есть на что уповать – на всегдашнюю нерешительность, которая охватывает сенат всякий раз, когда речь идет о тратах. В сложившейся ситуации это тебе на руку. Уведи своих людей! И позаботься, чтобы италики заплатили Риму все подати. Никто не может быть освобожден от уплаты податей на основании подложного гражданства.

– Мы так и поступим, – молвил Мутил, который, будучи самнитом, знал, как беспощадно мстят римляне. – Мы уведем людей на родину и станем приглядывать за ними.

– Хорошо, – успокоился Друз. – Уже одно это уменьшит число жертв. – Он опять заерзал на стуле. – Мне нельзя здесь оставаться, я должен уехать до полудня и добраться до наступления темноты до Касина, где пребывание Ливия Друза вызовет меньше подозрений, нежели в Бовиане. Там у меня, по крайней мере, есть земля.

– Так торопись! – воскликнул Силон. – Не хватало только, чтобы тебя обвинили в измене! Ты поступил с нами как истинный друг, и мы очень ценим это.

– Сейчас исчезну. – Друз нашел в себе силы улыбнуться. – Сперва дайте мне слово, что не начнете войну, пока есть иные пути. Я еще не утратил надежду на мирное решение проблемы, тем более что в сенате у меня нашлись могущественные единомышленники. Гай Марий вернулся из далекого путешествия; мой дядя Публий Рутилий Руф тоже принял вашу сторону. Клянусь, вскоре я постараюсь занять должность народного трибуна и уж тогда проведу через народное собрание закон о предоставлении равных прав всем жителям Италии. Сейчас из этого ничего не вышло бы: сперва надо заручиться поддержкой влиятельных людей в Риме, особенно в среде всадников. Возможно, lex Licinia Mucia еще сослужит вам добрую службу. Разобравшись, к каким последствиям он ведет, многие римляне станут относиться к италикам с большей симпатией. Конечно, путь этот болезненный и дорогостоящий, однако на этом пути среди вас появятся герои, которыми вы будете гордиться. Поэтому я голосую за.

Силон проводил его до коновязи. Друз сел на свежего коня из конюшни Мутила; тут выяснилось, что он путешествует в одиночестве.

– Марк Ливий, ехать одному очень опасно! – всполошился Силон.

– А иметь попутчика, даже раба, и того опасней, – возразил Друз. – Люди любят судачить, а я не могу дать Цепиону повод обвинять меня в плетении заговоров в Бовиане.

– Даже притом что никто из нас, предводителей италиков, не зарегистрировался как гражданин, я не смею сунуться в Рим, – проговорил Силон, глядя снизу вверх на Друза, голова которого, подсвеченная сзади солнцем, украсилась нимбом.

– Вот и не суйся, – усмехнулся Друз. – Ведь в нашем доме засел соглядатай.

– Юпитер! Ты распял его?

– На беду, мне приходится делить с ним, то есть с ней, кров: это моя девятилетняя племянница Сервилия, дочь Цепиона, – вся в отца! – Друз залился краской. – Выяснилось, что, когда ты гостил у нас в последний раз, она зашла в твою комнату, – вот почему у Цепиона появились основания назвать Гая Папия одним из инициаторов массовой лжерегистрации! Можешь сообщить ему об этом, чтобы и он знал, как италийский вопрос разделил Рим. Нам следует добиться мирного объединения всех народов, населяющих полуостров. В противном случае ни Рим, ни италики не смогут двигаться вперед.

– А ты не можешь отослать эту негодницу к ее папаше? – спросил Силон.

– Он знать ее не желает – даже за такое вероломство по отношению к моим гостям, – хотя она, наверное, надеялась, что после этого подвига он сменит гнев на милость. Я засадил ее под замок, но она все равно может сорваться с поводка и броситься к своему родителю. Так что лучше не показывайся вблизи Рима и моего дома. Если тебе понадобится срочно увидеться со мной, пошли записку, и мы встретимся в укромном месте.

– Согласен. – Уже занеся ладонь, чтобы хлопнуть скакуна Друза по спине, Силон вспомнил, что хотел сказать еще кое-что. – Передай от меня сердечный привет Ливии Друзе, Марку Порцию и, разумеется, дорогой Сервилии.

Друз посерел. Конь, повинуясь шлепку, поскакал прочь. Друз успел крикнуть через плечо:

– Она умерла! О, как мне ее недостает!

Quaestiones – специальные комиссии, созданные в соответствии с lex Licinia Mucia, – начали работать в Риме, Сполетии, Косе, Фирме-Пиценском, Эсернии, Альбе-Фуценции, Капуе, Регии, Луцерии, Пестуме и Брундизии; предполагалось, что, покончив с делами там, суды переберутся в другие центры. Комиссии не было только в Лации.

Вождям италиков, собравшимся в Грументе спустя неделю после встречи Силона и Мутила с Друзом в Бовиане, удалось вывести почти всех лжеграждан из римских и латинских колоний. Некоторые, разумеется, отказывались верить в худшее; другие, все понимая, просто не могли помыслить об отъезде из обжитых мест. На них-то и обрушились quaestiones.

Помимо председателя-консуляра и двоих сенаторов-судей, в каждой комиссии имелись писцы, по двенадцать ликторов (председатель был равен проконсулу) и по сотне вооруженных конных ополченцев из отставных кавалеристов и бывших гладиаторов, способных управлять лошадьми, пущенными в галоп.

Отбор судей происходил по жребию. Ни Гай Марий, ни Публий Рутилий Руф не попали в их число, чему не приходилось удивляться: видимо, их деревянных шариков даже не оказалось в закупоренном кувшине с водой, так что они никак не могли вылететь наружу через дырочку, когда кувшин встряхивали.

Квинт Лутаций Катул Цезарь вытянул Эсернию, великий понтифик Гней Домиций Агенобарб – Альбу-Фуценцию; принцепс сената Скавр не попал в число «счастливчиков» – в отличие от Гнея Корнелия Сципиона Назики, которому достался Брундизий, что повергло его в уныние. Метелл Пий Свиненок и Квинт Сервилий Цепион оказались среди помощников, равно как и шурин Друза – Марк Порций Катон Салониан. Сам Друз тоже остался без должности, что несказанно обрадовало его, ибо в противном случае ему пришлось бы взять самоотвод, поскольку этого требовала его совесть.

– Кто-то не побрезговал сплутовать, – поделился с ним догадкой Марий. – Если бы у них была голова на плечах, то им следовало бы, наоборот, сделать так, чтобы ты вытянул жребий и был вынужден сам разоблачить себя. В нынешней ситуации это не пошло бы тебе на пользу.

– В таком случае я рад, что они безголовые, – весело отозвался Друз.

Цензору Марку Антонию Оратору выпало председательствовать в quaestio в самом городе Риме. Это пришлось ему по душе, поскольку он знал, что найти нарушителей здесь будет куда труднее, нежели в провинции, где наблюдалась массовая подложная регистрация, а он любил головоломки. Кроме того, он предвкушал, как заработает на штрафах многие миллионы сестерциев; осведомители уже сбегались к нему со всех сторон, волоча длинные списки.

Количество уличенных зависело от места. Скажем, Катулу Цезарю очень не понравилось в Эсернии – городе, расположенном в сердце Самния, где Мутил уговорил бежать почти всех, не считая горстки самых недоверчивых, и где римские граждане и латиняне не могли сообщить ему никаких сведений. О том, чтобы самниты выдавали соплеменников, даже за большие деньги, не могло идти и речи. Поэтому с оставшимися пришлось расправиться в показательном порядке (во всяком случае, как это понимал Катул Цезарь): председатель суда нашел среди охранников особенно жестокого человека, которому и поручил наказывать виновных кнутом. Но даже такое развлечение не сделало пребывание в Эсернии менее скучным, поскольку закон предписывал разбираться с каждым новым «гражданином» по отдельности. Время чаще всего тратилось впустую: оказывалось, что очередной вызванный более здесь не проживает. Ответчик появлялся перед судом всего раз в три-четыре дня – встречи, которых Катул Цезарь просто жаждал. Трусость не была в числе его недостатков, и он не обращал внимания на гневный ропот и злобное шипение, встречавшие его повсюду, а также на открытые проявления ненависти, обращенные не только против него, но и против его судей, писцов и ликторов и даже людей из охраны. Всадники то и дело оказывались на земле из-за оборванных постромок, питьевая вода портилась, все насекомые и пауки Италии собрались в одном месте – там, где квартировали члены суда с присными, змеи облюбовали их сундуки и постели. Повсюду находили кукол, обернутых в окровавленные, вывалянные в перьях тоги, а также дохлых цыплят и кошек. Пищевые отравления стали случаться настолько часто, что председатель суда ввел обычай насильственно кормить рабов за несколько часов до того, как принимал пищу сам, а также выставлять при съестном караул.

Иначе сложилось у великого понтифика Гнея Домиция Агенобарба в Альбе-Фуценции: он оказался весьма мягкосердечен. Этот город был, подобно Эсернии, оставлен жителями, виновными в подлоге, поэтому минуло шесть дней, прежде чем перед судом предстала первая жертва. На этого человека никто не доносил, однако он был достаточно состоятельным, чтобы уплатить штраф, и стоял с гордо поднятой головой, когда великий понтифик Агенобарб отдавал распоряжение о конфискации всего его имущества в Альбе-Фуценции. Стражник, которому был вручен кнут, слишком рьяно взялся за дело, и бледный как полотно председатель распорядился прекратить избиение, когда все на расстоянии десяти шагов от распластанной жертвы было забрызгано кровью. Следующему виновному повезло больше: его бичевал уже другой стражник, и так осторожничал, что даже не рассек ему кожу. Великий понтифик, помимо прочего, обнаружил неприязнь к осведомителям, каковой не подозревал в себе прежде. К счастью, таковых оказалось не много, но все – возможно, именно из-за малой численности – были ему отвратительны. Не платить награды он не мог, зато подвергал осведомителей столь пространному и въедливому допросу относительно их собственного гражданского статуса, что те вскоре сочли за благо не высовываться. Как-то раз обвиненный в подлоге оказался отцом троих детей-уродцев, страдавших к тому же умственной отсталостью. Агенобарб сам тайком уплатил за него штраф и категорически запретил изгонять беднягу из города, где его детям жилось все же лучше, чем в сельской местности.

Итак, при одном упоминании Катула Цезаря самниты гневно плевались, зато великий понтифик Агенобарб заслужил в Альбе-Фуценции уважение, так как к марсам относились доброжелательнее, чем к самнитам. В остальных судах все складывалось по-разному: одни председатели были беспощадны, другие – снисходительны, третьи – под стать Агенобарбу. Однако ненависть к римлянам зрела повсеместно, и жертв преследований оказалось предостаточно, чтобы сцементировать желание италиков сбросить римское иго, невзирая на смертельную опасность. Ни одна из комиссий не решилась послать своих вооруженных охранников туда, где скрылись бежавшие из городов.

Единственным судьей, у которого возникли проблемы с законом, оказался Квинт Сервилий Цепион, направленный в Брундизий, под начало Гнея Сципиона Назики. Этот изнывающий от зноя, пыльный портовый городок так мало пришелся по душе Гнею Сципиону, что, не пробыв там и нескольких дней, он под предлогом недомогания (как потом оказалось, вызванного геморроем, что изрядно развеселило местный люд) заспешил обратно в Рим на лечение. Свою комиссию он оставил на Цепиона, исполнявшего без него обязанности председателя, и Метелла Пия Свиненка. Здесь, как и повсюду, виновные разбежались еще до того, как суд приступил к работе, а осведомителей нашлось не много. Людей из списков нигде не могли разыскать, и дни проходили без малейшего смысла. Наконец перед скучающими римлянами предстал-таки осведомитель, огорошивший их доносом на одного из самых уважаемых в Брундизии римских граждан. Его имя не значилось в списке новоиспеченных обманщиков, поскольку, как утверждал доносчик, он подделал гражданство еще двадцать лет тому назад.

Дотошный, как пес, вырывающий из земли тухлятину, Цепион вцепился в это дело, решив использовать его в назидательных целях. Он не погнушался применить пытки на допросе. И отказался прислушаться к испугавшемуся и протестовавшему Метеллу Пию, ибо не сомневался, что выданный ему на растерзание столп местного общества виновен. Однако затем были добыты доказательства, устранившие даже тень сомнения в том, что бедняга – именно тот, за кого себя выдает, то есть достойный уважения римский гражданин. Оскорбленный решил не давать обидчику Цепиону спуску и подал на него в суд. Цепион бросился в Рим, где лишь вдохновенная речь Красса Оратора спасла его от неприятностей. Путь обратно в Брундизий был ему отныне заказан. Гнею Сципиону Назике, изрыгавшему проклятия и призывавшему громы и молнии на голову всех до единого Сервилиев Цепионов, пришлось возвращаться туда вместо него. Для Красса же, вынужденного защищать человека, к которому он не испытывал ни малейшей симпатии, выигрыш дела не послужил утешением.

– Иногда, Квинт Муций, – сказал он своему кузену и коллеге-консулу Сцеволе, – мне хочется, чтобы в этот проклятый год консулами были кто угодно, только не мы с тобой!

Публий Рутилий Руф засел за ответное письмо в Ближнюю Испанию Луцию Корнелию Сулле. Соскучившийся по новостям старший легат умолял Рутилия Руфа не скупиться на подробности, что вполне отвечало наклонностям последнего. Он писал:

Клянусь, Луций Корнелий, никому из моих друзей, занесенных судьбой в дальние края, я не написал бы и строчки. Но ты – другое дело: переписываться с тобой – одно удовольствие, и я обещаю, что ничего не упущу.

Начну с особых quaestiones, учрежденных в соответствии с самым знаменитым законом текущего года — lex Licinia Mucia. Они столь мало популярны и причиняют такой вред самим судьям, что к концу лета все как один просто мечтали свернуть расследование под любым предлогом. И предлог не заставил себя ждать: салассы, бренны и реты начали тревожить набегами Италийскую Галлию в нижнем течении реки Пад, создав хаос между озером Бенак и долиной салассов – то есть в средней и западной частях Заальпийской Галлии. Сенат поспешил объявить чрезвычайное положение и свернуть законные репрессии против незаконных граждан. Все новоиспеченные судьи слетелись назад, в Рим, радуясь, как дети. Видимо, в отместку за свои страдания они скоренько проголосовали за то, чтобы отправить к месту событий самого Красса Оратора, дабы он и его армия усмирили восставшие племена или хотя бы выбили их из цивилизованных краев. Красс Оратор менее чем за два месяца добился поставленной цели.

Несколько дней назад Красс Оратор вернулся в Рим и привел армию на Марсово поле, поскольку войско провозгласило его императором и он хотел отпраздновать триумф. Двоюродный брат Красса, Квинт Муций Сцевола, правивший в его отсутствие один, получив депешу от вставшего лагерем полководца, немедленно созвал в храме Беллоны заседание сената. Однако о запрошенном триумфе речи не шло.

«Ерунда! – сразу сказал Сцевола. – Это же смехотворно! Разве разгон дикарей дает право на триумф?! Пока я сижу в консульском курульном кресле, этому не бывать! Как мы можем, почтив двух заслуженных военачальников калибра Гая Мария и Квинта Лутация Катула Цезаря одним триумфом на двоих, так же славить человека, победившего в какой-то стычке? Он не дал ни единого сражения! Нет, он не достоин триумфа! Старший ликтор, ступай к Луцию Лицинию и скажи ему, чтобы он расквартировал войско в капуанских казармах и явил свою жирную тушу в границах померия, где от нее может быть хоть какая-то польза!»

Вот так! Наверное, Сцевола встал не с той ноги или его выпихнула из постели жена, что, в общем-то, одно и то же. Так что Красс Оратор распустил войско и явился туда, куда требовалось, однако пользы так и не принес. Своему кузену Сцеволе он высказал все, что о нем думает, хотя ничего этим не добился.

«Глупости!» – прервал его Сцевола. (Знаешь, Луций Корнелий, порой Сцевола напоминает мне принцепса сената Скавра в его молодые годы.) «Как ты ни дорог мне, Луций Лициний, – продолжал он, – но одобрить лжетриумф я не могу!»

В итоге кузены друг с другом не разговаривают. Это не делает жизнь сената легче – они все же консулы. Впрочем, знавал я пары консулов, которые ладили еще хуже, чем Красс Оратор и Сцевола. Со временем все утрясется. Я лично сожалею, что они не поссорились до того, как изобрели lex Licinia Mucia.

Поделившись с тобой этой безделицей, я прямо не знаю, о чем бы еще рассказать. Форум в эти дни дремлет.

Однако тебе стоит узнать, что в Риме тебя не забыли. Тит Дидий – я всегда знал, что он достойный человек, – все более лестно отзывается о тебе в своих посланиях сенату.

В этой связи я бы настоятельно советовал тебе вернуться в Рим под конец следующего года, чтобы выставить свою кандидатуру на преторских выборах. Метелл Нумидийский Свин давным-давно мертв. Катул Цезарь, Сципион Назика и принцепс сената Скавр погрязли в попытках претворить в жизнь закон Лициния – Муция, хотя от него одни неприятности. Гаем Марием и всем, что его касается, мало кто интересуется. Избиратели созрели для того, чтобы проголосовать за достойного кандидата, тем более что таковых сейчас явный недобор. Луций Юлий Цезарь в этом году без всякого труда стал praetor urbanus, а брат Аврелии, Луций Котта, – pretor peregrinus. Полагаю, что ты превосходишь обоих. Тит Дидий вряд ли воспрепятствует твоему отъезду, ведь ты пробыл при нем дольше, чем это принято у старших легатов: к осени следующего года исполнится как раз четыре года, в самый раз!

В общем, поразмысли над этим хорошенько, Луций Корнелий. Я переговорил с Гаем Марием, и он встретил эту идею с воодушевлением, и не только он, но и – поверишь ли? – принцепс сената Марк Эмилий Скавр! Рождение сына, похожего на него, как маленькая капля воды на большую, совсем вскружило старику голову. Впрочем, не знаю, почему это я назвал человека одного со мной возраста стариком.

Сидя в своем кабинете в Тарраконе, Сулла смаковал каждую фразу из письма своего словоохотливого корреспондента. Сперва всеми его помыслами завладело сообщение о том, что Цецилия Метелла Далматика родила Скавру сына, и Сулла не обращал внимания на прочие, не менее важные новости и соображения, содержащиеся в письме Рутилия Руфа. Долго сидел он, горько усмехаясь и вспоминая о Далматике, но постепенно мысли Суллы переключились на преторскую должность, и он пришел к выводу, что Рутилий Руф прав. Следующий год – самое подходящее время, лучшего не предвидится. Он тоже не сомневался, что Тит Дидий не станет препятствовать его отъезду. Более того, Тит Дидий снабдит его рекомендательными письмами, которые еще больше повысят его шансы. Нет, он не завоевал в Испании венец из трав, этого знака отличия добился Квинт Серторий; однако заслуги Суллы не стали от этого меньше.

Неужели это лишь мечта? Маленькая злорадная стрела, выпущенная из лука богини Фортуны через посредство бедной Юлиллы, которая сплела для него веночек из травы, растущей на Палатине, и водрузила ему на голову, не зная о воинском смысле этой награды… Или Юлилла оказалась провидицей? Возможно, венец из трав все еще ждет своего обладателя. Только в какой войне он его завоюет? Ничего серьезного не происходит и даже не назревает. Да, обе провинции Испании по-прежнему бурлят, однако обязанности Суллы здесь не таковы, чтобы он мог претендовать на corona graminea. Тит Дидий ценит его как незаменимого специалиста по части снабжения, оружия, стратегии. Однако Титу Дидию и в голову не приходит доверить ему командование армиями. Ничего, став претором, Сулла добьется и этого и, пожалуй, сменит Тита Дидия в Ближней Испании. Богатая возможностями должность наместника – вот то, что требуется Сулле!

Сулла нуждался в деньгах. Сам он сознавал это лучше, чем кто-либо другой. Ему уже сорок пять, его время истекает. Скоро будет поздно мечтать о консульстве, что бы ни говорили люди, приводя в пример Гая Мария. Гай Марий – случай особый. Ему нет равных, даже Луций Корнелий Сулла не претендует на равенство с Марием. Для Суллы деньги означают власть – как, впрочем, и для Гая Мария. Если бы не богатство, которое тот приобрел, будучи преторианским правителем Дальней Испании, старый Цезарь-дед никогда бы не выдал за него свою Юлию, а не будь Юлии, не видать бы Марию и консульства. Деньги! Сулле нужны деньги! Поэтому он отправится в Рим, чтобы участвовать в выборах преторов, а потом вернется в Испанию – за деньгами.

В августе следующего года, после длительного молчания, Публий Рутилий Руф написал ему следующее:

Я прихворнул, Луций Корнелий, но теперь полностью выздоровел. Врачи называли мою болезнь разнообразными именами, одно другого страшнее, но сам я поставил себе диагноз «скука». Теперь же, однако, я избавился и от хвори, и от скуки, ибо в Риме происходят многообещающие события.

Во-первых, уже изучается твоя кандидатура на преторскую должность. Избиратели обеими руками за – надеюсь, тебе такое известие придется по душе. Скавр тебя по-прежнему поддерживает, что является молчаливым признанием того, что он более не считает тебя виновным в давней интрижке с его женой. Неповоротливый дуралей! Надо ему было еще тогда набраться храбрости, а не отправлять тебя в ссылку. Но Испания сослужила тебе добрую службу. Если бы Свин в свое время оказал Гаю Марию такую же поддержку, какую оказывает тебе Тит Дидий, ему было бы куда проще.

Теперь новость из-за границ. Старый Никомед Вифинский наконец-то скончался – ему было чуть ли не девяносто три года! Сын его давно умершей царицы – сам он тоже уже далеко не цыпленок, в шестьдесят три года! – вскарабкался на трон. Однако младшенький – ему пятьдесят семь, звать Сократом (старшего тоже зовут Никомедом, и он правит под именем Никомеда III) – направил в Римский сенат кляузу с требованием сместить Никомеда III – в свою, разумеется, пользу. В сенате ведутся по этому поводу высокопарные дебаты – кто говорил, что дела в дальних краях не имеют большого значения? Поднялась буча и в Каппадокии: каппадокийцы как будто сбросили с трона своего мальчишку-царя и заменили его неким Ариаратом IX. Однако этот Ариарат, как доносят, умер недавно при загадочных обстоятельствах. Мальчишка-царь и его регент по имени Гордий снова завладели браздами правления – не без помощи, разумеется, Митридата Понтийского и его армии.

Вернувшись из тех краев, Гай Марий выступил в сенате с предупреждением, что царь Митридат Понтийский – человек опасный, хоть и молодой. Однако даже те, кто соизволил прийти на это заседание, продремали все выступление Гая Мария, после чего принцепс сената Скавр рассудил, что Гай Марий преувеличивает опасность. Как выяснилось, молодой понтийский царь засыпает Скавра наивежливейшими письмами, написанными на безупречном греческом, пестрящими цитатами из Гомера, Гесиода, Эсхила, Софокла и Еврипида, не говоря уже о Менандре и Пиндаре. На этом основании Скавр сделал вывод, что Митридат представляет собой исключение на фоне остальных восточных деспотов: вместо того чтобы вливать яд в ухо собственной бабке, он, мол, увлекается классиками. Гай Марий, напротив, настаивает, что Митридат VI заморил голодом собственную мамашу, прикончил брата, царствовавшего при регентстве матери, расправился с несколькими дядьями и кузенами и в довершение всего отравил собственную сестру, на которой был вдобавок женат! Приятный молодой человек и большой ценитель классиков!

Воистину Рим переполнен лотофагами – могу поклясться, что из сказанного никто не сделает выводов. Зато на внутреннем фронте происходит кое-что более занимательное. Второй год подряд сенат, учредивший особые комиссии, занимается разбирательством массовой фальсификации римского гражданства, учиненной италиками. Однако, как и в прошлом году, отловить всех лжеграждан не представляется возможным. Число побед насчитывает несколько сотен, – следовательно, струйка поступлений в римскую казну очень тонкая. Зато, оказавшись на земле италиков без дюжины телохранителей, начинаешь чувствовать себя весьма неуютно. Никогда еще я не ощущал на себе таких взглядов, не сталкивался с таким нежеланием вести с нами дела. Конечно, италики с незапамятных времен не питают к нам любви, однако теперь, из-за этих судов, приговаривающих к плетям и конфискации имущества, они нас возненавидели. Обнадеживает только одно – жалобы казначейства: штрафы не покрывают даже расходов на содержание вне Рима десяти сенаторских троек. Мы с Гаем Марием намерены под конец года представить в сенате законопроект об отмене lex Licinia Mucia ввиду его бесполезности и накладности для государства.

Юный отпрыск плебейского рода Сульпициев по имени Публий Сульпиций Руф осмелился подать в суд на Гая Норбана, обвиняя его в измене, на том основании, что он отправил в ссылку Квинта Сервилия Цепиона, опозорившего свое имя кражей золота Толозы и бездарностью при Аравсионе. Через голову плебейского собрания – прямиком в суд, разбирающий обвинения в измене! Молодой Сульпиций неразлучен с теперешним Цепионом, что говорит о его испорченности. В общем, защитником выступил Антоний Оратор, речь которого была, на мой взгляд, самой блестящей за всю его карьеру. Присяжные оправдали Норбана, и тот показал Сульпицию и Цепиону язык. Прилагаю текст Антониевой речи – наслаждайся.

Что касается другого Оратора, Луция Лициния Красса, то мужьям двух его дочерей не одинаково повезло с потомством. Сын Сципиона Назики, тоже Сципион Назика, разжился сыном, нареченным, естественно, так же. Его Лициния не вызывает нареканий: у них к тому же есть еще и дочь. Зато Лициния, вышедшая замуж за Метелла Пия Свиненка, оказалась не так удачлива: в том доме все хватаются за головы, ибо вторая Лициния пока бездетна. Моя племянница Ливия Друза родила под конец прошлого года дочь, названную, конечно же, Порцией, – обладательницу рыжей головки, напоминающей стог сена, охваченный пожаром. Ливия Друза по-прежнему души не чает в своем Катоне Салониане, который этого вполне заслуживает. Она еще порадует нас новыми римлянами!

Я не сижу на месте, но какой в этом прок? В этом году наши эдилы – родственники: мой племянник Марк Ливий Друз – один из плебейских эдилов (его напарник – сказочно богатое ничтожество по имени Реммий), а его зятек Катон Салониан – курульный эдил. Поглядим на их игры!

Семейные вести. Бедняжка Аврелия по-прежнему живет одна в Субуре, однако мы надеемся, что Гай Юлий объявится дома хотя бы в следующем году – или годом позже… Его брат Секст стал в этом году претором, а скоро настанет черед и Гая Юлия. Цезарю-младшему, как его зовут в семье, уже исполнилось пять лет; он отлично читает и пишет. Причем как читает! Подсунь ему любую галиматью, которую ты сам же только что накропал, – и он глотает ее, не подавившись. На такое и взрослые, по-моему, не способны, а этот пятилетний молокосос делает из всех нас болванов. Притом что за миловидное дитя! Но совсем не избалованное. На мой взгляд, Аврелия с ним слишком строга.

Больше ничего не могу придумать, Луций Корнелий. Поторапливайся домой! Я уже чувствую, что тебя ждет преторское курульное кресло.

Луций Корнелий Сулла и впрямь заторопился домой, окрыленный надеждой, но в то же время терзаемый сомнениями. Несмотря на неугасшую страсть к своему давнему любимцу, Сулла отказался впустить к себе в дом Метробия, ставшего звездой трагической сцены, когда тот явился к нему как клиент. Это был год Суллы. Если он потерпит неудачу, значит богиня Фортуна навсегда отвернулась от него; он не станет сердить эту капризную матрону, которая не одобряет слишком пылких увлечений. Так что прощай, Метробий!

Проведя немного времени с детьми, он все-таки нанес визит Аврелии. Дети Суллы так выросли, что он с трудом сдержал слезы: жена Скавра, глупая девчонка, украла у него четыре года их жизни! Корнелии Сулле шел четырнадцатый год, и хрупкой красотой, уже способной вскружить немало голов, она пошла в мать, а вьющимися рыжевато-золотистыми волосами – в Суллу. По словам Элии, у нее уже начались месячные; под тканью угадывалась волнующая грудь. Глядя на нее, Сулла почувствовал себя старым – совершенно новое для него, непрошеное чувство. Однако девочка вовремя улыбнулась ему колдовской улыбкой Юлиллы, бросилась на шею, оказавшись почти одного с ним роста, и осыпала его лицо поцелуями. Сыну Суллы исполнилось двенадцать. Внешностью он пошел в Цезарей: золотистые волосы, голубые глаза, удлиненное лицо, длинный нос. Высокий, тонкий, но с развитой мускулатурой.

В этом мальчике Сулла наконец-то обрел друга, какого у него не было никогда прежде; сын любил его безграничной, чистой, невинной любовью – и все мысли отца были обращены к нему, хотя ему следовало бы сосредоточиться на обольщении избирателей. Сулла-младший, еще не снявший мальчишеской тоги с пурпурной каймой и носящий на шее от сглаза буллу, повсюду следовал за отцом, почтительно отступая в сторону и вслушиваясь в каждое слово, когда Сулла вступал в беседу со знакомыми. Воротившись домой, они садились в кабинете Суллы и обсуждали прошедший день, людей, настроение Форума.

Однако Сулла не взял с собой сына в Субуру. Направляясь туда, он удивленно крутил головой, слыша приветствия и чувствуя одобрительно хлопающие его по спине ладони. Наконец-то он обрел известность! Сочтя эти встречи добрым предзнаменованием, он постучался в дверь Аврелии, ощущая себя гораздо увереннее. Управляющий Евтих незамедлительно впустил его в дом. Не ведая стыда, Сулла не ощущал ни малейшего смущения, пока дожидался хозяйку в гостиной; завидя ее, он как ни в чем не бывало поднял руку в знак приветствия, сопроводив жест улыбкой. Она улыбнулась ему в ответ. Как мало она изменилась! И как сильно! Сколько ей теперь лет? Двадцать девять? Тридцать? Прекрасная Елена Троянская была бы посрамлена: перед Суллой предстало воплощение красоты. Глаза Аврелии стали больше, черные ресницы – гуще, кожа – еще более гладкой и пленительной, удивительные достоинство и горделивость, с какими она шествовала по жизни, – еще заметнее.

– Прощен ли я? – спросил Сулла, стискивая ее ладонь.

– Конечно прощен, Луций Корнелий! Как я могу вечно злиться на тебя, особенно когда слабость проявила я сама?

– Может быть, попробовать еще разок? – спросил он, не теряя надежды.

– Нет, благодарю, – ответила Аврелия, усаживаясь. – Хочешь вина?

– Пожалуй. – Он огляделся. – Ты по-прежнему одна, Аврелия?

– По-прежнему. И могу тебя заверить, совершенно счастлива.

– Никогда в жизни не встречал более совершенной натуры. Если бы не один маленький эпизод, я решил бы, что ты не человек – или сверхчеловек. Я рад, что это случилось. Разве можно поддерживать дружбу с богиней?

– Или с демоном – да, Луций Корнелий?

– Ладно, – усмехнулся он, – твоя взяла.

Слуга принес и разлил вино. Поднося кубок к губам, Сулла поглядывал на Аврелию, ждавшую, когда со дна ее кубка перестанут подниматься пузырьки. Возможно, благодаря дружбе с сыном Сулла сделался более проницательным: его взгляд проникал в окно ее души и погружался в глубины ее существа, где все сложности оказались разложены по полочкам, снабженные этикетками.

– О, – воскликнул он, – никакой защитной маски! Ты именно такая, какой кажешься.

– Надеюсь, – с улыбкой отозвалась она.

– Чаще всего мы – не такие, Аврелия.

– Ты, во всяком случае, совсем не такой.

– Что же, по-твоему, скрывается за моей личиной?

Она выразительно покачала головой:

– Позволь оставить мои мысли при себе, Луций Корнелий. Что-то подсказывает мне, так будет безопаснее.

– Безопаснее?

Аврелия пожала плечами:

– Сама не знаю, почему у меня вырвалось это слово. То ли предчувствие, то ли что-то очень давнее – последнее более вероятно. Меня не посещают предчувствия – для них я слишком приземленная.

– Как поживают твои дети? – осведомился Сулла, решив перевести разговор на более нейтральную тему.

– Может быть, хочешь взглянуть сам?

– А верно! Собственные дети меня удивили, можешь мне поверить. Не знаю, удастся ли мне сохранить хладнокровие при встрече с Марком Эмилием Скавром. Четыре года, Аврелия! Они уже почти взрослые – а меня не было рядом с ними, пока они росли!

– Так чаще всего и происходит с римлянами нашего сословия, Луций Корнелий. Даже если бы не случилось этой истории с Далматикой, судьба все равно поманила бы тебя куда-нибудь вдаль, и надолго. Так что радуйся обществу детей, пока у тебя есть эта возможность; не ропщи, раз ничего не можешь изменить.

Его светлые брови, которые он подкрашивал, вопросительно изогнулись.

– В моей жизни набралось слишком много такого, что мне хотелось бы изменить. В этом все дело, Аврелия. Слишком о многом приходится сожалеть.

– Сожалей, если ничего не можешь с собой поделать, но не позволяй прошлому портить настоящее и будущее. – Это был добрый практический совет. – В противном случае прошлое будет вечно преследовать тебя. Я уже неоднократно говорила, что тебе предстоит еще долгий путь. Гонка только началась.

– Таково твое мнение?

– Ничуть в этом не сомневаюсь.

К взрослым присоединились трое детей, все – вылитые Цезари. Юлии Старшей, именуемой Лией, было десять лет, Юлии Младшей – Ю-ю – около восьми. Обе девочки были рослые, худенькие, изящные; обе походили на почившую жену Суллы Юлиллу, за исключением глаз – дети удались голубоглазые. Юному Цезарю исполнилось шесть. Сулла недоумевал, как может этот мальчик затмевать красотой своих сестер. Красота эта была, разумеется, чисто римской: Цезари – стопроцентные римляне. Сулла припомнил, что способностями этого ребенка восторгался в письме Публий Рутилий Руф. Наверное, мальчик необыкновенно умен. Однако мало ли что может стрястись с юным Цезарем, от чего пламень его разума потускнеет…

– Дети, это Луций Корнелий Сулла, – сказала Аврелия.

Девочки пробормотали слова приветствия, мальчик же улыбнулся так ослепительно, что Сулла затаил дыхание; еще никогда со времен первой встречи с Метробием он не ощущал ничего подобного. Глаза, заглянувшие в самую глубину его существа, походили на его собственные – такие же светло-голубые, с темной каймой. Они светились умом. «Таким стал бы и я, если бы моя мать походила на эту чудесную Аврелию, а отец не оказался отвратительным пьяницей, – мелькнуло в голове у Суллы. – Это лицо и эти мозги способны поджечь Афины».

– Говорят, мальчик, что ты весьма умен, – промолвил Сулла.

Ребенок засмеялся:

– Значит, ты не разговаривал с Марком Антонием Гнифоном.

– Кто это такой?

– Мой наставник, Луций Корнелий.

– Разве твоя мать не могла оставаться твоей наставницей еще два-три года?

– По-моему, я сводил ее с ума своими вопросами, еще когда был маленьким. Поэтому она отдала меня наставнику.

– Маленьким? Но ты и сейчас такой.

– Более маленьким, – невозмутимо поправился юный Цезарь.

– Скороспелка, – сделал заключение Сулла.

– Пожалуйста, не говори так!

– А что? Неужели в шесть лет ты знаешь все оттенки значения этого слова?

– Ну, достаточно знать, что так называют девчонок, подражающих своим бабкам.

– Вот оно что! – заинтересовался Сулла. – Эту премудрость ты почерпнул не из книжек. Значит, ты наблюдателен, глаза дают тебе пищу для умозаключений.

– Естественно, – удивленно кивнул юный Цезарь.

– Достаточно! Уходите, все трое! – распорядилась Аврелия.

Прежде чем дети исчезли за дверью, юный Цезарь успел пленительно улыбнуться Сулле через плечо; лишь поймав негодующий материнский взгляд, он шмыгнул прочь.

– Если он не перегорит, быть ему украшением нашего класса или занозой в пятке, – проговорил Сулла.

– Лучше пускай будет украшением, – молвила Аврелия.

– Какие могут быть сомнения? – Сулла усмехнулся.

– Итак, ты выдвигаешь свою кандидатуру в преторы, – сменила тему Аврелия, уверенная, что Сулла устал от детей.

– Да.

– Дядя Публий считает, что тебя ждет успех.

– Будем надеяться, что он – Тиресий, а не Кассандра.

Так и оказалось: после подсчетов голосов выяснилось, что Сулла не только прошел в преторы, но и, опередив остальных, получил должность praetor urbanus. Хотя обыкновенно обязанности городского претора ограничивались судебными разбирательствами, он имел власть (в отсутствие обоих консулов или при их недееспособности) действовать in loco consularis, то есть оборонять Рим и командовать войсками в случае нападения, а также предлагать законопроекты и распоряжаться казной.

Весть о том, что ему предстоит быть городским претором, сильно опечалила Суллу: ведь городской претор не мог отлучаться из Рима больше чем на десять дней. Сулле придется торчать в Риме, среди соблазнов прежней жизни, в одном и том же доме, как женщине, – о, как он ненавидел такую долю! Зато теперь у него появилась поддержка, на какую он никогда прежде не рассчитывал, – его родной сын. Сулла-младший будет его другом; он сможет помогать ему на Форуме. Вечером ему будет с кем обсудить события дня и посмеяться. Мальчик очень похож на своего двоюродного брата, юного Цезаря! Во всяком случае, внешностью. К тому же у парня неплохие мозги, хотя и не такие блестящие. Сулла чувствовал, что ему вряд ли пришлось бы по душе, если бы его сын был так же умен, как Цезарь.

Выборы сопровождались еще одной неожиданностью, затмившей даже первенство Суллы в преторском списке и развеселившей тех, кто не был напрямую замешан в событиях. Луций Марций Филипп баллотировался в консулы, убежденный, что среди малопривлекательных кандидатур его собственная будет сиять как жемчужина. Однако первое место досталось младшему брату цензора Луция Валерия Флакка – Гаю Валерию Флакку. С этим еще можно было смириться: Валерии Флакки принадлежали к патрициям, семья их пользовалась влиянием. Однако младшим консулом стал не кто иной, как «новый человек» Марк Геренний! Гневные возгласы Филиппа разносились по всему Форуму, пугая даже завсегдатаев. Никто не сомневался, где зарыта собака: все дело было в памятных замечаниях Публия Рутилия Руфа, когда он выступал в пользу смягчения lex Licinia Mucia. До этого выступления никто и не вспоминал, как Гай Марий купил Филиппа, избранного народным трибуном. Но между речью Публия Рутилия Руфа и консульскими выборами минуло слишком мало времени, чтобы неприглядная история успела забыться.

– Рутилий Руф еще у меня поплатится! – пообещал Филипп Цепиону.

– И у меня! – ответил Цепион.

Ближе к концу года Ливия Друза разродилась еще одним сынишкой – Марком Порцием Катоном Салонианом-младшим, худеньким и крикливым, с отцовскими рыжими волосами, длинной шеей и таким носом, что он казался на личике новорожденного совершенно неуместным, как клюв. Он шел ягодицами вперед и отказывался помогать матери разрешиться от бремени, из-за чего роды затянулись и были очень тяжкими.

– Зато он легко отделался, госпожа, – заявил Аполлодор Сицилиец. – Ни травм, ни синяков. – По лицу лекаря-грека скользнула улыбка. – Но если он и впредь будет вести себя так же, как при родах, то поостерегись, госпожа: из него вырастет трудный человек.

Ливия Друза была слишком измучена и в ответ лишь слабо улыбнулась. Впервые она поймала себя на мысли, что детей ей, пожалуй, хватит.

Прошло несколько дней, прежде чем другие дети получили дозволение увидеть мать. Все это время Кратипп самостоятельно заправлял в доме, обязанности хозяйки которого исполняла теперь Ливия Друза.

Как можно было предвидеть, Сервилия не пошла дальше дверей, отказавшись признавать нового брата. Лилла, наслушавшаяся за эти несколько дней речей старшей сестры, сперва держалась поодаль, но потом уступила и принялась целовать крохотное существо, свернувшееся калачиком у матери на руках. Порция, именуемая в доме Порцеллой, была еще слишком мала (ей был год и два месяца), чтобы участвовать в церемонии, зато трехлетний Цепион пришел в восторг: он не мог налюбоваться на новорожденного братишку, ему хотелось держать малыша на руках, баюкать, целовать.

– Он будет моим, – пообещал Цепион, отбиваясь от няньки, попытавшейся унять его.

– Отдаю его тебе, Квинт, – сказала Ливия Друза, возблагодарившая судьбу за то, что хоть один из родственников Катона-младшего проникся к нему симпатией. – Ты будешь за него отвечать.

Отказываясь двигаться дальше, Сервилия все же не отходила от двери. Когда Лилла и Цепион удалились, она приблизилась к кровати, насмешливо взирая на мать, словно находя удовлетворение в ее измождении.

– Ты умрешь, – молвила она с чувством превосходства.

У Ливии Друзы перехватило дыхание.

– Глупости! – отрезала она.

– Нет, умрешь! – настаивала десятилетняя мучительница. – Раз я этого пожелала, так тому и быть. Так было и с тетей Сервилией, когда я пожелала ей смерти.

– Говорить такое – глупо и бесчеловечно, – ответила ее мать, сердце которой бешено билось. – Одного желания мало, чтобы что-то произошло, Сервилия. Если твое пожелание сбылось, то это просто совпадение. Судьба и Фортуна определяют нашу участь, при чем тут ты? Ты еще слишком мала, чтобы они обращали на тебя внимание.

– Все равно ты меня не переубедишь. У меня дурной глаз: когда я желаю людям смерти, они умирают, – радостно объяснила девочка и упорхнула.

После ее ухода Ливия Друза закрыла глаза. Она плохо себя чувствовала с той самой минуты, как родился Катон-младший. И все же она не могла поверить, что в этом есть вина Сервилии. Во всяком случае, она убеждала себя в этом изо всех сил.

Однако день ото дня ей становилось все хуже. Для Катона-младшего пришлось найти кормилицу, и его забрали у матери. Маленький Цепион получил возможность хлопотать над братиком.

– Я опасаюсь за ее жизнь, Марк Ливий, – предупредил Друза Аполлодор Сицилиец. – Кровотечение не слишком сильное, однако оно никак не останавливается. У нее жар, вместе с кровью из нее выходит гной.

– О, что же такое творится с моей жизнью! – вскричал Друз, утирая слезы. – Почему все вокруг умирают?

На этот вопрос он не получил ответа. Друз не поверил в дурной глаз Сервилии, о котором ему поведал ненавидящий девочку Кратипп. Тем временем состояние Ливии Друзы ухудшалось.

Друз горестно подумал о том, что все остальные женщины в доме – рабыни. Катон Салониан проводил с женой почти все время, зато Сервилию к ней не пускали; Друзу и Катону казалось, что Ливия Друза ищет кого-то и не может найти. Уж не Сервилию ли, покойную жену Друза? При этой мысли Марк Ливий снова разрыдался.

На следующий день он отправился с визитом в дом, где не бывал никогда прежде: дом принадлежал Мамерку Эмилию Лепиду Ливиану, его брату. Правда, отец уверял Друза, что Мамерк ему не сын. Сколько лет минуло с тех пор! Примут ли его здесь?

– Я хочу поговорить с Корнелией, – заявил он.

Привратник, уже разинувший рот, чтобы сообщить, что хозяин отсутствует, не издал ни звука и только кивнул. Друза провели в атрий, где он приготовился ждать.

Он не узнал пожилую женщину, появившуюся перед ним: ее седые волосы были связаны в небрежный пучок, одежда не сочеталась по цвету, тело обрюзгло, лицо показалось Друзу отталкивающим. Друз догадался, кого она ему напоминает: бюсты Сципиона Африканского, во множестве украшавшие Форум. Удивляться не приходилось: она состояла с ним в близком родстве.

– Марк Ливий? – спросила она глубоким, мелодичным голосом.

– Да, – отозвался он, не зная, как продолжить.

– Как ты похож на отца! – молвила пожилая матрона без тени неприязни. Присев на край ложа, она указала ему на кресло. – Присядь и ты, сын.

– Наверное, ты недоумеваешь, что привело меня сюда, – проговорил он, борясь с комком в горле. Лицо его перекосилось, он отчаянно старался не разрыдаться в ее присутствии.

– Что-то очень серьезное, – ответила она, – в этом нет сомнений.

– Сестра… Она умирает.

Корнелия изменилась в лице и тут же встала:

– Значит, нам нельзя терять времени, Марк Ливий. Дай только скажу невестке, что происходит, – и я в твоем распоряжении.

Для него стало новостью, что у нее есть невестка; наверное, и она не слышала, что он овдовел. Брата Мамерка он знал в лицо, поскольку иногда видел его на Форуме, но они никогда не беседовали. Разница в возрасте в десять лет означала, что Мамерк еще слишком молод для сенатора. Однако он вроде бы женат…

– Значит, у тебя есть невестка, – сказал он матери, выходя из дому следом за ней.

– С недавних пор, – ответила Корнелия неожиданно бесцветным голосом. – В прошлом году Мамерк женился на одной из дочерей Аппия Клавдия Пульхра.

– Моя жена умерла, – резко сказал Друз.

– Слыхала. Мне надо было тебя навестить – прости, что я не сделала этого. Просто я подумала, что меня вряд ли захотят увидеть в минуту скорби, а я – женщина гордая. Даже слишком.

– Наверное, мне надо было прийти к тебе самому.

– Может быть.

– Мне это и в голову не пришло.

Корнелия горько усмехнулась:

– Тебя можно понять. Однако забавно, что ты способен пожертвовать гордостью ради сестры, но не ради себя.

– Так принято. По крайней мере, в нашем кругу.

– Как долго осталось жить моей дочери?

– Мы ничего не знаем. Врачи опасаются худшего, но она борется. При этом ее обуревает страх. Не знаю, что ее так пугает. Ведь римляне не страшатся смерти.

– Просто мы убеждаем себя в этом, Марк Ливий. Однако за показным бесстрашием всегда кроется ужас перед неведомым.

– Разве смерть – неведомое?

– А ты иного мнения? Тем сильнее страх, чем слаще жизнь.

– Наверное – иногда…

Корнелия откашлялась.

– Почему бы тебе не называть меня мамой?

– Зачем? Ты оставила нас, когда мне было десять лет, а сестре – пять.

– Потому что я больше ни минуты не могла жить с этим человеком.

– Что неудивительно, – сухо отозвался Друз. – Он был не из тех, кому в гнездо можно подбросить кукушонка.

– Ты имеешь в виду Мамерка?

– А кого же еще?

– Он – твой родной брат, Марк Ливий.

– То же самое твердит дочери о своем сыне моя сестра, – молвил Друз. – Но достаточно всего раз взглянуть на маленького Цепиона, чтобы даже круглый дурак сообразил, чей он отпрыск.

– Тогда тебе стоит взглянуть на Мамерка повнимательнее. Он – настоящий Ливий Друз, а не Корнелий Сципион. – Помолчав, она добавила: – И не Эмилий Лепид.

Перед ними вырос дом Друза. Войдя, Корнелия растерянно огляделась:

– Никогда не видела этого дома. Твой отец и впрямь обладал вкусом.

– Но ему, к сожалению, недоставало человеческого тепла, – горько ответил Друз.

Мать искоса взглянула на сына, но промолчала.

Повлияло ли проклятие Сервилии на планы судьбы и Фортуны или нет, но Ливия Друза поверила в злой глаз дочери. Она понимала, что умирает, и не могла найти иной причины. Она произвела на свет четверых детей без малейших затруднений, почему же пятое дитя должно ее погубить? Всякому известно, что каждый последующий плод вынашивается легче предыдущего.

При появлении в дверях грузной старой женщины Ливия Друза широко раскрыла глаза, недоумевая, кому пришло в голову заставлять ее расходовать угасающую энергию на общение с какой-то незнакомкой. Но незнакомка кинулась к ней, широко раскинув руки.

– Я – твоя мать, Ливия Друза, – проговорила она и, присев на кровать, заключила свою девочку в жаркие объятия.

Обе зарыдали, не вынеся неожиданности встречи и мысли о стольких потерянных годах; затем, устроив дочь поудобнее, Корнелия пересела в придвинутое к самой кровати кресло. Уже начавший туманиться взор Ливии Друзы впился в простоватые черты, отличающие всех Сципионов, старушечий наряд, небрежную прическу. В этом взоре сквозило недоумение.

– Я-то представляла тебя красавицей, мама, – призналась она.

– Ты хочешь сказать, роковой погубительницей мужчин.

– Отец, даже брат…

Корнелия погладила ее худую руку и улыбнулась:

– О, они – Ливии Друзы, что тут еще скажешь? А я люблю жизнь, девочка! И всегда любила. Люблю смеяться, не слишком серьезно отношусь ко всему вокруг. Среди моих друзей хватало и мужчин, и женщин. Но – друзей! Однако в Риме у женщины не может быть друзей-мужчин без того, чтобы полгорода не решило, что у нее на уме не только приятельское общение. Как оказалось, того же мнения придерживался твой отец. Мой муж. А я все равно не хотела отказываться от друзей – и мужчин, и женщин. При этом я не могла мириться со сплетнями и с тем, что твой отец неизменно верил всему, что болтали о его жене. Он ни разу не принял мою сторону!

– Значит, у тебя так и не было любовников? – спросила Ливия Друза.

– Не было, пока я жила с твоим отцом. Я стала жертвой злых сплетен. И все-таки я поняла, что если останусь с мужем, то погибну. Поэтому после рождения Мамерка я не стала разубеждать мужа, когда он вообразил, будто мальчик приходится сыном старому Мамерку Эмилию Лепиду, одному из моих ближайших друзей. Хотя он не был моим любовником, как, впрочем, и все остальные. Когда старый Мамерк предложил усыновить мое дитя, твой отец немедленно согласился – при условии, что и я покину его дом. Однако он так и не развелся со мной – не странно ли? Старый Мамерк был вдовцом, поэтому он с радостью принял у себя мать усыновленного ребенка. В его доме я была гораздо счастливее, Ливия Друза, и жила со старым Мамерком как его жена, пока он не умер.

Ливия Друза заставила себя приподнять голову от подушки:

– А я была уверена, что ты потеряла счет любовникам!

– Так оно и было, милое дитя, но уже после смерти Мамерка. Целые дюжины! Однако, да будет тебе известно, любовники надоедают. Они – всегда лишь способ изучения человеческой натуры в отсутствие сильной привязанности. Наступает день просветления – и ты понимаешь, что любовная связь доставляет больше хлопот, чем она того стоит, и что-то неуловимое, чего тебе недостает, так и не найдено. С последним любовником я рассталась много лет назад. Мне больше по душе жить с сыном и наслаждаться обществом друзей. Во всяком случае, так обстояло дело до его женитьбы. – Она скривилась. – Невестка мне не по нраву.

– Мама, я умираю! Теперь я тебя никогда не узнаю!

– Лучше что-то, чем совсем ничего, Ливия Друза. Не стоит во всем винить брата. – Корнелия не испытывала колебаний, говоря чистую правду. – Оставив твоего отца, я не делала попыток увидеться с тобой или с твоим братом Марком. Могла бы, но не делала… – Она выпрямилась и ободряюще улыбнулась дочери. – Кто это сказал, что ты умираешь? С тех пор как ты родила своего ребеночка, минуло уже почти два месяца. Что-то долго он тебя убивает!

– Я умираю не из-за него, – прошептала Ливия Друза. – Меня сглазили.

От удивления Корнелия разинула рот.

– Сглазили? О, Ливия Друза, это же небылицы! Такого не бывает.

– Нет, бывает.

– Не бывает, дитя мое! И кто способен так люто ненавидеть тебя? Уж не бывший ли твой муженек?

– Нет, он обо мне даже не вспоминает.

– Тогда кто же?

Однако Ливия Друза затряслась, не желая отвечать.

– Нет, скажи! – Повелительные нотки в голосе матери выдавали в ней представительницу рода Сципионов.

Больная скорее выдохнула, нежели произнесла вслух имя дочери:

– Сервилия…

– Сервилия? – Корнелия усиленно соображала, сведя на переносице брови. – А-а, дочь от первого мужа?

– Да.

– Понятно. – Она потрепала Ливию Друзу по руке. – Не стану тебя обижать, виня в этой беде единственно твое воображение, однако тебе следует побороть страх. Зачем доставлять девчонке такое удовольствие?

Заметив на полу тень, Корнелия обернулась и, узрев в дверях высокого рыжеволосого мужчину, одарила его приветливой улыбкой.

– Ты, наверное, Марк Порций, – сказала она, вставая. – Я – мать Ливии Друзы. Только что мы беседовали с твоей женой по душам. Пригляди-ка за ней, а я схожу за ее братом.

Проходя между колоннами, она наконец разыскала старшего сына, который сидел пригорюнившись у фонтанчика.

– Марк Ливий! – решительно окликнула она его. – Знал ли ты, что твоя сестра уверена, что ее сглазили?

– Не может быть! – Друз был потрясен.

– Еще как может! Будто бы ее сглазила собственная дочь по имени Сервилия.

Он поджал губы:

– Понимаю…

– Ты как будто не удивлен, сын мой?

– Уже нет. Этот ребенок представляет нешуточную опасность. Держать ее в этом доме – все равно что оказывать гостеприимство Сфинксу, чудовищу, способному осуществить самые зловредные замыслы.

– Неужели Ливия Друза и впрямь может умереть, поверив, что ее прокляли?

Друз покачал головой.

– Мама, – произнес он, сам не замечая, как с его губ сорвалось это слово, – Ливия Друза умирает от недуга, вызванного последними родами. Таково мнение лекарей, которым я верю. Ее состояние ухудшается с каждым днем. Ты не почувствовала, какой запах стоит в ее комнате?

– Конечно почувствовала. Однако она, по-моему, относит все на счет проклятия.

– Сейчас приведу девчонку, – решил Друз и встал.

– Признаюсь, мне хочется на нее взглянуть, – молвила Корнелия, усаживаясь на место сына. Ей было о чем подумать в ожидании внучки: нечаянно сорвавшееся с губ сына слово «мама» занимало сейчас все ее мысли.

…Маленькая, очень смуглая, красивая какой-то загадочной красотой, при этом горящая таким огнем, наполненная такой силой, что бабушка уподобила ее дому, построенному над жерлом огнедышащего вулкана. В один прекрасный день раздастся взрыв, крыша взовьется в воздух, и Сервилия предстанет миру во всей своей истинной красе. Яд и ураган! Что же послужило причиной ее несчастья?

– Сервилия, познакомься со своей бабушкой Корнелией, – сказал Друз, не отпуская плеча племянницы.

Сервилия фыркнула и ничего не ответила.

– Я только что побывала у твоей матери, – сказала бабушка. – Ты знаешь, что она воображает, будто ты ее прокляла?

– Да? Вот и хорошо, – ответила Сервилия. – Я ее действительно прокляла.

– Ясно. Спасибо, – ответила бабушка и бесстрастно махнула рукой. – Возвращайся в детскую!

Отведя племянницу и вернувшись к матери, Друз не смог скрыть удовлетворения.

– Блестяще! – сказал он, садясь. – Ты хорошо поставила ее на место!

– Сервилию никто и никогда не сможет поставить на место, – в задумчивости откликнулась Корнелия. – Разве что мужчина.

– Ее отцу это удалось.

– А, понимаю… Я слышала, что он отказался признавать своих детей.

– Так и есть. Остальные были слишком малы, чтобы сокрушаться. Зато для Сервилии это стало ударом, – во всяком случае, так мне кажется. С ней никогда ничего не знаешь наверняка, мама: она так же скрытна, как и опасна.

– Бедненькая! – посочувствовала бабушка.

– Ха! – отозвался Друз.

В этот момент перед ними предстал Кратипп, объявивший о визите Мамерка Эмилия Лепида Ливиана.

Мамерк очень походил внешностью на Друза, однако ему недоставало властности, которую все отмечали в Друзе. Ему исполнилось всего двадцать семь лет, в то время как Друзу – тридцать семь; за его плечами не было блестящей адвокатской карьеры, ему не предсказывали громкого политического будущего. Зато его отличала спокойная уверенность, которой недоставало старшему брату. А то, что бедняге Друзу пришлось постигать без посторонней помощи после битвы при Аравсионе, было при Мамерке с самого рождения благодаря матери, истинной Корнелии из ветви Сципионов – незашоренной, образованной, пытливой.

Корнелия подвинулась, освобождая местечко для Мамерка, который поник, видя, что Друз не обращается к нему с приветствием, а только испытующе смотрит на него.

– Не хмурься, Марк Ливий, – обратилась к Друзу мать. – Вы – родные братья. Поэтому вам суждено стать хорошими друзьями.

– Я никогда не сомневался в степени нашего родства, – проговорил Мамерк.

– Зато я сомневался, – мрачно бросил Друз. – Где же правда, мама? В твоих сегодняшних словах или в уверениях отца?

– В моих словах. То, что я сказала твоему отцу, помогло мне обрести свободу. Я не оправдываю своего поступка: наверное, я была именно такой, какой ты меня считал, Марк Ливий, если не хуже, хотя и по иным причинам, чем ты полагал. – Она пожала плечами. – У меня нет привычки роптать, я живу в настоящем и в будущем, в прошлом же – никогда.

Друз протянул брату правую руку и улыбнулся:

– Добро пожаловать в мой дом, Мамерк Эмилий.

Мамерк стиснул его руку, а потом поцеловал брата в губы.

– Мамерк, – проговорил он срывающимся голосом, – просто Мамерк… Я – единственный римлянин, носящий это имя, так что зови меня просто Мамерком.

– Наша сестра умирает, – молвил Друз, не отпуская руки брата и усаживая его рядом с собой.

– О, какое несчастье… Я ничего не знал!

– Разве Клавдия тебе не говорила? – взвилась мать. – А ведь я все подробно ей растолковала.

– Нет, просто сказала, что ты убежала с Марком Ливием.

У Корнелии созрело важное решение: она понимала, что назрело новое бегство.

– Марк Ливий, – заговорила она, не обращая внимания на наворачивающиеся на ее глаза слезы, – все последние двадцать семь лет я целиком отдавала себя твоему брату. Мне не суждено было знать свою дочь. Теперь я вижу, что ты и Марк Порций остаетесь с шестью детьми и без единой женщины в доме – разве что ты замыслил новую женитьбу…

Друз выразительно покрутил головой:

– Нет, мама, ничего подобного у меня и в мыслях нет.

– Тогда, если ты этого хочешь, я переберусь сюда, чтобы присматривать за детьми!

– Хочу! – ответил Друз и снова улыбнулся брату. – Я рад прибавлению в семействе.

Ливия Друза умерла в тот день, когда Катону-младшему исполнилось два месяца. В некотором смысле это была безмятежная кончина, ибо, зная о приближающейся смерти, она делала все, что было в ее убывающих силах, чтобы ее уход не стал трагедией для тех, кого она оставляла. Присутствие матери стало для нее огромным утешением, так как она знала, что ее дети будут расти окруженные любовью и заботой. Черпая у Корнелии силы (та не давала Сервилии попадаться на глаза матери), она смирилась с неминуемой кончиной и больше не думала о проклятии и сглазе. Куда важнее была судьба обреченных на жизнь.

Она непрестанно осыпала Катона Салониана словами любви и утешения, поручениями и пожеланиями. Его лицо она видела перед собой в последние минуты, его руку она сжимала из последних сил, его любовью успокаивалась навеки ее душа. Не забыла она проститься и с братом Друзом, которому также адресовала слова любви и ободрения. Из детей она захотела взглянуть перед смертью только на маленького Цепиона.

– Позаботься о своем братике Катоне, – прошептала она и поцеловала мальчугана пылающими губами.

– Позаботься о моих детях, – попросила она напоследок мать.

Катону же Салониану она сказала:

– Я не знала, что Пенелопа умерла прежде Одиссея.

Это были ее последние слова.

Тигран узнал о приближении Суллы еще до того, как получил послания, но не спешил что-либо предпринимать. Что понадобилось Риму восточнее Евфрата? В мирные намерения Тигран, конечно, не верил, но численность армии Суллы позволяла не опасаться серьезного вторжения. Главный вопрос состоял в том, наносить ли удар самому: как и Митридат, Тигран трепетал от одного слова «Рим». Поэтому он принял решение не нападать, пока не нападут на него, но выступить со своей армией навстречу этому римлянину, Луцию Корнелию Сулле.

Митридат прислал Тиграну угрюмое письмо, в котором оправдывал свои действия. Там кратко говорилось о гибели Гордия и о том, что Каппадокия снова попала под власть римской марионетки, царя Ариобарзана. Командующий (имя не называлось) пришедшей из Киликии римской армии угрозами принудил его, Митридата, убраться восвояси. Пока что, писал понтийский царь, он из осторожности отложил свой план вторжения в Киликию после окончательного покорения Каппадокии. В связи с этим он советовал Тиграну отказаться от похода на запад, в Сирию, и от встречи с ним, своим тестем, на плодородной равнине Нижней Киликии.

Раньше оба царя не могли представить, что римлянин Луций Корнелий Сулла, успешно завершив свою миссию в Каппадокии, дерзнет отправиться дальше, вместо того чтобы вернуться назад, в Тарс; когда Тигран поверил наконец своим шпионам, доносившим, что Сулла подступил к Евфрату и ищет переправу, было уже поздно отправлять послания Митридату в Синопу, поскольку Сулла вот-вот должен был появиться на пороге Армении. Поэтому Тигран сообщил о приближении Суллы в Селевкию-на-Тигре своим парфянским сюзеренам; тем в ответ на его зов предстоял долгий, но нетрудный путь.

Царь Армении встретил Суллу на Тигре, в нескольких милях к западу от своей новой столицы; придя на западный берег реки, Сулла увидел на восточном берегу лагерь Тиграна. По сравнению с Евфратом Тигр смотрелся так себе речкой – мелкой, медленной, буроватой, вдвое уступавшей могучему собрату шириной. Тигр брал начало по другую сторону Антитавра, имел вдесятеро меньше притоков, чем Евфрат, не питался тающими снегами и непересыхающими ключами. Почти в тысяче миль южнее, там, где стояли Вавилон, Ктесифон и Селевкия-на-Тигре, две реки сближались на расстояние всего сорока миль, и прорытые от Евфрата к Тигру каналы позволяли последнему донести свои воды до Персидского моря.

«Кто к кому идет?» – криво усмехаясь, задавался вопросом Сулла, разбивая на западном берегу хорошо укрепленный лагерь; кому первому изменит терпение, кто перейдет реку? Это сделал Тигран – не потому, что его спровоцировали, и не из страха, а из любопытства. Шли дни, Сулла не показывался, и царь устал ждать. На воду спустили царский челн – золоченую плоскодонку, приводимую в движение не веслами, а шестами, где под золотисто-пурпурным навесом с бахромой, спасавшим от палящего солнца, стоял на помосте один из малых царских тронов – из золота и слоновой кости, усыпанный драгоценными камнями.

Царь прибыл на дощатый причал на двухосной золотой колеснице, сверкавшей так, что на нее было больно смотреть с западного берега; стоявший за спиной царя раб держал у него над головой золоченый зонт с усеянной драгоценностями рукояткой.

– Хотелось бы мне знать, что будет дальше! – обратился Сулла к сыну, вместе с которым прятался за стеной из щитов.

– Что ты имеешь в виду, отец?

– Гордыню! – с усмешкой воскликнул Сулла. – Не верится, что он осквернит свои стопы хождением по деревянному настилу. Где ковер?

Загадка легко разрешилась: два мускулистых раба, отодвинув раба с зонтом, поднялись в колесницу с маленькими колесами, сцепили руки и замерли. Царь осторожно опустил зад на это сиденье и был перенесен на челн, где его водрузили на трон. Покуда неспешный челн пересекал ленивую реку, царь сидел неподвижно, как будто не замечая суматохи на западном берегу. Челн уткнулся в покатый берег, где не было настила, и весь процесс повторился. Рабы подняли царя и держали его, пока трон переносили на плоский валун и пока не занял свое место позади трона раб с зонтом. Только после этого пыхтящие рабы водрузили на трон своего властелина.

– Хитро придумано! – воскликнул Сулла.

– В чем хитрость? – спросил Сулла-младший, которому все было интересно.

– Он обставил меня, сынок! На что бы я ни сел – и даже если я останусь стоять, – он все равно будет выситься надо мной.

– Как же ты поступишь?

Надежно скрытый от царя, как ни высоко тот восседал, Сулла щелкнул пальцами, подзывая раба.

– Помоги снять это, – приказал он, сбрасывая ремни панциря.

Избавившись от доспехов и кожаной подкладки, он сменил тонкую пурпурную тунику на груботканую, подпоясался веревкой, накинул на плечи мышиного цвета крестьянский плащ и нахлобучил на голову свою широкополую соломенную шляпу.

– Когда солнце бьет в глаза, прячься в тени, – бросил он с усмешкой Сулле-младшему.

Выйдя из-за спины телохранителя и затрусив к Тиграну, возвышавшемуся, как статуя, на своем троне, Сулла не отличался видом от последнего простолюдина. Царь, не удостаивая его вниманием, продолжал хмуро глядеть на сомкнутые ряды римской армии.

– Приветствую тебя, царь Тигран, я Луций Корнелий Сулла, – проговорил Сулла по-гречески из-под валуна, на котором стоял царский трон. Сняв шляпу и запрокинув голову, он мог не щуриться, ибо царский зонт закрывал его от солнца.

Царь от неожиданности разинул рот, так его поразили цвет волос и, главное, глаза римлянина. Человека, привыкшего видеть только карие глаза и считавшего золотистые очи своей царицы единственными и неповторимыми, глаза Суллы повергали в трепет.

– Это твоя армия, римлянин? – спросил Тигран.

– Моя.

– Что она делает в моих владениях?

– Мы пришли увидеть тебя, царь Тигран.

– Я перед тобой. Что дальше?

– Ничего, – беспечно ответил Сулла, приподняв брови и разглядывая его своими пугающими глазами. – Я пришел увидеть тебя, царь Тигран, и я тебя увидел. Передав то, что мне велено тебе сообщить, я разверну свою армию и вернусь в Тарс.

– Что же тебе велено мне сообщить, римлянин?

– Сенат и народ Рима требуют, чтобы ты оставался в своих пределах, царь. Дела Армении не касаются Рима. Но посягательства на Каппадокию, Сирию или Киликию оскорбляют Рим. А Рим могуч, он владыка всех земель вокруг Срединного моря, которые несравненно обширнее Армении. Армии Рима непобедимы и несметны. А потому, царь, оставайся в своей стране.

– Я в своей стране, – возразил царь, выведенный из равновесия прямотой этой речи. – Рим нарушил ее пределы.

– Всего лишь с целью передать волю Рима, царь. Я простой посланник, – молвил Сулла невозмутимо. – Надеюсь, ты все услышал.

– Ха! – произнес царь и поднял руку. Его мускулистые рабы снова сцепили руки и подступили к трону, царь опустился на это сиденье спиной к Сулле и опять был перенесен на челн. Шесты уперлись в дно ленивой реки и повлекли челн с неподвижным Тиграном на другой берег.

– Отлично, отлично! – сказал Сулла сыну, радостно потирая руки. – Чудны́е они, эти восточные цари, мой мальчик. Все до одного шуты! Раздуваются от важности, а ткнешь – сразу лопнут. – Он оглянулся и позвал: – Морсим!

– Я здесь, Луций Корнелий.

– Готовься к выступлению. Мы уходим.

– Какой дорогой?

– Через Зевгму. Не думаю, что кизикский царь станет чинить нам больше препятствий, чем кичливое ничтожество, плывущее прочь от нас через реку. Хотя им это совсем не по нраву, но все они как один боятся Рима. Это нам на руку! – фыркнул Сулла. – Вот только жаль, что я не мог поменяться с ним местами и заставить его смотреть на меня снизу вверх.

Решение Суллы идти на юго-запад, в Зевгму, объяснялось не только тем, что этот путь в Киликию был короче и не вел через крутые горы; провиант был у него на исходе, а урожай в горах еще не собирали. Зато в низинах Верхней Месопотамии он надеялся купить хлеб нового урожая. Его людям надоели фрукты и овощи, которыми приходилось питаться после ухода из Каппадокии, они соскучились по хлебу. Ради него стоило потерпеть зной сирийских равнин.

За скалами южнее Амиды, на равнинах Осроены, урожай и вправду уже собрали, и хлеба оказалось вдоволь. В Эдессе Сулла нанес визит царю Филоромею и убедился, что Осроена охотно предоставит странному римлянину все, что он попросит. Правда, там его поджидали тревожные вести.

– Боюсь, Луций Корнелий, царь Тигран собрал свою армию и преследует тебя, – сказал царь Филоромей.

– Знаю, – ответил Сулла как ни в чем не бывало.

– Но он нападет на тебя! На тебя и на меня!

– Распусти свою армию, царь, и расчисти ему путь. Мое присутствие – вот что его беспокоит. Убедившись, что я действительно возвращаюсь в Тарс, он уберется к себе в Тигранакерт.

Эта спокойная уверенность развеяла страхи эдесского царя, щедро снабдившего Суллу в дорогу хлебом и тем, что Сулла уже отчаялся увидеть, – большим мешком золотых монет, на которых красовался не лик Филоромея, а профиль царя Тиграна.

Тигран преследовал Суллу до самой Зевгмы, стоящей на Евфрате, но держался на почтительном расстоянии, не вынуждая римлянина останавливаться и готовиться к бою. Только когда Сулла переправил свое войско через реку в Зевгме – сделать это оказалось не в пример легче, чем в Самосате, – к нему явилась делегация из полусотни вельмож, разодетых в непривычной для любого римлянина манере: высокие круглые шапочки, украшенные жемчугом и золотыми бусинами, золотые спиральные ожерелья, спускавшиеся на грудь, расшитые золотом кафтаны, доходящие до золотых же сапог, туники с золотым шитьем.

Услышав, что это посольство от парфянского царя, Сулла не удивился: только у парфян было столько золота. Его спонтанный, предпринятый по собственному почину рывок на восток от Евфрата оказался ненапрасным. Он знал, что Тигран Армянский повинуется парфянам, и теперь мог попытаться уговорить парфян усмирить Тиграна, не дать ему клюнуть на уговоры Митридата.

В этот раз он ни на кого не собирался смотреть снизу вверх – ни на Тиграна, ни на парфян.

– Я встречусь с этими парфянами, говорящими по-гречески, и с царем Тиграном послезавтра на берегу Евфрата, в том месте, которое укажут вельможам мои люди, – сказал Сулла Морсиму.

Члены посольства еще не видели Суллу, хотя он на них уже полюбовался; от его внимания не ускользнуло то, какое сильное, даже пугающее впечатление произвела его внешность на Митридата и Тиграна, и теперь он вознамерился потрясти парфян.

Прирожденный лицедей, он готовил сцену, тщательно обдумывая мельчайшие детали. Из блоков белого полированного мрамора, позаимствованных в храме Зевса в Зевгме, возвели высокий помост. Поверх этого помоста взгромоздили еще один, достаточно широкий, чтобы на нем, возвышаясь над основанием на целый фут, встало курульное кресло; напротив кресла поставили пурпурный мраморный постамент для статуи Зевса. Со всего города стащили глубокие мраморные кресла с грифонами, львами, сфинксами и орлами на подлокотниках и спинках, расставив их на главном помосте: шесть – по одну сторону и еще одно, с двумя крылатыми львами спина к спине, – по другую, для Тиграна. На верхнем помосте из пурпурного мрамора Сулла установил свое курульное кресло из слоновой кости – изящное, но строгое по сравнению с остальными. Все это было защищено от солнца балдахином, расшитым золотом и пурпуром, раньше затенявшим святилище в храме Зевса.

В назначенный день, вскоре после рассвета, стража Суллы пригласила шестерых парфянских послов на помост и усадила их в шесть кресел; остальное посольство расположилось ниже в тени, где для них были приготовлены скамьи. Тигран, разумеется, хотел было взойти на пурпурный помост, но ему учтиво, но твердо указали на отведенное ему царское место на противоположном конце полукруга, образованного другими креслами. Парфяне уставились на Тиграна, он – на них; потом все дружно устремили взоры на пурпурный помост.

Когда все расселись, явился сам Луций Корнелий Сулла в toga praetexta с пурпурной каймой, вооруженный гладким преторским жезлом из слоновой кости: конец жезла длиной в фут лежал у него на ладони, противоположный конец упирался в сгиб локтя. Его волосы пылали даже в тени; глядя прямо перед собой, он взошел по ступеням на помост, преодолел последнюю ступеньку, ведшую к курульному креслу, и уселся, прямой, как копье, в классической позе: спина ровная, одна нога выставлена вперед, другая отодвинута назад. Воплощение римского величия!

Присутствующим было не до веселья, особенно Тиграну, но делать было нечего: их рассадили с большим достоинством, и требовать пересесть вровень с курульным креслом значило бы уронить себя.

– Досточтимые посланники царя парфян, великий царь Тигран, приветствую вас на этих переговорах, – молвил Сулла со своей недосягаемой высоты, смущая их забавы ради прямым взглядом светлых глаз.

– Не ты устроил эту встречу, римлянин! – выкрикнул Тигран. – Я привел моих сюзеренов!

– Прошу простить меня, царь, но встречу устроил я, – возразил с улыбкой Сулла. – Ты прибыл ко мне, приняв мое приглашение. – И, не дав Тиграну времени на ответ, он слегка повернулся к парфянам, обнажив клыки и демонстрируя самый хищный свой оскал. – Кто из вас, досточтимые посланники, возглавляет посольство?

Как и следовало ожидать, царственный кивок отвесил старец в ближнем к Сулле кресле.

– Я, Луций Корнелий Сулла. Мое имя Оробаз, я сатрап Селевкии-на-Тигре. Я держу ответ только перед царем царей, Митридатом Парфянским, сожалеющим, что время и расстояние не позволили ему присутствовать сегодня здесь.

– Он сейчас в своем летнем дворце в Экбатане? – спросил Сулла.

Оробаз заморгал:

– Ты хорошо осведомлен, Луций Корнелий Сулла. Не предполагал, что в Риме так пристально следят за нашими перемещениями.

– Просто Луций Корнелий, великий Оробаз, – сказал Сулла и подался вперед с абсолютно прямой спиной, самой своей позой являя безупречное единство грации и силы, как и подобало римлянину в столь высоком обществе. – Ныне мы творим здесь историю, великий Оробаз. Впервые послы Парфянского царства встречаются с послом Рима. Символично, что это происходит на реке, являющейся границей между двумя нашими мирами.

– Это так, великий Луций Корнелий, – согласился Оробаз.

– Не «великий», просто Луций Корнелий, – поправил его Сулла. – В Риме нет ни господ, ни царей.

– Мы наслышаны об этом, но находим это странным. Значит, вы действительно идете греческим путем. Как Рим возвеличился, обходясь без царя? Греки никогда не достигали подлинного величия, ибо не имели верховного владыки, потому и рассыпались на мириады мелких государств и пошли друг на друга войной. Но Рим действует так, словно у него есть верховный владыка. Как вы сумели достичь такого могущества, скажи, Луций Корнелий?

– Наш царь – Рим, о великий Оробаз, хотя для нас Рим женского рода и мы говорим «Рома», «она». Греки подчиняли себя идеалу. Вы подчиняетесь человеку – вашему царю. Мы же подчиняемся Риму, только Риму. Мы не преклоняем колен перед людьми, великий Оробаз, как не преклоняем их перед абстрактным идеалом. Рим – наш бог, наш царь, сама наша жизнь. И хотя всякий римлянин заботится о своей репутации, стремится к величию в глазах других римлян, все это в конечном счете делается ради Рима, ради его всевластия. Мы поклоняемся месту, великий Оробаз, а не человеку и не идеалу. Люди приходят и уходят, их земной срок недолог. Идеалы колеблются от любого нового философского веяния. То ли дело место: оно может быть вечным, покуда живущие там заботятся о нем, пестуют его, приумножают его могущество. Я, Луций Корнелий Сулла, – великий римлянин. Но когда подойдет к концу моя жизнь, все, что я совершил, прославит силу и могущество моего родного Рима. Я говорю здесь не от себя, я послан моей родиной – Римом! Если мы заключим договор, то его выгравируют на медной доске и поместят в храме Юпитера Несущего Победу, старейшем в Риме, и он пребудет там не как моя собственность, там даже не укажут моего имени. Он будет свидетельствовать о могуществе Рима.

Он говорил на прекрасном аттическом наречии, владея греческим гораздо лучше парфян и Тиграна. Те завороженно внимали ему, силясь вникнуть в совершенно чуждые им понятия. Чтобы место превосходило величием человека? Чтобы попирало плоды людского ума?

– Но что есть место, Луций Корнелий, – стал возражать Оробаз, – как не совокупность предметов? Совокупность домов, коли это город, или храмовых построек, коли это святилище? Если это не город, тогда это деревья, камни, поля… Как может место порождать такое чувство, такое величие ума? Вот ты взираешь на скопление зданий – знаю, Рим – великий город… Неужто ты делаешь все то, что делаешь, только ради этих зданий?

Сулла сжал свой жезл:

– Вот Рим, о великий Оробаз. – Он тронул кончиком жезла свою белоснежную руку. – Вот Рим, великий Оробаз. – Она откинул полу тоги, открыв перекрестье ножек своего кресла. – И это Рим, великий Оробаз. – Он вытянул левую руку, отягощенную тогой, и сжал пальцами складку. – И это Рим, великий Оробаз. – Посмотрев по очереди в глаза всем, сидевшим внизу, он продолжил: – Я – Рим, великий Оробаз. Как любой, называющий себя римлянином. Рим – это величественная процессия, начавшаяся тысячу лет назад, когда бежавший из Трои Эней вышел на берег в Лации и стал прародителем нового народа, который шестьсот шестьдесят два года назад основал город Рим. Какое-то время в Риме правили цари, но потом римляне отвергли представление, что человек может быть сильнее места, давшего ему жизнь. Нет римлянина, превосходящего величием Рим. Рим – место, порождающее великих людей. Но их дела, сама их жизнь – все это только во славу Рима, все это – их участие в его непрекращающемся победном шествии. И я говорю тебе, о великий Оробаз, что Рим продолжит жить, пока пребудет для римлян дороже, чем они сами, дороже их детей, дороже их репутации и достижений. – Он выдержал долгую паузу, перевел дух. – Пока Рим будет оставаться для римлян дороже идеала или отдельного человека.

– Однако царь – олицетворение всего, что ты перечисляешь, Луций Корнелий, – возразил Оробаз.

– Царь для этого не годится, – изрек Сулла. – Царь заботится в первую очередь о себе, царь верит, что он ближе к богам, чем все прочие люди. Некоторые цари считают богами самих себя. Все сосредоточено на них, великий Оробаз. Цари возвышаются за счет своих владений. Рим же возвышается за счет римлян.

Оробаз воздел руки к небу – жест, спокон веку означавший бессилие.

– Твои речи для меня непостижимы, Луций Корнелий.

– Тогда перейдем к причине, по которой мы здесь собрались, великий Оробаз. Это событие войдет в историю. От имени Рима я делаю вам предложение. То, что лежит к востоку от реки Евфрат, остается в вашей власти, во власти парфянского царя. А то, что лежит к западу от реки Евфрат, подчиняется Риму, здесь распоряжаются люди, действующие именем Рима.

Оробаз приподнял пушистые седые брови:

– Не хочешь ли ты сказать, Луций Корнелий, что Рим желает править на всех землях западнее Евфрата? Что Рим намерен свергнуть царей Сирии и Понта, Каппадокии и Коммагена, многих других стран?

– Вовсе нет, великий Оробаз. Риму необходимо спокойствие в странах западнее Евфрата, при котором одни цари не расширяли бы свои владения за счет других, при котором границы стран не меняли бы очертаний. Известно ли тебе, великий Оробаз, зачем я сюда пришел?

– В точности – нет, Луций Корнелий. Царь Армении Тигран, повинующийся нам, сообщил, что ты ведешь на него армию. Пока что я не получил от царя Тиграна объяснения, почему твоя армия воздержалась от военных действий. Ты перешел на восточный берег Евфрата, а теперь опять уходишь на запад. Что привело тебя сюда, зачем ты пришел с армией в Армению? И почему, придя, не нападаешь?

Сулла повернулся и посмотрел вниз, на Тиграна. Тиара у царя на голове, обвитая диадемой с восьмиконечными звездами и орлами, оказалась сверху пустой и обнажала царскую лысину. Тигран явно тяготился своим приниженным положением и в ответ зло глянул на Суллу.

– Разве царь не сообщил об этом? – спросил Сулла и, не получив ответа, снова уставился на Оробаза и на остальных парфян, владевших греческим. – Рим заинтересован в том, великий Оробаз, чтобы одни цари на восточном краю Срединного моря не усиливались за счет других царей. Рим устраивает статус-кво в Малой Азии. Но понтийский царь Митридат покушается на Каппадокию и на иные части Анатолии, в том числе на Киликию, которая добровольно перешла под власть Рима, после того как сирийский царь ослабел настолько, что больше не может приглядывать за ней. Ваш подданный, царь Тигран, поддерживает Митридата и не так давно даже напал на Каппадокию.

– Я что-то слышал об этом, – проговорил без всякого выражения Оробаз.

– Полагаю, от внимания царя Парфии и его сатрапов мало что может укрыться, о, великий Оробаз! Однако, сделав за Понт грязную работу, царь Тигран вернулся в Армению и больше не переходил на западный берег Евфрата. – Сулла откашлялся. – Моим печальным долгом было не позволить понтийскому царю снова вторгнуться в Каппадокию, что я и сделал по поручению сената и народа Рима в начале этого года. Тем не менее я решил, что моя задача не будет выполнена, пока я не поговорю с царем Тиграном. Поэтому я выступил из Евсевии-Мазаки, чтобы его найти.

– И привел свою армию, Луций Корнелий? – спросил Оробаз.

Теперь брови вскинул Сулла:

– Разумеется! Я не очень знаком с этой частью мира, великий Оробаз, потому и захватил с собой армию – из предосторожности, и только! Мои воины вели себя в высшей степени достойно и, как, уверен, вам известно, никого не обижали, не грабили, не мародерствовали, даже полей не топтали. Все необходимое мы покупали. И продолжаем так поступать. Считай мое войско одним многоликим телохранителем. Я большой человек, великий Оробаз! Мои властные полномочия в Риме еще не достигли зенита, мне есть куда подниматься. Рим еще будет рукоплескать Луцию Корнелию Сулле!

Оробаз вздохнул, прерывая таким способом Суллу.

– Прошу меня простить, Луций Корнелий. При мне есть халдей по имени Набополассар, он не из Вавилона, а из самой Халдеи, что в дельте Евфрата у Персидского моря. Он предсказатель и астролог, брат же его служит у самого парфянского царя Митридата. Мы – все мы, прибывшие сюда из Селевкии-на-Тигре, – верим его словам. Ты позволишь ему изучить твою ладонь и заглянуть в твое лицо? Мы бы предпочли сами убедиться, что ты – тот великий человек, кем себя называешь.

Сулла безразлично пожал плечами:

– Мне все равно, великий Оробаз. Пусть твой человек пялится на мою ладонь и на мое лицо, лишь бы вы остались довольны! Он здесь? Хочешь, чтобы он занялся этим сейчас? Или мне перейти в более подобающее место?

– Никуда не уходи, Луций Корнелий, Набополассар к тебе подойдет. – Оробаз щелкнул пальцами и сказал что-то сидевшим внизу парфянам.

Поднялся один, точно такого же вида, как остальные: круглая шапочка в жемчуге, спиральное ожерелье, золотое шитье. Пряча руки в рукавах, он засеменил к ступеням помоста, поднялся и со смиренным видом замер на полпути между своими знатными соплеменниками и Суллой. Из рукава появилась рука, схватившая протянутую правую ладонь Суллы; хиромант долго изучал рисунок линий, потом отпустил ладонь римлянина и впился глазами в его лицо. Затем он чуть заметно поклонился, попятился назад, приблизился к Оробазу и только тогда повернулся к Сулле спиной.

Отчет вышел долгим, Оробаз и остальные невозмутимо слушали. Закончив, халдей снова повернулся к Сулле, поклонился ему в ноги и удалился с низко опущенной головой, всем своим видом демонстрируя полную покорность.

Пока Набополассар выносил свой вердикт, сердце Суллы трепетало, а когда халдей покинул помост, забилось радостно. Что бы он ни сказал, он должен был подтвердить, что он, Сулла, – великий человек. Недаром он отвесил земной поклон: так кланяются только царям.

– По словам Набополассара, ты, Луций Корнелий Сулла, – величайший человек на свете. От Инда на востоке до реки Океан на западе никто не сможет с тобой соперничать. Мы должны ему верить, ибо «никто» включает и нашего царя Митридата, а это значит, он рискует собственной головой. – Тон Оробаза стал совсем иным.

Даже Тигран, как заметил Сулла, взирал теперь на него с благоговейным ужасом.

– Продолжим наши переговоры? – предложил Сулла, не меняя ни позы, ни выражения лица, ни интонации.

– Изволь, Луций Корнелий.

– Прекрасно. Я объяснил присутствие армии, но не передал содержание моей речи, обращенной к Тиграну. Если коротко, то я посоветовал ему оставаться на восточном берегу Евфрата и воздержаться от помощи своему родичу, понтийскому царю, в его поползновениях захватить Каппадокию, Киликию и Вифинию. Сказав это, я повернул назад.

– Ты считаешь, Луций Корнелий, что захватнические планы понтийского царя не ограничиваются пределами Анатолии?

– Я считаю, что его замыслы простираются на весь мир, о великий Оробаз! Он и так уже завладел всем востоком Понта Эвксинского от Ольвии на Гипанисе до Колхиды на Фазисе. Он подчинил Галатию, перебив тамошних вождей, и убил как минимум одного из каппадокийских царей. Ничуть не сомневаюсь, что он стоит за вторжением в Каппадокию царя Тиграна. Но вернемся к цели нашей встречи. – Сулла подался вперед, сверкнув своими устрашающими глазами. – Расстояние между Понтом и Парфянским царством гораздо меньше, чем между Понтом и Римом. Поэтому, сдается мне, парфянскому царю стоило бы обезопасить свои границы, ибо понтийский царь желает расширять свои владения. А еще бдительно следить за своим подданным, армянским царем Тиграном. – Сулла сладко улыбнулся, пряча клыки. – Это все, что я могу сказать тебе, великий Оробаз.

– Ты хорошо говорил, Луций Корнелий, – ответствовал Оробаз. – Договор будет заключен. Земли, лежащие к западу от Евфрата, – область интересов Рима. Все лежащее к востоку от Евфрата – область интересов парфянского царя.

– Это значит, полагаю, что Армения более не вторгается на запад?

– Именно так. – И Оробаз выразительно посмотрел на обескураженного, пышущего злобой Тиграна.

«Наконец-то, – размышлял Сулла, дожидаясь, пока парфянские послы не покинут помост и пока за ними не проследует Тигран, упершийся взглядом в белый мрамор у себя под ногами, – наконец-то я знаю, что чувствовал Гай Марий, когда сирийская пророчица Марфа предрекла ему семикратное римское консульство и прозвание Третьего Основателя Рима. Но Гай Марий еще жив! А величайшим человеком в мире назвали меня! Во всем мире, от Индии до Атлантического океана!

В последующие дни он никому не выдал своего ликования; сын, наблюдавший всю сцену издали, знал лишь то, что видели его глаза, ибо расстояние было слишком велико для ушей; никто из людей Суллы не присутствовал на переговорах. Сулла поставил их в известность о заключении договора, и только.

Положения договора решено было высечь на высоком каменном монументе, который Оробаз пожелал возвести на месте, где восседал Сулла; ценные мраморные плиты разобранного помоста были возвращены туда, откуда их взяли. Договор на четырех языках – латинском, греческом, парфянском и мидийском – высекли на четырех гранях обелиска. Было составлено также два пергамента: один – Сулла забирал с собой в Рим, другой – Оробаз увозил в Селевкию-на-Тигре, где, как он предсказывал, договор получит одобрение парфянского царя Митридата.

Тигран убрался прочь, словно побитая дворняжка; исчезнув с глаз своих сюзеренов, он вернулся туда, где только намечались улицы его нового города Тигранакерта. Следовало сразу написать обо всем Митридату Понтийскому, но он тянул с письмом не один день. Только получив вести от своего друга при дворе в Селевкии-на-Тигре, он с некоторым удовлетворением составил такое послание:

Остерегайся этого римлянина, Луция Корнелия Суллу, бесценный и могущественный тесть! В Зевгме на Евфрате он заключил договор о дружбе с сатрапом Селевкии-на-Тигре Оробазом, действовавшим от имени моего сюзерена, парфянского царя Митридата.

Теперь, возлюбленный царь, у меня связаны руки. Согласно условиям этого договора, я должен оставаться на восточном берегу Евфрата и не смею ослушаться, пока на парфянском троне восседает твой безжалостный старый тезка. Мое возвращение стоило Армянскому царству семидесяти долин, и еще семьдесят отберут у меня за неповиновение.

Но не следует отчаиваться. Мне передали твои слова о том, что мы молоды и у нас есть время ждать. Договор между Римом и Парфянским царством лишь укрепил мое решение расширить Армению. Обрати свой взор на страны, которые ты называл: Каппадокию, Пафлагонию, провинцию Азия, Киликию, Вифинию и Македонию. Я двинусь на юг, в Сирию, Аравию, Египет. Не говоря о Парфянском царстве. Скоро старый парфянский царь Митридат испустит дух. Я предрекаю войну за трон, ибо он держит своих сыновей в повиновении, как держит в повиновении меня, никому не отдавая предпочтения, угрожает и карает, порой даже смертью, для устрашения остальных. А значит, ни один из его сыновей не сумел возвыситься, и после смерти старого царя сложится опасное положение. Клянусь, досточтимый тесть, что, как только вспыхнет война между сыновьями парфянского царя, я воспользуюсь ситуацией и устремлюсь в Сирию, Аравию, Египет, Месопотамию. А пока я продолжу строить Тигранакерт.

И вот что еще должен я сообщить тебе о встрече Оробаза и Луция Корнелия Суллы. Оробаз велел халдейскому провидцу Набополассару изучить ладонь и лик римлянина. Теперь я знаю, каков этот Набополассар, брат которого состоит предсказателем при самом царе царей. Говорю тебе, великий и мудрый тесть, халдей – настоящий провидец и никогда не ошибается. Изучив ладонь и лик Луция Корнелия Суллы, он простерся ниц, унизившись перед римлянином, как не унижаются ни перед кем, кроме царя царей. Оробазу он сказал, что Луций Корнелий Сулла – величайший человек в мире, от реки Инд до реки Океан, – таковы были его слова. Я очень испугался, Оробаз тоже, и на то были причины. Вернувшись в Селевкию-на-Тигре и застав там парфянского царя, он и остальные тут же поведали ему о случившемся, в том числе о подробностях наших с тобой дел, могущественный тесть, сообщенных римлянином. Упомянуто было и предостережение римлянина о твоем намерении завоевать Парфянское царство. Царь Митридат насторожился. Я окружен соглядатаями. Но – единственное радующее меня известие – он казнил Оробаза и Набополассара за то, что они превозносили римлянина больше, чем своего царя. При этом он решил исполнять договор и написал об этом в Рим. Кажется, старик сожалеет, что не увидел этого Луция Корнелия Суллу. Полагаю, что, увидев его, он задал бы работы своему палачу. Жаль, что тогда он был в Экбатане.

Наше будущее, дражайший тесть, в руках судьбы. Возможно, Луций Корнелий Сулла больше не появится на Востоке и нацелится на Запад. Возможно, в один прекрасный день царем царей назовусь я. Знаю, для тебя это ничего не значит. Но для того, кто вырос при дворе в Экбатане, Сузах, Селевкии-на-Тигре, это значит все.

Моя возлюбленная жена, твоя дочь, и наши дети счастливы и здоровы. Хотелось бы мне уверить тебя и в том, что задуманное нами осуществляется, но, увы, еще не пришло время.

Через десять дней после переговоров на мраморном помосте Луций Корнелий Сулла получил экземпляр договора и приглашение присутствовать при открытии монумента на берегу великой молочно-голубой реки. Он явился в своей toga praetexta, стараясь не обращать внимания на палящее летнее солнце, опасное для его кожи; это был тот случай, когда шляпа оказалась бы неуместной. Он просто смазал лицо маслом в надежде на то, что за несколько часов не успеет сильно обгореть.

В этом он, конечно, ошибся, преподав урок сыну: став свидетелем мучений отца, тот тоже поклялся не расставаться со шляпой. Надулись волдыри, потом кожа стала слезать клочьями; снова волдыри, снова шелушение, зуд, гной. Но спустя сорок дней, когда его небольшая армия добралась до Тавра, кожа на лице Суллы приняла здоровый вид и больше не зудела. Морсим раздобыл на базаре на берегу реки Пирам мазь с приятным запахом, и Сулла, регулярно втирая ее, наконец исцелился. Не осталось даже пятен, что очень радовало тщеславного проконсула.

О мешках с золотом, как и о предсказании Набополассара, он не рассказывал никому, даже сыну. К мешку, полученному от царя Осроены, присоединились еще пять – дар парфянина Оробаза. На монетах Оробаза был выбит профиль парфянского царя Митридата II – короткошеего старика с носом, смахивавшим на рыболовный крючок, тщательно завитыми волосами и острой бородкой, в круглой шапочке без полей, как у его послов, отличавшейся, правда, повязанной вокруг лентой-диадемой.

В Тарсе Сулла обменял свои золотые монеты на добрые римские денарии и, к своему изумлению, убедился, что разбогател на десять миллионов денариев – сорок миллионов сестерциев. Его состояние увеличилось более чем вдвое! Конечно, мешкам с римскими монетами самое место было в банковском доме в Тарсе, выдавшем Сулле permutatio на пергаментном свитке, который он спрятал в складках своей тоги.

Год близился к концу, вступила в свои права осень, и Сулла уже подумывал о возвращении домой. Дело было сделано, и сделано неплохо. Римские казначеи, выдавшие ему средства на ведение войны, останутся довольны: было еще десять мешков золота – два от Тиграна Армянского, пять от парфянского царя, один от каммагенского, еще два от самого царя Понта. Сулле было теперь чем расплатиться с войском и чем отблагодарить Морсима, после чего оставалось еще две трети; средств стало больше, чем было в начале кампании! До чего удачный год! Его репутация в Риме укрепится, и есть на что побороться за консульскую должность!

Он уже нанял в Тарсе речное судно, погрузил на него поклажу и готовился сняться с якоря, как вдруг получил письмо от Публия Рутилия Руфа, написанное в сентябре.

Надеюсь, Луций Корнелий, это письмо найдет тебя вовремя. Надеюсь также, что для тебя этот год складывается лучше, чем для меня. Но к делу.

Как я люблю описывать события в Риме для тех, кто далеко! Как мне будет этого не хватать! Кто станет писать мне? Но все же к делу.

В апреле мы выбрали новую пару цензоров. Это великий понтифик Гней Домиций Агенобарб и Луций Лициний Красс Оратор. Сам понимаешь, до чего это нелепая парочка! Пылкость в одной упряжке с косностью, Гадес и Зевс, краткость и многословие, Гарпия и Муза. Теперь весь Рим тщится найти наилучшее описание для наихудшего дуэта. Конечно, рядом с Крассом Оратором должен был стоять мой дорогой Квинт Муций Сцевола, но нет, Сцевола отказался участвовать в выборах. Сказал, что слишком занят. На самом деле это осторожность. После суматохи, устроенной прошлыми цензорами и вылившейся в lex Licinia Mucia, Сцевола, сдается мне, счел за благо от всего этого отстраниться.

Конечно, особые комиссии, учрежденные во исполнение этого закона, ныне распущены. Нам с Гаем Марием удалось покончить с ними еще в начале года на том основании, что они были финансовым бременем и не окупались. К счастью, с этим все согласились. Поправка легко прошла и в сенате, и в центуриатных комициях. Но шрамы остались, Луций Корнелий, и какие болезненные! Усадьбы и виллы самых въедливых судей, Гнея Сципиона Назики и Катула Цезаря, сгорели дотла; другие лишились урожаев, виноградников, в их цистерны с водой подливали яд. Появилась новая ночная забава: найти римского гражданина и избить его до полусмерти. Естественно, никто, даже Катул Цезарь, не готов признать, что причина всех этих бед — lex Licinia Mucia.

Отвратительный юнец Квинт Сервилий Цепион набрался наглости и привлек к суду принцепса сената Скавра за получение огромной взятки от царя Понта Митридата. Ты можешь представить, что за этим последовало. Скавр явился на Нижний форум, где заседал суд, но не для того, чтобы ответить на обвинения. Подскочив к Цепиону, он ударил его сначала по левой щеке, потом по правой – шлеп-шлеп! Клянусь, в такие моменты Скавр становится выше на целых два фута. Он возвышался над Цепионом, хотя на самом деле они примерно одного роста.

«Как ты смеешь! – пролаял он. – Что ты себе позволяешь, гнусный жалкий червяк? Немедленно откажись от своих смехотворных обвинений, иначе пожалеешь, что появился на свет! Ты, Сервилий Цепион, выходец из семьи, известной своей любовью к золоту, смеешь обвинять меня, Марка Эмилия Скавра, принцепса сената, в том, что я беру золото? Я мочусь на тебя, Цепион!»

Ни на что не обращая внимания, он зашагал через Форум, сопровождаемый приветствиями, рукоплесканиями и свистом. Цепион остался стоять с пылающими щеками, не глядя на всадников, которым приказали явиться для выбора коллегии присяжных. После устроенной Скавром сцены присяжные все равно оправдали бы его, какие бы несокрушимые доказательства своей правоты ни предъявил бы Цепион.

«Я отзываю свои обвинения», – сказал Цепион и удрал домой.

Та же судьба ждет любого, кто выступит против Марка Эмилия Скавра, непревзойденного лицедея, позера и предводителя всех хороших людей. Честно говоря, я был в восторге. Цепион давно портил жизнь Марку Ливию Друзу, весь Форум об этом знает. Похоже, Цепион решил, что моему племяннику следовало бы занять его сторону, когда вскрылась история связи моей племянницы с Катоном Салонианом, а когда этого не произошло, вконец разошелся. Он по-прежнему продолжает злиться из-за того кольца.

Но довольно про Цепиона, не стану дальше марать это письмо упоминанием его имени. Благодаря народному трибуну Гнею Папирию Карбону у нас появился новый полезный закон. Счастье отвернулось от этого семейства, после того как его члены решили пренебречь своим патрицианским статусом. Два самоубийства в последнем поколении! Теперь же кучке молодых сторонников Папирия неймется посеять смуту. Несколько месяцев назад – ранней весной, как бежит время! – Карбон созвал contio в плебейском собрании. Красс Оратор и великий понтифик Агенобарб только-только объявили себя кандидатами в цензоры. Карбон попытался протолкнуть через плебейское собрание новый вариант закона о зерне Сатурнина. Но возникла потасовка, погибли двое бывших гладиаторов, досталось нескольким сенаторам, и собрание было прервано по причине нарушения порядка. Красс Оратор из-за своей избирательной кампании тоже попал в переплет, ему испачкали тогу, и он был вне себя от ярости. В результате он внес в сенате постановление о том, что вся ответственность за соблюдение порядка во время собрания возлагается на созвавшего его магистрата. Постановление оценили как превосходное, и оно было принято. Если бы созванное Карбоном contio проходило после утверждения нового закона Красса Оратора, то трибуна обвинили бы в потворстве насилию и присудили бы к высокому штрафу.

А теперь перехожу к самому лакомому известию.

Мы остались без цензоров!

«Что произошло, Публий Рутилий?» – слышу я твой возглас. Сейчас объясню. Сначала мы думали, что при всем несходстве характеров эти двое сработаются. Они утверждали государственные контракты, просматривали списки сенаторов и всадников, – как вдруг последовал указ об изгнании из Рима всех учителей риторики, кроме горстки обладателей безупречной репутации. Наибольший гнев вызвали учителя латинской риторики, хотя и грекам пришлось несладко. Ты знаешь эту публику, Луций Корнелий: за несколько сестерциев в день они гарантируют превращение сыновей нуждающихся, но честолюбивых римлян третьего и четвертого класса в законников, которые потом неустанно снуют по Форуму, охотясь на нашу легковерную, падкую на сутяжничество чернь. Эта братия даже не удосуживается учить на греческом, ведь язык большинства юридических процедур – латинский. Все согласны, что эти так называемые учителя риторики тянут вниз наши законы и законников, пользуются неосведомленностью и забитостью многих, выманивая имеющиеся у тех скудные деньги и позоря наш Форум! Теперь всем им пришлось убраться! Представь, какие проклятия обрушили они на Красса Оратора и на великого понтифика Агенобарба, но что толку? Закон есть закон. Остаться разрешено только учителям риторики с незапятнанной репутацией и с приличным числом клиентов.

Казалось все хорошо, цензорам пели хвалу, считая, что теперь они поладят. А они возьми и сцепись! Начались ссоры в присутствии многочисленных свидетелей, вылившиеся в потоки желчи и ругательств, слышные доброй половине Рима, каковая половина (к ней, признаться, принадлежу и я) охотно задерживалась подле навеса цензоров, чтоб вдоволь наслушаться.

Знаешь ли ты, что Красс Оратор теперь разводит рыбу, – это занятие ныне считается совместимым с сенаторским достоинством? Он вырыл в своем загородном поместье обширные пруды и зарабатывает целое состояние продажей пресноводных угрей, щук, карпов и прочей водной живности многочисленным покупателям, в частности коллегии эпулонов, перед всеми важными праздниками. Мы бы так об этом и не проведали, если бы Луций Сергий Ората не затеял разведение устриц в Байи! А от устриц до угрей, как ты понимаешь, дорогой Луций Корнелий, всего лишь крохотный шажок!

О, как мне будет недоставать восхитительного римского буйства! Но об этом потом, а пока вернусь к Крассу Оратору и к его рыбному хозяйству. В своих сельских имениях он ограничивался сугубо коммерческой деятельностью. Но, будучи Крассом Оратором, он влюбился в свою рыбу. Взял и расширил пруд у себя в перистиле прямо здесь, в Риме, чтобы выпустить в него совсем уж экзотических и дорогих рыб. Теперь он сидит на краю пруда, болтает в воде пальцем и подманивает своих любимиц, всплывающих за крошками хлеба и всякими лакомствами. Особенно хорош был один карп – огромный, цвета оловянного кубка, очень мил личиком. До того ручной, что подплывал к краю пруда при появлении в саду Красса Оратора. Я не могу осуждать его за привязанность к этой твари.

Так вот, рыбина возьми и издохни, и Красс Оратор обезумел от горя. Его долго никто не видел, тем, кто к нему заглядывал, говорили, что он лежит в тоске. Потом он появился на людях бледный и безучастный и присоединился к своему коллеге великому понтифику под их общим навесом на Форуме. Кстати, они собирались перенести свой навес на Марсово поле, чтобы провести давно назревший ценз.

«Ха! – сказал великий понтифик Агенобарб при виде Красса Оратора. – Где твоя toga pulla? Где траурное облачение, Луций Лициний? Удивительно! Я слышал, что после кремации своей рыбы ты нанял актера, надел на него восковую маску и заставил плыть до самого храма Венеры Либитины. Еще я слышал, что ты заказал для маски рыбы ларец и намерен носить его на всех будущих похоронах Лициниев Крассов как члена семьи!»

Красс Оратор величаво выпрямился – как все Лицинии Крассы, он наделен высоким ростом – и уставился с высоты на внушительный нос собрата-цензора.

«Верно, Гней Домиций, – важно молвил Красс Оратор, – я плакал по моей умершей рыбе. Это потому, что я гораздо лучше тебя! У тебя уже умерли три жены, а ты ни по одной не пролил ни слезинки!»

Вот так, Луций Корнелий, завершилось цензорство Луция Лициния Красса Оратора и великого понтифика Гнея Домиция Агенобарба.

Жаль, конечно, что у нас еще четыре года не будет ценза. Пока что никто не намерен выбирать новых цензоров.

А теперь плохие новости. Я пишу это накануне отплытия в Смирну, в изгнание. Да, я вижу, как ты удивленно вздрагиваешь. Публий Рутилий Руф, самый безвредный и честный из людей, приговорен к ссылке? И все же это так. Некоторые в Риме не забыли, как отлично мы с Квинтом Муцием Сцеволой поработали в провинции Азия, – такие, к примеру, как Секст Перквитиний, лишившийся возможности изымать бесценные произведения искусства в счет неуплаты налогов. Будучи дядей Марка Ливия Друза, я также навлек на себя враждебность этого отвратительного Квинта Сервилия Цепиона. А через него – достойного только самых грубых слов Луция Марция Филиппа, все еще мечтающего о консульстве. До Сцеволы никто не пытался дотянуться – слишком он силен. Поэтому взялись за меня. И как! Предъявили в суде по делам о вымогательстве явно поддельные доказательства, будто бы я – я! – выколачивал деньги из беспомощных жителей провинции Азия. Обвинителем выступал некий Апиций, хвастающийся, что он клиент Филиппа. Мне советовали многих защитников: и Сцеволу, и Красса Оратора, и Антония Оратора, и даже девяностодвухлетнего Сцеволу Авгура – только выбирай! Даже этот кошмарный молокосос, которого все, кому не лень, таскают по Форуму, – Марк Туллий Цицерон – вызывался стать моим заступником.

Но я видел, Луций Корнелий, что все это было бы тщетно. Присяжным отвалили целое состояние (золото Толозы?) за мой обвинительный приговор. Поэтому я отклонил все предложения и защищался сам. Льщу себя надеждой, что это получилось у меня изящно и с достоинством. По крайней мере, спокойно. Помощник у меня был один-единственный – мой ненаглядный племянник Гай Аврелий Котта, старший из троих сыновей Марка Котты, сводный брат дорогой моей Аврелии. Другому ее сводному брату, Луцию Котте, – он был претором в год введения lex Lucinia Micia – хватило дерзости помогать обвинению! Теперь его дядя Марк Котта с ним не разговаривает, как и сводная сестра.

Исход был, как я говорил, предрешен. Меня признали виновным в вымогательстве, лишили прав гражданина и приговорили к изгнанию на расстояние не менее пятисот миль. Правда, состояния у меня не отняли – знали, полагаю, что тогда их растерзали бы. В своем последнем слове в суде я сказал, что отправлюсь в изгнание к тем людям, из-за которых меня осудили: в провинцию Азия, прямиком в Смирну.

Домой я уже не вернусь, Луций Корнелий. Дело тут не в обиде и не в оскорбленной гордости. Не желаю больше видеть город и людей, проглатывающих такую очевидную несправедливость. Три четверти Рима сетует на вопиющую бессовестность, но это ничего не меняет, и я, ее жертва, более не римский гражданин и вынужден отправиться в изгнание. Я не унижусь, не доставлю этого удовольствия тем, кто меня приговорил: не стану заваливать сенат прошениями пересмотреть приговор и вернуть мне гражданство. Я докажу, что я истинный римлянин. Как послушный римский пес я подчинюсь приговору законно назначенного римского суда.

Я уже получил письмо от этнарха Смирны, – похоже, он не помнит себя от радости, готовясь принять у себя нового гражданина Публия Рутилия Руфа. В мою честь готовят празднества, которые грянут при моем появлении. Странный народ – так уважить человека, якобы обобравшего их до нитки!

Не надо слишком меня жалеть, Луций Корнелий. Вижу, там обо мне позаботятся. Смирна даже проголосовала за предоставление мне щедрого содержания, дома, слуг. В Риме осталось достаточно Рутилиев, чтобы доставлять неприятности от имени моего клана: мой сын, племянники, кузены из ветви Рутилиев Лупов. Я же надену греческую хламиду и греческие сандалии, ибо тога мне более не по чину. Не выкроишь ли по пути домой время, чтобы навестить меня в Смирне, Луций Корнелий? Боюсь, больше никто из моих друзей в восточной части Срединного моря не заглянет ко мне. Хоть такое утешение на чужбине!

Я решил всерьез заняться писательством. Долой руководства по снабжению войск, тактике, стратегии. Теперь я заделаюсь биографом. Думаю начать с биографии Метелла Нумидийского Свина. Я такое припомню, что Свиненок будет скрежетать зубами от злости. Потом перейду к Катулу Цезарю и припомню кое-какие события, смахивавшие на мятеж, развернувшиеся на реке Атес в те дни, когда германцы подступали к Триденту. Ох и позабавлюсь я! Обязательно навести меня, Луций Корнелий! Мне нужны сведения, которые можешь сообщить мне только ты!

Сулла, никогда не питавший особенной любви к Публию Рутилию Руфу, все же опустил свиток с влажными глазами. Вытерев слезы, он поклялся себе, что, когда он, величайший человек на свете, станет Первым Человеком в Риме, на таких, как Цепион и Филипп, обрушится кара. На них и на эту жирную жабу, всадника Секста Перквитиния.

Однако Сулла-младший и Морсим застали Суллу уже совершенно спокойного.

– Я готов, – объявил он Морсиму. – Но обязательно напомни мне сказать капитану, чтобы сначала мы зашли в Смирну. Мне надо повидать там старого друга и пообещать держать его в курсе событий в Риме.

Злость и разочарование из-за поведения Корнелии Суллы сняло как рукой, и Сулла возвращался домой легким, как у юноши, шагом, со счастливой улыбкой на лице. Но счастье померкло, лишь только он открыл дверь своего дома, где вместо блаженной тишины и сонного полумрака застал яркий свет, снующих незнакомцев и заплаканного управляющего.

– В чем дело? – гаркнул Сулла.

– Твой сын, Луций Корнелий… – пролепетал управляющий.

Не желая слушать дальше, Сулла бросился в комнату перед садом перистиля, где Элия уложила больного. Сама она стояла у двери, замотанная в шаль.

– В чем дело? – повторил Сулла, подбегая к ней.

– Сулле-младшему очень плохо, – прошептала она. – Два часа назад я позвала врачей.

Сулла оттолкнул врачей и, напустив на себя беспечный, уверенный вид, нагнулся к сыну:

– Чем ты так всех напугал, Сулла-младший?

– Отец! – простонал Сулла-младший, улыбаясь через силу.

– Что с тобой?

– Мне холодно, отец! Ты не возражаешь, если я буду называть тебя tata при чужих?

– Конечно нет.

– Как больно!..

– Где болит, сынок?

– Вот здесь, в груди, tata. Я замерз.

Он дышал с большим трудом, громко, хрипло. Сулле это напомнило пародию на кончину Метелла Нумидийского Свина, и потому, наверное, ему не верилось, что это тоже агония. Сулла-младший при смерти? Не может быть!

– Молчи, сынок. Ты можешь лечь? – Перед этим врачи усадили больного, подперев подушками.

– Лежа я не могу дышать. – Глубоко запавшие, обведенные черными кругами глаза жалобно смотрели на отца. – Только не уходи, tata, хорошо?

– Я здесь, Луций. Я никуда не уйду.

Но при первой же возможности Сулла отвел Аполлодора Сицилийца в сторону, чтобы выяснить, что происходит.

– Воспаление легких, Луций Корнелий. Недуг, с которым и так нелегко справиться, тем более в этом тяжелейшем случае.

– Почему случай тяжелейший?

– Потому что, боюсь, затронуто сердце. Мы не вполне понимаем, как функционирует сердце, хотя мое мнение – что оно помогает печени. У молодого Луция Корнелия раздуло легкие, и жидкость оттуда попала в оболочку вокруг сердца. Сердце сдавлено. – У Аполлодора Сицилийца был испуганный вид: при подобных обстоятельствах ему всегда приходилось расплачиваться за свою громкую славу. Как тяжело было говорить знатному римлянину, что с болезнью не сладит ни один эскулап! – Прогноз плохой, Луций Корнелий. Боюсь, ни я, ни другой врач ничего не сможем поделать.

Внешне Сулла стойко принял приговор, к тому же разум подсказывал ему, что врач совершенно искренен и очень хочет вылечить мальчика, но не может. Врач был хорош, хотя большинство эскулапов мошенники: достаточно вспомнить, что он правильно установил причину смерти Свина. С любым может стрястись беда, при которой бессильны врачи со всеми их ланцетами, клистирами, припарками, настойками, волшебными травами. Все было в руках случая. Сулла понял, его обожаемому сыну не повезло, от него отвернулась богиня Фортуна.

Он подошел к постели сына, отпихнул гору подушек, уселся на освободившееся место и обнял юношу.

– Ах, tata, так гораздо лучше. Не оставляй меня!

– Я не двинусь с места, сынок. Я люблю тебя больше всех на свете.

Он просидел так несколько часов, поддерживая сына, прижимаясь щекой к его мокрым от пота всклокоченным волосам, слушая его тяжелое дыхание и вскрикивания – свидетельства жестоких мучений. Мальчика невозможно было уговорить ни откашляться – слишком велика была боль, ни попить – губы были густо обметаны, язык распух и почернел. Время от времени он начинал говорить, обращаясь только к отцу, но голос его все больше слабел, слова становились все невнятнее, пока он совсем не перенесся в неподвластный разуму мир.

Так продолжалось тридцать часов, пока он не умер на онемевших руках отца. Сулла шевелился только по его просьбе, не ел и не пил, не справлял нужду, однако не чувствовал никакого неудобства, так важно было оставаться с сыном. Для него стало бы утешением, если бы Сулла-младший узнал его перед смертью, но тот уже унесся в неведомую даль, не чувствовал рук, на которых лежал, и умер, не приходя в сознание.

Луций Корнелий Сулла всем внушал страх. Четверо врачей, боясь дышать, оторвали руки Суллы от бездыханного тела сына, помогли ему встать на ноги, тело положили на кровать. Но Сулла ничем не усугубил их страх, напротив, вел себя как разумнейший, добрейший человек. Когда в его онемевшие члены вернулась кровь, он помог врачам обмыть тело и обрядить в детскую тогу с пурпурной полосой. Уже в декабре, в праздник в честь богини Ювенты, Сулла-младший должен был стать совершеннолетним и облачиться во взрослую тогу. Чтобы рыдающие рабы поменяли белье, он поднял мертвое тело и долго держал его, потом опустил на свежие чистые простыни, уложил мертвые руки вдоль тела, прижал монетами веки, чтобы не открылись, сунул еще одну монету в рот – плата Харону, который перевезет его в мир теней.

Все эти страшные часы Элия не отходила от двери; теперь Сулла взял ее за плечи, подвел к креслу рядом с кроватью и усадил, чтобы она могла видеть мальчика, которого нянчила с самого детства и считала сыном. Здесь же были Корнелия Сулла со страшным от побоев лицом, Юлия, Гай Марий и Аврелия.

Сулла приветствовал их, как вменяемый человек, принял их слезные соболезнования, даже пытался улыбаться. На их опасливые вопросы он отвечал ясно и твердо.

– Мне надо принять ванну и переодеться, – сказал он потом. – Сегодня я предстану перед судом по государственной измене. Смерть сына могла бы послужить законным поводом для неявки, но я не доставлю Цензорину этого удовольствия. Гай Марий, ты пойдешь со мной, когда я буду готов?

– С радостью, Луций Корнелий, – хрипло отозвался Марий, утирая слезы. Никогда еще он так не восхищался Суллой.

Первым делом Сулла отправился в уборную, в которой никого не оказалось. Наконец-то он смог опорожнить кишечник. Сидя в одиночестве рядом с тремя другими сиденьями над прорезями в мраморной скамье, он слушал глухой шум бегущей внизу воды и теребил мятые полы тоги, бывшей на нем с самого начала агонии сына. Пальцы наткнулись на какой-то предмет, он с удивлением извлек его и попытался разглядеть в слабом предутреннем свете; ему казалось, что он смотрит на эту вещь издалека, как на что-то из другой жизни. Изумрудный монокль Цензорина! Встав и оправившись, он повернулся лицом к мраморной скамье и бросил бесценный предмет в пустоту. Шум воды заглушил плеск.

В атрии, где Суллу ждал Гай Марий, чтобы сопроводить на Форум, все, увидевшие его, ахнули: каким-то чудом к нему вернулась красота его молодости, он словно весь светился.

Они молча дошли до Курциева озера, рядом с которым собралось несколько сотен всадников с намерением тянуть жребий, чтобы составить коллегию присяжных; судейские приготовили кувшины. Предстояло выбрать восемьдесят одного человека, пятнадцати из которых даст отвод обвинение, еще пятнадцати – защита. Останется пятьдесят один: двадцать шесть всадников и двадцать пять сенаторов. Численный перевес всадников был тем условием, которое позволило сенаторам председательствовать в судах.

Шло время. Цензорин не появлялся. После выбора присяжных защита, возглавляемая Крассом Оратором и Сцеволой, получила разрешение отвести своих пятнадцать присяжных. Цензорина все не было. К полудню суд охватило нетерпение. Зная теперь, что подсудимый явился на суд прямо от смертного одра своего любимого единственного сына, председательствующий отправил к Цензорину гонца, велев узнать, куда тот запропастился. Гонец долго отсутствовал, а вернувшись, сообщил, что Цензорин еще накануне собрал свои пожитки и отбыл из Рима в неведомом направлении.

– Суд распускается, – провозгласил председательствующий. – Приносим тебе, Луций Корнелий, наши глубокие извинения и просим принять соболезнование.

– Я пройдусь с тобой, Луций Корнелий, – предложил Марий. – Странная ситуация! Что с ним стряслось?

– Благодарю, Гай Марий, мне хотелось бы побыть одному, – спокойно ответил Сулла. – Что до Цензорина, то он, полагаю, отправился просить убежища у царя Митридата. – Он неприятно ухмыльнулся. – Видишь ли, у меня вышел с ним разговор.

От Форума Сулла направился быстрым шагом к Эсквилинским воротам. Там, за Сервиевой стеной, почти во все Эсквилинское поле раскинулся римский акрополь, настоящий город мертвых – со скромными, роскошными и самыми обычными могилами. Здесь покоился прах жителей Рима, граждан и неграждан, рабов и свободных, своих и чужих.

Восточнее большого перекрестья дорог, в нескольких сотнях шагов от Сервиевой стены, окруженный кипарисами, стоял храм Венеры Либитины, богини угасания жизненной силы. Это было красивое здание зеленого цвета, с пурпурными колоннами, позолоченными ионическими капителями и желтой крышей. Ступеньки были вымощены темно-розовой каменной крошкой, фронтон украшали красочные изображения богов и богинь подземного царства. Крышу храма венчала прекрасная золоченая статуя самой Венеры Либитины в колеснице, запряженной мышами, вестницами смерти.

В соседней кипарисовой роще теснились палатки похоронных дел мастеров, где кипела бурная деятельность. Предполагаемых клиентов хватали за руки, подманивали, уговаривали, дразнили, умасливали, толкали, вырывали друг у друга; это были обыкновенные торгаши, развернувшие здесь свой рынок посмертных услуг. Сулла бродил среди них, как привидение, пользуясь своим умением держать на расстоянии даже самых навязчивых субъектов, пока не отыскал контору, всегда хоронившую Корнелиев; там он обо всем договорился.

Назавтра похоронных дел мастера должны были явиться к нему домой за распоряжениями и все подготовить для похорон, которым надлежало состояться на третий день; согласно семейной традиции Суллу-младшего как представителя рода Корнелиев должны были захоронить, а не кремировать. Сулла все оплатил авансом, оставив вексель своего банка на двадцать серебряных талантов; о такой высокой цене похорон Риму предстояло судачить не один день. Денег он не жалел – притом что обычно, вовсе не отличаясь щедростью, старался беречь каждый сестерций.

Вернувшись домой, он попросил Элию и Корнелию Суллу покинуть комнату, где лежал Сулла-младший, и, сев в кресло Элии, уставился на исхудавшее лицо сына. Он не понимал собственных чувств. Горе, утрата, бесповоротность случившегося слиплись у него внутри в огромную свинцовую глыбу; он мог влачить этот груз, но на это уходили все его силы, и на то, чтобы разбираться в собственных чувствах, сил уже не оставалось. Перед ним лежали развалины его дома, останки лучшего его друга, спутника его преклонных лет, наследника его имени, богатства, репутации, карьеры. Все погибло за какие-то тридцать часов – и не по воле богов, не по причуде судьбы. Всего лишь осложнение после простуды, воспаленные легкие, сдавившие сердце… Тысячи расстаются с жизнью по той же самой причине. Не по чьей-то вине, не по чьему-то злому умыслу. Случайность. Для мальчика, уже ничего не чувствовавшего и не понимавшего перед смертью, это был лишь конец мучений. Для тех же, кто остался жить, кто все понимал и чувствовал, то была раздавшаяся в середине жизненного пути прелюдия к грядущей пустоте – траурный марш, который отзвучит только вместе с жизнью. Его сын мертв. Его друг ушел навсегда.

Через два часа его сменила Элия, а он ушел к себе в кабинет и сел писать письмо Метробию.

Он тщательно запечатал письмо, вызвал управляющего и объяснил, куда его отнести. А потом уставился на стену, где – вот ведь странная штука жизнь! – сидящий на краю гроба Ахилл сжимал в объятиях Патрокла. Видимо, под впечатлением от трагических масок в великих пьесах художник изобразил Ахилла в страшном отчаянии, с широко разинутым ртом. Сулла счел это грубой ошибкой, дерзким вторжением в мир искреннего горя, кое не вправе наблюдать низкая толпа. Он хлопнул в ладоши и при появлении управляющего сказал:

– Найди завтра кого-нибудь, чтобы эту мазню закрасили.

– Луций Корнелий, пришли из похоронной конторы. В атрии все уже готово для торжественного прощания с твоим сыном, – доложил управляющий, всхлипывая.

Сулла осмотрел резные золоченые носилки с черным покровом и подушками и остался доволен. Он сам перенес тело юноши, уже начавшее коченеть, и с помощью многочисленных подушек, поддерживавших спину и безжизненные руки, придал ему сидячее положение. Здесь, в атрии, lectus funebris с его сыном простоят до тех пор, пока восемь носильщиков в черном не вынесут его из дома. Умершего поместили затылком к двери в сад, ногами к двери на улицу, убранной снаружи ветвями кипариса.

На третий день состоялись похороны Суллы-младшего. Из уважения к бывшему городскому претору и, вероятно, будущему консулу на Форуме прервались все дела, завсегдатаи в toga pulla – черных траурных тогах – стояли в ожидании похоронной процессии. Из-за колесниц процессия проследовала от дома Суллы по спуску Виктории до улицы Велабр, там повернула на Этрусскую улицу и вышла к Форуму между храмом Кастора и Поллукса и базиликой Семпрония. Первыми выступали два могильщика в серых тогах, за ними шагали музыканты в черном, дудевшие в военные трубы, изогнутые рожки и флейты, сделанные из берцовых костей поверженных в боях врагов Рима. В торжественных траурных звуках не было ни мелодичности, ни изящества. Следом за музыкантами тянулись облаченные во все черное женщины – профессиональные плакальщицы, заученно завывавшие, бившие себя в грудь и дружно проливавшие неподдельные слезы. За плакальщицами следовали извивающиеся, машущие кипарисовыми ветвями танцоры, чьи ритуальные пляски были древнее самого Рим. Пятеро актеров, шедшие за танцорами, скрывали свои лица под масками предков Суллы, каждому из них была отведена черная колесница, запряженная двумя вороными лошадьми. Наконец появились носилки, которые высоко несли восемь вольноотпущенников Клитумны, мачехи Суллы, по ее завещанию ставших после освобождения его клиентами. За гробом шел Сулла с покрытой полой тоги головой; его сопровождали племянник Луций Ноний, Гай Марий, Секст Юлий Цезарь, Квинт Лутаций Цезарь с двумя братьями, Луцием Юлием Цезарем и Гаем Юлием Цезарем Страбоном, – все с покрытыми головами. За мужчинами семенили женщины, тоже в черном, но простоволосые и растрепанные.

У ростры музыканты, плакальщицы, танцоры и похоронных дел мастера сгрудились у задней стены, актеры же в масках поднялись в сопровождении служителей на ростру, где сели на курульные кресла из слоновой кости. На них были тоги с пурпурной каймой, как у высокородных предков Суллы; один выделялся жреческим облачением фламина Юпитера. Носилки водрузили на ростру, и безутешная родня – вся, за исключением Луция Нония и Элии, принадлежавшая к дому Юлиев – застыла рядом, чтобы выслушать траурную речь. Речь была краткой, и произнес ее сам Сулла.

– Сегодня я предаю земле моего единственного сына, – обратился он к безмолвным скорбящим. – Он принадлежал к роду Корнелиев, насчитывающему более двухсот лет и давшему Риму консулов и жрецов. В декабре он тоже стал бы совершеннолетним. Но этому не суждено было сбыться. Ему не было еще и пятнадцати лет.

Сулла повернулся к родственникам. Марий-младший тоже был в черной тоге взрослого мужчины и покрывал ее полой голову; он стоял далеко от Корнелии Суллы, чьи глаза, превратившиеся от побоев в щелки, смотрели на него с тоской. Рядом стояли Аврелия и Юлия; в отличие от Юлии, рыдавшей и при этом поддерживавшей готовую упасть Элию, Аврелия стояла прямо, не проливала слез и выглядела скорее мрачной, чем опечаленной.

– Мой сын был красивым юношей, любимым и обласканным. Его мать умерла, когда он был совсем мал, но мачеха сполна заменила ему родную мать. Если бы он прожил дольше, то благодаря своей образованности, уму, любознательности и отваге стал бы истинным наследником благородного патрицианского рода. Я брал его с собой на Восток, где вел переговоры с царями Понта и Армении, и он с высоко поднятой головой бросал вызов всем опасностям чужбины. Он присутствовал при моей встрече с парфянскими послами и в будущем был бы прекрасной кандидатурой для продолжения подобных дипломатических миссий. Он был лучшим моим спутником, самым верным моим последователем. Увы, судьба обрушила на него болезнь и отняла его у Рима. Тем хуже для Рима, для меня и для всей моей семьи. Я предаю его земле с великой любовью и с великой печалью, и пусть гладиаторы устроят для вас погребальные игры.

Церемониал на ростре завершился; все встали, кортеж выстроился в прежнем порядке и двинулся к Капенским воротам, ибо Сулла решил похоронить сына в могиле на Аппиевой дороге, где хоронили большинство Корнелиев. У склепа отец снял тело Суллы-младшего с траурных носилок и поместил в мраморный саркофаг на полозьях. Саркофаг накрыли крышкой, вольноотпущенники, раньше несшие носилки, задвинули саркофаг в склеп и убрали полозья. Сулла затворил тяжелую бронзовую дверь. Внутри у него тоже задвинулась крышка, захлопнулась дверь. Сына не стало. Ничто теперь не будет так, как было прежде.

Через несколько дней после похорон Суллы-младшего был принят lex Livia agraria. Друз представил его на рассмотрение плебейского собрания после одобрения в сенате, чему не помешали пылкие возражения Цепиона и Вария. Столкнуться пришлось с яростным сопротивлением в комиции. Друз не предвидел оппозиции со стороны италийцев. Земли, о которых шла речь в законе, им не принадлежали, однако их наделы чаще всего соседствовали с ager publicus Рима, и межевание давно не проводилось. Множество маленьких белых межевых камней были тайком передвинуты, и зачастую к владениям италийцев были прирезаны лишние куски. Деление общественных земель на участки по десять югеров подразумевало новое межевание, при котором эти нарушения подлежали исправлению. В наибольшей степени это касалось общественных земель в Этрурии, ибо владельцем одной из крупнейших латифундий в том краю был Гай Марий, который не возражал, чтобы его соседи, италийские этруски, прирезали себе немного римской землицы. Своенравие проявила также Умбрия, тогда как Кампания предпочла промолчать.

Тем не менее Друз остался доволен и написал Силону в Маррувий, что все прошло гладко: Скавр, Марий и даже Катул Цезарь вняли доводам Друза касательно ager publicus и сумели совместными усилиями перетянуть на свою сторону младшего консула Филиппа. Заткнуть рот Цепиону никто не мог, но к его уговорам почти все остались глухи – отчасти из-за его ораторской неискушенности, отчасти из-за неумолкающих слухов об унаследованных горах золота: простить этого Сервилиям Цепионам никто в Риме не мог.

Прошу, Квинт Поппедий, сделай все, что можешь, чтобы убедить этрусков и умбров прекратить жалобы. Мне совсем ни к чему препятствия, чинимые прежними владельцами земель, которые я пытаюсь раздать.

Но ответ Силона настораживал:

Увы, Марк Ливий, в Умбрии и в Этрурии я не пользуюсь влиянием. Там и там живет упрямый народ, сильно приверженный своей автономии и настороженно относящийся к марсам. Готовься к двум трудностям. Об одной открыто говорят на севере. О другой я услышал по чистой случайности и весьма встревожен.

Сначала о первой. Крупные этрусские и умбрийские землевладельцы собираются отправить в Рим депутацию, которая будет протестовать против раздела римских общественных земель. Их довод (не могут же они признать, что жульничали с межеванием) состоит в том, что римские ager publicus в Этрурии и Умбрии существуют так давно, что изменили и способы хозяйствования, и население. Они утверждают, что наплыв мелких землевладельцев погубит Этрурию и Умбрию. По их словам, в городах уже нет лавок и рынков, которыми бы заправляли мелкие собственники; лавки превращены в склады, потому что владельцы латифундий и их управляющие предпочитают оптовые закупки. Кроме того, крупные землевладельцы готовы освободить своих рабов, не заботясь о последствиях. В итоге тысячи вольноотпущенников превратятся в бродяг, что приведет к разным бедам, включая грабежи и мародерство. Этрурии и Умбрии, дескать, придется самим оплачивать возвращение этих людей домой. И так далее. Будь готов к встрече с этой депутацией!

Вторая помеха может быть еще опаснее. Некоторые горячие головы у нас в Самнии, утратив надежду как на гражданство, так и на мир, намерены показать Риму степень своего недовольства на празднике Юпитера Лацийского на Альбанской горе. Они задумали убить консулов Секста Цезаря и Филиппа. План тщательно проработан: они кучей набросятся на консулов, когда те будут возвращаться в Рим из Бовилл, превысив числом участников этой мирной процессии.

Постарайся сделать все, чтобы успокоить землевладельцев из Умбрии и Этрурии и предотвратить покушение. Есть и более радостное известие: все, кому я предлагаю дать клятву личной преданности тебе, делают это с большой охотой. Клиентура Марка Ливия Друза неуклонно разрастается.

Хотя бы одна добрая весть! Друз задумался над остальным, безрадостным содержанием письма Силона. С италийцами из Этрурии и Умбрии он мало что мог поделать, разве что выступить перед ними на Форуме с какой-нибудь потрясающей речью. Что касается плана убийства консулов, то ему ничего не оставалось, кроме как предостеречь самих консулов. Те же непременно станут выпытывать, откуда он об этом узнал и не примут уклончивых ответов, особенно Филипп…

Поэтому Друз решил увидеться не с ним, а с Секстом Цезарем и не делать тайны из источника своих сведений.

– Я получил письмо от моего друга Квинта Поппедия Силона, марса из Маррувия, – начал он разговор с Секстом Цезарем. – Похоже, шайка недовольных самнитов решила, что единственный способ заставить Рим предоставить гражданство италикам – продемонстрировать, что они не остановятся даже перед насилием. На тебя и на Луция Марка готовится напасть большой вооруженный отряд самнитов. Это произойдет во время вашего возвращения с Латинского праздника по Аппиевой дороге, где-то между Бовиллами и Римом.

Для Секста Цезаря это был неудачный день: он дышал с громким свистом, у него посинели губы и мочки ушей. Но он привык к своему недугу и даже пролез, невзирая на него, в консулы, опередив своего кузена Луция Цезаря, раньше его занимавшего должность городского претора.

– Я выражу тебе благодарность в сенате, Марк Ливий, – молвил старший консул, – и позабочусь, чтобы принцепс сената отправил от нашего имени благодарственное письмо Квинту Поппедию Силону.

– Прошу тебя, Квинт Юлий, не делай этого! – взмолился Друз. – Гораздо лучше будет никому ничего не говорить, а просто привести из Капуи несколько бравых когорт и попытаться захватить самнитов. Иначе они будут предупреждены, что заговор раскрыт, и откажутся от своего намерения. Луций Марций, второй консул, усомнится в его существовании. Заботясь о своей репутации, я бы предпочел, чтобы недовольных самнитов поймали с оружием в руках. Тогда мы смогли бы преподать Италии урок, подвергнув бичеванию и казнив всех участников покушения. Италия убедилась бы, что насилием ничего нельзя добиться.

– Понимаю тебя, Марк Ливий, и поступлю соответственно, – решил Секст Юлий Цезарь.

Несмотря на недовольство италийских землевладельцев и готовность самнитов пойти на убийство, Друз продолжил свой труд. Этруски и умбры, нагрянувшие на Форум, повели себя, к счастью, так надменно и вызывающе, что всех настроили против себя, получили резкий отпор и были отправлены восвояси, не приобретя сторонников. Секст Цезарь поступил в точности так, как просил его Друз, поэтому когда самниты напали на мирную с виду процессию близ Бовилл, их смяли прятавшиеся на кладбище на другой стороне Аппиевой дороги когорты легионеров; некоторые погибли в бою, но большинство были схвачены живыми, подвергнуты бичеванию и казнены.

Друза заботило другое, хотя именно этого, как он понимал, и следовало ожидать. Согласно его аграрному закону, вступившему в силу, всем римским гражданам полагалось по десять югеров общественных земель. Члены сената и представители первого класса должны были получить свои участки первыми, а неимущие, capite censi, последними. Считалось, что в Италии набираются миллионы югеров общественной земли, но Друз сомневался, что когда дойдет до самого низа, до неимущих, тем хоть что-то достанется. А как знали все, гневить чернь было опасно. Значит, за землю им полагалась компенсация. Вариант был один – хлеб по сниженной цене, не меняющейся даже в голодные времена. Друз отлично представлял, какая битва развернется в сенате из-за lex frumentaria, подразумевающего неизменно дешевый хлеб для неимущих.

В дополнение к его тревогам попытка покушения во время Латинского праздника так потрясла Филиппа, что он поднял на ноги своих друзей по всей Италии, а в мае заявил в сенате, что в Италии неспокойно, ходят разговоры о войне с Римом. При этом всем своим видом он давал понять, что совсем не напуган и собирается преподать италикам заслуженный урок. Он предложил отрядить одного претора на север от Рима, одного на юг, чтобы они доложили сенату и народу Рима, что, собственно, происходит.

Катул Цезарь, сильно пострадавший в Эсернии, где председательствовал в специальной комиссии, учрежденной во исполнение lex Licinia Mucia, счел это прекрасной идеей. Претора Сервия Сульпиция Гальбу без промедления отправили на юг, претора Квинта Сервилия из семейства Авгуров – на север. Обоим позволили взять с собой легата, обоих наделили проконсульским империем и дали в дорогу денег, которых хватило даже на оплату телохранителей из бывших гладиаторов.

Известие об отправке сенатом двух преторов для изучения того, что Катул Цезарь упорно называл «италийским вопросом», очень не понравилось Силону. Самнит Мутил, и без того возмущенный бичеванием и казнью двухсот храбрецов на Аппиевой дороге, был склонен счесть это новое оскорбление объявлением войны. Друз в отчаянии писал обоим письмо за письмом, умоляя успокоиться и дать ему шанс.

Одновременно он препоясывал чресла, не страшился битв и настойчиво твердил в сенате о своих планах раздачи дешевого зерна. Дешевое зерно, как и общественная земля, не могло предназначаться одной лишь черни. Всякий римский гражданин, готовый выстоять длинную очередь к столу эдилов у портика Минуция, мог получить официальную расписку на пять модиев общественного зерна, явиться в государственное зернохранилище под Авентинским холмом, предъявить расписку и везти свое зерно домой. Некоторые весьма богатые и уважаемые граждане не брезговали этой привилегией – кто-то из-за патологической скупости, кто-то из принципа. Но большинство тех, кто мог себе позволить сунуть управляющему несколько монет и приказать ему купить зерна у торговца на Этрусской улице, пренебрегали своим правом и не получали расписок на дешевое зерно. В сравнении с другими расходами на жизнь в городе – например, с астрономической арендной платой, пятьюдесятью-ста сестерциям в месяц на человека, – деньги, уходившие на покупку зерна у частных торговцев, составляли столь малую сумму, что ей можно было пренебречь. Поэтому подавляющее большинство толпившихся в очереди за расписками были либо нуждающимися гражданами пятого класса, либо вовсе неимущими.

– Земли точно не хватит на всех, – объяснял Друз в сенате, – но мы не должны ни о ком забывать, не должны давать им оснований думать, что их снова обошли. Римская житница велика, отцы, внесенные в списки, она способна накормить все рты Рима! Если мы не можем дать неимущим землю, то обязаны дать им дешевый хлеб. По твердой цене – пять сестерциев за модий – в любой, урожайный и неурожайный, год. Это само по себе облегчит бремя, лежащее на нашей казне: в годы, когда пшеницы избыток, казна покупает ее за два-четыре сестерция за модий. Продавая по пять, она получит хоть небольшую, но прибыль, что снизит нагрузку в неурожайные годы. По этой причине я предлагаю завести особый казенный счет на покупку исключительно пшеницы. Мы не должны допустить ошибку, не должны финансировать закон за счет других государственных средств.

– Как же, Марк Ливий, ты предлагаешь оплачивать эту великую щедрость? – протянул Луций Марций Филипп.

Друз улыбнулся:

– Я все продумал, Луций Марций. В моем законе есть раздел о снижении стоимости обычной нашей денежной единицы.

Сенат зароптал; слово «обесценивание» никому не нравилось, потому что отношение к fiscus у большинства было резко консервативное. В римской политике не было принято обесценивать монету, что считалось греческой уловкой. К ней прибегали только во времена Первой и Второй Пунических войн с Карфагеном, но и тогда больше с целью стандартизировать вес монеты. При всем своем радикализме в других областях вес серебряной монеты Гай Гракх только повысил.

Неустрашимый Друз принялся разъяснять:

– Каждый восьмой денарий будет отливаться из бронзы с примесью свинца, чтобы уравнять его вес с весом серебряной монеты, а потом покрываться серебром. Я произвел подсчеты, исходя из самой безрадостной предпосылки: предположил, что на пять неурожайных лет у нас будет приходиться только два урожайных года, хотя на самом деле, как вам всем известно, это чрезмерный пессимизм. В действительности урожайных лет у нас бывает больше, чем неурожайных. Тем не менее нельзя исключить новый период голода, как случилось во время войны с рабами на Сицилии. К тому же чеканить посеребренную монету более трудоемко, чем чисто серебряную. Потому я и свел свою программу к одному денарию из восьми, да и получится это, вероятно, только с каждым десятым. Как вы понимаете, казна в убытке не останется. Тем, кто ведет расчеты на бумаге, это тоже не навредит. Наибольшая тяжесть ляжет на плечи тех, кто пользуется исключительно монетами, и – по-моему, это важнее всего – мы избежим проклятия прямого налогообложения.

– Зачем утруждаться и покрывать серебром каждую восьмую монету, не проще ли чеканить так каждую восьмую партию монет? – спросил претор Луций Луцилий, никогда не лезший за словом в карман (как и вся его семейка), зато полный тупица в арифметике, не ведавший, что такое практичность.

– Полагаю, – терпеливо отвечал Друз, – жизненно важно, чтобы никто не мог отличить серебряную от посеребренной монеты. Если отлить целый выпуск бронзы, то такие монеты никто не станет принимать.

Lex frumentaria Друза каким-то чудом прошел. При поддержке казначейства (произведшего подсчеты и представившего те же, что и Друз, выводы о выгоде девальвации) сенат одобрил вынесение закона на обсуждение народным собранием. Там самые влиятельные всадники быстро смекнули, что почти ничего не теряют, поскольку при расчетах редко пользуются наличностью. Конечно, все прекрасно понимали, что закон затрагивает каждого, и видели различие между полновесной монетой и клочками бумаги; но они были прагматиками и отлично знали, что подлинная цена всяких денег зависит от веры людей, которые ими пользуются.

К концу июня закон уже красовался на медных досках. В последующие годы общественное зерно должно было продаваться по пять сестерциев за модий; квесторы, приставленные к казне, уже планировали первый выпуск подешевевшей монеты, а viri monetales готовились к чеканке. Все это требовало, конечно, некоторого времени, но ответственные чиновники докладывали, что к сентябрю каждый восьмой новый денарий будет посеребренным. Конечно же, раздавались и недовольные голоса. Цепион не переставал протестовать, всадников не слишком устраивало победоносное шествие Друза, а римская беднота подозревала, что властители каким-то образом водят ее за нос. Но Друз не был Сатурнином, и сенат был признателен ему за это. Проводя contio в плебейском собрании, он настаивал на соблюдении благопристойности и законности; если тому или другому что-либо угрожало, он немедленно распускал людей. Он не бросал вызова авгурам, никому не выкручивал рук.

В конце июня претворение в жизнь программы Друза пришлось прервать: наступил летний сезон, и в работе сената и комиций был сделан перерыв. Радуясь передышке – всеобщая расслабленность действовала и на него, – Друз тоже покинул Рим. Мать и всех шестерых детей, вверенных ее заботам, он поселил на своей роскошной приморской вилле в Мизене, а сам отправился сперва к Силону, потом к Мутилу, чтобы объехать вместе с ними всю Италию.

Ему не могла не броситься в глаза готовность всех италийских племен в центре полуострова взяться за оружие; путешествуя в обществе Силона и Мутила по пыльным дорогам, он наблюдал хорошо вооруженные укомплектованные легионы, тренировавшиеся вдали от Рима и поселений Лация. Но он помалкивал и не задавал вопросов, убедив себя, что их военное мастерство не понадобится. Предприняв невиданные законотворческие усилия, он сумел убедить сенат и плебейское собрание в необходимости судебной реформы, увеличения числа сенаторов, раздачи общественных земель и хлеба. Никому еще – ни Тиберию Гракху, ни Гаю Гракху, ни Гаю Марию, ни Сатурнину – не удавалось провести столько спорных законов ненасильственно, без борьбы в сенате и без противодействия всадников. Все потому, что ему верили, его уважали. Теперь он знал, что, когда он огласит свое намерение предоставить римское гражданство всем италикам, римляне пойдут за ним, хотя и не все. Цель будет достигнута! А значит, его, Марка Ливия Друза, клиентурой станет четверть населения всего римского мира, ибо в личной верности ему теперь клялись по всему Апеннинскому полуострову, даже в Умбрии и Этрурии.

За восемь дней до возобновления заседаний сената в сентябрьские календы Друз подался на свою виллу в Мизене, чтобы немного отдохнуть перед началом трудной работы. Он уже давно понял, что мать – не только радость, но и утешение его жизни: она была остроумна, начитана, понятлива, почти по-мужски разбиралась в этом мужском мире. Живо интересуясь политикой, она гордо и с удовольствием следила за законотворческой деятельностью сына. Свободолюбие, унаследованное от Корнелиев, толкало ее к радикализму, но присущий тем же Корнелиям консерватизм позволял ей оценить то, как хорошо ее сын разбирается в реалиях сената и народного собрания. Она одобряла его решение отказаться от насилия и угроз и прибегать к единственному оружию – убедительным и разумным речам. Это и есть по-настоящему великий политик! Именно им был Марк Ливий Друз, и она не могла нарадоваться, что он пошел в нее, а не в своего тупоумного, заносчивого скандалиста-папашу.

– Что ж, ты блестяще провел аграрный закон и разобрался с низшими классами, – похвалила она его. – Что дальше?

Он набрал в легкие воздуха и, глядя ей в глаза, твердо ответил:

– Теперь я внесу закон о предоставлении полного римского гражданства всем до одного италикам.

Мать сделалась бледнее своего белого одеяния.

– Не вздумай, Марк Ливий! – вскричала она. – Пока что тебе не препятствовали, но этого они не допустят!

– Почему? – удивился он, уже привыкший делать то, перед чем отступают все остальные.

– Охранять право гражданства римляне почитают своим священным долгом, заветом богов, – стала объяснять ему бледная мать. – Даже если сам Квирин спустится на Форум и повелит раздать всем гражданство, его не послушаются! – Она вцепилась в его руку. – Отступись, Марк Ливий! Даже не пытайся! – Она поежилась. – Умоляю, только не это!

– Я поклялся это сделать, мама, и я сделаю это!

Она долго со страхом вглядывалась в темные глаза сына. Наконец, вздохнув и пожав плечами, молвила:

– Что ж, вижу, тебя не переубедить. Недаром ты потомок Сципиона Африканского. О, сын мой, сын мой, тебя убьют!

Он приподнял треугольную бровь:

– Почему, мама? Я не Гай Гракх и не Сатурнин. Я действую строго по закону, от меня не исходит угроза ни отдельным людям, ни нашему mos maiorum.

Чтобы не продолжать этот тяжелый разговор, она проворно встала:

– Лучше загляни к детям, они соскучились по тебе.

Если это и было преувеличением, то несильным. Друз пользовался у детей искренней любовью.

Подойдя к комнате, где играли дети, Друз понял, что у них разгорелась ссора.

– Я тебя убью, Катон-младший! – донесся до слуха взрослых голос Сервилии.

– Довольно, Сервилия! – прикрикнул Друз, входя: он расслышал в голосе девочки серьезные нотки. – Катон-младший – твой сводный брат, не смей его трогать.

– Ничего, я до него доберусь, лишь бы мне никто не мешал! – прозвучал грозный ответ.

– Тебе не застать его одного, Шишконосая! – вмешался Цепион-младший, заслоняя Катона-младшего.

– Никакая я не шишконосая! – крикнула Сервилия.

– Шишконосая, шишконосая! – не сдавался Цепион-младший. – Вон какая шишка на кончике носа, брр!

– Тихо! – гаркнул Друз. – Вы что, только и делаете, что ссоритесь?

– Делаем! – крикнул Катон-младший. – Мы спорим!

– Как же нам не спорить, когда здесь он? – вставил Друз Нерон.

– Умолкни, черномазый Нерон! – вступился за Катона-младшего Цепион-младший.

– Я не черномазый!

– Черномазый, черномазый! – обрадовался Катон-младший, сжимая кулачки.

– Ты не Сервилий Цепион! – сказала Сервилия Цепиону-младшему. – Ты происходишь от рыжего раба-галла, тебя подсунули нам, Сервилиям Цепионам.

– Шишконосая, шишконосая, шишконосая уродина!

– Tacete! – повысил голос Друз.

– Сын раба! – прошипела Сервилия.

– Дочь дурака! – крикнула Порция.

– Веснушчатая толстуха! – отрезала Лилла.

– Посидим, сынок, – молвила Корнелия Сципиона, совершенно равнодушная к детской перепалке. – Пусть уймутся, тогда они обратят на нас внимание.

– Они всегда попрекают друг друга происхождением? – спросил Друз, стараясь не обращать внимания на вопли.

– В присутствии Сервилии всегда, – ответила их avia.

Сервилию, уже сформировавшуюся к своим тринадцати годам, миловидную, но замкнутую, следовало отделить от остальных детей уже два-три года назад, но этого не делали ей в наказание. Теперь, став свидетелем их ссоры, Друз устыдился, что решил держать ее в детской.

Сервилия-Лилла, которой только что исполнилось двенадцать, тоже быстро созревала. Она была симпатичнее Сервилии, ее смуглая открытая озорная мордашка сразу говорила о ее характере. Третьим в группе старших, воевавшим вместе с ними против младших, был приемный сын Друза – Марк Ливий Друз Нерон Клавдиан. В свои девять лет он был хорош собой, унаследовав смуглость и строгую красоту Клавдиев, умом он не блистал, зато был послушен и мил.

Дальше шли Катоновы отпрыски (Друз не мог думать о Цепионе-младшем как о ребенке Цепиона вопреки всем настояниям Ливии Друзы). Уж слишком похож он был на Катона Салониана: та же мускулистая стройность, предвещавшая высокий рост, та же форма головы и ушей, длинная шея, длинные руки и ноги – и ярко-рыжие волосы. Глаза, даром что светло-карие, тоже были не как у Цепиона: широко расставленные, большие, глубоко сидящие в глазницах. Из всех шестерых детей именно Цепион-младший был любимцем Друза. В нем угадывалась сила и готовность брать на себя ответственность, что нравилось Друзу. В свои без трех месяцев шесть лет он беседовал с Друзом как умудренный опытом старец. Говорил он очень низким голосом, выражение его рыжеватых глаз всегда было серьезным и задумчивым. Он был неулыбчив, снисходя только до своего братика Катона-младшего, когда тот выкидывал что-нибудь забавное или трогательное; его симпатия к Катону-младшему переходила в недвусмысленное покровительство, и они были неразлучны.

Порции – все называли ее Порцеллой – вот-вот должно было исполниться четыре года. Простодушное дитя, усыпанное крупными бурыми веснушками, она подвергалась насмешкам старших сводных сестер, которые ее терпеть не могли и исподтишка щипали, пинали, кусали, царапали, шлепали. Ее портил катоновский утиный носик, но ей достались прекрасные темно-серые глаза и добрый от природы нрав.

Катон-младший, которому еще не исполнилось трех лет, был настоящим уродцем как обликом, так и характером. Нос, украшенный римской горбинкой, рос, казалось, быстрее, чем он сам. Этот нос был непропорционально велик по сравнению с остальным лицом, поразительно красивым: рот изысканных очертаний, прекрасные глаза – огромные, светло-серые, лучистые, – высокие скулы, волевой подбородок. Широкие плечи намекали на будущее хорошее телосложение, но мальчонка был болезненно худ, ибо не проявлял ни малейшего интереса к еде. По натуре он был неприятно навязчив, а такие люди вызывали у Друза наибольшее раздражение: получив на свой громкий, напористый вопрос ясный и толковый ответ, он снова засыпал собеседника вопросами, что свидетельствовало либо о тупости, либо об упрямстве и неумении прислушиваться. Приятнее всего в нем – надо же было найти в нем хоть что-то хорошее! – была беззаветная преданность Цепиону-младшему, от которого он отказывался отходить и днем и ночью; когда он становился совсем уж невыносимым, оставался один способ принудить его к покорности – пригрозить увести брата.

Незадолго до того, как Катону-младшему исполнилось два года, Силон нанес Друзу последний визит; тот стал народным трибуном, и Силон счел неразумным и дальше демонстрировать Риму их крепкую дружбу. Силон, сам будучи отцом, любил общество детей, когда навещал Друза. Он, конечно, обратил внимание на маленькую шпионку Сервилию, наговорил ей комплиментов и со смехом отнесся к тому презрению, которым она облила его, простого италика. Он с удовольствием поиграл с четырьмя средними детьми и не пожалел для них веселых шуток, но Катон-младший привел его в ужас, хотя он не сумел объяснить Друзу причину своей неприязни к двухлетнему ребенку.

– В его присутствии я чувствую себя безмозглым животным, – признался Силон Друзу. – Все мои чувства и инстинкты кричат, что он – враг.

Все дело было в спартанской стойкости этого ребенка, хотя этим качеством полагалось восхищаться. Видя малыша, умудрявшегося не пролить ни слезинки, а только крепче сжать челюсти, даже сильно поранившись или получив незаслуженную взбучку, Силон чувствовал, что в нем вскипает гнев и что волосы у него встают дыбом. «Почему так происходит?» – спрашивал он себя, но никак не мог найти разумного ответа. Возможно, причина была в нескрываемом презрении Катона-младшего к простым италикам. Повинно в этом было, без сомнения, вредное влияние Сервилии. Правда, сталкиваясь с ней самой, он лишь безразлично отмахивался. Приходилось сделать вывод, что Катон-младший не из тех, от кого можно отмахнуться.

Однажды поток наглых вопросов, обрушенных Катоном-младшим на Друза, и полное бесчувствие малыша к доброте и терпению дяди настолько вывели Силона из себя, что он сгреб мальчонку в охапку, поднес к окну и, держа его над острыми камнями, пригрозил:

– Образумься, Катон-младший, не то я тебя выброшу!

Катон-младший умолк, замер, но на лице его застыло всегдашнее дерзкое выражение; сколько Силон его ни тряс, сколько ни грозил разжать руки, решимость ребенка оставалась прежней. Пришлось Силону поставить его на пол и, признавая свое поражение, покачать головой, глядя на Друза.

– Наше счастье, что Катон-младший еще так мал, – проговорил он. – Будь он взрослым, Италии было бы не убедить римлян!

В другой раз Силон спросил Катона-младшего, кого он любит.

– Брата, – ответил тот.

– А после него?

– Брата.

– Но кого еще, кроме него?

– Брата.

Силон повернулся к Друзу:

– Неужели он больше никого не любит? Даже тебя? Даже свою avia, твою мать?

Друз пожал плечами:

– Это сама очевидность, Квинт Поппедий. Он никого не любит, кроме своего брата.

Силон реагировал на Катона-младшего в точности так же, как почти все остальные; выходило, что Катон-младший не способен внушать к себе любви.

Дети давно разбились на две враждебные группы: старшие объединились против потомства Катона Салониана, вследствие чего детскую непрерывно оглашали вопли и визг схваток. Логично было бы предположить преимущество Сервилиев-Ливиев хотя бы по причине их старшинства и весового превосходства, однако с тех пор, как Катону-младшему исполнилось два года и он смог сказать свое веское мужское слово, чаша весов склонилась на сторону Катонов. С Катоном-младшим никто не мог сладить, никому не удавалось обуздать его ни словесно, ни силой. Факты доходили до него медленно, зато он обладал всеми необходимыми для победы качествами: непробиваемым спокойствием, неутомимостью, упорством, голосистостью, непримиримостью кровного врага и беспощадностью маленького чудовища.

– Короче говоря, – сказал матери Друз, подытоживая свои впечатления от посещения детской, – мы собрали здесь все недостатки, присущие Риму.

Не только Друз и вожди италийцев провели лето в неустанных трудах. Цепион усердно обрабатывал всадников, совместными усилиями Варий и Цепион сплотили сопротивление комиция Друзу, а Филипп, чьи желания всегда обгоняли возможности его кошелька, не погнушался продаться группе всадников и сенаторов, основное богатство которых составляли латифундии.

Никто не знал, конечно, что грядет, но сенаторы были осведомлены о заявке Друза выступить на заседании всадников в сентябрьские календы и уже сгорали от любопытства. Многие из сенаторов, раньше поддавшиеся силе ораторского искусства Друза, теперь сожалели, что он был так речист; первоначальное стремление поддержать его пошло на спад, поэтому люди, собравшиеся в Гостилиевой курии в первый день сентября, были полны решимости не дать Друзу себя заговорить.

В кресле председателя восседал Секст Юлий Цезарь, ибо в сентябре фасции держал он, а значит, ритуалы, предварявшие начало заседаний, строго соблюдались. Сенаторы ерзали на своих местах, пока изучались предзнаменования, возносились молитвы, убирались следы священного жертвоприношения. Наконец сенат перешел к делу. Все, что предшествовало речи народного трибуна, было рассмотрено очень быстро.

Настал черед Друза. Он поднялся со скамьи трибунов под помостом консулов, преторов и курульных эдилов и занял свое привычное место у больших бронзовых дверей, которые он, как и в прошлый раз, попросил запереть.

– Досточтимые отцы нашей страны, члены римского сената, – негромко начал он, – несколько месяцев назад я говорил в этом собрании о преследующем нас великом бедствии под названием «общественные земли». Ныне я намерен говорить о зле куда большем, чем ager publicus. Если его не одолеть, оно нас погубит. Риму придет конец.

Я говорю, конечно, о тех, кто обитает бок о бок с нами на этом полуострове. Я говорю о людях, называемых нами италиками.

Вся масса сенаторов в белом издала дружный возглас взволнованного изумления, больше похожий на ветер в ветвях деревьев или на гул роя ос вдали, чем на хор человеческих голосов. Друз, слыша этот звук и понимая, что он означает, тем не менее продолжил:

– Мы относимся к ним, к тысячам и тысячам, как к людям третьего сорта. Судите сами! Люди первого сорта – римляне. Люди второго сорта – это те, кто обладает латинскими правами. Люди третьего сорта – италики. Они не удостаиваются права участвовать в общественной жизни Рима. Их облагают налогами, бичуют, штрафуют, изгоняют, грабят, эксплуатируют. Мы представляем угрозу для их сыновей, для их жизни и собственности. Они должны воевать в наших войнах, оплачивать содержание войск, которые сами же нам поставляют и отдают под наше командование. Если бы мы выполняли наши обещания, им не пришлось бы мириться у себя дома с римскими и латинскими колониями – ведь мы обещали полную автономию италийским племенам в обмен на их войска и налоги, а потом обманули их, разместив в их пределах наши колонии и тем самым отняв у них лучшую часть их мира, притом что мы не пускаем их в наш мир.

Шум нарастал, но еще не заглушал голос Друза; гроза надвигалась, рой гудел все ближе. У Друза пересохло во рту, ему пришлось прерваться, облизнуть губы и сглотнуть, изо всех сил изображая спокойствие и естественность. Выказать волнение было бы губительно. Он продолжил:

– У нас, римлян, нет царя. Однако в краю италиков любой из нас действует как царь. Нам нравится это чувство, нравится видеть, как те, кто ниже нас, пресмыкаются перед нами. Нам нравится играть в царей! Будь италийцы и вправду ниже нас, это служило бы хоть каким-то оправданием. Но истина заключается в том, что италийцы ни в чем нас не ниже. Они наши кровные братья. Если бы это было не так, разве звучали бы в этом собрании обвинения, что в ком-то из нас течет «италийская кровь»? Я слышал, как великого, прославленного Гая Мария называли италиком. А ведь он разгромил германцев! Благородного Луция Кальпурния Пизона, как я слышал, называют инсубром, хотя его отец доблестно сложил голову при Бурдигале! Великого Марка Антония Оратора осуждают за то, что его второй женой стала дочь италика, – его, победителя пиратов и цензора!

– Да, он был цензором, – подал голос Филипп, – и, будучи цензором, позволил многим тысячам италиков записаться римскими гражданами!

– Уж не намекаешь ли ты, Луций Марций, что я этому попустительствовал? – грозно осведомился Антоний Оратор.

– Именно на это я и намекаю, Марк Антоний!

Огромный кряжистый Марк Антоний поднялся с места.

– Выйди и повтори, что ты сказал, Филипп! – крикнул он.

– К порядку! Выступает Марк Ливий, – молвил Секст Цезарь с громким свистом в груди. – Луций Марций и Марк Антоний, вы оба нарушаете порядок! Сядьте и молчите!

– Повторяю, – снова заговорил Друз. – Италийцы – наши кровные братья. Они – важные участники наших успехов и в Италии, и в чужих краях. Они отменные воины. Отменные земледельцы. И дела у них спорятся. У них есть богатства. Есть своя знать, такая же древняя, как наша, их вожди не менее образованны, женщины столь же культурны и утонченны. Они живут в таких же домах, как мы, едят такую же еду. У них не меньше знатоков вин, чем у нас. Они не отличаются от нас даже внешне.

– Чепуха! – не выдержал Катул Цезарь и презрительно указал на Гнея Помпея Страбона из Пицена. – Полюбуйтесь на него! Приплюснутый нос, волосы цвета песка. Римляне могут быть рыжими, желто- и беловолосыми, но песочный цвет?! Он галл, а не римлянин! Будь моя воля, он и все прочие неримские грибы, мозолящие глаза в нашей возлюбленной Гостилиевой курии, были бы выдраны и выброшены на свалку! Гай Марий, Луций Кальпурний Пизон, Квинт Варий, Марк Антоний, взявший жену ниже себя по статусу, любой Помпей из этой пиценской дыры, каждый Дидий из Кампании вместе с Педием оттуда же, все Сауфеи, Лабиены и Аппулеи – пора от вас избавиться, говорю я!

Сенат взревел. Катул Цезарь сумел оскорбить, назвав по имени или сделав намек, добрую треть его членов; зато сказанное им пришлось по сердцу другим двум третям – хотя бы потому, что Катул Цезарь напомнил им об их превосходстве. Один Цепион не сиял, хотя мог бы – ведь Катул Цезарь не пощадил Квинта Вария.

– Все равно вы будете меня слушать! – крикнул Друз. – Пусть для этого нам придется досидеть здесь дотемна.

– Я не буду тебе слушать! – проорал Филипп.

– И я! – подхватил Цепион.

– Слово имеет Марк Ливий! Те, кто отказывается дать ему возможность говорить, будут удалены! – закричал Секст Цезарь. – Секретарь, приведи моих ликторов!

Главный секретарь вернулся с двенадцатью ликторами в белых тогах, с фасциями на плече.

– Стойте здесь, в глубине курульного помоста, – громко распорядился Секст Цезарь. – У нас бурное заседание, и я могу попросить вас кое-кого вывести. – Он кивнул Друзу. – Продолжай.

– Я намерен внести в concilium plebis законопроект о предоставлении полного римского гражданства всем от Арна до Регия, от Рубикона до Брундизия, от Тусканского до Адриатического моря! – провозгласил Друз, надрывая связки, чтобы его расслышали. – Пора покончить с этим ужасным злом, – с тем, что мы, Рим, настаиваем на своей исключительности! Отцы, внесенные в списки, Рим – это Италия! Италия – это Рим! Так признаем же раз и навсегда этот факт и уравняем всех в Италии!

Сенат разом обезумел, раздались крики: «Нет, нет, нет!» Кто-то топал ногами, кто-то яростно вопил, кто-то свистел, рядом с Друзом разлетелся в щепки брошенный кем-то табурет, со всех ярусов, с обеих сторон, Друзу грозили кулаками.

Но Друз не дрогнул и остался на месте.

– Я это сделаю! – гаркнул он, перекрывая все крики. – Я – сделаю – это!

– Только через мой труп! – прорычал с помоста Цепион.

Теперь Друз сошел с места и подскочил к Цепиону:

– Да, и через твой труп, если понадобится, безмозглый олух! Говорил ли ты когда-нибудь, совещался ли когда-нибудь с италийцами, знаешь ли, что они за люди? – крикнул он, дрожа от ярости.

– В твоем доме, Друз, в твоем доме! Там говорили о мятеже! Там свили гнездо грязные италики! Силон и Мутил, Эгнаций и Видацилий, Лампоний и Дуроний!

– Только не в моем доме! Только не мятеж!

Побагровевший Цепион вскочил:

– Ты изменник, Друз! Позор своей семьи, язва на лице Рима! Я отдам тебя за это под суд!

– Нет, это ты – гнойный нарыв, судить надо тебя! Куда делось все золото Толозы, Цепион? Расскажи про него сенату! Расскажи сенату, какую бурную деятельность ты ведешь, как процветают твои дела и как мало соответствуют они званию сенатора!

– Вы собираетесь ему это спустить? – взревел Цепион, вертясь перед сенатом и в мольбе простирая руки. – Вот он, изменник! Вот коварная змея!

Тем временем Секст Цезарь и принцепс сената Скавр призывали собрание к порядку. Наконец Секст Цезарь сдался, щелкнул пальцами, подзывая ликторов, поправил тогу и удалился, окруженный своей стражей и не глядя по сторонам. Некоторые преторы последовали за ним, но Квинт Помпей Руф спрыгнул с помоста в направлении Катула Цезаря в тот самый момент, когда к тому уже направился из дальнего конца сената Гней Помпей Страбон. Оба были готовы совершить убийство – об этом свидетельствовало выражение их лиц и сжатые кулаки. Но прежде, чем оба Помпея добрались до высокомерно ухмыляющегося Катула Цезаря, в дело вмешался Гай Марий. Тряхнув седой головой, он схватил Помпея Страбона за запястья и принудил опустить руки. Красс Оратор тем временем усмирял разбушевавшегося Помпея Руфа. Помпеев без церемоний выпроводили из зала, Марий при помощи Антония Оратора успокоил Друза. Катул Цезарь остался с улыбкой стоять у своего табурета.

– Я задел их за живое, – пробормотал Друз, пытаясь отдышаться.

Группа покинувших заседание сенаторов спустилась в нижнюю часть комиция, чтобы прийти в себя. Их быстро окружили немногочисленные возмущенные сторонники.

– Как смеет Катул Цезарь говорить такое о нас, Помпеях! – не унимался Помпей Страбон, хватаясь за своего кузена Помпея Руфа, словно тот был спасительным плотом в штормовом море. – У самого волосы песочного цвета!

– Quin tacetis, все! – приказал Марий, тщетно ища глазами Суллу. До этого дня тот принадлежал к самым воодушевленным сторонникам Друза и не пропускал ни одного его выступления. Куда он сейчас подевался? Или его отпугнули сегодняшние события? Не переметнулся ли он на сторону Катула Цезаря? Здравый смысл подсказывал, что это маловероятно, хотя даже Марий не ждал от сената такого взрыва. И где принцепс сената Скавр?

– Как смеет этот неблагодарный распутник Филипп утверждать, что я подделал ценз? – вопрошал краснолицый от природы Антоний Оратор, теперь густо побагровевший. – Стоило мне потребовать, чтобы он повторил свою клевету за пределами Форума, как этот жалкий червь струсил!

– Обвиняя тебя, Марк Антоний, он обвинил и меня! – подхватил Луций Валерий Флакк, стряхивая свою обычную апатию. – Он за это поплатится, клянусь!

– Я задел их за живое… – продолжал твердить Друз.

– Ты ждал чего-то другого, Марк Ливий? – раздался из-за спин голос Скавра.

– Ты по-прежнему со мной, принцепс сената? – спросил Друз Скавра, проталкивавшегося в центр группы.

– Да-да! – заверил его Скавр, всплескивая руками. – Я согласен, пришла пора сделать этот логичный шаг, хотя бы во избежание войны. Но, увы, большинство отказывается верить, что италики способны объявить Риму войну.

– Скоро они поймут, насколько не правы, – предрек Друз.

– Так и будет, – согласился с ним Марий, озираясь. – Где Луций Корнелий Сулла?

– Ушел, – сказал Скавр.

– Уж не примкнул ли он к оппозиции?

– Нет, ушел, и все, – повторил Скавр со вздохом. – Боюсь, после смерти бедняжки-сына он ко всему безразличен.

– Верно, – подтвердил Марий с облегчением. – Вся эта суматоха не могла его воодушевить.

– Лучший лекарь – время, – молвил Скавр, тоже потерявший сына, причем при еще более трагических обстоятельствах, чем Сулла.

– Что ты теперь предпримешь, Марк Ливий? – спросил Марий.

– Я выступлю перед плебейским собранием, – сказал Друз. – Через три дня я созову contio.

– Там оппозиция будет еще сильнее, – предостерег Красс Оратор.

– Не важно, – упрямо ответил Друз. – Я поклялся провести этот закон, и я добьюсь своего.

– А мы тем временем продолжим обрабатывать сенат, – обнадежил его Скавр.

– Попробуй повлиять на тех, кого оскорбил Катул Цезарь, – посоветовал ему Друз со слабой улыбкой.

– Беда в том, что многие из них будут самыми ожесточенными противниками предоставления гражданства, – с усмешкой сказал Помпей Руф. – Ведь тогда им вновь придется общаться со своей италийской родней, от которой они открестились.

– Ты, похоже, уже забыл об оскорблении, – фыркнул Помпей Страбон, все еще кипевший от возмущения.

– Вовсе нет, – возразил Помпей Руф, не переставая улыбаться. – Просто затаил обиду, чтобы обрушить гнев на истинных виновников. Что толку вымещать его на тех, кто ни при чем?

Друз созвал contio в четвертый день сентября. Плебс явился на зов с охотой, ожидая бурных дебатов, но не предчувствуя опасности: раз бразды правления находились в руках Друза, насилие исключалось. Но стоило Друзу заговорить, как появился Луций Марций Филипп со своими ликторами и с большой группой молодых всадников и сенаторских сынков.

– Это собрание противозаконно! Требую разойтись! – крикнул Филипп, продираясь сквозь толпу следом за ликторами. – Пошевеливайтесь! Приказываю разойтись!

– У тебя нет полномочий распускать народное собрание, – спокойно, с деланым равнодушием заявил Друз. – Занимайся своими делами, младший консул.

– Я плебей, я вправе здесь находиться, – возразил Филипп.

Друз изобразил ласковую улыбку:

– В таком случае, Луций Марций, прошу, веди себя как представитель народа, а не как консул. Стой и слушай вместе с остальными.

– Собрание противозаконно! – не унимался Филипп.

– Предзнаменования сочтены благоприятными; созывая contio, я следовал букве закона, а ты отнимаешь у нас бесценное время, – сказал Друз под громкие одобрительные крики присутствующих, которые, возможно, возражали против того, что собирался говорить Друз, но были возмущены вмешательством Филиппа.

Это послужило сигналом для пришедшей с Филиппом молодежи: толпу стали расталкивать, снова зазвучали призывы расходиться, из-под тог были извлечены дубинки.

При виде оружия Друз крикнул с ростры:

– Расходитесь! Я никому не позволю превратить законное собрание в потасовку!

Но собравшихся это не устроило. Некоторые принялись отбиваться, кто-то уже пустил в ход дубинку. Друзу пришлось спрыгнуть с ростры и, увертываясь от ударов, самому уговаривать людей мирно разойтись.

В этот момент кто-то из расстроенных италийских клиентов Гая Мария потерял самообладание и, не обращая внимания на попытки его остановить, а также пользуясь вялостью ликторов младшего консула, подбежал к Филиппу, нанес ему удар наотмашь в нос и был таков. Кровь хлынула на белоснежную тогу Филиппа, тщетно пытавшегося ее остановить.

– Ты получил по заслугам, – бросил ему с усмешкой Друз и покинул собрание.

– Молодец, Марк Ливий, – сказал принцепс сената Скавр, наблюдавший за происходящим со ступенек курии Гостилия. – Что теперь?

– Теперь – снова в сенат, – ответил ему Друз.

Опять представ перед сенатом в седьмой день сентября, Друз, к немалому своему удивлению, был принят более благосклонно: его союзники-консуляры потрудились на славу.

– Сенат и народ Рима должны понять, – заявил Друз громко, твердо и серьезно, произведя на слушателей должное впечатление, – что если мы и впредь будем отказывать италийцам в нашем гражданстве, то разразится война. Поверьте, я не бросаюсь словами! Прежде чем кто-то из вас примется отрицать, что италийцы способны быть грозными врагами, и поднимать их на смех, я напомню, что вот уже четыреста лет они участвуют в наших войнах, а порой поднимают меч и против нас. Они знакомы с нами как с воюющим народом, знают, как мы воюем, и сами воюют так же. В прошлом Риму приходилось напрягать все силы, чтобы сокрушить одно или два италийских племени – или кто-то здесь забыл про битву в Кавдинском ущелье? Тогда нам пришлось иметь дело всего с одним италийским племенем – самнитами. До Аравсиона самые тяжелые поражения Риму наносили самниты. И если ныне италийские племена решат объединиться и вместе воевать против нас, то я задаю себе и всем вам вопрос: сможет ли Рим их победить?

По белым рядам справа и слева от Друза пробежал, как ветерок по лиственному лесу, шумок беспокойства. Общий вздох тоже был подобен дуновению.

– Знаю, подавляющее большинство сидящих здесь сейчас считает, что война совершенно невозможна. Тому есть две причины. Первая: вы не допускаете, что италийские союзники способны объединиться против общего врага. Вторая причина: вам не верится, что кто-либо в Италии, кроме Рима, готов к войне. Даже среди моих решительных сторонников есть те, кто не в силах в это поверить. Почти никто из моих сторонников не считает Италию достаточно подготовленной. «Где ее оружие и доспехи? – вопрошают они. – Где снаряжение, где солдаты?» Все это есть, отвечаю я. Все готово и ждет своего часа. Италия готова! Если мы не предоставим Италии гражданства, Италия разгромит нас!

Он помолчал, стоя с раскинутыми руками.

– Ответьте, отцы, внесенные в списки, вы отдаете себе отчет, что война Рима и Италии будет гражданской войной? Братоубийственной войной. Столкновением на земле, которую и мы, и они зовем своей. Чем оправдаемся мы перед внуками за уничтожение их богатства, их наследства – теми ли шаткими доводами, которые я всякий раз слышу в этом собрании? В гражданской войне не бывает победителя, не бывает трофеев, в ней нельзя захватить рабов, чтобы потом их продать. Поразмыслите над моими словами, подумайте с большей ответственностью, чем та, которую вы проявляли когда-либо раньше! Сейчас не до эмоций, не до предрассудков, легкомыслие губительно. Я пытаюсь уберечь мой возлюбленный Рим от ужасов гражданской войны, и только!

В этот раз сенат обратился в слух. У Друза появилась надежда. Даже Филипп, сидевший с сердитым видом и что-то бормотавший себе под разбитый нос, не вмешивался. Что еще важнее, горластый злобный Цепион тоже помалкивал. Правда, это была, возможно, новая тактика, придуманная ими за истекшие шесть дней. Вероятно, Цепион боялся, что вслед за Филипповой и его физиономия украсится окровавленным и распухшим носом.

После речи Друза в его поддержку выступили принцепс сената Скавр, Красс Оратор, Антоний Оратор и Сцевола. Сенат внимательно выслушал и их.

Но когда встал и попробовал заговорить Гай Марий, сенат взорвался. Это произошло как раз тогда, когда Друз уже решил, что победил. Впоследствии он был вынужден признать, что Филипп и Цепион все подстроили заранее.

Филипп вскочил и крикнул, спрыгивая с курульного помоста:

– Довольно, слышите? Кто ты такой, Марк Ливий Друз, чтобы морочить нам голову и покушаться на принципы таких людей, как принцепс нашего сената? Италик Марий не мог не встать на твою сторону, но глава сената? Неужели некоторые почтеннейшие наши консуляры позволяют себе такие речи? Что я слышу, о мои уши?!

– Вспомни лучше про свой нос! От тебя скверно попахивает! – попытался поднять Филиппа на смех Антоний Оратор.

– Tace, любитель италиков! – крикнул Филипп. – Заткни свой поганый рот и втяни свою италолюбивую головку!

Последние слова были недопустимыми в сенате, оскорбительным намеком на мужскую анатомию, и Антоний Оратор немедленно вскочил. Марий и Красс Оратор насильно усадили его, не позволив накинуться на Филиппа.

– Внемлите! – продолжал кричать Филипп. – Очнитесь, не дайте вас обмануть, овцы-сенаторы! Война! Какая еще война? У италиков нет ни оружия, ни людей! Или они пойдут воевать со стадом овец – даже таких, как вы?

Секст Цезарь и принцепс сената Скавр тщетно призывали к порядку с той секунды, когда Филипп вмешался в ход заседания; теперь Секст Цезарь поманил своих ликторов, из предосторожности находившихся сегодня рядом. Но Филипп, стоявший посередине сената, не дожидаясь их приближения, сорвал со своих плеч тогу с пурпурной каймой и швырнул ее Скавру:

– Забирай, Скавр, изменник! И вы все! Я обращусь к Риму и буду взывать к его власти!

– Я тоже, – подхватил Цепион, покидая помост, – отправляюсь в комиции и соберу весь народ, патрициев и плебеев!

В сенате воцарился хаос: рядовые сенаторы с задних скамей бесцельно метались, Скавр и Секст Цезарь снова и снова призывали всех к порядку, но большинство с передних и средних рядов высыпало из дверей следом за Филиппом и Цепионом.

Нижний сектор Римского форума был полон людей, жаждавших узнать, чем кончится это заседание сената. Цепион устремился к ростре, крича, чтобы народ собирался по трибам. Не заботясь о формальностях и о том, что сенат не был распущен по прописанным в законе правилам, из чего вытекала невозможность созыва комиций, Цепион разразился отповедью в адрес Друза, стоявшего теперь рядом с ним на ростре.

– Полюбуйтесь на этого изменника! – вопил Цепион. – Он занялся раздачей нашего гражданства всем до одного грязным италикам на полуострове, каждому вшивому самнитскому пастуху, каждой тупоголовой пиценской деревенщине, каждому зловонному разбойнику в Лукании и Бруттии. И что же наш сенат? Наш безмозглый сенат готов позволить этому изменнику творить его черное дело! Но я этого не допущу, нет, не допущу!

Друз устремил взгляд на девять народных трибунов, поднявшихся вместе с ним на ростру; как бы они ни относились к предложению Друза, наглость патриция Цепиона пришлась им не по вкусу. Да, Цепион взывал ко «всему народу», но он делал это до роспуска сената, самым бесцеремонным образом узурпировав территорию народных трибунов. Даже Миниций пребывал в смущении.

– Сейчас я покончу с этим фарсом, – проговорил Друз, стискивая зубы. – Вы все со мной?

– Мы с тобой, – подтвердил верный Сауфей.

Друз выступил вперед:

– Это собрание созвано незаконно, и я накладываю вето на его продолжение!

– Прочь с моего собрания, предатель! – крикнул Цепион.

– Ступайте по домам, жители города! – продолжил Друз, не обращая на него внимания. – Я наложил вето на это собрание, ибо оно незаконно. Сенат продолжит заседание!

– Предатель! Римляне, вы согласны подчиниться человеку, вздумавшему лишить вас вашего драгоценного достояния? – еще громче прокричал Цепион.

Наконец Друзу изменило терпение.

– Арестуйте этого грубияна, народные трибуны! – приказал он, подавая знак Сауфею.

Девять человек окружили и схватили Цепиона, легко преодолев его сопротивление; Филипп, смотревший на ростру снизу, вспомнил вдруг про какие-то важные дела и сбежал.

– С меня довольно, Квинт Сервилий Цепион! – прокричал Друз на весь Нижний форум. – Я – народный трибун, и ты препятствуешь исполнению моих обязанностей. Опомнись, больше я предупреждать не стану. Немедленно прекрати, не то я велю сбросить тебя с Тарпейской скалы!

Комиций повиновался Друзу, и Цепион, видя выражение глаз Друза, все понял: ожила старая вражда патриция и плебея. Если бы Друз приказал членам своей коллегии сбросить Цепиона с Тарпейской скалы, приказ был бы исполнен.

– Ты еще не победил! – крикнул Цепион, вырвался и бросился бежать следом за Филиппом.

– Хотелось бы мне знать, – обратился Друз к Сауфею, глядя на бесславное бегство Цепиона, – не надоел ли Филиппу гость в его доме?

– Мне надоели они оба, – со вздохом признался Сауфей. – Надеюсь, Марк Ливий, ты понимаешь, что если бы заседание сената продолжилось, то ты добился бы своего?

– Понимаю, еще бы! Почему, по-твоему, Филипп поднял вдруг весь этот безумный шум? Какой отвратительный актер! – Друз рассмеялся. – Швыряться тогой!.. Что будет дальше?

– Ты не разочарован?

– Разочарован до полусмерти. Но я все равно не отступлюсь, пока не перестану дышать.

Сенат возобновил заседания в иды, считавшиеся днем отдыха, когда можно было не опасаться сбора комиций. У Цепиона не было оправдания для ухода с заседания.

Секст Цезарь выглядел очень неважно, его шумное дыхание слышал весь сенат. Тем не менее он провел церемонию открытия, а потом взял слово.

– Я больше не потерплю таких позорных выходок, – сказал он четким раскатистым голосом. – А то обстоятельство, что главным источником беспорядков послужило курульное возвышение, я расцениваю как еще одно оскорбление. Луций Марций и Квинт Сервилий Цепион, впредь вы будете поступать так, как подобает вашему положению, какового вы оба, спешу вас уведомить, не достойны. Вы оба его позорите! Если вы вновь поведете себя столь же беззаконно и кощунственно, то я отправлю фасции в храм Венеры Либитины и вверю решение выборщикам в их центуриях. – Он кивнул Филиппу. – Теперь говори, Луций Марций. Но осторожнее! С меня довольно. Принцепс сената того же мнения.

– Я не стану благодарить ни тебя, Секст Юлий, ни принцепса сената, ни всех прочих, прикидывающихся патриотами, – нахально заговорил Филипп. – Как человек может утверждать, что он римский патриот, и при этом желать раздачи нашего гражданства? Ответ прост: одно исключает другое. Римское гражданство – для римлян! Нельзя предоставить его тому, кто не имеет на него права по крови, происхождению или же на основаниях, прописанных в законе. Мы – ведем свой род от Квирина, италики – нет. Это все, что я хотел сказать, старший консул. Больше добавить нечего.

– Есть, и много! – возразил Друз. – С тем, что мы потомки Квирина, не поспоришь. Но Квирин – не римский бог. Он – бог сабинов, потому и обитает на Квиринале, где некогда стоял их город. Иными словами, Луций Марций, Квирин – италийский бог! Ромул ввел его в наш пантеон, Ромул сделал его римским богом. Но Квирин также бог италийцев. Как можно предать Рим, сделав его сильнее? А мы сделаем его сильнее, когда предоставим гражданство всем италикам. Рим станет Италией, умножив свое могущество. Италия будет Римом, могучим Римом. То, чем мы обладаем как потомки Ромула, так и останется нашим достоянием навсегда, только нашим. Никому другому оно принадлежать не может. Но не Ромул придумал гражданство! Его мы уже даровали многим из тех, кто не ведет свой род от Ромула, кто не рожден в городе Риме. Если говорить о месте рождения, то почему в этом высоком собрании восседает Квинт Варий Север Гибрида Сукрон? Как я заметил, Квинт Сервилий Цепион, его имени ты не назвал, когда вместе с Луцием Марцием пытался отказать в римском происхождении некоторым сенаторам! А ведь Квинт Варий вовсе не римлянин! Он не видел этого города и не изъяснялся на латинском языке до двадцати с лишним лет! И все же он заседает по милости Квирина в римском сенате, хотя гораздо менее римлянин своими мыслями, речью, взглядами, чем любой италиец! Если поступить так, как требует Луций Марций Филипп, если оставить римское гражданство только тем из нас, кто может доказать свое кровное, наследственное и законное право, то первым придется покинуть сенат и город Рим Квинту Варию Северу Гибриде Сукрону! Вот кто чужеземец!

Варий, конечно, вскочил, но статус pedarius, заднескамеечника, не позволял ему говорить.

Секст Цезарь набрал в слабую грудь столько воздуху, сколько смог, и так громко выкрикнул призыв к порядку, что все притихли.

– Марк Эмилий, глава сената, вижу, ты желаешь взять слово. Говори.

Скавр кипел праведным гневом:

– Я не позволю, чтобы сенат выродился в арену петушиных боев, не позволю позорить нас курульным магистратам, недостойным даже убирать блевотину с городских улиц! Говорить о праве любого заседать в этом высоком собрании я тоже не стану! Одно хочу сказать: если сенату суждено продолжить существование – если суждено продолжить существование Риму, – то мы должны быть так же щедры в деле предоставления нашего гражданства всем италийцам, как щедры были к некоторым, сидящим здесь ныне.

Тут же вскочил Филипп:

– Секст Юлий, предоставляя слово принцепсу сената, ты игнорировал мое желание выступить. Я консул и имею право выступать первым.

Секст Цезарь прищурился:

– Я думал, ты закончил, Луций Марций. Разве нет?

– Нет.

– Тогда изволь, договори. Принцепс сената, ты не возражаешь подождать, пока договорит младший консул?

– Конечно нет, – любезно ответил Скавр.

– Я предлагаю, – веско заговорил Филипп, – стереть с досок все до одного законы Марка Ливия Друза. Ни один из них не был принят в законном порядке.

– Вздор! – возмутился Скавр. – Никогда еще в истории сената народные трибуны не заботились о соблюдении законности так, как Марк Ливий Друз!

– Тем не менее его законы не имеют силы, – стоял на своем Филипп, с пыхтением держась за свой саднящий нос – бесформенный бугор посреди лица. – Боги выказывают недовольство.

– Мои заседания проходили с дозволения богов, – грозно напомнил Друз.

– Нет, они кощунственны, о чем свидетельствуют события, происходящие последние десять месяцев по всей Италии, – сказал Филипп. – Поглядите, всю Италию раздирают проявления божественного гнева!

– Опомнись, Луций Марций! Италию всегда раздирает гнев богов, – укоризненно произнес Скавр.

– Но в этом году особенно! – Филипп перевел дух. – Вношу предложение рекомендовать народному собранию отменить законы Марка Ливия Друза из-за явного недовольства богов. Секст Юлий, я требую немедленного голосования.

Скавр и Марий тревожно хмурились, чувствуя некую скрытую угрозу, но еще не умея ее распознать. Поражение Филиппа было неизбежным. Зачем это требование голосовать после такого краткого и тусклого обращения?

Собрание проголосовало, и Филипп проиграл, оставшись в меньшинстве. Тогда, впав в неистовство, он разразился криком и при этом так плевался, что городской претор Квинт Помпей Руф, оказавшийся рядом с ним на помосте, закрыл лицо полой тоги, чтобы уберечься от брызг слюны.

– Жадные неблагодарные глупцы! Бараны! Насекомые! Отбросы! Черви! Мужеложцы! Педофилы! Дохлые рыбины! Алчные тупицы! – вот только некоторые из оскорблений, которые Филипп выплеснул на коллег-законодателей.

Секст Цезарь дал ему выговориться, после чего подал сигнал ликтору. Тот так сильно ударил своей связкой прутьев в пол, что загудели стропила.

– Довольно! – крикнул Секст Цезарь. – Сядь и молчи, Луций Марций, иначе я прикажу тебя вывести!

Филипп сел со вздымающейся грудью. Из носа у него потекла сукровица.

– Кощунство!.. – еще раз простонал он и умолк.

– Зачем все это? – шепотом спросил Скавр Мария.

– Не знаю. Хотелось бы понять… – проворчал Марий.

Поднялся Красс Оратор:

– Могу я взять слово, Секст Юлий?

– Говори, Луций Лициний.

– Речь пойдет не об италийцах, не о нашем священном римском гражданстве, не о законах Марка Ливия, – начал Красс Оратор своим чудесным медоточивым голосом. – Нет, я хочу говорить о должности консула и предварю свои замечания наблюдением, что никогда еще за все мои годы в этом собрании я не слышал, чтобы консульство подвергалось таким поношениям, так бесчестилось, как позволяет себе в эти последние дни Луций Марций Филипп. Никому, кто бросает на эту должность, величайшую на свете, такую тень, как это делает Луций Марций Филипп, нельзя позволять занимать ее и дальше. Однако, будучи избранным консулом, человек не связан никаким особым кодексом, кроме собственного благоразумия, понятиями о приличиях, примерами, которые он черпает в mos maiorum.

Быть консулом Рима значит вознестись почти к самым богам, выше любого царя. Должность консула даруется свободным волеизъявлением народа, не зиждется на угрозах и на страхе возмездия. На протяжении года консул – высшее существо. Его империй превосходит власть всякого властителя. Он главнокомандующий армиями, он глава правительства, он главный казначей, он служит воплощением всего, что представляет собой Римская республика! Кем бы он ни был – патрицием или «новым человеком», обладателем сказочного богатства или относительно скромного достатка, он – консул. Лишь один человек равен ему – другой консул. Их имена записаны на консульских фасциях и должны сиять в веках.

Я был консулом. Человек тридцать из сидящих здесь тоже были консулами, а некоторые и цензорами. И я спрашиваю: как вы, достойнейшие консуляры, чувствуете себя сейчас, после всего, что произнес Луций Марций Филипп с начала месяца? Так же, как я? Оплеванными? Опозоренными? Униженными? Вы считаете, что этому человеку, в третий раз облеченному нашим доверием, все должно сходить с рук? Или вы так не считаете? Я тоже так не считаю, достойнейшие консуляры!

И Красс Оратор, раньше обводивший взглядом первые ряды, свирепо уставился на Филиппа, сидевшего на курульном помосте:

– Луций Марций Филипп, ты худший консул, какого я видел! Будь я на месте Секста Юлия, у меня не нашлось бы и десятой доли его терпения! Как смеешь ты обходить наш любимый город в сопровождении дюжины ликторов, как смеешь называть себя консулом? Ты не консул! Ты недостоин лизать консульские подметки! Говоря словами нашего досточтимого принцепса, ты недостоин убирать блевотину с улиц! Вместо того чтобы служить примером для молодежи в этом собрании и для всех за пределами Форума, ты уподобляешься худшим демагогам, когда-либо вещавшим с ростры, самым грязным на язык сквернословам из собравшейся на Форуме толпы! Как смеешь ты пользоваться своим положением и поносить членов этого собрания? Как смеешь утверждать, что другие нарушают закон? – Он наставил палец на Филиппа, набрал в легкие побольше воздуху и проревел: – Я долго тебя терпел, Луций Марций Филипп! Либо поступай как консул, либо сиди дома!

Красс Оратор уселся под громкие рукоплескания; Филипп смотрел себе под ноги, склонив голову так, чтобы никто не видел его лица, Цепион косился на Красса Оратора с нескрываемой злобой.

Секст Цезарь откашлялся.

– Благодарю тебя, Луций Лициний, за напоминание мне и всем остальным о том, кто такой консул и как он должен себя держать. Я внемлю твоим словам и надеюсь, что им внемлет Луций Марций. Полагаю, в создавшейся атмосфере нелегко вести себя достойно, а посему объявляю заседание закрытым. Следующее заседание сената состоится через восемь дней. Сейчас разгар ludi Romani, и нам, полагаю, следует найти более приличествующий случаю способ почтить Рема и Ромула, чем желчные и неуклюжие перепалки. Хорошего вам отдыха, отцы-законодатели, наслаждайтесь играми!

После этого принцепс сената Скавр, Друз, Красс Оратор, Сцевола, Антоний Оратор и Квинт Помпей Руф отправились к Гаю Марию, где стали обсуждать за вином события дня.

– Ты превосходно прижал Филиппа, Луций Лициний! – радовался Скавр, сделав большой глоток вина.

– Запоминающаяся речь! – подхватил Антоний Оратор.

– Я тоже тебе признателен, Луций Лициний, – говорил с улыбкой Друз.

Красс Оратор принимал похвалы скромно, твердя одно:

– Этот дурень сам напросился!

В Риме не спадала жара, поэтому, войдя в дом Мария, все сбросили тоги и наслаждались прохладой, удобно расположившись в саду.

– Хотелось бы мне знать, – подал голос хозяин дома, примостившийся на бортике своего окруженного колоннадой бассейна, – что затевает Филипп.

– И мне! – подхватил Скавр.

– Если только он что-то затевает… – бросил Помпей Руф. – Он неотесанный чурбан, и только. Всегда таким был.

– Нет, в его башке зреет некий замысел, – стоял на своем Марий. – В какой-то момент мне даже показалось, что я его разгадал. Но потом поднялся такой крик, что я запамятовал…

Скавр вздохнул:

– В одном ты можешь быть твердо уверен, Гай Марий: мы все узнаем. Вероятно, уже на следующем заседании.

– Будет интересно, – сказал Красс Оратор, морщась и растирая себе левое плечо. – Почему-то в последние дни я чувствую себя уставшим, все тело болит и ломит… А ведь сегодня моя речь была не очень длинной. Зато я был жутко зол.

Ночь доказала, что Красс Оратор заплатил за свою речь слишком дорогой ценой. Его жена, дочь Сцеволы Авгура Муция, проснулась на заре оттого, что замерзла; хотела прижаться к мужу, чтобы согреться, но отпрянула: он был совсем холодный. Он умер несколько часов назад, достигнув вершины карьеры, в зените славы.

Для Друза, Мария, Скавра, Сцеволы и других единомышленников его смерть стала катастрофой, а для Филиппа и Цепиона – добрым предзнаменованием. С удвоенным рвением они принялись обрабатывать безгласных членов сената, убеждая и улещивая. Когда сенат собрался после завершения Римских игр, они чувствовал себя во всеоружии.

– Я намерен вновь поставить на голосование вопрос об отмене законов Марка Ливия Друза, – начал Филипп воркующим голосом, явно изображая образцового консула. – Понимаю, как вам наскучила вся эта борьба с законами Марка Ливия, и сознаю, что большинство из вас считает эти законы совершенно правомерными. Сейчас я не утверждаю, что не было испрошено небесное покровительство, что не были соблюдены процедуры, что слушаниям в комиции не предшествовало одобрение в сенате…

Он вышел к краю помоста и продолжил во весь голос:

– Тем не менее высшие силы воспротивились этому. Да так явно и грозно, что мы не вправе этим пренебрегать. Зачем это богам, мне неведомо, в этом я несведущ. Но факт остается фактом: ауспиции и предзнаменования перед всеми народными собраниями, созывавшимися Марком Ливием, были сочтены благоприятными, и тем не менее по всей Италии множились очевидные проявления божественного гнева. Я сам авгур, досточтимые отцы, внесенные в списки. И мне совершенно ясно, что свершилось святотатство.

Поднялась рука: секретарь вручил Филиппу свиток. Развернув его, Филипп изрек:

– За четырнадцать дней до январских календ, когда Марк Ливий внес в сенате свои законы о судах и о расширении сената, государственные рабы пришли в храм Сатурна, чтобы подготовить его к празднествам следующего дня, когда, как вы помните, начинались Сатурналии. Что же они там обнаружили? Шерстяные пелены на деревянной статуе Сатурна были пропитаны маслом, по полу растеклась лужа, внутри же статуя была пустая. В том, что масло вытекло недавно, не было сомнений. Никто не усомнился тогда, что Сатурн на что-то гневается!

В день обсуждения Марком Ливием Друзом в народном собрании законов о судах и о численности сената раб-жрец в Неми был убит другим рабом, который по тамошней традиции стал новым рабом-жрецом. Но уровень воды в священном озере Неми вдруг упал на целый локоть, а новый раб-жрец умер ненасильственной смертью, что является ужасным предзнаменованием.

В день, когда Марк Ливий Друз ознакомил сенат со своим законом об ager publicus, в Кампании выпал кровавый дождь, а на общественной земле Этрурии случилось нашествие лягушек.

В день утверждения в народном собрании lex Livia agraria жрецы Ланувия обнаружили, что священные щиты поедены мышами, и немедленно доложили об этом страшном предзнаменовании коллегии понтификов в Риме.

Когда под надзором народного трибуна Сауфея началось межевание общественных земель Италии и Сицилии, в храм Богинь Благочестия на Марсовом поле рядом с цирком Фламиния ударила молния, сильно его повредившая.

В день утверждения в плебейском собрании закона Марка Ливия Друза о зерне стала обильно потеть статуя Ангероны. Повязка, закрывавшая ее рот, сползла на шею, и многие клялись, что статуя шептала тайное имя Рима, радуясь, что обрела дар речи.

В сентябрьские календы, в день, когда Марк Ливий Друз внес на рассмотрение в сенате свой закон о предоставлении нашего бесценного гражданства италийцам, город Мутина в Италийской Галлии был полностью разрушен ужасным землетрясением. Провидец Публий Корнелий Куллеол счел это знамением того, что вся Италийская Галлия взбунтуется, поскольку римское гражданство не распространяют и на нее. Это говорит о том, отцы, внесенные в списки, что если мы предоставим наше гражданство италикам на полуострове, то его возжаждут и жители всех остальных наших провинций.

В день, когда знаменитый консуляр Луций Лициний Красс Оратор публично заклеймил меня в этом собрании, он таинственным образом скончался в своей постели и к утру был уже холоден как лед.

Есть еще много знамений, отцы, внесенные в списки, – продолжил Филипп, почти не повышая голоса, настолько притихло собрание. – Я упомянул только те, что происходили в те дни, когда предлагался или утверждался один из законов Марка Ливия Друза. Вот продолжение этого списка.

Удар молнии повредил статую Юпитера Лацийского на Альбанской горе – ужасное предзнаменование. В день завершения ludi Romani кровавый дождь оросил храм Квирина, не выпав больше нигде, – величайший знак гнева божьего! Пришли в движение священные копья Марса. Землетрясение разрушило храм Марса в Капуе. Священный источник Геркулеса в Анконе впервые в истории высох, и это без всяких причин. На одной из улиц Путеол разверзлось огнедышащее жерло. Все ворота в стенах города Помпеи загадочным образом захлопнулись.

И это еще не все, отцы-законодатели, далеко не все! Я вывешу на ростре полный перечень, чтобы каждый римлянин сам мог увидеть, как грозно гневаются боги на законы Марка Ливия Друза. Ибо гнев богов страшен! Взгляните, что это за боги! Богини благочестия, верности и семейного долга. Квирин, бог собрания мужчин-римлян. Юпитер Лацийский – покровитель Лация. Геркулес, хранитель римской военной мощи и покровитель римских полководцев. Бог войны Марс. Вулкан, в чьей власти огненные озера под всей Италией. Богиня Ангерона, знающая тайное имя Рима, произнесение которого предвещает разрушение города. Сатурн, хранитель богатств Рима и его вечной славы.

– Но, с другой стороны, – медленно проговорил принцепс сената Скавр, – все эти предзнаменования могут указывать на то, какой ужасной будет участь Италии и Рима, если законы Марка Ливия Друза не останутся начертанными на досках.

Филипп, не обращая на него внимания, вернул свиток секретарю.

– Вывесить это на ростре прямо сейчас! – распорядился он и, сойдя с курульного помоста, остановился перед скамьей трибунов. – Сейчас в этом собрании пройдет голосование. Пусть все, кто выступает за признание законов Марка Ливия Друза недействительными, встанут справа от меня, а те, кто согласен оставить их в силе, – слева. Прошу!

– Я первый, Луций Марций, – вызвался великий понтифик Агенобарб, вставая. – Меня, великого понтифика, ты убедил полностью и окончательно.

Сенаторы, многие из которых были белее тог, молча потянулись со своих ярусов; почти все, кроме небольшой кучки, сгрудились справа от Филиппа, потупив глаза в выложенный плиткой пол.

– Голосование можно считать состоявшимся, – подытожил Секст Цезарь. – По решению этого собрания законы трибуната Марка Ливия Друза будут удалены из наших архивов, доски с ними будут уничтожены. Через три дня я созову всенародное собрание.

Последним покинул место голосования Друз. Короткое расстояние, отделявшее Филиппа от края скамьи трибунов, он преодолел с гордо вскинутой головой.

– Ты можешь, разумеется, наложить свое вето, Марк Ливий, – вкрадчиво проговорил Филипп. Все сенаторы замерли.

Друз невозмутимо посмотрел на Филиппа:

– Нет уж, Луций Марций, я не демагог. Исполняя свои обязанности народного трибуна, я всегда искал одобрения сената, и теперь мои законы объявлены недействительными. Повинуясь своему долгу, я склоняюсь перед решением равных мне.

Когда сенаторы разошлись, Скавр гордо сказал Сцеволе:

– Наш дорогой Марк Ливий все равно остался увенчан лаврами!

– Не спорю, – согласился Сцевола и огорченно передернул плечами. – Что ты на самом деле думаешь обо всех этих предзнаменованиях?

– У меня две мысли. Первая: никто никогда не подбирал с таким тщанием естественные приметы. И вторая: сдается мне, что если эти предзнаменования что-то и значат, так только то, что в случае отмены законов Марка Ливия разразится война с Италией.

Сцевола, конечно, находился вместе со Скавром среди сторонников Друза; поступи он иначе, друзья от него отвернулись бы. Но он был заметно встревожен и не скрывал колебаний.

– Да, но…

– Ты поверил, Квинт Муций?! – удивленно вскричал Марий.

– Нет-нет, этого я не говорю! – сердито отмахнулся Сцевола; здравый смысл боролся в нем с римским суеверием. – Но как же пот богини Ангероны и сползшая повязка? – Его глаза наполнились слезами. – А что вы скажете о смерти моего двоюродного брата Красса, самого близкого моего друга?

– Квинт Муций, – вступил в разговор подошедший к ним Друз, – я считаю, что Марк Эмилий прав. Все эти предзнаменования указывают на опасность отмены моих законов.

– Квинт Муций, ты состоишь в коллегии понтификов, – терпеливо продолжил Скавр. – Все началось с единственного явления, в которое еще можно поверить, – с утечки масла из статуи Сатурна. Но мы ожидали этого не один год! Потому статую и запеленали. Что до богини Ангероны, так нет ничего легче, чем проникнуть в ее храм, сдернуть повязку и вымазать ее чем-нибудь липким, чтобы остались капли. Молния, как все мы знаем, всегда ударяет в самую высокую точку, и тебе отлично известно, что храм Богинь Благочестия хоть и мал, да высок! О землетрясениях, огненных жерлах, кровавых дождях и лягушках – тьфу! Я даже говорить отказываюсь. Луций Лициний умер в своей постели. Всем бы нам такой безмятежный конец!

– Да, но… – все еще сомневался Сцевола.

– Полюбуйтесь на него! – воскликнул Скавр, обращаясь к Марию и Друзу. – Если даже его можно одурачить, то как винить остальных суеверных болванов?

– Ты не веришь в богов, Марк Эмилий? – в страхе вскричал Сцевола.

– Верю, верю, как не верить! Но при этом, Квинт Муций, я отказываюсь верить козням и толкам людей, утверждающих, что они действуют от имени богов! Ни разу не сталкивался с предзнаменованием или пророчеством, которому нельзя было бы дать два диаметрально противоположных толкования. И почему все решили, что Филипп в этом разбирается? Потому, что он авгур? Да он не распознает истинного предзнаменования, даже если споткнется об него или если оно укусит его за разбитый нос! А старик Публий Корнелий Куллеол… недаром его имя значит «маленькая мошонка»! Готов поспорить с тобой на что угодно, Квинт Муций, что если бы какой-нибудь умник взялся перечислить все стихийные бедствия и так называемые сверхъестественные явления за год второго трибуната Сатурнина, то список получился бы не менее внушительным. Не ребячься! Где твой здоровый судейский скепсис? Прошу тебя, образумься!

– Признаться, Филипп меня неприятно удивил, – угрюмо промолвил Марий. – Когда-то я его купил… Не знал, что этот cunnus настолько хитроумен!

– Да, хитер! – подхватил Сцевола, спеша переменить тему и отвлечь Скавра, отчитавшего его за простодушие. – Сдается мне, Филипп все продумал заранее. – Он усмехнулся. – В одном можно быть уверенным: эту блестящую мысль подсказал ему не Цепион.

– А ты что скажешь, Марк Ливий? – спросил Марий.

– Что тут сказать? – У Друза еле двигались челюсти, на него навалилась страшная усталость. – Даже не знаю, Гай Марий… Умно сработано, вот и все.

– Зря ты не наложил вето, – посетовал Марий.

– Ты на моем месте так и сделал бы, и я бы тебя не осудил. Но я не могу взять назад сказанное в начале моего трибуната, пойми! Тогда я обещал не идти против воли коллег-сенаторов.

– Значит, о предоставлении гражданских прав можно забыть! – махнул рукой Скавр.

– Почему?! – искренне удивился Друз.

– Они отменили все твои законы, Марк Ливий! Или отменят.

– Ну и что? Закон о гражданстве еще не принят народным собранием, я всего лишь огласил его в сенате, который не рекомендовал выносить его на рассмотрение. Но я не обещал сенату неукоснительно следовать его рекомендациям; я всего лишь говорил, что первым делом обращусь за одобрением к нему. Это обещание я выполнил. Я не могу отступиться только потому, что сенат сказал «нет». Дело еще не проиграно. Пусть народ скажет свое слово. А уж я постараюсь склонить его к согласию. – И Друз торжествующе улыбнулся.

– О боги! Ты заслуживаешь победы, Марк Ливий! – воскликнул Скавр.

– Вот и я так думаю, – сказал Друз. – А теперь прошу меня извинить. Мне нужно написать моим италийским друзьям. Я должен убедить их не начинать войну, потому что битва еще не окончена.

– Чепуха, ничего у них не выйдет! – вскричал Сцевола. – Если италики и впрямь захотят воевать, в случае если мы откажем им в правах, – а здесь я тебе верю, Марк Ливий, иначе встал бы по правую руку от Филиппа, – то на подготовку к войне у них уйдут годы!

– Ошибаешься, Квинт Муций. Они в полной боевой готовности. Подготовлены к войне лучше, чем Рим.

То, что, по крайней мере, марсы готовы воевать, стало ясно сенату и народу Рима через несколько дней, когда пришло известие, что Квинт Поппедий Силон ведет по Валериевой дороге на Рим два полноценных легиона. Испуганный принцепс сената созвал срочное заседание, но явилась лишь кучка сенаторов; Филипп и Цепион не только отсутствовали, но и не прислали никакого объяснения. Друз тоже не пришел, но прислал записку, где говорилось, что он не может участвовать в обсуждении военной угрозы, исходящей от его давнего близкого друга Квинта Поппедия Силона.

– Трусливые кролики! – сказал Скавр Марию, озирая пустые ряды. – Забились в норы, воображая, наверное, что если не вылезать, то недруги разбегутся.

Но, не веря, что марсы всерьез намерены воевать, Скавр убедил немногих собравшихся, что это «вторжение» правильнее будет отразить мирными способами.

– Гней Домиций, – обратился он к великому понтифику Агенобарбу, – ты прославленный консуляр, бывший цензор и нынешний великий понтифик. Не возражаешь выехать навстречу этой армии, как в свое время Попиллий Ленат, с одними ликторами? Несколько лет назад ты председательствовал в комиссии, следившей за исполнением lex Licinia Mucia в Альбе-Фуценции, поэтому марсы тебя знают и, как я слышал, питают к тебе уважение из-за проявленного милосердия. Выясни, зачем эта армия выступила и что нужно от нас марсам.

– Прекрасно, принцепс сената, я готов быть новым Попиллием Ленатом, если ты наделишь меня полным проконсульским империем, – согласился Агенобарб. – В противном случае я не смогу ни сказать, ни сделать того, что потребует ситуация. И еще, пусть в мои фасции будут вставлены топоры.

– Ты получишь то и другое, – пообещал Скавр.

– Марсы подойдут к Риму уже завтра, – сказал Марий, кривясь. – Надеюсь, ты понимаешь, что завтра за день?

– Понимаю, – сказал Агенобарб. – Канун октябрьских нон, годовщина битвы при Аравсионе, в которой марсы потеряли целый легион.

– Они не случайно выбрали время, – сказал Секст Цезарь, с удовольствием председательствуя на этом заседании, несмотря на мрачную атмосферу: его радовало отсутствие Филиппа и Цепиона, а присутствующих сенаторов он про себя зачислил в патриоты.

– Потому-то, отцы, внесенные в списки, – подхватил Скавр, – я и не думаю, что они желают объявить нам войну.

– Секретарь, вызови ликторов из тридцати курий, – приказал Секст Цезарь. – Будет тебе проконсульский империй, Гней Домиций, как только сюда прибудут ликторы. Ты согласен доложить нам о результате на специальном заседании послезавтра?

– В ноны? – с сомнением спросил Агенобарб.

– Дело не терпит отлагательства, Гней Домиций, так что мы соберемся в ноны, – твердо ответил Секст Цезарь. – Надеюсь, заседание будет более многолюдным! Куда катится Рим, если даже при такой серьезной опасности удосуживается прийти всего лишь горстка неравнодушных людей!

– Я знаю, почему так получилось, Секст Юлий, – сказал Марий. – Они не пришли, потому что не оценили серьезность ситуации. Решили, что дело не стоит выеденного яйца.

В октябрьские ноны собралось больше сенаторов, но далеко не все. Пришел Друз, но не было ни Филиппа, ни Цепиона, решивших своим отсутствием продемонстрировать, что́ они думают о «вторжении».

– Расскажи, как все было, Гней Домиций, – попросил Агенобарба единственный присутствующий консул, Секст Цезарь.

– Я встретил Квинта Поппедия Силона недалеко от Коллинских ворот, – начал великий понтифик Агенобарб. – Он шел во главе армии. Она составляет примерно два легиона, не менее десяти тысяч солдат, к которым надо добавить вспомогательные силы, восемь отменных полевых орудий и кавалерийский отряд. Сам Силон шел в пешем строю, как и его офицеры. Я не разглядел обоза, поэтому считаю, что он привел армию в легком маршевом порядке. – Он вздохнул. – Это было впечатляющее зрелище, отцы, внесенные в списки! Безупречное построение, отличная форма и выучка. Пока мы с Силоном беседовали, воины молча стояли по стойке смирно под палящим солнцем, не нарушая строй.

– Ты разглядел, великий понтифик, новы ли их доспехи и оружие? – тревожно осведомился Друз.

– Да, сделать это было нетрудно, Марк Ливий. Все новехонькое, самого отменного качества, – ответил Агенобарб.

– Благодарю.

– Продолжай, Гней Домиций, – попросил Секст Цезарь.

– Мы с ликторами приблизились к ним на такое расстояние, чтобы нас услышали Квинт Поппедий Силон и его легионы. Потом мы с Силоном сошлись для разговора наедине.

«Зачем вы явились во всеоружии, Квинт Поппедий?» – спросил я его учтиво и спокойно. «Мы идем в Рим по зову народных трибунов», – отвечал Силон так же учтиво. «Трибунов? – переспросил я его. – Не одного народного трибуна, не Марка Ливия Друза?» – «Народных трибунов», – повторил он. «Сразу всех?» – спросил я для верности. «Сразу всех», – подтвердил он. «Зачем вас позвали народные трибуны?» – спросил я. «Для получения римского гражданства и для того, чтобы каждый италик стал римским гражданином», – был его ответ. Я сделал шаг назад, приподнял брови и посмотрел через его плечо на его легионы. «Грозя нам оружием?» – спросил я. «Если понадобится», – ответил он.

И тогда я воспользовался своим проконсульским империем, чтобы сделать заявление, которое иначе, учитывая ход последних заседаний сената, не смог бы сделать. Это заявление, отцы, внесенные в списки, я счел необходимым ввиду создавшегося положения. «Оружие не потребуется, Квинт Поппедий», – сказал я Силону. Он в ответ презрительно засмеялся. «Перестань, Гней Домиций! – сказал он. – Или ты и вправду хочешь, чтобы я этому поверил? Мы, италики, поколениями ждали гражданства, не берясь за оружие, терпели, и что же? Все наши надежды обратились в прах. Ныне мы понимаем, что можем добиться гражданства только силой».

Мне, конечно же, было горько это слышать, отцы, внесенные в списки. Всплеснув руками, я вскричал: «Квинт Поппедий, Квинт Поппедий, уверяю тебя, время почти настало! Прошу, даже умоляю, распусти войско, вложи меч в ножны, ступай назад, в землю марсов. Даю тебе торжественное обещание, что сенат и народ Рима предоставят всем италийцам римское гражданство!»

Он долго смотрел на меня, ничего не говоря, и наконец молвил: «Хорошо, Гней Домиций, я уведу свою армию отсюда, но ровно на такое расстояние и на такое время, чтобы проверить правдивость твоих слов. Говорю тебе прямо и открыто, великий понтифик, что если сенат и народ Рима не предоставят Италии римское гражданство за срок полномочий нынешних народных трибунов, то я снова двинусь на Рим. Со мной пойдет вся Италия. Хорошо это запомни! Вся Италия объединится для разгрома Рима».

После этого мы разошлись. Его войско развернулось по команде «кругом!», демонстрируя отменную выучку, и ушло. Я вернулся в Рим. Всю ночь, отцы, внесенные в списки, я размышлял. Вы хорошо меня знаете, с давних пор. Я не слыву человеком мягким, готовым входить в чужое положение. Но я вполне способен отличить редьку от быка! Истинно говорю вам, отцы-сенаторы, вчера я видел быка. Быка с остро наточенными рогами, дышащего огнем. Мое обещание Квинту Поппедию Силону не было пустыми словами! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться от сената и народа Рима прав гражданства для всей Италии!

Сенаторы загудели, многие уставились на великого понтифика Агенобарба в изумлении, многие отметили, как резко поменял свою позицию этот человек, прославившийся своей несговорчивостью и нетерпимостью.

– Следующее заседание состоится завтра, – сказал Секст Цезарь с довольным видом. – Пришло время снова искать ответ на этот вопрос. Два претора, отправленные в поездку по Италии по инициативе Луция Марция, – Секст Цезарь важно кивнул на пустое кресло Филиппа, – еще не вернулись с донесениями. Придется поставить вопрос на обсуждение. Но я хотел бы, чтобы первыми высказались по данному вопросу те, кто в последнее время уклоняется от этого, в особенности мой коллега-консул и претор Квинт Сервилий Цепион.

Назавтра оба они явились, зная все подробности отчета Агенобарба; тем не менее, на взгляд Друза, принцепса сената Скавра и всех остальных, заждавшихся эту парочку, выглядели они безразличными. Гай Марий с неясным для него самого тяжелым предчувствием озирал лица присутствующих. Сулла не пропустил ни одного заседания с тех пор, как Друз стал народным трибуном, однако помощи от него не было; после смерти сына он совершенно замкнулся, даже к своему предполагаемому коллеге по будущему консульству Квинту Помпею Руфу он был равнодушен. Он сидел и слушал с бесстрастным выражением лица и уходил, лишь только заседание объявлялось закрытым. С тем же успехом он мог бы вообще исчезнуть с лица земли. Но он, по крайней мере, голосовал за сохранение законов Друза в силе, поэтому Марий по-прежнему числил его в своем лагере. Катул Цезарь выглядел огорченным, что объяснялось, по-видимому, отступничеством прежнего его верного союзника великого понтифика Агенобарба.

Присутствующие зашевелились, и Марий встрепенулся. В октябре фасции полагались Филиппу, поэтому сегодня в кресле сидел он, а не Секст Цезарь. Он принес какой-то документ, который не стал доверять секретарю. После завершения формальностей он встал и заговорил первым.

– Марк Ливий Друз, – произнес он четко и холодно, – я хочу зачитать собранию нечто, превосходящее значением мнимое вторжение твоего лучшего друга Квинта Поппедия Силона. Но прежде, чем я начну, пусть все сенаторы услышат от тебя самого, что ты здесь и все слышишь.

– Я здесь, Луций Марций, я все слышу, – отозвался Друз столь же холодно и четко.

На взгляд Гая Мария, не отрывавшего глаз от Друза, тот выглядел ужасно уставшим. Казалось, он давно исчерпал последние силы и таскал ноги одним усилием воли. За последние недели он исхудал, щеки ввалились, глаза тоже, вокруг них залегли угрюмые тени.

«Откуда это чувство, будто я – раб на каменоломне? – ломал голову Марий. – Почему я на грани срыва, откуда эта тревога, этот страх? Друз не обладает моей силой духа, моей несокрушимой уверенностью в собственной правоте. Слишком он привержен справедливости, слишком благоразумен, слишком склонен видеть обе стороны любой проблемы. Они прикончат его – если не физически, то морально. Почему я раньше недооценивал исходящую от Филиппа опасность? Почему не видел его хитроумия?»

Тем временем Филипп развернул свой лист бумаги и, держа его перед собой обеими руками, начал:

– Я обойдусь без предисловий, отцы, внесенные в списки. Делайте свои выводы. Вот что здесь написано: «Клянусь Юпитером Всеблагим Всесильным, Вестой, Марсом, Солнцем и Землей, богиней Теллус, богами и героями, породившими народ Италии и помогавшими ему в борьбе, в том, что враги и друзья Марка Ливия Друза будут отныне и моими врагами и друзьями. Клянусь жизнью, детьми, родителями и своим достоянием в верности Марку Ливию Друзу и всем тем, кто приносит такую же клятву. Если благодаря законам Марка Ливия Друза я получу римское гражданство, то клянусь, что Рим станет единственной моей родиной, а я до своей смерти буду клиентом Марка Ливия Друза. Эту клятву я передам как можно большему числу италийцев. Я буду верен своей клятве, и да зачтется мне это. Если я нарушу ее, то пусть лишусь жизни, детей, родителей и достояния. Да будет так. Торжественно клянусь».

Никогда еще сенат так не замирал. Филипп переводил взгляд со Скавра, разинувшего от удивления рот, на свирепо скалящегося Мария, с поджавшего губы Сцеволы на побагровевшего Агенобарба, со съежившегося от ужаса Катула Цезаря на удрученного Секста Цезаря, со смятенного, оцепеневшего Метелла Пия Свиненка на ликующего Цепиона.

Потом он уронил левую руку, шлепнув себя по бедру, и от этого шлепка вздрогнула половина сената.

– Это, отцы-законодатели, клятва, которую дают вот уже год тысячи италийцев. Теперь, отцы-законодатели, вы знаете, ради чего так старается Марк Ливий Друз, ради чего так неустанно, с таким воодушевлением борется он за этот бесценный дар – наше римское гражданство – для своих друзей-италиков. – Он устало покачал головой. – Вовсе не потому, что ему хотя бы на йоту дорога́ их грязная италийская шкура! Не из-за своей веры в справедливость, даже такую извращенную! Не потому, что он грезит о славной карьере, которая на веки вечные обеспечит ему место в истории! А потому, досточтимые сенаторы, что он связан клиентской клятвой почти со всей Италией! Если бы мы предоставили италикам права гражданства, Италия принадлежала бы Марку Ливию Друзу! Вообразите! Патронат, простершийся от Арна до Регия, от Тусканского моря до Адриатики! О, прими мои поздравления, Марк Ливий! Что за подарок! Есть ради чего трудиться! Больше сотни армий клиентов!

Сказав все это, Филипп развернулся, сошел с курульного помоста и мерным шагом приблизился к тому краю длинной скамьи трибунов, где сидел Друз.

– Марк Ливий Друз, правда ли, что вся Италия принесла эту клятву? – спросил Филипп. – Правда ли, что в ответ на эту клятву ты поклялся добыть гражданство для всей Италии?

С лицом белее тоги Друз, шатаясь, поднялся и вытянул руку, то ли прося о чем-то, то ли желая оттолкнуть Филиппа. В следующее мгновение, еще шевеля губами, как будто пытаясь ответить, Друз рухнул на черно-белый мозаичный пол. Филипп брезгливо отступил, Марий и Скавр опустились на колени рядом с Друзом.

– Он умер? – спросил Скавр, перекрикивая шум, поднявшийся после объявления Филиппа, что заседание прерывается до завтрашнего дня.

Марий, приложивший ухо к груди Друза, покачал головой:

– Глубокий обморок. – Он выпрямился и с облегчением перевел дух.

Обморок затянулся, Друз пошел пятнами, посерел. У него задергались руки и ноги, потом все тело несколько раз скрутила судорога, из груди вырвались страшные звуки.

– У него удар! – воскликнул Скавр.

– Вряд ли, – ответил Марий, всякое повидавший на поле брани. – После такого долгого беспамятства часто бывают судороги, но потом они проходят. Скоро он очнется.

Филипп отошел подальше, больше всего заботясь о том, чтобы уберечь тогу, если Друза вырвет.

– Унесите этого труса! – презрительно распорядился он. – Если ему суждено умереть, то пусть это произойдет на неосвященной земле.

Марий вскинул голову.

– Mentulam caco, cunne, – бросил он Филиппу достаточно громко, чтобы слышали все вокруг.

Филипп ускорил шаг; если он кого-то и боялся, то только Гая Мария.

Сочувствующие Друзу остались ждать, когда он придет в себя; к удовольствию Мария, среди них был и Луций Корнелий Сулла.

К Друзу вернулось сознание, но он не понимал, где находится и что произошло.

– Я послал к Юлии за носилками, – сказал Марий Скавру. – Пусть он лежит здесь, пока их принесут. – Он пожертвовал своей тогой, подложив ее Друзу под голову и кое-как его укрыв, чтобы согреть.

– Я совершенно сбит с толку! – признался Скавр, сидя на краю курульного помоста. Он был так невелик ростом, что его ноги остались болтаться в воздухе. – Истинно говорю, никогда не подумал бы такого о нем!

Марий саркастически фыркнул:

– Что ты несешь, Марк Эмилий? Ты никогда бы не подумал такого о римском аристократе? А вот я никогда бы не поверил в обратное! Юпитер, как же вы все обманываетесь!

Ярко-зеленые глаза Скавра забегали.

– Юпитер свидетель, ты, италийский деревенщина, ловко разоблачаешь наши слабости! – И Скавр втянул голову в плечи.

– Кто-то должен это делать, дряхлый ты мешок костей! – отшутился Марий, подсаживаясь к принцепсу сената и глядя на троих оставшихся: Сцеволу, Антония Оратора и Луция Корнелия Суллу. – Ну как, друзья? – спросил он, тоже болтая ногами. – Что нам делать теперь?

– Ничего, – буркнул Сцевола.

– О, Квинт Муций, Квинт Муций, прости нашему бедному народному трибуну его слабость, такую исконно римскую! В нем и так едва душа теплится! – И Марий стал вторить хриплому хохоту Скавра.

– Пусть это римская слабость, – обиженно проговорил Сцевола, – но я ее лишен.

– Может, и так, потому-то ты ему и не ровня, мой друг, – сказал Марий, указывая вытянутой ногой на лежащего на полу Друза.

Сцевола неприязненно поморщился:

– Знаешь, Гай Марий, ты невыносим! А ты, принцепс сената Скавр, перестань хихикать. Нашел повод для смеха!

– Никто из нас еще не ответил на первый вопрос Гая Мария, – примирительно напомнил Антоний Оратор. – Что теперь делать?

– Это не нам решать, – впервые напомнил о себе Сулла. – Не нам, а ему.

– Хорошо сказано, Луций Корнелий! – воскликнул Гай Марий и встал, потому что в тяжелую бронзовую дверь заглянула знакомая физиономия главного носильщика его жены. – Что ж, мои щепетильные друзья, пора доставить этого беднягу домой.

Бедняга, все еще пребывавший в мире грез, был оставлен на попечение матери, которая поступила разумно, не пригласив врачей.

– Они пустят ему кровь и очистят кишечник, а это последнее, что ему требуется, – твердо сказала она. – Он давно не ел, только и всего. Вот придет в себя, я напою его вином с медом, и он снова станет прежним. Особенно когда как следует выспится.

Корнелия Сципиона уложила сына в постель и заставила выпить большую чашу горячего вина с медом.

– Филипп! – крикнул он, пытаясь сесть.

– Забудь об этом червяке. Сначала наберись сил.

Он выпил еще вина и все-таки сел, ероша свои короткие черные волосы.

– Ах, мама! Возникла ужасная трудность: Филипп узнал о клятве.

Скавр рассказал Корнелии о случившемся, поэтому ей не пришлось расспрашивать сына. Она понимающе кивнула:

– Ты же не думал, что Филипп или еще кто-нибудь не станет задавать тебе вопросов?

– Это было так давно, что я забыл о проклятой клятве!

– Это не важно, Марк Ливий, – сказал она, придвинула табурет к его кровати и взяла его за руку. – То, что ты делаешь, гораздо важнее того, почему ты это делаешь, – такова жизнь. «Почему» – это всего лишь бальзам для твоего сердца, «почему» не может повлиять на исход. Важно только «что», а для этого ты должен быть в добром здравии. Так что выше голову, сын мой! Здесь твой брат, он очень за тебя тревожится.

– Меня за это возненавидят.

– Некоторые возненавидят – верно. Большинство – из зависти. Другие придут в восхищение, – сказала Друзу мать. – Друзей, принесших тебя домой, это ничуть не поколебало.

– Кто были эти друзья? – пылко осведомился Друз.

– Марк Эмилий, Марк Антоний, Квинт Муций, Гай Марий, – перечислила она. – Да, еще этот обворожительный Луций Корнелий Сулла! Будь я моложе, я бы…

Зная мать, он уже давно не хмурился на такие ее слова.

– Удивительно, что он тебе приглянулся! – сказал он с улыбкой. – Между прочим, он проявляет большой интерес к моим идеям.

– Я так и поняла. В этом году умер его единственный сын?

– Да.

– По нему заметно, – сказала Корнелия Сципиона, вставая. – Теперь, Марк Ливий, я позову твоего брата. А ты сделай над собой усилие, поешь. Хорошая еда пойдет тебе на пользу. Я велю приготовить что-нибудь вкусное и питательное и вместе с Мамерком составлю тебе компанию.

Когда Друза оставили наедине с его мыслями, уже стемнело. Он чувствовал себя гораздо лучше, но страшная усталость не проходила; даже после еды и сладкого вина его не клонило в сон. Когда он в последний раз крепко спал, как долго не высыпался? Наверное, уже многие месяцы!

Филипп обо всем пронюхал. Кто-то обязательно должен был узнать о нем всю правду и прийти с этим либо к нему, Друзу, либо к Филиппу или Цепиону. Интересно, что Филипп ничего не сказал даже Цепиону, а ведь они друзья не разлей вода! Если бы он проболтался, то Цепион проявил бы нетерпение и попытался бы перетянуть одеяло на себя, чтобы Филиппу не достались все лавры. Именно поэтому Филипп держал свое открытие в тайне. С этого вечера миру и дружбе в доме Филиппа придет конец, подумал Друз, невольно улыбнувшись.

Теперь, после свершившегося разоблачения, Друз успокоился. Мать была права. Огласка клятвы не могла повлиять на то, что он делал, а всего лишь уязвляла его гордыню. Даже если все решат, что он действует ради приобретения огромного числа клиентов, как это ему помешает? Разве задача в том, чтобы убедить их в своем полном бескорыстии? Отказаться от собственной выгоды было бы не по-римски, а он настоящий римлянин! Теперь он ясно понимал, что идея завербовать гигантское число клиентов в обмен на предоставление гражданства нескольким сотням тысяч человек все равно рано или поздно стала бы очевидна и для сенаторов, и для предводителей плебса, и для всей римской черни. То, что никто до этого не додумался, пока Филипп не зачитал клятву, говорило об остроэмоциональном отношении к этому вопросу, затмевавшему здравый смысл. Как можно ожидать, что люди увидят логику в его программе, если из-за поднявшейся бури чувств они проглядели даже столь очевидный патронат? Раз они проворонили армию клиентов, то где им понять логику?

У него отяжелели веки, и он провалился в сон – глубокий и целительный.

На рассвете следующего дня Друз пришел в Гостилиеву курию прежним и чувствовал себя готовым к бою с Филиппом, Цепионом и им подобными.

Председательствовавший на заседании Филипп пренебрег всеми другими темами, включая наступление марсов: на первом месте у него стоял Друз и клятва, данная тому италийцами.

– Все ли верно в тексте, который я вчера зачитал, Марк Ливий? – осведомился Филипп.

– Насколько я знаю, все верно, Луций Марций, хотя раньше я не слышал эту клятву и не видел ее на бумаге.

– Но ты знал о ней.

Друз заморгал, изображая изумление:

– Как же мне было о ней не знать, младший консул! Как можно не знать о такой выгоде для себя самого и для Рима? Разве от тебя это ускользнуло бы, если бы ты ратовал за предоставление гражданства всем италийцам?

Это было уже нападение, уже месть; Филиппу, сбитому с толку, пришлось прикусить язык.

– Я бы ратовал за хорошую плетку, больше они ничего от меня не дождутся, – нашелся он наконец.

– Что выдают эти слова, как не вопиющую глупость? – вскричал Друз. – Вот что следует предпринять на всех уровнях, отцы, внесенные в списки! Исправить несправедливость, затянувшуюся на многие поколения, установить в нашей стране столь желанное реальное равенство, снести самые возмутительные барьеры между людьми разных сословий, устранить угрозу неминуемой войны – а она неминуема, предупреждаю! – и добиться, чтобы все до одного новые римские граждане оказались связаны клятвой верности Риму и всем до одного римлянам! Последнее – жизненно важно! Это значит, что все новые граждане будут ведомы верным, римским курсом, это значит, что они будут знать, как и за кого голосовать, это значит, что они станут выбирать настоящих римлян, а не своих италиков!

Это соображение звучало убедительно. Друз видел, как задумываются его внимательные слушатели – а внимательны были сейчас все. Он хорошо знал, чего больше всего боятся его коллеги-сенаторы: что огромное количество новых римских граждан просочится во все тридцать пять триб и значительно уменьшит долю римлян среди голосующих, из-за чего италийцы станут проходить в консулы, преторы, эдилы, народные трибуны и квесторы, заполонят сенат, горя решимостью отнять контроль над ним у римлян. Не говоря о всевозможных комициях. А вот если эти новые римляне будут связаны клятвой, страшной торжественной клятвой, с Римом и со всеми до одного римлянами, то честь обяжет их поступать по-клиентски – голосовать так, как им велят.

– Италийцы – люди чести, такие же, как мы, – продолжил Друз. – Что они и показали, принеся эту клятву. Приняв этот дар – наше гражданство, – они покорятся воле истинных римлян. Истинных римлян!

– Ты хочешь сказать, что они покорятся твоей воле! – ядовито вставил Цепион. – А мы, остальные истинные римляне, получим просто неофициального диктатора!

– Вздор, Квинт Сервилий! Разве, исполняя свой долг народного трибуна, я хоть раз нарушил волю сената? Разве собственное благо было мне дороже блага сената? Когда я игнорировал волю всего народа Рима, от верхов до самых низов? Кто превзойдет в роли покровителя италийцев меня, сына своего отца, римлянина из римлян, истинного, убежденного консерватора?

Друз раскинул руки и, поворачиваясь, обвел взглядом весь сенат.

– Кого вы предпочтете на роль покровителя стольких новых сограждан, отцы-законодатели? Марка Ливия Друза или Луция Марция Филиппа? Марка Ливия Друза или Квинта Сервилия Цепиона? Марка Ливия Друза или Квинта Вария Севера Гибриду Сукрона? Вам следует дать ответ, сенаторы Рима, ибо италийцы получат гражданство! Я поклялся сделать это – и я это сделаю! Вы перечеркнули мои законы, вы лишили мой народный трибунат его цели и его достижений. Но год моего трибуната еще не завершен, и ни разу еще я не дал вам, отцы, внесенные в списки, повода усомниться в моей решимости. Послезавтра я представлю предложение о предоставлении италийцам гражданских прав на рассмотрение плебейского собрания и намерен обсуждать его на всех contio, всякий раз скрупулезно соблюдая правила, уважая закон, в обстановке спокойствия и порядка. Помимо всех прочих клятв, я клянусь всем вам, что в срок своего народного трибуната добьюсь утверждения главного lex Livia, по которому каждый мужчина от Арна до Регия, от Рубикона до Брундизия, от Тусканского моря до Адриатики станет полноправным гражданином Рима! Раз италийцы поклялись мне в верности, то я тоже клянусь им, что, оставаясь народным трибуном, добьюсь для них гражданства. Я сделаю это. Поверьте мне, сделаю!

Он выиграл бой, – все до одного знали это.

– Главное его достижение состоит в том, – молвил Антоний Оратор, – что теперь они все считают предоставление гражданства неизбежным. Они привыкли видеть, как ломают других, а не ломаться сами. Но Друз их сломил, уверяю тебя, принцепс сената!

– Согласен, – сказал Скавр, определенно вдохновленный. – Знаешь, Марк Антоний, ничто, творящееся в римской власти, не способно меня удивить, потому что все уже бывало, причем лучше, чем теперь. Но Марк Ливий неповторим. Ничего похожего Рим еще не видывал. И, подозреваю, больше не увидит.

Друз был верен своему слову. Он внес вопрос о предоставлении италийцам гражданских прав на concilium plebis, овеянный славой неукротимого борца, вызывавшей всеобщее восхищение. Известность его росла и крепла, о нем говорили во всех слоях общества; его твердый консерватизм, железная воля поступать только по правилам, только по закону превратили его в героя, каких прежде не бывало. Консервативен был весь Рим, включая бедноту: он мог поддержать Сатурнина и подобных ему, но не был готов расправляться ради Сатурнина с лучшими своими сынами. Mos maiorum – обычаи, привычки и традиции, выкованные столетиями, – сохраняли важность даже для черни. И вот нашелся человек, для которого mos maiorum были важны наряду со справедливостью. Марк Ливий Друз виделся чуть ли не полубогом, а значит, народ был готов уверовать в правильность всех его желаний.

Филипп, Цепион, Катул Цезарь и их сторонники, а также Метелл Пий Свиненок, все еще не решивший, к кому прибиться, беспомощно наблюдали, как Друз проводит свои contiones всю вторую половину октября, потом в ноябре. Сначала заседания были бурными, но Друз успешно с этим справлялся, давая возможность высказаться каждому, но никогда не идя на поводу у толпы. Если страсти слишком накалялись, он распускал собрание. На первых порах Цепион пытался срывать обсуждение, провоцируя вспышки насилия, но с Друзом этот проверенный в комициях номер не проходил: казалось, он был наделен инстинктивным предвидением, позволявшим ему распускать собрания, прежде чем они перерастут в драку.

Шесть contiones, семь, восемь… Обстановка на них с каждым разом становилась все спокойнее, участники все больше смирялись с неизбежностью нового закона. Вода камень точит, – казалось, Друз взялся доказать правоту этой поговорки, воздействуя на своих противников спокойным достоинством, завидной уравновешенностью, неизменным благоразумием. Его недруги выглядели по сравнению с ним бестолковыми неуклюжими тупицами.

– Это единственный способ, – втолковывал он Скавру, стоя с ним после восьмого по счету contio на ступеньках перед сенатом, откуда Скавру было удобно наблюдать только что завершившиеся прения. – Благородному римскому политику недостает терпения. К счастью, я щедро наделен этой добродетелью. Я готов убеждать любого, кто приходит послушать, и им это нравится. Им нравлюсь я! Я с ними терпелив, тем и добиваюсь их доверия.

– Ты первый после Гая Мария, кого они искренне полюбили, – задумчиво подтвердил Скавр.

– На то есть причины, – продолжил Друз. – Гай Марий, бесспорно, вызывает у них симпатию. Он притягивает их своей замечательной прямотой, силой, они видят в нем своего человека, а не римского аристократа. Я не обладаю этим естественным преимуществом, я не могу не быть собой, римским аристократом. Но терпение делает свое дело, Марк Эмилий. Они научились мне доверять.

– Ты действительно считаешь, что настало время голосовать?

– Да, считаю.

– Может, собрать остальных? Пообедаем у меня?

– Сегодня лучше будем обедать у меня, – возразил Друз. – Завтра решится моя судьба.

Скавр поспешил пригласить Мария, Сцеволу, Антония Оратора. Увидев Суллу, он помахал и ему:

– Марк Ливий приглашает отобедать у него. Ты пойдешь, Луций Корнелий? – Видя на лице Суллы привычную замкнутую отрешенность, он, поддавшись внезапному порыву, добавил: – Обязательно приходи! Там никто не будет лезть тебе в душу.

Отрешенное выражение сменилось улыбкой.

– Что ж, Марк Эмилий, я приду.

В начале сентября эти шестеро могли бы не опасаться лишних ушей: у Друза хватало клиентов, но у тех не было заведено провожать патрона от Форума до дому. Теперь же, после восьмого contio, число сторонников Друза в комиции так выросло, что он и его пятеро спутников очутились в центре толпы в две сотни человек. Все это были простые, небогатые, а то и вовсе неимущие люди, покоренные его непреклонностью, неустрашимостью, цельностью. Начиная со второго contio толпа провожающих неуклонно росла; сегодня, в преддверии завтрашнего голосования, градус кипения был особенно высок.

– Значит, завтра, – сказал Сулла Друзу на ходу.

– Да, Луций Корнелий. Теперь они знакомы со мной, испытывают ко мне доверие – все: от всадников, имеющих влияние на плебеев, до всех этих мелких людишек, окружающих нас сейчас. Не вижу смысла тянуть с голосованием. Я обрел точку опоры. Если мне суждено победить, эта победа свершится завтра.

– Ты, без сомнения, победишь, Марк Ливий, – уверенно проговорил Марий. – Мой голос уже принадлежит тебе.

Идти было совсем недалеко: от Нижнего форума до лестницы Весталок, а дальше к спуску Виктории – там и стоял дом Друза.

– Добро пожаловать, друзья! – радушно обратился Друз к толпе. – Проходите в атрий, там я с вами попрощаюсь. – Повернувшись к Скавру, он тихо попросил: – Проведи остальных ко мне в кабинет, подождите меня там. Я скоро. Было бы невежливо не поговорить с ними.

Скавр и четверо его спутников прошли в кабинет, Друз же повел беспорядочную толпу своих поклонников через просторный сад с колоннадой к высокой двойной двери в его дальнем конце. За ней находился атрий, чьи яркие краски в этот предзакатный час уже успели померкнуть. Друз немного постоял там среди своих обожателей, обмениваясь с ними веселыми шутками и не упуская возможности склонить на свою сторону сомневающихся перед завтрашним голосованием; те уже уходили небольшими группами. От недавней толпы быстро осталась небольшая кучка людей. Опускались сумерки, лампы еще не зажгли, и тень позади колонн и в многочисленных альковах превратилась в непроглядную тьму.

Славно, толпа почти разошлась… Но кто-то невидимый крепко прильнул к Друзу и дернул его за полу тоги. Друз испытал внезапную острую боль справа в паху, но сдержал крик, ведь все эти люди, пусть и его сторонники, были ему чужими. Они уже разбегались, ахая оттого, что свет разом померк, и торопясь попасть домой, прежде чем римские проулки превратятся в грозящие смертельной опасностью ущелья.

Полуслепой от боли, Друз стоял на дрожащих ногах в дверях, лицом к саду, со вскинутой левой рукой, на которой складками повисла тога; дождавшись, чтобы привратник выпустил на улицу последних гостей, он сделал было шаг в направлении кабинета, где его ждали друзья. Но этого движения оказалось достаточно, чтобы боль стала невыносимой. Он уже не смог подавить крик, рвавшуюся из груди отчаянную мольбу о помощи. По его правой ноге хлынула горячая струя, и его обуял страх.

Выбежав из кабинета, Скавр и остальные застали Друза все еще держащимся на подгибающихся ногах, с ладонью, прижатой к правому бедру; потом он уставился на ладонь, залитую кровью. Его кровью! Он рухнул на колени и, как проколотый, потерявший воздух пузырь, растянулся на полу с широко распахнутыми глазами, не в силах сдержать стоны от неумолимо нараставшей боли.

Первым опомнился не Скавр, а Марий. Освободив правое бедро Друза от складок тоги, он обнажил рукоятку кинжала, всаженного ему в пах. Все стало ясно.

– Луций Корнелий, Квинт Муций, Марк Антоний! Вас трое, бегите за тремя докторами! – хрипло распорядился Марий. – Принцепс сената, вели немедленно зажечь лампы – все до одной!

Друз издал вдруг истошный крик, взлетевший к звездному небу над атрием и заметавшийся, как летучая мышь, натыкаясь на колонны. Атрий ожил: отовсюду с криками бежали рабы, управляющий Кратипп вместе со Скавром зажигал лампы, Корнелия Сципиона, опередив шестерых детей, упала на колени рядом с сыном, в лужу его крови.

– Убийца, – лаконично процедил Марий.

– Я должна послать за его братом, – сказала мать, выпрямляясь. Вся ее одежда промокла от крови.

Никто не обратил внимания на шестерых детей, смотревших из-за спины Мария на кровавую сцену. Расширенными глазами они следили, как кровь растекается по полу, смотрели на дядино лицо, искаженное судорогами, на торчащий из-под его тоги кинжал. Теперь он кричал почти не переставая: боль ежесекундно усиливалась из-за внутреннего кровотечения, сдавившего нервные окончания; при каждом его новом крике дети вздрагивали, морщились, всхлипывали, пока Цепион-младший не сообразил прижать к своей груди лицо младшего брата Катона, чтобы тот не видел мучений дяди Марка.

Детей увели только после возвращения Корнелии Сципионы, тут же передавшей их под надзор рыдающей, дрожащей няньки; потом мать опять упала на колени рядом с Марием, такая же беспомощная, как он.

В следующее мгновение вбежал Сулла, волоча за собой Аполлодора Сицилийца. Швырнув его на пол, Марию под бок, он прорычал:

– Бессердечный сморчок не хотел прерывать свой ужин!

– Чтобы я его осмотрел, надо отнести его на кровать, – пролепетал сицилийский грек, еще не отдышавшийся после бесцеремонного обращения Суллы.

Марий, Сулла, Кратипп и еще двое слуг подняли громко стонущего Друза и понесли. Пропитавшаяся кровью тога оставляла на полу ярко-красный след. Раненого уложили на широкую постель, на которой он и Сервилия Цепиона долго и тщетно пытались зачать ребенка. Маленькую комнату освещало столько ламп, что в ней было светло, как днем.

Прибежали еще два врача, после чего Марий и Сулла вышли в атрий и стали слушать вместе с остальными крики Друза. При появлении Мамерка Марий молча указал на дверь спальни, но не изъявил желания снова туда войти.

– Мы не можем разойтись, – пробормотал Скавр, который в эту минуту выглядел глубоким стариком.

– Нет, не можем, – согласился Марий, тоже на глазах постаревший.

– Тогда уйдем в кабинет, чтобы не мешаться, – предложил Сулла. Он дрожал от потрясения и от недавнего усилия, потребовавшегося, чтобы стащить протестующего врача с обеденного ложа.

– Юпитер, я не могу в это поверить! – простонал Антоний Оратор.

– Цепион? – опасливо предположил Сцевола.

– Держу пари, это испанский трус Варий, – сказал, оскалившись, Сулла.

Сидя в кабинете, они чувствовали свою ненужность и бессилие, невыносимые для людей, привыкших повелевать; у них в ушах по-прежнему звучали доносившиеся из спальни страшные крики. Но уже скоро они убедились, что Корнелия Сципиона – истинный член своего могучего клана: при всем ужасе происходящего она нашла время распорядиться, чтобы им принесли вина и еды, и прислала им в услужение раба.

Вытащив из раны кинжал, врачи убедились, что для черного дела выбрано идеальное оружие – сапожный нож с широким кривым лезвием.

– Вдобавок нож провернули в ране, – сказал Аполлодор Сицилиец Мамерку, не обращая внимания не непрерывный крик Друза.

– Что это значит? – спросил Мамерк, отчаянно потея от жара несчетных языков пламени в лампах и еще не до конца понимая, что происходит.

– Внутри все порвано так, что не сошьешь, Мамерк Эмилий. Кровеносные сосуды, нервы, мочевой пузырь и, боюсь, кишечник.

– Вы можете дать ему что-нибудь болеутоляющее?

– Я уже дал ему маковый сироп, надо повторить. Увы, не думаю, что это поможет.

– А что поможет? – спросил Мамерк.

– Ничего.

– Ты хочешь сказать, что мой сын умирает? – недоверчиво спросила Корнелия Сципиона.

– Да, domina, – с достоинством ответил врач. – У Марка Ливия внешнее и внутреннее кровотечение, и мы не умеем останавливать ни то ни другое. Он обречен.

– А боль? Вы не можете облегчить его страдания? – спросила мать.

– Самое действенное средство в нашей фармакопее – сироп из анатолийских маков, domina. Если не помогает он, то не поможет ничего.

Всю нескончаемую ночь Друз безостановочно кричал. Его страшные предсмертные стоны проникали во все закоулки прославленного дома, достигали ушей шестерых детей, тесно сгрудившихся в детской, чтобы было не так страшно. Старший брат не переставал обнимать голову маленького Катона, все шестеро плакали навзрыд, потрясенные зрелищем окровавленного дяди Марка на полу; эта картина вошла в их жизнь наряду с чередой множества трагедий.

Цепион-младший обнимал братишку, целовал его волосы и твердил:

– Видишь, я здесь! С тобой ничего не случится!

На спуске Виктории собирались люди; толпа уже вытянулась на три сотни шагов в каждую сторону. Крики Друза долетали даже сюда, и люди откликались на них вздохами и всхлипами, свидетельствовавшими об их искреннем сочувствии.

Внутри, в атрии, собрался сенат; ни Цепион, ни Филипп не явились – мудрое решение; Сулла, высунувший голову из двери кабинета, не нашел и Квинта Вария. У выхода в крытую галерею мелькнула тень, и он, поспешив туда, увидел смуглую миловидную девочку лет тринадцати-четырнадцати.

– Тебе чего? – спросил он, внезапно появившись перед ней и осветив ее лампой.

Она ахнула при виде его золотисто-рыжих волос; ей показалось, что воскрес Катон Салониан. В ее глазах сверкнула ненависть, но она тут же овладела собой.

– Кто ты такой, чтобы меня спрашивать? – высокомерно спросила она.

– Луций Корнелий Сулла. А ты кто такая?

– Сервилия.

– Ступай в постель, юная Сервилия. Здесь тебе не место.

– Я ищу отца.

– Квинта Сервилия Цепиона?

– Да, моего отца!

Сулла засмеялся, не щадя ее чувств:

– Разве стал бы он сюда соваться, глупое ты дитя, когда полмира подозревает его в убийстве Марка Ливия?

В ее глазах сверкнула радость.

– Он правда умрет? Правда?

– Да.

– Хорошо! – После этого дикого ответа она выскользнула в дверь.

Сулла пожал плечами и вернулся в кабинет.

Вскоре после рассвета за ними пришел Кратипп:

– Марк Эмилий, Гай Марий, Марк Антоний, Луций Корнелий, Квинт Муций, хозяин хочет вас видеть.

Крики раненого уже сменились редкими булькающими стонами. Мужчины в кабинете понимали, что это значит, поэтому поспешно засеменили следом за управляющим мимо сенаторов, сбившихся в кучки по всему атрию.

Друз лежал белый как полотно, но на его лице, превратившемся в маску, все еще сияла пара живых, огромных, прекрасных черных глаз. Справа от него стояла с сухими глазами и с прямой спиной Корнелия Сципиона, слева – спокойный и решительный Мамерк Эмилий Лепид Ливиан. Все врачи вышли.

– Друзья мои, я ухожу, – проговорил Друз.

– Мы понимаем, – тихо сказал Скавр.

– Мой труд останется незавершенным.

– Это так, – кивнул Марий.

– Чтобы меня остановить, им пришлось пойти на это! – еле слышно, превозмогая боль, произнес Друз.

– Кто это был? – спросил Сулла.

– Их было семеро, кто-то из них… Я их не знаю. Обычные люди. Третье сословие, не простолюдины.

– Тебе угрожали? – спросил Сцевола.

– Нет. – Он снова застонал.

– Мы найдем убийцу, – пообещал Антоний Оратор.

– Или того, кто ему заплатил, – уточнил Сулла.

Они молча сгрудились в изножье кровати, не желая мешать Друзу прожить оставшийся ему крохотный клочок жизни. Перед самым концом он сумел, тяжело дыша, превозмочь боль, приподнял голову и уставился на них затуманенным взором.

– Ecquandony? – произнес он неожиданно громко. – Ecquandone similem mei civem habebit res publica? Кто, если не я, так еще послужит республике?

Его прекрасные глаза полностью затянуло пеленой, и они сделались мутно-золотыми. Друз умер.

– Никто, Марк Ливий, – ответил умершему Сулла. – Никто.

Так обстояли дела, когда среди самнитов возникли первые признаки бунта. Случившееся в Аскуле ни одна сторона бунтом не сочла; решили, что город исчерпал свое терпение и нанес ответный удар. Но тут самопроизвольно вскипело огромное самнитское население Кампании, перемешанное в сложных пропорциях с римлянами и латинянами, в котором поколениями зрело недовольство.

Первые известия об этом доставил в Рим Сервий Сульпиций Гальба, наконец-то вернувшийся в феврале месяце, потрепанный и без охраны. Новый старший консул Луций Юлий Цезарь немедленно собрал сенат.

– Шесть недель меня держали в плену в Ноле, – сообщил Гальба притихшему сенату. – Прибыв туда, я едва успел отправить вам сообщение, что возвращаюсь домой. Сначала у меня не было намерения заглядывать в Нолу, но раз я оказался поблизости от этого города с большим самнитским населением, то в последний момент решил туда свернуть. Я остановился у одной старушки, лучшей подруги моей матери – разумеется, римлянки. Она рассказала мне о странных событиях в Ноле: внезапно там прекратили всякие дела с римлянами и латинянами, перестали продавать им даже еду! Ее слугам пришлось ездить за покупками в Ацерры. Когда я пересекал город со своими ликторами и стражей, нам вслед непрерывно улюлюкали и свистели, но разглядеть беснующихся было невозможно.

У Гальбы был удрученный вид: он понимал, что привез плохие вести.

– В ночь после моего прибытия в Нолу самниты заперли городские ворота и полностью завладели городом. Всех римлян и латинян пленили в их домах. Мои ликторы, стража, секретари тоже оказались взаперти. Меня заперли в доме хозяйки, поставив у входных дверей и у задних ворот самнитский караул. Там я и томился, пока три дня назад хозяйка не сумела отвлечь внимание караульных, чтобы дать мне возможность сбежать. Переодетый самнитским купцом, я выскользнул из городских ворот, пока за мной не началась охота.

Скавр наклонился вперед:

– Видел ты кого-нибудь из начальства, пока находился в плену, Сервий Сульпиций?

– Никого, – ответил Гальба. – Я переговаривался с караульными у дверей, вот и все.

– Что они говорили?

– Только что самниты взбунтовались, Марк Эмилий. У меня не было способа убедиться, правда ли это, поэтому после бегства я целый день прятался, лишь только видел издали кого-нибудь, похожего на самнита. Когда я добрался до Капуи, то узнал, что, по крайней мере, в той части Кампании о бунте никто не слыхивал. О событиях в Ноле вообще никто не знал! Днем самниты Нолы держали ворота распахнутыми и делали вид, что все в порядке. Поэтому в Капуе мой рассказ всех удивил. И встревожил, добавлю я! Дуумвиры Капуи просили меня отправить им инструкции сената.

– Тебя кормили, пока ты сидел взаперти? А что твоя хозяйка? Ей удавалось делать покупки в Ацеррах? – поинтересовался Скавр.

– Еды было в обрез. Хозяйке разрешали покупать продукты в Ноле, но лишь ограниченное количество и по страшно завышенным ценам. Латинян и римлян из города не выпускали, – объяснил Гальба.

На сей раз сенат был полон. Если, учредив свою комиссию, Варий чего-то и добился, то сплочения сенаторских рядов и повышения интереса к любому событию, достаточно драматичному, чтобы затмить его делишки.

– Можно мне взять слово? – спросил Гай Марий.

– Если не желают говорить те, кто старше тебя, – холодно молвил младший консул Публий Рутилий Луп, держатель фасций в феврале и не сторонник Мария.

Желающих говорить раньше Мария не нашлось.

– Раз Нола удерживает римских и латинских граждан и лишает их самого необходимого, то она, без сомнения, взбунтовалась против Рима. Задумайтесь: в июне прошлого года сенат отправил двоих своих преторов изучить то, что наш уважаемый консуляр Квинт Лутаций назвал «италийским вопросом». Около трех месяцев назад в Аскуле-Пиценском был убит претор Квинт Сервилий, а вместе с ним – все римские граждане в городе. Около двух месяцев назад в Ноле был схвачен и пленен претор Сервий Сульпиций, а вместе с ним – все римские граждане в городе.

Два претора – один на севере, другой на юге – и два ужасных события на севере и на юге. Вся Италия, вплоть до самых ее глухих углов, знает и понимает значение и важность римского претора. Тем не менее, отцы-законодатели, в одном случае произошло убийство, в другом – длительное пленение. То, что пленение Сервия Сульпиция не завершилось трагедией, объясняется тем, что ему удалось бежать. Для меня очевидно, что в ином случае его тоже ждала бы смерть. Два римских претора, да еще с проконсульским империем, подверглись нападению, причем нападавшие определенно не боялись возмездия! О чем это говорит? Ответ один, коллеги-сенаторы. Это говорит о том, что Аскул и Нола осмелели, ибо знали, что возмездие им не грозит! Иными словами, и Аскул, и Нола ждут, что до того, как Рим нанесет ответный удар, между Римом и их частью Италии вспыхнет война.

Все сенаторы сидели с прямыми спинами, внимая каждому слову Мария. Он сделал паузу и обвел взглядом лица, останавливаясь на некоторых; у Луция Корнелия Суллы сверкали глаза, на лице Квинта Лутация Катула Цезаря застыла смесь любопытства и ужаса.

– Я повинен в том же преступлении, что и остальные, отцы-законодатели. После гибели Марка Ливия Друза некому было предупредить меня о надвигающейся войне. Я уже был склонен приписать ему ошибку. Когда поход марса Силона на Рим кончился ничем, я тоже был готов счесть это уловкой ради получения гражданства. Когда делегат от марсов вручил нашему принцепсу сената письмо с объявлением войны, я отмахнулся, ибо оно исходило от одного-единственного италийского племени, хотя в делегации их было представлено целых восемь. И – не стесняюсь сознаться в этом – я никак не мог поверить в то, что в наше время какой-либо италийский народ действительно пойдет на нас войной.

Он дошел до закрытых дверей, от которых был виден весь сенат.

– То, что рассказал нам нынче Сервий Сульпиций, все меняет, проливая новый свет и на события в Аскуле. Аскул – город в Пицене. Нола – город самнитов Кампании. Оба не римские и не латинские колонии. Полагаю, из этого мы должны заключить, что марсы, пицены и самниты объединились против Рима. Возможно, в этом союзе состоят все восемь народов, направившие некоторое время назад к нам свою депутацию. Нетрудно предположить, что, вручая главе сената документ о формальном объявлении войны, марсы предостерегали нас. Остальные семь народов не снизошли до подобной формальности. Марк Ливий Друз не уставал твердить, что италийские союзники вот-вот объявят нам войну. Теперь я ему верю, надо только уточнить, что италийские союзники уже переступили черту. Война объявлена.

– Ты действительно считаешь, что это война? – спросил великий понтифик Агенобарб.

– Да, Гней Домиций.

– Продолжай, Гай Марий, – попросил Скавр. – Хочу послушать тебя, прежде чем выступить самому.

– Я почти закончил, Марк Эмилий. Добавлю только, что нужно провести мобилизацию, причем незамедлительно. Что мы должны выяснить, так это размер противостоящих нам сил. Все имеющиеся у нас в наличии войска следует направить на охрану наших дорог и доступа в Кампанию. Необходимо понять, как к нам относятся латиняне и что будет с нашими колониями во враждебных областях, когда грянет война. Как вам известно, у меня обширные владения в Этрурии, так же как у Квинта Цецилия Метелла Пия и у некоторых других Цецилиев. У Квинта Сервилия Цепиона не меньше земель в Умбрии. Гней Помпей Страбон и Квинт Помпей Руф – крупнейшие землевладельцы севера Пицена. Поэтому я думаю, что мы можем рассчитывать на союз с Этрурией, Умбрией и Северным Пиценом – если немедленно начнем переговоры с их вождями. Впрочем, вожди Северного Пицена сидят сейчас здесь, в сенате.

Марий кивнул принцепсу сената Скавру:

– Само собой, Рим может быть уверен, что я готов встать во главе его войск.

Скавр поднялся:

– Я полностью согласен со всем сказанным Гаем Марием, отцы, внесенные в списки. Терять время недопустимо. Знаю, сейчас февраль, тем не менее предлагаю забрать фасции у младшего консула и передать их старшему. В таких серьезных делах главенство должно принадлежать старшему консулу.

Рутилий Луп гневно вскочил, но его популярность среди сенаторов была слишком мала; он настоял на том, чтобы вопрос решился большинством, но подавляющее большинство выступило против него. Пришлось ему, негодуя, уступить первенство Луцию Юлию Цезарю, старшему консулу. В сенате находился друг Лупа, Цепион, но двое других его друзей, Филипп и Квинт Варий, отсутствовали.

Торжествующий Луций Юлий Цезарь быстро доказал, что глава сената не ошибся, оказав ему доверие. Главные решения были приняты в тот же день. Обоим консулам предстояло возглавить армию, доверив управление Римом городскому претору Луцию Корнелию Цинне. С провинциями разобрались быстро, так как оставались в силе прежние решения. Как и предполагалось, Сентий остался в Македонии, наместники в Испании тоже сохранили свои места. Луций Луцилий отправлялся наместником в провинцию Азия. Чтобы не дать царю Митридату шанс, пока Рим будет разбираться с внутренней смутой, в Киликию отряжался Публий Сервилий Ватия, ответственный за порядок в Анатолии. Самым важным решением было предоставление полномочий наместника в Заальпийской и Италийской Галлии Гаю Целию Кальду.

– Ясно, – заявил Луций Юлий Цезарь, – что если Италия взбунтуется, то на полуострове не наберется достаточно верных нам боеготовых войск. В Италийской Галлии много латинских колоний, есть и римские. Гай Целий, находясь в Италийской Галлии, станет набирать и обучать для нас солдат.

– Если мне позволят предложить, – загрохотал Гай Марий, – то я стою за отправку вместе с Гаем Целием квестора Квинта Сертория. В этом году на него возложены фискальные обязанности, и он еще не член сената. Но, как все здесь наверняка знают, Квинт Серторий – истинный воин. Пусть приобретает казначейский опыт в военных условиях.

– Принято, – тут же произнес Луций Цезарь.

Возникали, конечно, колоссальные финансовые проблемы. Казна была полна и вполне отвечала обычным запросам, но…

– Если война окажется более масштабной или более затяжной, чем мы рассчитываем, то денег понадобится больше, – сказал Луций Цезарь. – Я за то, чтобы мы действовали без промедления. Предлагаю возобновить прямое налогообложение со всех римских граждан и с обладателей латинских прав.

Предложение, естественно, натолкнулось на яростное сопротивление многих группировок в сенате, но Антоний Оратор произнес прекрасную речь, принцепс сената Скавр тоже, и в результате эта мера была утверждена. Tributum взимался не постоянно, а только при необходимости; после разгрома великим Эмилием Павлом Персея Македонского он был упразднен и заменен налогом, который собирали с не-римлян.

– Если придется воевать более чем шестью легионами, то доходов, поступающих из провинций, не хватит, – сообщил главный трибун казначейства. – Все расходы на оружие, еду, жалованье легионеров и поддержание боеготовности будут нести теперь Рим и римская казна.

– Прощайте, италийские союзники! – свирепо прорычал Катул Цезарь.

– Если придется задействовать десять-пятнадцать легионов, то каким будет размер налога? – спросил Луций Цезарь, неприязненно относившийся к этой части своих начальственных полномочий.

Главный трибун казначейства и его многочисленные подчиненные долго считали и наконец представили результат:

– Один процент от стоимости имущества согласно цензу.

– С неимущих, как всегда, взятки гладки! – крикнул Цепион.

– Зато им придется сражаться, Квинт Сервилий, – напомнил Марий с сарказмом в голосе.

– Раз мы обсуждаем финансы, – продолжил Луций Юлий Цезарь, игнорируя эту перепалку, – то полезно будет поручить умудренным сенаторам надзор за военными закупками, особенно доспехов и оружия. Обычно это обязанность praefectus fabrum, но мы пока не знаем ни где будут располагаться наши легионы, ни каковы будут их потребности. Поэтому я считаю необходимым поручить надзор за военными поставками сенату, по крайней мере временно. В Капуе стоят четыре готовых к бою легиона, еще два сейчас набираются там и проходят подготовку. Все они предназначались для службы в провинциях, но теперь об этом не может быть и речи. Провинциям придется довольствоваться имеющимися у них войсками.

– Луций Юлий, – не выдержал Цепион, – это же смешно! На основании каких-то двух происшествий в двух городах мы спешим вернуть tributum, обсуждаем увеличение числа легионов до пятнадцати, поручаем сенаторам развернуть закупку тысяч кольчуг, мечей и всего прочего, отправляем людей в провинции, которые официально даже таковыми не являются… Что дальше? Предло́жите призвать всех римских и латинских граждан мужского пола моложе тридцати пяти лет?

– Совершенно верно, – с чувством ответил Луций Цезарь. – Но ты, дорогой Квинт Сервилий, можешь не тревожиться: тебе давно перевалило за тридцать пять. – Помолчав, он добавил: – По крайней мере, по годам.

– Мне кажется, – веско промолвил Катул Цезарь, – Квинт Сервилий, возможно – повторяю, возможно! – не так уж не прав. Нам следует довольствоваться теми силами, что собраны сейчас под римскими орлами, и заниматься дальнейшими приготовлениями по мере подтверждения слухов о массовом восстании, а слухи эти могут и не подтвердиться.

– Когда нам потребуются солдаты, Квинт Лутаций, они должны быть готовы воевать и хорошо снаряжены, – ядовито проговорил Скавр. – К этому моменту они должны быть обучены. – Он повернул голову вправо. – Гай Марий, сколько времени нужно для превращения свежего рекрута в хорошего воина?

– Чтобы его можно было посылать в бой – сто дней. Но и тогда никакой он не хороший воин, Марк Эмилий. Хорошим воином он становится в первом бою, – ответил Марий.

– А можно выучить его быстрее, чем за сто дней?

– Можно – при качественном сырье и с центурионами-наставниками выше среднего уровня.

– Тогда нам стоит поискать выдающихся центурионов, – мрачно бросил Скавр.

– Давайте вернемся к начатому разговору, – твердым голосом сказал Луций Цезарь. – Речь шла о praefectus fabrum из числа сенаторов, который бы закупил оружие и организовал снабжение еще не существующих легионов. Я бы предложил назвать имена нескольких людей, которым можно поручить это ответственное дело; а потом кандидат, набравший наибольшее число голосов, выберет себе помощников. И все они должны быть людьми, негодными для воинской службы. Прошу предлагать кандидатов.

Прозвучало, среди прочих, имя Луция Кальпурния Пизона Цезонина, сына старшего легата Гая Кассия, погибшего в Бурдигале, в устроенной германцами засаде. В результате неизвестной болезни, поражавшей летом детей, Пизон сильно хромал на левую ногу и потому не мог служить в армии. Зять Публия Рутилия Руфа, отправившегося в изгнание в Смирну, Пизон отличался умом и по-прежнему скорбел об отце, чья безвременная смерть лишила его многого, не в последнюю очередь денег. При известии, что он будет отвечать за все военные поставки и сможет самостоятельно подобрать себе помощников, Пизон радостно сверкнул глазами. Грош ему цена, если он не сумеет принести пользу Риму и заодно наполнить свой пустой кошелек! Но он молчал и лишь спокойно улыбался, не сомневаясь, что преуспеет в том и другом.

– Теперь к вопросу о командовании! – сказал Луций Цезарь; он уже утомился, но не собирался завершать заседание, пока не будет решен этот последний вопрос. – Как нам лучше организовать свои действия?

Вопрос следовало задать непосредственно Гаю Марию, но Луций Цезарь не принадлежал к числу его приверженцев, к тому же считал, что постаревший, перенесший удар Марий уже далеко не тот, кем был. Он выступил первым и, видимо, сказал все, что хотел. Луций Цезарь обвел взглядом лица на ярусах по обеим сторонам, прикидывая, кому лучше предоставить слово. Задав вопрос об организации, он заторопился, чтобы не дать ответить Марию.

– Луций Корнелий, именуемый Сулла, я хотел бы услышать твое мнение, – проговорил старший консул, очень отчетливо, поскольку городской претор тоже был Луцием Корнелием, но носил другой когномен – Цинна.

Сулла вздрогнул, хотя ответ был у него готов.

– Если нашими врагами будут те восемь народов, которые отправили к нам депутацию, – начал он, – то, скорее всего, на нас нападут с двух сторон: с востока – на Соляной дороге и на Валериевой дороге с двумя ее разветвлениями, и с юга – где самниты имеют влияние от Адриатики до Кратерного залива в Тусканском море. Сначала про юг. Если апулы, луканы, венузины присоединятся к самнитам, гирпинам и френтанам, то юг сам станет грозным театром военных действий. Второй театр военных действий мы можем называть либо северо-восточным по отношению к Риму, либо центральным, в обоих случаях имея в виду территории к северо-востоку от Рима. Народы, относящиеся к этому центральному театру, – марсы, пелигны, марруцины, вестины и пицены. Обратите внимание, что сейчас я не говорю об Этрурии, Умбрии и Северном Пицене.

Сулла перевел дух и спешно продолжил, пока все это было еще свежо в его голове.

– На юге наши враги будут делать все, чтобы отрезать нас от Брундизия, Тарента и Регия. В центре, или на севере, они попытаются отрезать нас от Италийской Галлии, действуя, конечно, на Фламиниевой и на Кассиевой дорогах. В случае их успеха единственными нашими путями в Италийскую Галлию останутся Аврелиева дорога и дорога Эмилия Скавра до Дертоны, а оттуда до Плаценции…

– Спустись сюда, Луций Корнелий, именуемый Сулла, – перебил его Луций Цезарь.

Спускаясь, Сулла едва заметно подмигнул Марию; ему доставляло удовольствие излагать свои стратегические соображения вместо прежнего кумира. Сулла пошел на это по нескольким причинам: он горько завидовал Марию, чей сын был жив-здоров; кроме того, он чувствовал себя уязвленным, поскольку после его возвращения из Киликии никто в сенате, включая Мария, не предложил ему сделать доклад о его восточной экспедиции; и, самое главное, он прекрасно понимал, что толковое выступление откроет перед ним самые заманчивые дали. Тем хуже для Гая Мария, мелькнуло у него в голове. Не хочу ему досаждать, но придется!

– Думаю, – продолжил он свою речь, – что, как и сказал Луций Юлий, в сражениях нам понадобятся оба консула. Одному придется идти на юг из-за Капуи, жизненно важной для нас. Потеряв ее, мы лишимся лучших наших училищ и города, где прекрасно налажено военное обеспечение. Кроме консула-полководца, понадобится также консуляр, который возглавит набор и обучение в самой Капуе. На того, кто двинется на юг, обрушатся все удары самнитов и их союзников. Самниты попытаются прорваться через Ацерры и Нолу на запад, к портам в южной части Кратерного залива: Стабиям, Салерну, Саренту, Помпеям и Геркулануму. Если наши враги захватят их все или хотя бы один из них, то смогут бороздить Тусканское море смелее, чем Адриатическое севернее Брундизия. Так они отрежут нас от областей дальше к югу.

Сулла был посредственным оратором, так как почти не учился риторике, а став сенатором, чаще пропадал на войнах, чем заседал в сенате. Но сейчас ему требовалось не ораторское искусство, а четкость и убедительность.

– Северный, он же центральный, театр гораздо сложнее. Надо исходить из того, что все земли между Северным Пиценом и Апулией, включая Апеннинские горы, находятся во вражеских руках. Здесь величайшая трудность для нас – сами Апеннины. Если мы хотим сохранить Этрурию и Умбрию, то должны выстоять в самом начале кампании против этих италийских племен. В противном случае Этрурия и Умбрия переметнутся к неприятелю, и мы лишимся наших дорог и Италийской Галлии. На этом театре должен командовать один из консулов.

– Нам обязательно нужно назначить главнокомандующего, – напомнил Скавр.

– Не получится, принцепс сената. Два театра военных действий, о которых я говорил, разделены нашими землями, – твердо возразил Сулла. – Лаций – обширная область, она заходит на север Кампании, а это та половина Кампании, которая, скорее всего, останется нам верна. Сомневаюсь, что юг Кампании сохранит верность, если восставшие одержат хотя бы одну победу, так много там самнитов и гирпинов. Чего стоит Нола! На востоке Лация высятся неприступные Апеннины, а тут еще Помптинские болота. Главнокомандующему пришлось бы метаться между двумя удаленными друг от друга зонами конфликта и всегда опаздывать. О том, чтобы надзирать сразу за двумя, не может быть речи. Мы же будем биться на двух фронтах, если не на трех! На юге может развернуться единая кампания, ибо там, где соединяются Самний, Апулия и Кампания, Апеннины наименее высоки. Другое дело – северный, он же центральный театр: там правильнее говорить о двух театрах – северном и центральном. Виноваты Апеннины, в тех местах они выше всего. Земли марсов, пелигнов и, возможно, марруцинов образуют отдельную зону, где не будет пиценов и вестинов. Я не вижу способа сдержать всех италиков, если драться только в центре. Придется, вероятно, отправить армию в бунтующие части Пицена через Умбрию и Северный Пицен, чтобы она спустилась с гор по их Адриатическому склону. Одновременно надо будет вторгнуться на земли марсов и пелигнов восточнее Рима.

Сулла сделал паузу, хотя и ненавидел себя за эту слабость. Что чувствует сейчас Гай Марий? Если ему были не по нраву речи Суллы, тот предоставлял ему возможность об этом заявить. И Гай Марий не упустил шанса высказаться. Сулла напрягся.

– Пожалуйста, продолжай, Луций Корнелий, – только и молвил прежний кумир. – Я сам не смог бы изложить все это лучше.

Светлые глаза Суллы сверкнули, губы чуть раздвинулись в улыбке, но он сразу посерьезнел и пожал плечами:

– Полагаю, это все. Хочу еще раз напомнить, что я исходил из того, что в восстании участвуют не менее восьми италийских племен. Не думаю, что должен предлагать кандидатуры. Тем не менее оговорюсь, что те, кто отправится на северо-восточный театр, должны располагать там обширной сетью клиентов. Если бы действовать в Пицене выпало Гнею Помпею Страбону, то у него есть там опора – тысячи клиентов. То же самое, пусть в меньшей степени, относится, как я знаю, к Квинту Помпею Руфу. В Этрурии крупнейший землевладелец с тысячами клиентов – Гай Марий. В Умбрии никто не сравнится с Квинтом Сервилием Цепионом. Было бы прекрасно, если бы эти люди могли содействовать нашей армии на северном, или центральном, театре.

Сулла кивнул Луцию Юлию Цезарю и вернулся на свое место под восхищенный (как он думал) ропот. Его попросили высказать свое мнение раньше остальных в сенате, что было большим шагом к известности. Невероятно! Неужели он наконец-то нащупал свой путь?

– Все мы должны поблагодарить Луция Корнелия Суллу за столь четкое и продуманное изложение фактов, – заговорил Луций Цезарь, и его улыбка обещала Сулле новые отличия. – Лично я согласен с ним. Но что скажет сенат? Есть у кого-нибудь иные соображения?

Никто не поднял руку.

Раздался кашель принцепса сената Скавра.

– Тебе решать, Луций Юлий, – молвил он. – Но, если не возражают отцы, внесенные в списки, я бы предпочел остаться в Риме.

– Я считаю, что в Риме ты будешь нужнее, ведь город покинут оба консула, – учтиво молвил Луций Цезарь. – Глава сената будет незаменим для нашего доброго городского претора, Луция Корнелия, именуемого Цинна. – Он покосился на другого консула, Лупа. – Публий Рутилий Луп, желаешь ли ты принять бремя командования в центре и к северу от Рима? – спросил он. – Я, старший консул, считаю необходимым взять на себя командование на капуанском направлении.

Луп просиял и расправил плечи:

– Я с большой радостью принимаю на себя такую ответственность, Луций Юлий.

– Итак, раз сенат не выдвигает возражений, я принимаю командование в Кампании. Своим главным легатом я выбираю Луция Корнелия, именуемого Сулла. Командование в самой Капуе и руководство всей деятельностью там я возлагаю на консуляра Квинта Лутация Катула Цезаря. Другими моими старшими легатами будут Публий Лициний Красс, Тит Дидий и Сервий Сульпиций Гальба, – сказал Луций Цезарь. – Кого назовешь для себя ты, консул Публий Рутилий Луп?

– Гнея Помпея Страбона, Секста Юлия Цезаря, Квинта Сервилия Цепиона и Луция Порция Катона Лициниана, – громко перечислил Луп.

После этого повисла тишина. Казалось, ей не будет конца. «Кто-то должен ее нарушить!» – подумал Сулла и непроизвольно, не готовый что-либо сказать, открыл рот.

– А как же Гай Марий? – вырвалось у него.

Луций Цезарь прищурился:

– Признаюсь, я не назвал Гая Мария, потому что, памятуя сказанное тобой, Луций Сулла, полагал, естественно, что его услугами воспользуется мой коллега Публий Рутилий!

– Мне он не нужен! – возразил Луп. – Не желаю, чтобы мне его навязывали! Пусть остается в Риме с остальными старцами и калеками. Он слишком стар и недужен, чтобы воевать.

Тут поднялся Секст Юлий Цезарь:

– Можно мне взять слово, старший консул?

– Пожалуйста, говори, Секст Юлий.

– Я не стар, – сипло начал Секст Цезарь, – но, как известно всем в этом собрании, я нездоров. Мое дыхание затруднено. В молодые годы я приобрел богатый военный опыт, воюя вместе с Гаем Марием в Африке и в Галлии против германцев. Я также был при Аравсионе, где мне спасла жизнь, без сомнения, моя болезнь. Но близится зима, и от меня в Апеннинской кампании толку будет не много. Возраст берет свое, у меня слабая грудь. Однако я не собираюсь уклоняться от исполнения своего долга, ведь я происхожу из знатной римской семьи. Но никто еще не упомянул кавалерию, а она нам понадобится. Я бы просил это собрание не возлагать на меня командование в горах. Вместо этого я прошу поручить мне собрать флот и доставить в течение холодных месяцев конницу из Нумидии, Заальпийской Галлии и Фракии. Я также могу набирать в нашу пехоту римских граждан, проживающих на чужбине. Вот работа, для которой я чувствую себя пригодным. После возвращения я бы с радостью принял любое командование на поле боя, которое вы пожелаете на меня возложить. – Он откашлялся, из его груди донесся свист. – Я бы просил сенат рассмотреть вместо меня кандидатуру Гая Мария в качестве легата.

– Надоели эти свойственники! – крикнул Луп, вскакивая. – Нет, так не пойдет, Секст Юлий! Я годами тебя слушаю и понял, какой у тебя удобный недуг! Когда надо, он появляется, когда надо, проходит. Я тоже так могу – слушай! – И Луп шумно задышал.

– Возможно, ты устал от моего свистящего дыхания, Публий Луп, но изволь послушать! – мягко молвил Секст Цезарь. – Свист появляется у меня не при вдохе, а при выдохе.

– Мне не важно, когда ты издаешь свои гадкие звуки! – крикнул Луп. – Со мной твой номер не пройдет, и тебе не удастся уклониться от исполнения долга и уступить место Гаю Марию!

– Прошу внимания, – заговорил, поднимаясь, принцепс сената Скавр. – Мне есть что сказать на этот счет. – На Лупа, застывшего на помосте, он смотрел с таким же выражением, как раньше на Вария, обвинявшего его в измене. – Ты не относишься к моим любимцам, Публий Луп! Меня глубоко уязвляет то, что ты носишь такое же имя, как мой дорогой друг Публий Рутилий, именуемый Руф. Возможно, вы с ним родня, но между вами нет ничего общего! Рыжий Руф был украшением этого собрания, его здесь очень не хватает. А Луп Волк – одна из самых пагубных язв сената!

– Ты оскорбляешь меня! – ахнул Луп. – Это запрещено! Я консул!

– А я глава этого собрания, Публий Волк, и, полагаю, убедительно доказал в свои лета, что могу делать все, что пожелаю, – ибо когда я что-то делаю, Публий Волк, то с вескими на то основаниями и заботясь о священных интересах Рима! А ты, жалкий червь, лучше спрячь свою головку. Я не о той части твоей анатомии, что кое-как приделана к твоей шее. Кем ты себя возомнил? Ты уселся в это кресло только потому, что у тебя хватило денег на подкуп избирателей!

Луп, багровый от ярости, разинул было рот.

– Не вздумай, Луп! – взревел Скавр. – Сиди и молчи!

Скавр повернулся к Гаю Марию, сидевшему совершенно прямо; никто не мог представить, что он чувствовал, когда намеренно избегали произносить его имя.

– Вот величайший человек! – продолжил Скавр. – Одним богам ведомо, сколько раз в жизни я его проклинал! Одним богам ведомо, сколько раз я жалел, что он появился на свет! Одним богам ведомо, сколько раз я оказывался злейшим его врагом! Но чем быстрее бегут года, чем короче и тоньше становится нить моей жизни, тем меньше остается людей, к которым я чувствую привязанность. И дело не только в близости смерти. Накопленный опыт подсказывает мне, кто достоин благодарных воспоминаний, а кто нет. Ко многим, кого я горячо любил, я теперь равнодушен. Но некоторых из тех, кого люто ненавидел, я теперь превозношу.

Зная, что Марий не отрывает от него горящих глаз, Скавр старался на него не смотреть, понимая, что иначе расхохочется и испортит свою прочувствованную речь. Чувство юмора порой оказывается досадной помехой!

– Мы с Гаем Марием прошли через все испытания. – Скавр уставился на посеревшего Лупа. – Мы с ним сидели рядышком в этом собрании и глазели друг на друга дольше, чем ты, Волк, носишь тогу взрослого мужчины! Мы ссорились и дрались, толкались, тянули канат в разные стороны. Но с врагами Республики мы сражались вместе. Вместе взирали на трупы тех, кто мог бы сокрушить Рим. Стояли плечом к плечу. Вместе смеялись – и вместе рыдали. Повторяю, вот величайший человек. Величайший римлянин.

Скавр спустился вниз и остановился перед дверями.

– Вместе с Гаем Марием, Луцием Юлием, Луцием Корнелием Суллой я ныне убежден, что нас ждет страшная война. Еще вчера у меня не было этой уверенности. Почему такая перемена? Это известно только богам. Когда все идет согласно испокон веку заведенному порядку, нам трудно поверить в перемены, и это затмевает разум. Но вдруг с наших глаз мгновенно падают шоры, и мы начинаем все ясно видеть. Это произошло сегодня со мной. Это произошло сегодня с Гаем Марием. Вероятно, это произошло сегодня с большинством из собравшихся здесь. Стали вдруг видны тысячи признаков, невидимых еще вчера.

Я решил остаться в Риме, потому что знаю, что принесу больше всего пользы, продолжая заниматься политикой. Но к Гаю Марию это не относится. Пусть вы, как я, спорили с ним чаще, чем соглашались, или, как Секст Юлий, связаны с ним двойными узами, приязни и родства, все равно вы должны признать, как признаю я, что в Гае Марии сочетается блестящий талант полководца и опыт, превосходящий опыт всех нас остальных, вместе взятых. Даже если бы Гаю Марию стукнуло девяносто, даже если бы он перенес три удара, а не один, – мне не было бы до этого дела! Я и тогда стоял бы здесь и говорил бы то же самое, что говорю сейчас: если человек способен так мыслить и так действовать, то мы обязаны использовать его там, где он проявляет себя с наибольшим блеском, – на поле боя! Стыдитесь своей нетерпимости, отцы-законодатели! Гай Марий – мой ровесник, ему всего шестьдесят семь лет, и со времени того единственного удара минул уже десяток лет. Я, ваш принцепс сената, говорю вам: Гай Марий должен быть главным легатом у Публия Лупа, чтобы нашлось наилучшее применение его многочисленным талантам.

Все молчали. Казалось, все, даже Секст Цезарь, боятся дышать. Скавр сел рядом с Марием, по другую сторону от которого сидел Катул Цезарь. Луций Цезарь посмотрел на эту троицу, потом пробежал взглядом по их ряду в направлении двери и нашел Суллу. Его глаза и глаза Суллы встретились. Луций Цезарь почувствовал, как у него колотится сердце. Что говорили глаза Суллы? Сразу многое, всего не поймешь.

– Публий Рутилий Луп, предлагаю тебе возможность добровольно назначить Гая Мария твоим главным легатом. Если откажешься, я вынесу этот вопрос на голосование сената.

– Ладно, ладно! – крикнул Луп. – Только единственным моим старшим легатом ему не бывать! Пусть делит место с Квинтом Сервилием Цепионом.

Марий запрокинул голову и захохотал.

– Готово! – прогрохотал он. – Октябрьский конь в одной упряжке с клячей.

Юлия, конечно, ждала Мария, очень за него тревожась, как и подобает жене политика. Мария поражал ее инстинкт: она всегда знала, когда в сенате обсуждалось что-то очень важное. Он сам не подозревал, что́ разыграется в этот раз в Гостилиевой курии, когда туда отправлялся. А она догадывалась!

– Война? – спросила она.

– Да.

– Дела плохи? Только с марсами или с другими тоже?

– Примерно с половиной италийских союзников; есть опасность, что ряды наших врагов пополнятся. Я должен был догадываться! Скавр был прав. Эмоции искажают факты. Друз знал все наперед. О, если бы он остался жив, Юлия! Будь он жив, италийцы получили бы свое гражданство и мы бы избежали войны.

– Марк Ливий погиб потому, что некоторые ни за что не желают предоставлять права италийцам.

– Да, твоя правда! – Он решил сменить тему. – Думаешь, нашего повара хватит удар, если мы попросим его приготовить завтра роскошный обед для кучи народу?

– Он придет в бурный восторг. Он всегда сетует, что мы редко принимаем гостей.

– Отлично! Я уже пригласил толпу гостей.

– Зачем, Гай Марий?

Он покачал головой, сердито хмуря брови:

– Наверное, дело в странном чувстве, что для многих из нас это будет в последний раз, mea vita. Meum mel. Я люблю тебя, Юлия.

– И я тебя, – спокойно ответила она. – Кого ты пригласил?

– Квинта Муция Сцеволу, – надеюсь, он будет тестем нашего сына. Марка Эмилия Скавра. Луция Корнелия Суллу. Секста Юлия Цезаря. Гая Юлия Цезаря. И Луция Юлия Цезаря.

У Юлии был несколько обескураженный вид.

– С женами?

– Да, с женами.

– Вот ужас!

– Кто тебя ужасает?

– Жена Скавра Далматика и Луций Корнелий…

– Это было много лет назад! – отмахнулся Марий. – Мы разместим мужчин на ложах строго в соответствии с их статусом, а потом ты рассадишь женщин так, чтобы от них было поменьше вреда. Что скажешь?

– Ладно, – с сомнением ответила Юлия. – Но Далматику и Аврелию я, пожалуй, усажу напротив Луция и Секста Юлия, Элию и Лицинию – напротив lectus medius, а сама вместе с Клавдией сяду напротив Гая Юлия и Луция Корнелия. – Она усмехнулась. – Не спал же Луций Корнелий с Клавдией!

Марий вскинул брови:

– Хочешь сказать, что с Аврелией он все-таки спал?

– Нет! Ну правда, Гай Марий, иногда ты бываешь несносным!

– Ты тоже – иногда, – парировал Марий. – Для сына-то найдется местечко? Ему, между прочим, уже девятнадцать!

Мария-младшего Юлия поместила на lectus imus, в изножье обеденного ложа – на самом низшем месте, какое можно отвести мужчине. Марий-младший не возражал: другое такое же место на втором ложе занял городской претор, его дядя Гай Юлий; а в изножье третьего ложа возлежал другой городской претор Луций Корнелий, тоже приходившийся ему дядей. Остальные мужчины были консулярами, причем за спиной его отца было больше консульских лет, чем у остальных, вместе взятых. Все это было приятно Марию-младшему – но разве можно даже мечтать превзойти отца? Единственный способ – стать консулом в совсем молодом возрасте, моложе даже консулов Сципиона Африканского и Сципиона Эмилиана…

Марий-младший знал, что его собираются женить на дочери Сцеволы. Он еще не видел Муции, для посещения пиршеств она была слишком мала, но был наслышан о ее красоте. Это его не удивляло: ее мать, Лициния, до сих пор была очень хороша собой. Теперь она была женой Метелла Целера, сына Метелла Балеарского. Очевидное прелюбодеяние! У маленькой Муции было два сводных брата, оба Цецилии Метеллы. Сцевола женился на второй Лицинии, менее красивой; ее он и привел на ужин, где она отлично проводила время.

Луций Корнелий Сулла – Публию Рутилию Руфу в Смирну:

Однако ужин не превратился в сущий кошмар исключительно благодаря Юлии, позаботившейся о том, чтобы всех мужчин усадили строго по рангу, а для женщин нашли места, где им ничего не угрожало. В результате я мог любоваться только спинами Аврелии и жены Скавра Далматики.

Знаю, Скавр тоже тебе пишет, потому что наши письма повезет один гонец, поэтому не стану повторять известие о неминуемой войне с италиками и пересказывать речь Скавра в сенате во славу Гая Мария: уверен, Скавр отправил тебе ее текст. Скажу только, что счел поступок Лупа позорным и не смог промолчать, когда понял, что Луп оставляет нашего прежнего кумира не у дел. Больше всего меня бесит, что такой осел, как Луп, – какой из него волк?! – будет командовать на целом театре военных действий, доверив Гаю Марии какие-нибудь мелочи! Самое загадочное – безразличие, с которым Гай Марий принял известие, что ему придется делить обязанности старшего легата с Цепионом. Интересно, что́ Арпинский Лис замышляет для этого осла? Думаю, какую-нибудь гадость.

Но я отвлекся от пира. Вернусь к нему. Мы со Скавром договорились, во-первых, не лениться писать, а во-вторых, поделить темы. Мне достались сплетни, что несправедливо: Скавр – самый отпетый сплетник, каких я знаю, не считая тебя, Публий Рутилий. Там был Сцевола, поскольку Гай Марий собирается женить Мария-младшего на дочери Сцеволы от одной из его двух Лициний. Муции (прозванной Муцией Терцией, дабы не путать ее с двумя старшими Муциями Сцеволы Авгура) сейчас лет тринадцать. Мне ее жаль: Мария-младшего я не больно жалую. Он заносчивый, тщеславный щенок. Любому, кому придется иметь с ним дело, не поздоровится. Никакого сравнения с моим бесценным покойным сыном.

Знаешь, Публий Рутилий, моему сыну очень недоставало семьи – и как ребенку, и как мужчине, – а это была настоящая драгоценность! Впервые его увидев – голенького смешливого младенца в детской, – я полюбил его всем сердцем. Он был для меня лучшим спутником. Любой мой поступок приводил его в восторг. Мое путешествие на Восток он сделал неизмеримо интереснее и вдохновеннее. Не важно, что он не мог дать мне совета или высказать своего мнения, как взрослый. Он был таким понятливым! Так близок мне по духу. А потом он умер. Столь внезапно, столь неожиданно! Если бы было время, твердил я себе, если бы успеть подготовиться… Но как может отец подготовиться к смерти сына?

После его смерти, старый друг, мир лишился красок. Я словно махнул на себя рукой. Минул уже почти год, и в каком-то смысле я, наверное, научился мириться с его отсутствием. Хотя нет, это невозможно! Я утратил часть своего внутреннего стержня, во мне зияет пустота, которую ничем не заполнить. Например, я не нахожу сил с кем-либо поговорить о нем, я не произношу имени моего мальчика, словно его вовсе не существовало. Это такая нестерпимая боль! Вот сейчас я пишу о нем и рыдаю.

Но я не собирался писать о Сулле-младшем. Темой должен был стать тот проклятый ужин. На мысли о сыне (хотя они, признаться, никогда меня не покидают) меня навело, наверное, присутствие там маленькой Цецилии Метеллы Далматики, жены Скавра. Ей сейчас лет двадцать восемь или около того. Она вышла за Скавра семнадцатилетней, – помнится, тогда только начинался год, когда мы разбили кимвров. Ее дочери десять лет, сыну примерно пять. Оба, без всякого сомнения, от Скавра, я хорошо их разглядел. Скавр уже поговаривает о том, чтобы выдать дочь за закадычного дружка Сцеволы Авгура – Мания Ацилия Глабриона. Они так давно ходят в консулярах, что новыми людьми их уж точно не назовут, так что дело не в желании породниться. Скорее, тут замешано семейное богатство, почти равное, думаю, состоянию Сервилиев Цепионов. Но лично мне нет дела до Ацилиев Глабрионов, пускай дед этого Мания Ацилия Глабриона был соратником Гая Гракха. Как и остальные соратники Гая Гракха, он принял из-за этого смерть! Ну как, тянет, по-твоему, на сплетню? Ты так не думаешь? Ламия тебя побери!

Далматика хороша! Как она очаровала меня, когда я впервые избирался в преторы! Ты помнишь? Странно, что с тех пор прошло уже почти десять лет! Мне вот-вот стукнет пятьдесят, Публий Руф, а консульство так же далеко от меня, как в прошлом, в дни Субуры. Поневоле гадаешь, что сделал с ней Скавр после тех безумств девятилетней давности. Но она умело это скрывает. Все, что я от нее получил при встрече, – холодное ave и ледяная улыбка. Она не смотрела мне в глаза. Я ее не осуждаю. Думаю, она боялась, как бы Скавр не счел это предосудительным и не поступил соответственно. Но он должен был остаться довольным ее поведением, потому что после приветствий она села ко мне спиной и ни разу не обернулась. Не скажу того же о нашей дражайшей, бесценной Аврелии, сводившей всех нас с ума, так она крутилась и ерзала. Что ж, она снова счастлива, ведь Гай Юлий скоро опять отбудет. Ему придется сопровождать своего брата Секста Юлия в Африку и в Дальнюю Галлию, за кавалерией.

Я не злобствую, вопреки моей репутации, какой бы обоснованной она ни была. Мы оба хорошо знаем эту матрону, и, что бы я тебе о ней ни сказал, ты не удивишься. Они с мужем любят друг друга, но это трудная любовь. Он ее одергивает, она этого терпеть не может. Зная, что его не будет несколько месяцев, она вчера вечером была оживлена, много смеялась, что ей обычно не свойственно. Это не ускользнуло от внимания Гая Юлия, моего соседа. Ты же знаешь, Публий Рутилий, когда Аврелия оживлена, все мужчины прирастают к месту. Елена Троянская и та не годится ей в подметки. Представь, сам принцепс сената Скавр повел себя как глупый мальчишка! Я уж не говорю о Сцеволе, даже о Гае Марии. Так уж она на нас действует! Другие женщины тоже были далеко не дурнушками, некоторые так просто красавицы. Но даже Юлии и Далматике за ней не угнаться, и Гай Юлий быстро это заметил. Уверен, когда они вернулись домой, произошла новая ссора.

Воистину странный вышел пир, на котором всем было неловко! Так и слышу твой вопрос: зачем тогда понадобилось его закатывать? Точно не знаю, но сдается мне, Гай Марий решил, что больше нам, собравшимся у него, не доведется встретиться в подобной обстановке. Он с печалью вспоминал тебя, твердил, что без тебя он сам не свой. С грустью говорил о себе, о Скавре, даже, что удивительно, о Марии-младшем. Что до меня, то его печаль передалась и мне. А ведь после смерти Юлиллы мы с ним все больше отдаляемся друг от друга. Я не вполне его понимаю. Думаю, впереди война, победить в которой нам будет очень трудно. Значит, нам с Гаем Марием предстоит действовать вместе, в прежнем нашем согласии. Единственный вывод, к какому меня подводит логика, – это что он боится за себя. Боится погибнуть в этой войне. Боится, что без его бесценной помощи всем нам придется несладко.

Верный нашей со Скавром сделке, я умолчу о надвигающейся войне. Но есть одна крайне любопытная подробность, о которой не сможет тебе поведать Скавр. На днях меня посетил Луций Кальпурний Пизон Цезонин, которому поручено снабжение наших новых легионов оружием и припасами. Он, часом, не женат на твоей дочери? Да, чем больше я об этом думаю, тем крепче моя уверенность, что так оно и есть. Словом, он рассказал интересную историю. Жаль, что Апеннины полностью отрезают нас от Италийской Галлии, особенно у Адриатики. Пора бы превратить Италийскую Галлию в нормальную провинцию и отправить туда наместника, как и в Заальпийскую Галлию. В военных целях мы назначили правителя для обеих Галлий, который будет находиться по нашу сторону Альп. Его зовут Гай Целий Кальд. Квестором при нем Квинт Серторий, лучшего человека на это место не сыскать. Эти Марии – прирожденные воины, ведь Серторий с материнской стороны тоже Марий. Да еще сабин.

Но я опять отвлекся. Пизон Цезонин поспешил на север заказывать для Рима оружие и доспехи и начал с обычных для этого мест – Популонии и Пизы. Там ему рассказали о новых литейных мастерских в городах на востоке Италийской Галлии, принадлежащих компании из Плаценции. Тогда он направился в Плаценцию – и ничего не нашел. То есть саму компанию нашел, но там с ним не пожелали говорить, проявив невероятную скрытность. Он подался дальше на восток, в Патавий и Аквилею, где обнаружил целую новую отрасль. Еще он узнал, что в этих городах делают оружие и снаряжение для италийских союзников по эксклюзивным контрактам сроком на целых десять лет! Цезонин не увидел в этом ничего подозрительного. Кузнецам предложили выгодные условия и быстро заплатили, вот они и взялись за дело. Но кузницы принадлежат им самим, а города заложены владельцем земель, которому принадлежит там все, кроме самих этих мастерских. И кто же этот землевладелец? Римский сенатор! Более того, кузнецы, похоже, думали, что куют оружие для Рима и что человек, заключивший с ними контракт, – praefectus fabrum! Пизон Цезонин надавил на них и потребовал описать загадочного заказчика. Оказалось, это не кто иной, как марс Квинт Поппедий Силон!

Скажи, как Силон узнал, куда обратиться, когда мы в Риме еще знать не знали об этих сталелитейных мастерских на востоке? Я набрел на удивительный ответ, но найти доказательства будет нелегко, поэтому я ничего не сказал Пизону Цезонину. Квинт Сервилий Цепион долгие годы жил вместе с Марком Ливием Друзом и отселился только после того, как его жена закрутила роман с Марком Катоном Салонианом. В тот год, когда я впервые нацелился на место претора, Цепион надолго уехал. В прежних своих письмах ты уверял меня, что золота Толозы в Смирне больше нет, что как раз тогда Цепион объявился в Смирне и забрал его, к большому огорчению тамошних банкиров. У Друза и Цепиона часто гостил Силон, бывший на короткой ноге с Друзом, который с Цепионом не больно-то ладил. Что, если Силон прослышал тогда, что Цепион вкладывает средства в сталелитейные города на востоке Италийской Галлии? Он мог опередить Рим и первым заказать там оружие и доспехи для своего племени.

Как я понимаю, римский сенатор-землевладелец – это Цепион, компания в Плаценции принадлежит ему. Но я сомневаюсь, что смогу это доказать, Публий Рутилий. Пизон Цезонин припугнул тамошних кузнецов, и больше ковать оружие и доспехи для италиков они не будут. Теперь они будут работать на нас.

Рим готовится к войне. Но в этой подготовке есть нечто зловещее, учитывая, кто будет противником. Воевать в Италии никому не улыбается, в том числе, думаю, и самому противнику. Как доносит моя разведка, Силон мог выступить против нас еще три месяца назад. Да, забыл сказать: я занят плетением собственной агентурной сети – только так, клянусь, можно добиться того, чтобы мы знали об их передвижениях больше, чем они о наших.

Между прочим, эту часть письма я пишу позже, чем предыдущую. Гонец Скавра задерживается.

Сейчас Этрурия и Умбрия за нас. Некоторые, конечно, ропщут, но у них не хватает сторонников, чтобы возобладать. Если бы не латифундии, нам пришлось бы несладко. Вездесущий Гай Марий набирает войска и успокаивает волнующихся; надо отдать должное и Цепиону – он развернул активную деятельность в Умбрии.

Отцы-законодатели впали в привычное смятение, когда моя разведка доложила, что у италиков есть уже двадцать вооруженных и обученных легионов. У меня имеются доказательства, так что придется им поверить. А у нас легионов всего шесть! К счастью, есть оружие и снаряжение еще для десяти благодаря тем бережливым людям, которых мы отправляем на поля отгремевших битв для сбора всего, что было у наших и у вражеских павших. Приходится кстати и снаряжение пленных. Все это хранится под навесами в Капуе. Но кто знает, сумеем ли мы вовремя собрать и обучить новые войска?

Должен сказать тебе о принятом в конце февраля решении сената примерно наказать Аскул-Пиценский, как это было сделано в Нуманции. Значит, к центральному театру военных действий добавится северный. Командовать на севере будет Помпей Страбон. Ему указана цель – Аскул – и приказано изготовиться идти на этот город в мае. Сейчас еще ранняя весна, а все потому, что наш неторопливый великий понтифик добавил в этом году двадцать дней в конце февраля, поэтому вторая часть моего письма все еще помечена мартом. Между прочим, сейчас пишу я один – Скавр говорит, что у него нет времени. Как будто у меня оно есть! Нет, Публий Рутилий, писать тебе мне не в тягость. В прошлом твои письма много раз были для меня отрадой на чужбине. Теперь я отдаю тебе долг.

Луп как командующий не снисходит ни до чего, что считает ниже своего достоинства. Поэтому, когда было решено, что он и Луций Цезарь поделят между собой четыре легиона ветеранов Тита Дидия и возьмут себе еще по легиону, не бывавшему в бою, он не пожелал покинуть Карсиолы (там он разместил свою ставку), чтобы забрать из Капуи причитающуюся ему половину войск. Вместо себя он отправил Помпея Страбона. Луп недолюбливает Помпея Страбона – а кому тот по душе?

Но Помпей Страбон не остался в долгу. Забрав два легиона ветеранов и один легион новобранцев, он прибыл с ними в Рим. Луп приказывал ему отвести новобранцев в Пицен, а ветеранов – к нему, Лупу, в Карсиолы. Но он такое учудил, что Скавр хохотал добрую неделю. Новый легион он поручил Гаю Перперне и отправил его Лупу в Карсиолы, сам же двинулся с двумя легионами ветеранов по Фламиниевой дороге! Более того, когда Катул Цезарь прибыл в Капую, чтобы принять там командование, то оказалось, что Помпей Страбон забрал со складов оружия и снаряжения аж на четыре легиона! Скавр до сих пор хохочет, а мне не до смеха. Что тут поделаешь? Ничего! Помпей Страбон себе на уме. В нем слишком много от галла – и это не смешно.

Поняв, что его обвели вокруг пальца, Луп потребовал у Луция Цезаря один из двух его ветеранских легионов. Луций Цезарь, естественно, ответил отказом, присовокупив, что раз Луп не контролирует собственных легатов, то лучше ему не жаловаться старшему консулу на обиду. Увы, Луп теперь наседает на Мария и на Цепиона, требуя, чтобы те с удвоенным усердием занимались вербовкой и обучением новобранцев. А сам сидит в Карсиолах и дуется.

Целий и Серторий в Италийской Галлии сворачивают горы, поставляя оружие, снаряжение и войска. Все кузницы на римской территории по всему миру раскалены сейчас добела. Полагаю, то, что Цепионовы городки потрудились на благо италиков, не так уж важно. Раньше мы все равно не придумали бы, чем их загрузить, а теперь они трудятся на нас, и это все, о чем можно мечтать.

До мая мы должны любым способом выставить шестнадцать легионов. То есть добавить к имеющимся шести еще десять. И мы это сделаем! В чем Рим недосягаем, так это в умении напрячься при неблагоприятных условиях! Отовсюду стекаются добровольцы всех классов. Племена с латинскими правами доказывают нам свою преданность. Из-за спешки никто не пытается отделять латинских добровольцев от римских, поэтому мы поневоле миримся с равенством. Из чего следует, что на этой войне не будет ауксилариев. Все легионы будут считаться римскими.

Мы с Луцием Юлием Цезарем отбываем в начале апреля, через неделю, в Кампанию. Квинт Лутаций Катул Цезарь уже принял командование в Капуе. Думаю, он справится, и очень рад, что ему не придется вести воинов в бой. Наш легион из неопытных новобранцев будет разделен на две части по пять когорт в каждой. Мы с Луцием Цезарем считаем, что необходимо будет поставить гарнизоны в Ноле и в Эсернии. Нашим войскам незачем стремиться к лаврам, а с этой задачей они вполне справятся. Эсерния, как мы знаем, – настоящий аванпост на вражеской территории, и она, как известно, сохраняет нам верность. Младшие легаты Сципион Азиаген и Луций Ацилий (оба никудышные) отведут в Эсернию пять когорт. Другие пять когорт отведет в Нолу претор Луций Постумий, надежный воин. Мне он нравится. Ты скажешь, это потому, что он не из Альбинов?

Пока что это все, дорогой Публий Рутилий. В мою дверь уже стучится гонец Скавра. Будет возможность – напишу еще. Боюсь, тебе больше придется полагаться на письма женщин. Юлия обещала писать часто.

Сулла со вздохом отложил перо. Письмо получилось очень длинным, зато он излил в нем все, что накопилось. Это стоило того, чтобы проявить усердие и даже пожертвовать сном. Он знал, кому пишет, – как же иначе? – однако мог изложить в письме то, чего никогда не сказал бы Публию Рутилию в разговоре. Потому, наверное, что тот был слишком далеко, чтобы представлять малейшую угрозу.

Тем не менее Сулла не стал упоминать о том, как Луций Юлий Цезарь внезапно возвысил его в сенате. Это было так ново, что болтать об этом, представляя свершившимся фактом, значило бы дразнить переменчивую Фортуну. Сулла не сомневался, что все вышло по чистой случайности: Луций Цезарь, не любивший Гая Мария, искал, кому еще предоставить слово. Право высказаться принадлежало, конечно, Титу Дидию, Публию Крассу или кому-то еще из триумфаторов. Но его взгляд упал на Суллу, и он решил, что Сулла подойдет. Конечно, он не ожидал, что тот так прекрасно владеет ситуацией, а когда убедился в этом, поступил ожидаемым образом – сделал Суллу своим экспертом. Консул, советующийся с Марием или Крассом, выглядел бы как новичок, вынужденный всякий раз обращаться к знатокам. Обращаясь же к Сулле, консул выглядел выигрышно: он мог похвастаться, что «открыл» Суллу. Это смахивало на патронаж.

Пока что Сулла был доволен. Ведя себя с Луцием Цезарем почтительно, он будет добиваться постов, на которых сможет затмить своего «патрона». Тот, как быстро разобрался Сулла, имел склонность к болезненному пессимизму и был далеко не таким умелым и знающим, каким казался на первый взгляд. Отбыв вместе с ним в Кампанию в начале апреля, Сулла предоставил ему принимать военные решения, а сам с похвальной энергией и воодушевлением взялся набирать и обучать новые легионы. Среди центурионов двух ветеранских легионов в Капуе было много тех, кто в разных местах служил под командованием Суллы, еще больше оказалось таких среди отставных центурионов, снова вызвавшихся обучать войска. Разнеслась весть о новом наборе, и репутация Суллы пошла в гору. Теперь ему требовалось всего лишь, чтобы Луций Цезарь наделал ошибок или так увяз в близящейся кампании, что был бы вынужден предоставить Сулле свободу действий. В одном Сулла был совершенно уверен: лишь только ему выпадет шанс, он не допустит ни одной ошибки.

Помпей Страбон, подготовленный лучше остальных командующих, снарядил два новых легиона из жителей собственных обширных владений в Северном Пицене; усилиями центурионов из двух ветеранских легионов он привел свои новые войска в боевую готовность всего за пятьдесят дней. Во вторую неделю апреля он выступил из Цингула с четырьмя легионами – двумя бывалыми и двумя неопытными. Это соотношение внушало уверенность. Его военная карьера блестящей не была, тем не менее он обладал необходимым опытом командования и добился репутации очень твердого человека.

В возрасте тридцати пяти лет, находясь в Сардинии в должности квестора, он совершил ошибку, заставившую других сенаторов презирать и сторониться его. Он попросил у сената дозволения сместить с должности своего начальника, наместника Тита Анния Альбуция, и быть обвинителем на суде после возвращения в Рим. Сенат, возглавляемый Скавром, ответил на эту просьбу язвительным письмом претора Гая Меммия с приложенной речью самого Скавра, который обзывал Помпея Страбона ядовитым грибом и тупицей, обвинял в дурных манерах, высокомерии, безмозглости и низком происхождении. Сам Помпей Страбон считал свое намерение отдать начальника под суд правильным, Скавр же и другие тогдашние предводители сената сочли содеянное им непростительным. Никто не поступал так со своим начальством, тем более не рвался в обвинители! Потом Луций Марк Филипп превратил отсутствовавшего Помпея Страбона в посмешище, предложив сенату назначить для суда над Титом Альбуцием другого косоглазого обвинителя – Цезаря Страбона.

В Помпее Страбоне было много от кельтского царя, как он ни тщился доказать свое стопроцентно римское происхождение. Главным его доводом в пользу того, что он римлянин, служила принадлежность к трибе Клустумина – весьма почтенной сельской трибе на востоке долины Тибра. Но мало кто из влиятельных римлян сомневался в том, что Помпеи жили в Пицене задолго до римского завоевания. Триба, учрежденная для новых граждан из Пицена, называлась Велина, и большинство клиентов, живших на землях Помпеев в Северном Пицене и на востоке Умбрии, принадлежали именно к ней. Среди римской знати бытовало мнение, что Помпеи были пиценами и имели клиентов задолго до распространения на эту часть Италии римского влияния, а впоследствии купили себе членство в более почтенной, чем Велина, трибе. В этой части Италии галлы во множестве селились после неудачного вторжения в центр полуострова и в Рим их первого царя Бренна триста лет назад. А поскольку Помпеи имели весьма яркую внешность, римляне уверенно записали их в галлы.

Так или иначе, лет семьдесят назад один из Помпеев отправился по Фламиниевой дороге в Рим и лет через двадцать, бессовестно подкупив избирателей, добился избрания консулом. Сначала этот Помпей – более близкий родич Квинта Помпея Руфа, нежели Помпея Страбона, – враждовал с великим Метеллом Македонским, но потом они преодолели разногласия и даже поделили цензорство. Все это означало, что Помпеи уверенно двигаются по римской дороге.

Первым из Помпеев ветви Страбонов на юг отправился отец Помпея Страбона, заручившийся местом в сенате и женившийся не на ком-нибудь, а на сестре знаменитого сатирика – Гая Луцилия. Луцилии были выходцами из Кампании, ставшими римскими гражданами много поколений назад; это была очень богатая семья, дававшая Риму даже консулов. Временная нехватка наличности превратила отца Помпея Страбона в желанного жениха – особенно принимая во внимание крайнюю непривлекательность невесты в сочетании с финансовыми затруднениями семьи. Увы, смерть помешала отцу Страбона добраться до высшей магистратуры, но к тому времени Луцилия успела произвести на свет маленького косоглазого Гнея Помпея, сразу прозванного Страбоном. Был у нее и другой сын, Секст, гораздо младше Помпея Страбона и сильно ему уступавший. Поэтому Помпей Страбон превратился в главную надежду семьи.

В науках Страбон не преуспел, хотя у него были прекрасные римские учителя. Греческую мудрость юный Помпей Страбон отмел как праздную и совершенно бесполезную болтовню. Зато его покоряли воинственные вожди и бесцеремонные выскочки, лезшие всюду, куда могли дотянуться, каких хватало в римской истории. В качестве контубернала, постигающего военную премудрость, Помпей Страбон служил под началом многих командиров, но ни Луций Цезарь, ни Секст Цезарь, ни двоюродный брат Помпей Руф, сам совершенная посредственность, ни Катон Лициниан, ни Луций Корнелий Цинна не заметили в нем талантов. Они высмеивали его ужасное косоглазие, а также неотесанность, которую не могла скрыть никакая римская лакировка. Первые его годы в армии были мучением, как и последующая служба военным трибуном. Помпей Страбон не нравился решительно никому!

Все это он впоследствии рассказывал своему сыну, беззаветно преданному отцу. Сын (ему исполнилось пятнадцать) и дочь по имени Помпея были плодами нового брака с представительницей семьи Луцилиев; идя по стопам своего отца, Помпей Страбон тоже взял в жены дурнушку Луцилию, одну из дочерей старшего брата знаменитого сатирика, Гая Луцилия Гирра. К счастью, кровь Помпеев пересилила неприглядность Луцилиев, ибо ни Страбон, ни его сын не были уродами, если не считать косоглазия Страбона. Как многие поколения Помпеев до них, они были светлокожи и светловолосы, голубоглазы и курносы. Ветвь Руфов отличалась рыжими волосами, ветвь Страбонов – золотистыми.

Выступив со своими четырьмя легионами из Пицена на юг, он оставил сына в Риме с матерью, наказав ему продолжать образование. Но сын тоже не блистал умом и вообще пошел в папашу, поэтому собрал вещи и подался домой, в Северный Пицен, где прибился к центурионам, оставленным там для превращения клиентов Помпея в легионеров, и прошел суровую военную школу задолго до того, как получил право облачиться во взрослую тогу. В отличие от своего отца, Помпей-младший пользовался всеобщей любовью. Он называл себя просто Гнеем Помпеем, обходясь без когномена. Назваться Страбоном он не мог, поскольку не страдал косоглазием. Наоборот, глаза у Помпея-младшего были большие, широко расставленные и ярко-голубые – такими глазами он был вправе гордиться. Обожавшая сына мать называла их глазами поэта.

Пока Помпей-младший ждал отца дома, Помпей Страбон продолжал двигаться на юг. При переходе через реку Тину близ Фалерна он угодил в засаду, устроенную шестью легионами Гая Видацилия из Пицена и, стоя по колено в воде, был принужден обороняться, что исключало маневр. Положение усугубилось с появлением двух легионов вестинов Тита Лафрения и двух легионов марсов Публия Веттия Скатона. Не было италика, не пожелавшего принять участие в первом бою этой войны!

В бою не определилось победителя. Несмотря на огромный численный перевес противника, Помпей Страбон сумел выбраться из воды почти без потерь, привел свою драгоценную армию в прибрежный город Фирм-Пиценский, засел там и приготовился к длительной осаде. Италийцам следовало бы его уничтожить, но они еще не освоили одну спасительную римскую военную тактику – скорость. В этом отношении – оказавшемся жизненно важным – Помпей Страбон явно победил, пусть лавры и достались италийцам.

Видацилий оставил у стен Фирма-Пиценского Тита Лафрения, чтобы римляне не ускользнули, а сам ушел вместе со Скатоном воевать в другом месте. Помпей Страбон отправил послание в Италийскую Галлию, Целию, моля о скорейшей помощи. Его положение не было совсем уж отчаянным: у него имелся доступ к морю и к небольшому римскому адриатическому флоту, о котором все забыли. Фирм-Пиценский был латинской колонией, преданной Риму.

Когда италийцы услышали о походе Помпея Страбона, их чувство справедливости было удовлетворено: агрессором выступил Рим. Мутил и Силон получили на большом совете полную поддержку. Силон остался в Италике, отправив Видацилия, Лафрения и Скатона на север, воевать с Помпеем Страбоном, а Гай Папий Мутил повел шесть легионов на Эсернию. Латинский аванпост не может торчать словно заноза в теле свободной Италии. Эсерния должна пасть.

Сразу стало ясно, что младшие легаты Луция Цезаря никуда не годятся: Сципион Азиаген и Луций Ацилий, переодевшись в рабов, сбежали из города до прихода самнитов. Однако их бегство ничуть не смутило защитников Эсернии. Город с отличными укреплениями и со всеми необходимыми припасами запер ворота и поставил на стены новобранцев из всех пяти когорт, брошенных бежавшими без оглядки легатами. Мутил сразу увидел, что осада будет долгой, и, оставив у Эсернии два своих легиона, двинулся с остальными четырьмя к реке Вольтурн, текущей по Кампании с востока на запад.

При известии о наступлении самнитов Луций Цезарь поспешил из Капуи в Нолу, где Луций Постумий уже подавил восстание силой своих пяти когорт.

– Пока я не узнаю планы Мутила, лучше держать в Ноле оба легиона ветеранов, – сказал он Сулле перед уходом из Капуи. – Усиливай укрепления. У нас явная нехватка людей. Как только сможешь, отправь Марцелла с отрядом в Венафр.

– Уже исполнено, – лаконично доложил Сулла. – Кампания всегда была излюбленным местом поселения отставных ветеранов, и они радостно слетаются на зов. Им только и нужно, что шлем на голову, кольчуга, меч на пояс и щит. Я снаряжаю их, назначаю самых опытных центурионами и отправляю туда, где ты приказываешь создавать гарнизоны. Вчера Публий Красс и двое его старших сыновей увели легион отставных ветеранов в Луканию.

– Надо было меня предупредить! – недовольно сказал Луций Цезарь.

– Нет, Луций Юлий, не надо, – твердо, с непоколебимым спокойствием возразил Сулла. – Я здесь для того, чтобы осуществлять твои планы. Ты говоришь мне, кому, куда и с чем идти, и я делаю свое дело – выполняю твои приказы. Тебе не нужно спрашивать, а мне – отвлекать тебя лишними разговорами.

– Так кого я отправил в Беневент? – спросил Луций Цезарь, чувствуя, что проявляет слабость; бремя командования было для него неподъемным.

Зато оно было вполне по силам Сулле, просто тот до поры до времени скрывал свое торжество. Рано или поздно Луций Цезарь сломается под непосильным грузом – тогда и засияет его звезда. Он отпустил Луция Цезаря в Нолу, зная, что это ненадолго и совершенно бессмысленно. Как и следовало ожидать, при известии об осаде Эсернии Луций Цезарь вернулся в Капую, где решил, что правильнее всего будет выступить на помощь осажденным. При этом центральные области Кампании по берегам Вольтурна взбунтовались, повсюду были легионы самнитов, ходили слухи о приближении Мутила к Беневенту.

Северная Кампания пока сохраняла верность Риму, поэтому два ветеранских легиона Луция Цезаря шли к Эсернии по дружественной территории – через Теан Сидицийский и Интерамнию. Но он не знал, что командир марсов Публий Веттий Скатон ушел от Фирма-Пиценского, где был осажден Помпей Страбон, и тоже устремился к Эсернии, обойдя Фуцинское озеро с запада. Спустившись вниз по руслу реки Лирис, он обошел Сору и встретил Луция Цезаря между Атиной и Касином.

Для обеих сторон это стало неожиданностью. В ущелье завязался беспорядочный бой, в котором Луций Цезарь потерпел поражение. Он отошел в Теан Сидицийский, потеряв убитыми две тысячи бесценных солдат-ветеранов, а Скатон беспрепятственно двинулся к Эсернии. В этот раз италийцы могли заявить об уверенной победе, что они и сделали.

Города Южной Кампании, так и не примирившиеся до конца с римским владычеством, включая Нолу и Венафр, стали один за другим переходить на сторону Италии. Марк Клавдий Марцелл при приближении самнитской армии отошел от Венафра, но не укрылся в безопасном римском городе, например в Капуе, а предпочел идти в Эсернию. Оказалось, что город полностью окружен италиками: марсами Скатона – с одной стороны, самнитами – с другой. Но у италиков хромала дисциплина, чем не преминул воспользоваться Марцелл. Благодаря этому все римляне пробрались за ночь внутрь города. Эсерния приобрела смелого и способного командира и десять когорт римских легионеров.

Тем временем удрученный и напуганный Луций Юлий Цезарь зализывал в Теане Сидицийском раны, как старый пес, впервые уступивший в драке. На него обрушились дурные вести: Венафр сдан, Эсерния в осаде, две тысячи римских солдат во главе с претором Луцием Постумием пленены в Ноле, Публия Красса и двоих его сыновей загнали в Грумент и не дают оттуда выйти восставшие луканы, возглавляемые умелым командиром Марком Лампонием. В довершение всех зол разведка Суллы доносила о намерении апулов и венузинов тоже примкнуть к италикам.

Но все это не шло ни в какое сравнение с тем положением, в котором оказался восточнее Рима, совсем недалеко от города, Публий Рутилий Луп. Все началось с прибытия в феврале Гая Перперны с легионом новобранцев вместо двух легионов ветеранов; дальше все становилось только хуже. Пока Марий и Цепион набирали и снаряжали солдат, Луп вел бумажную войну с римским сенатом. В его войсках, включая легатов, назревает мятеж, яростно строчил Луп; что намерен делать с этим сенат? Как может он вести войну, когда его собственные люди так враждебны? Желает или не желает Рим защиты Альбы Фуценции? И как может он ее защищать, не имея ни одного опытного легионера? Когда удосужатся наконец отозвать Помпея Страбона? Когда хоть кто-нибудь пошевелит пальцем, чтобы предъявить Помпею Страбону обвинение в государственной измене? Когда сенат отберет у Помпея Страбона два его, Лупа, ветеранских легиона? И когда его избавят от этого невыносимого червя – Гая Мария?

Луп и Марий стояли лагерем на Валериевой дороге, вне стен Карсиол. Лагерь был отлично укреплен стараниями Мария, заранее туда отправившегося и заставившего рекрутов копать – для тренировки мускулатуры, как он объяснил с невинным видом Лупу, возмутившемуся, что люди роют землю, а не обучаются военному делу. Цепион располагался позади них, тоже на Валериевой дороге, под городом Варией. В одном Луп был прав: никто не желал прислушиваться к чужой точке зрения. Цепион не обращал никакого внимания на Карсиолы и на своего командующего, потому что, как он объяснял, у того в палатке царила атмосфера злобной язвительности. Что до Мария, справедливо полагавшего, что его командующий выступит против марсов, лишь только наберется достаточно солдат, то он брюзжал не переставая. Войска безнадежно неопытны, твердил он, и нуждаются в сотне дней обучения, прежде чем повести их в бой; снаряжение тоже не выдерживает критики; Лупу лучше успокоиться и смириться, а не бесноваться из-за Помпея Страбона, похитившего ветеранские легионы.

Но если Луций Цезарь страдал нерешительностью, то Луп был попросту бездарен. Военного опыта у него почти не было, он принадлежал к школе военачальников-теоретиков, уверенных, что лишь только неприятель узрит римский легион, как сражение завершится – в пользу Рима. Кроме того, он презирал италиков, считая их всех деревенскими плутами. С его точки зрения, Марий должен был выступить, собрав и вооружив четыре легиона. Марий же придерживался иного мнения: он упорно настаивал, что солдат нельзя бросать в бой необученными. Когда Луп напрямую приказал Марию идти к Альбе Фуценции, тот ответил отказом. Следом за Марием отказались выступать и младшие легаты.

Снова потекли письма в Рим, с обвинениями легатов теперь уже в мятеже, а не в неповиновении. И за всем, конечно же, стоял Гай Марий, вечный Гай Марий.

Так Луп и не двинулся с места до конца мая, когда созвал совет и приказал Гаю Перперне вести капуанский легион новобранцев и еще один, совсем уж зеленый, по Валериевой дороге, через западный перевал, в земли марсов. Целью была Альба-Фуценция, надлежало прорвать осаду марсов, если таковая имела место, и разместить там гарнизон на случай их нападения. И снова Марий стал возражать, только на сей раз он остался в меньшинстве; новобранцы, как справедливо заявил Луп, уже прошли положенную подготовку. Перперна повел два своих легиона по Валериевой дороге.

Западный перевал представлял собой скалистое ущелье на высоте четырех тысяч футов, где еще не до конца растаяли зимние снега. Войска роптали и жаловались на холод, поэтому Перперна не выставил на высотах столько постов, сколько требовалось, больше заботясь о настроении своих людей, чем о безопасности. Публий Презентей напал на колонну, когда она целиком втянулась в ущелье, бросив на нее четыре легиона пелигнов, жаждавших победы. Победа была одержана – полная и сладостная. На перевале полегло четыре тысячи солдат Перперны, чье оружие и доспехи достались Презентею; снаряжение шести тысячи выживших тоже попало в руки победителей, так как было брошено при поспешном бегстве. Причем Перперна находился в числе самых быстроногих беглецов.

В Карсиолах Луп лишил Перперну звания и с позором отослал в Рим.

– Это глупость, Луп, – сказал ему Марий, давно переставший тратить время на вежливое «Публий Рутилий»: слишком больно было называть этим дорогим ему именем такого бездаря. – Нечего сваливать вину на Перперну, он новичок. Виноват ты, ты один. Говорил я тебе: люди не готовы. И вести их должен был тот, кто знает, как поступать с такой зеленой армией, – я.

– Не лезь не в свое дело! – огрызнулся Луп. – И не забывай, что главная твоя задача – говорить мне «да!».

– Я бы не сказал тебе «да!», Луп, даже если бы ты повернулся ко мне голой задницей! – ответствовал Марий, свирепо сведя брови. – Ты совершенный тупица!

– Я отошлю тебя в Рим! – крикнул Луп.

– Ты не можешь отослать на десяток шагов даже собственную бабку, – презрительно бросил Марий. – Четыре тысячи, из которых могли получиться приличные солдаты, мертвы, еще шесть тысяч вернулись голышом и заслуживают кнута! Не вини в этом Гая Перперну, вини одного себя! – Он покачал головой и шлепнул себя по дряблой левой щеке. – У меня такое чувство, будто я вернулся на двадцать лет назад. Ты делаешь то же самое, что делали тогда дурни в сенате, – убиваешь хороших людей!

Луп выпрямился в свой полный – невеликий – рост.

– Я не только консул, но и командующий на этом театре военных действий, – величественно изрек он. – Ровно через восемь дней – а нынче, напоминаю, июньские календы – мы с тобой выступаем на Нерсы и подходим к землям марсов с севера. Мы движемся двумя колоннами, по два легиона в каждой, и переходим Велин по отдельности. На пути отсюда к Реате всего два моста, и на каждом не поместятся в ряд даже восемь человек. Поэтому мы и пойдем двумя колоннами, иначе переход по мостам затянется. Я воспользуюсь ближним к Карсиолам мостом, ты – мостом ближе к Клитерну. Снова соединимся на Гимелле, за Нерсами, и выйдем на Валериеву дорогу перед Антином. Ясно?

– Ясно, – ответил Марий. – Глупо, но ясно. Вот тебе не ясно, Луп, что к западу от земель марсов очень велика вероятность наткнуться на италийские легионы.

– Никаких италийских легионов западнее земель марсов нет, – возразил Луп. – Пелигны, напавшие на Перперну, опять ушли на восток.

Марий пожал плечами:

– Как знаешь. Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Через восемь дней они выступили. Первым повел свои два легиона Луп, Марий двигался за ним до того момента, пока не пришла пора сворачивать на север. Лупу же предстоял короткий переход до моста через стремительный холодный Велин, вздувшийся от таяния снегов. Когда колонна Лупа скрылась из виду, Марий завел свою в ближний лес и приказал устроить привал, не разводя костров.

– Мы двигаемся вдоль Велина до Реате, за которым высятся горы, – сказал он своему старшему легату Авлу Плотию. – Если хитрые италики мечтают разгромить Рим – а я на их месте воспользовался бы нашей необдуманной ретивостью, – то разумно было бы посадить самых зорких наблюдателей вон на той вершине и следить за движением войск на этом берегу реки. Италики не могут не знать, что Луп провел в Карсиолах несколько месяцев, так почему бы им не ждать его выступления и не подстеречь войско? Первую его нелепую попытку они пресекли и теперь ждут следующей, попомни мои слова. Лучше мы пересидим в этом лесочке до темноты, ночью опять двинемся, на рассвете снова засядем в какой-нибудь чаще. Я не намерен подставлять своих людей, пока они не перейдут через мост.

Плотий, несмотря на молодость, неплохо проявил себя как младший трибун в кампании против кимвров в Италийской Галлии; там он подчинялся Катулу Цезарю, но, как все, кто прошел через ту кампанию, знал, кого надо благодарить за одержанную победу. Сейчас, внимая Марию, он радовался, что оказался в его колонне, а не в колонне Лупа. Перед уходом из Карсиол он принес шуточные соболезнования легату Лупа Марку Валерию Мессале, тоже хотевшему попасть под начало Мария.

Гай Марий подошел к мосту на двенадцатый день мая. Двигался он очень медленно по вине безлунных ночей и бездорожья; имевшейся извилистой тропой он пренебрег. Он действовал обдуманно и осторожно, хотя знал, что с вершин на другом берегу за ним не наблюдают, – об этом донес побывавший там патруль. Два легиона были бодры и охотно подчинялись всем приказам Мария; его солдаты ничем не отличались от тех, что с ворчанием поднимались с Перперной на западный перевал, сетуя на холод, – уроженцы тех же городов, тех же краев. Но они уже обрели уверенность, были готовы ко всему, включая смертельный бой, и со всем тщанием исполняли приказания, когда ступили на узкий мост. Это потому, думал Авл Плотий, что они солдаты Мария, хотя это значило, что они превратились в его безропотных мулов, несших всю поклажу на себе. Марий, как всегда, двигался налегке, в отличие от Лупа, тащившего за собой обоз.

Плотий спустился к реке южнее моста, чтобы найти удобное место для наблюдения за ладными парнями, под бодрыми шагами которых стонали и раскачивались бревна моста. Уровень бурной реки был очень высок, но Плотий нашел мысок, за которым вода была спокойной. Там он увидел тела и сначала смотрел на них, ничего не понимая, но потом вытаращил глаза. Убитые солдаты! Он насчитал сначала две, потом три дюжины трупов. Судя по перьям на шлемах, это были римляне.

Он тут же побежал к Марию, и тому хватило одного взгляда, чтобы все понять.

– Луп, – мрачно произнес он. – Ему навязали бой на другой стороне его моста. Ну-ка, помоги.

Плотий спустился вместе с Марием к воде и помог ему вытащить на берег одно тело. Вглядевшись в белое как мел лицо, на котором застыла маска ужаса, Марий сказал:

– Это было вчера. – Он отпустил тело, которое сползло обратно в воду. – Хотелось бы мне задержаться и похоронить этих бедняг, но времени в обрез, Авл Плотий. Строй войска на другом берегу в походно-боевом порядке. Когда будешь готов, я к ним обращусь. Живее! Думаю, италики не знают, что мы здесь. Если так, мы сумеем поквитаться с ними за это.

Публий Веттий Скатон, командовавший двумя легионами марсов, ушел от Эсернии месяц назад, чтобы присоединиться у Альбы-Фуценции к Квинту Поппедию Силону, осаждавшему этот хорошо укрепленный и не собиравшийся сдаваться латинский город. Сам Силон решил остаться на марсийской земле и действовать решительно, хотя разведка уже давно доносила о подготовке новых римских войск в Карсиолах и в Варии.

– Иди туда и посмотри, – приказал он Скатону.

Встретив у Антина Презентея с пелигнами, Скатон получил исчерпывающий отчет о разгроме Перперны на западном перевале; Презентей снова шел на восток, чтобы передать трофеи на нужды новобранцев. Скатон двинулся на запад и сделал именно то, чего Марий ждал от хитрого италика, – расставил зорких наблюдателей на вершинах горного хребта вдоль восточного берега Велина. Между двумя мостами через реку он разбил лагерь и уже подумывал, как подобраться к Карсиолам, когда лазутчик донес ему, что римская армия ступила на южный мост.

Сам удивляясь охватившей его радости, Скатон следил, как Луп ведет своих солдат на другой берег реки, совершая все до одной возможные ошибки. Перед мостом он позволил им нарушить строй, на другом берегу они тоже скапливались беспорядочной толпой. Всю свою энергию Луп посвятил обозу; он стоял на мосту в одной тунике, когда Скатон бросил на его армию своих марсов. Смерть приняли восемь тысяч римских легионеров, в их числе сам Публий Рутилий Луп и его легат Марк Валерий Мессала. Примерно двум тысячам удалось спастись: столкнув с моста запряженные волами фургоны и побросав доспехи, шлемы и мечи, они бежали в Карсиолы. Это произошло в одиннадцатый день июня.

Бой – если это можно было так назвать – грянул под вечер. После боя Скатон решил остаться на месте, а не отправлять людей ночевать обратно в лагерь. На рассвете им предстояло снять с трупов все, что на них было, сложить голые тела штабелями и предать огню, а брошенные фургоны и повозки перегнать на восточный берег. Они, без сомнения, были полны зерна и прочего провианта, а также захваченного раньше оружия. Прекрасная добыча! Громить римлян, самодовольно думал Скатон, легче, чем расправляться с младенцами. Они даже не умеют защищаться, двигаясь по вражеской территории! Что было, по правде говоря, весьма странно. Как такие неумехи умудрились завоевать полмира, а другую половину держать в постоянном страхе?

Ждать ответа пришлось недолго. Марий был уже близко. Настала очередь Скатона подвергнуться неожиданному нападению.

Сначала Марию попался на пути обезлюдевший лагерь марсов, откуда он забрал буквально все: содержимое обоза, провиант, деньги. Все происходило организованно: тех своих людей, кто не должен был идти в бой, он оставил в захваченном лагере сортировать и грузить добычу, а сам повел легионы дальше. К полудню он достиг поля вчерашнего сражения и застал на нем войско марсов, занятое раздеванием убитых солдат.

– Чудесно! – проревел он, обращаясь к Авлу Плотию. – Мои люди приобретут опыт самым завидным способом – громя врага! Это наполнит их уверенностью. Они моргнуть не успеют, как сами станут ветеранами!

Это действительно был полный разгром. Скатон скрылся в горах, лишившись двух тысяч марсов и всего имущества. Но лавры, мрачно размышлял Марий, все равно достались италикам, убившим гораздо больше римских солдат. Долгие месяцы вербовки и обучения пошли насмарку. Восемь тысяч славных парней погибли, потому что – и это было неизбежно – попали под начало дурака.

У моста они нашли тела Лупа и Мессалы.

– Марка Валерия мне жаль, из него вышел бы толк, – сказал Марий Плотию. – Но я очень рад, что Фортуна отвернулась от Лупа! Останься он в живых, мы продолжили бы терять людей.

На это нечего было ответить, и Плотий промолчал.

Марий отправил тела консула и легата обратно в Рим под охраной единственного своего конного эскадрона, приложив объяснительное письмо. Пора Риму испугаться, подумал Гай Марий. Иначе никто там не поверит, что в Италии разразилась война, тем более в то, что от италийцев исходит серьезная угроза.

Принцепс сената Скавр ответил двумя письмами – от сената и от себя лично.

Я искренне опечален тем, что говорится в официальном письме, Гай Марий. Уверяю тебя, в этом нет моей вины. Но беда в том, что у меня уже нет сил единолично разворачивать в нужную сторону собрание из трехсот человек. Более двадцати лет назад, когда мы воевали с Югуртой, у меня получалось, но прошедшие двадцать лет кое-что значат. Правда, сенаторов нынче набирается не больше сотни. Те, кому нет тридцати пяти, несут военную службу, как и некоторые старички, включая небезызвестного Гая Мария.

Твоя маленькая траурная процессия, достигнув Рима, вызвала сенсацию. Весь город заголосил и принялся рвать на себе волосы и царапать грудь. Война вдруг оказалась настоящей! Наверное, ничто иное не смогло бы преподать им такой урок. От боевого духа ничего не осталось – улетучился в одно мгновение, молния и та ударяет не так быстро. Пока на Форум не привезли тело консула, все в Риме, включая сенаторов и всадников, относились к войне как к синекуре. И вдруг они видят труп Лупа, убитого кем-то из италиков на поле боя в считаных милях от самого Рима! То был душераздирающий момент: мы высыпали из Гостилиевой курии и уставились на мертвых Лупа и Мессалу – это ты приказал страже раскрыть тела перед въездом на Форум? Держу пари, твои проделки!

Словом, весь Рим погрузился в траур, – куда ни глянь, всюду черные одежды. Все, кто остался в сенате, сменили тогу на сагум и latus clavus на узкую всадническую полоску, курульные магистраты сняли свои знаки отличия и даже пересели на простые деревянные табуреты в курии и в своих трибуналах. Стоит кому-то появиться в пышных одеждах, как тут же слышатся намеки на закон о роскоши! После полного безразличия Рим ударился в противоположную крайность. Я только и слышу повсюду причитания: неужто нас разгромят?

Как ты увидишь, официальный ответ распадается на две части. О первой лично я сожалею, но мне заткнули рот из-за «национального бедствия». Дело в том, что впредь всех павших на войне, от рядового до полководца, предписано хоронить со всеми надлежащими почестями на месте гибели. Трупов больше в Рим не везти из опасения за боевой дух! Вздор, вздор, вздор! Но что поделать, так им приспичило.

Вторая часть, Гай Марий, гораздо хуже. Зная тебя, я не сомневаюсь, что ты сначала читаешь это письмо. Так вот, лучше я без обиняков сообщу тебе, что сенат отказался поручить тебе верховное командование. Они не то что совсем тебя обошли – на это у них не хватило смелости. Нет, командующими объявлены вы с Цепионом. Более глупого, дурацкого, никчемного решения принять было невозможно. Даже назначив Цепиона твоим начальником, они поступили бы умнее. Но ты, полагаю, справишься с этим в твоей неподражаемой манере.

О, как я был зол! Но беда в том, что те, кто остался в сенате, – это сухой трескучий помет, болтающийся на бараньем заду, не более того! Достойное руно подалось в поле – ну, или, как я, задержалось в Риме из-за дел, но нас таких раз-два и обчелся, остальные – тот самый помет. Сейчас я чувствую себя совершенно лишним. Всем заправляет Филипп. Можешь себе такое представить? Еще в те ужасные дни, приведшие к гибели Марка Ливия, когда он был консулом, терпеть его было тяжко, а теперь он стал еще хуже. Всадники в комициях едят с его грязной ладони. Я написал Луцию Юлию, попросил его вернуться в Рим и назначить вместо Лупа консула-суффекта, но он ответил, что нам придется обходиться так, потому что он слишком занят и не может покинуть Кампанию даже на день. Я делаю, что могу, но, говорю тебе, Гай Марий, я уже очень стар.

Конечно, Цепион, узнав эту новость, станет невыносим. Я попытался устроить так, чтобы ты узнал о решении раньше его. Это даст тебе время обдумать, как с ним быть, когда он начнет перед тобой чваниться. Одно могу тебе посоветовать: делай все по-своему.

Но в конечном счете всем распорядилась Фортуна – неподражаемо, иронично и окончательно. Цепион отнесся к решению о совместном с Марием командовании с крайней самоуверенностью – он как раз отражал в Варии нападение легиона марсов, в то время как Марий бил Скатона на реке Велин. Уравняв свой скромный успех с победой Мария, он сообщил сенату, что это он одержал первую победу в войне, тогда как победа Мария имела место на два дня позже. В этом коротком промежутке произошел чудовищный разгром, вину за который Цепион умудрился возложить не на Лупа, а на Мария.

Но к его огорчению, Марию как будто не было никакого дела до первенства, как и до того, чем Цепион занимается в Варии. Распоряжение Цепиона вернуться в Карсиолы он пропустил мимо ушей. Заняв лагерь Скатона на Велине, он умело его укрепил, разместил в нем всех до одного своих людей и начал усиленно их обучать. Шли дни, Цепион все больше гневался из-за невозможности вторгнуться на земли марсов. Пополнив свое войско остатками легионов Лупа в размере пяти когорт, Марий получил в свое распоряжение две трети от тех шести тысяч, что бежали от Презентея на западном перевале, полностью их снарядил и вооружил. Теперь он располагал тремя могучими легионами. Он сообщил письмом, что тронется с места только после того, как их готовностью будет полностью удовлетворен он сам, а не недоумок, путающий авангард с флангом.

У Цепиона было примерно полтора легиона, которые он переформировал в два недоукомплектованных, поэтому, вовсе не испытывая уверенности, он боялся шелохнуться. Итак, пока Марий неустанно тренировал своих людей в нескольких милях к северо-востоку, Цепион сидел в Варии и исходил злобой. Июнь сменился квинтилием, а Марий все муштровал легионы, Цепион же бесновался в Варии. Как Луп до него, Цепион в основном был занят сочинением жалоб в сенат, где Скавр, великий понтифик Агенобарб, Квинт Муций Сцевола и еще несколько твердых людей сдерживали брызжущего слюной Луция Марция Филиппа, раз за разом предлагавшего лишить Гая Мария командования.

В середине квинтилия к Цепиону пожаловал гость – не кто иной, как марс Квинт Поппедий Силон.

Силон нагрянул в лагерь Цепиона с двумя рабами страшной наружности, одним тяжело навьюченным ослом и двумя младенцами – похоже, близнецами. Цепион явился на зов и нашел Силона на лагерном форуме. Силон был облачен в доспехи, за спиной у него маячила маленькая свита. Младенцев, завернутых в пурпур с золотым шитьем, держала на руках рабыня.

Увидев Цепиона, Силон радостно заулыбался.

– Как я рад тебя видеть, Квинт Сервилий! – воскликнул он, делая шаг вперед и протягивая руку.

Понимая, что к ним приковано пристальное внимание, Цепион важно приосанился и сделал вид, что не видит протянутую ему руку.

– Чего ты хочешь? – высокомерно спросил он.

Силон с достоинством опустил руку.

– Я ищу убежища и защиты в Риме, – начал он, – и в память о Марке Ливии Друзе предпочел сдаться тебе, а не Гаю Марию.

Немного успокоенный этим ответом и к тому же снедаемый любопытством, Цепион колебался.

– Зачем тебе защита Рима? – спросил он, переводя взгляд с Силона на младенцев в пурпуре, а с них – на раба, державшего под уздцы тяжело навьюченного осла.

– Как тебе известно, Квинт Сервилий, марсы официально объявили войну Риму, – начал Силон. – Но тебе неизвестно другое: это благодаря марсам италийские племена так долго тянули с наступлением после объявления войны. На советах в Корфинии – теперь город зовется Италикой – я умолял еще повременить в тайной надежде, что удара так и не последует. Ибо я считаю эту войну бессмысленной, ужасной, опустошительной. Италии не одолеть Рим! Некоторые в совете уже обвиняли меня в сочувствии Риму, но я отвергал эти обвинения. Потом Публий Веттий Скатон – мой собственный претор! – вернулся в Корфиний после боев с консулом Лупом и с Гаем Марием. Началось бурление. Скатон обвинил меня в сговоре с Гаем Марием, и все ему поверили. Я внезапно оказался изгоем. То, что меня не убили в Корфинии, объясняется размером коллегии присяжных: туда входили все пятьсот италийских советников. Пока они судили и рядили, я удрал в свой родной Маррувий. Я знал, что мне опасно оставаться у марсов. Забрав своих сыновей-близнецов, Италика и Марсика, я решил укрыться в Риме.

– С чего ты взял, что мы согласимся предоставить тебе защиту? – спросил Цепион, принюхиваясь к какому-то непонятному запаху. – Ты ничего не сделал для Рима!

– Сделал, Квинт Сервилий! – С этими словами Силон указал на осла. – Я похитил содержимое марсийской казны, чтобы передать его Риму. На осла удалось нагрузить лишь малую толику. В нескольких милях отсюда, в потайной долине, под горой, ждут еще тридцать ослов, и каждый навьючен не меньшим количество золота, чем этот!

Золото! Вот что за запах унюхал Цепион! Все твердили, что у золота нет запаха, но Цепиону было виднее, как и его отцу. Все Квинты Сервилии Цепионы чуяли золото.

– Дай взглянуть, – коротко бросил он, подходя к ослу.

Силон снял шкуру, накрывавшую корзины. Это и впрямь было золото – по пять круглых слитков в корзине, мерцавших на солнце. На каждом была вытеснена змея – символ марсов.

– Около трех талантов, – сказал Силон, снова накрывая корзины и опасливо озираясь. Туго обмотав поклажу ремнями и проверив, хорошо ли она держится, Силон молча уставился на Цепиона желтовато-зелеными глазами. Цепиону показалось, что в них пляшут языки пламени. – Этот осел твой, – промолвил он. – Получишь еще двух или трех, если предоставишь мне защиту от своего имени и от имени Рима.

– Согласен! – тут же ответил Цепион с алчной ухмылкой. – Но это стоит пять ослов.

– Твое желание будет исполнено, Квинт Сервилий. – Силон глубоко вздохнул. – Как же я устал! Три дня в пути!

– Отдыхай, – сказал Цепион. – Завтра ты отведешь меня в ту потайную долину. Хочу увидеть все золото!

– Ты поступишь разумно, если возьмешь с собой войско, – сказал Силон по пути к палатке командующего. Рабыня с младенцами на руках брела следом за ними. Младенцы вели себя покладисто: не плакали и не вертелись. – Марсы наверняка уже обнаружили пропажу и устремились на поиски. Скорее всего, они сообразят, что я запрошу убежища в Риме.

– Не беда! – весело отозвался Цепион. – Два мои легиона играючи справятся с марсами. – Он откинул полог палатки и впустил гостя внутрь. – Не обессудь, я вынужден попросить тебя оставить сыновей в лагере на время нашего отсутствия.

– Я понимаю, – с достоинством ответил Силон.

– Они похожи на тебя, – сказал Цепион, наблюдая, как рабыня кладет младенцев на кушетку и готовится поменять им пеленки. Глаза у них и правда были как у Силона, Цепион даже поежился. – Прекрати! – приказал он рабыне. – Не хватало здесь детских какашек! Подожди, пока я устрою твоего господина, а потом сделаешь все необходимое.

Утром Цепион вывел оба своих легиона. Рабыня Силона осталась с близнецами в лагере, золото тоже – снятое с ослиных спин и надежно спрятанное за палаткой Цепиона.

– Ты знал, Квинт Сервилий, что Гай Марий сейчас отбивается от десяти легионов пиценов, пелигнов и марруцинов? – спросил Силон.

– Нет! – ахнул Цепион, гарцуя рядом с Силоном во главе своей армии. – Десять легионов? Он победит?

– Гай Марий всегда побеждает, – уверено ответил Силон.

– Гм… – отозвался Цепион.

Они ехали, пока солнце не достигло зенита. Почти сразу свернув с Валериевой дороги, они двинулись вдоль реки Анио на юго-запад, к Сублаквею. Силон настоял на том, чтобы не спешить и не загонять пехоту, хотя Цепион рвался вперед, так ему не терпелось увидеть остальное золото.

– Никуда оно не денется, – успокоил его Силон. – Лучше прибыть туда со свежим войском, Квинт Сервилий, это в наших общих интересах.

Местность была пересеченная, но проходимая. После нескольких миль пути, уже вблизи Сублаквея, Силон остановил коня.

– Там! – Он указал на холм за Анио. – За тем холмом потайная долина. Здесь неподалеку есть хороший мост, мы спокойно перейдем по нему на другой берег.

Мост и вправду был хорош – широкий, каменный; Цепион спешно двинул по нему войско, идя во главе. Путь из Анагнии к Сублаквею и дальше к Карсиолам по Латинской дороге лежал по этому мосту через Анио. За мостом дорога была так хороша, что марш превращался в прогулку. Войска при виде поведения Цепиона приободрились и, не опасаясь нападения, закинули щиты за спину и пользовались копьями как посохами. Время шло, – похоже, впереди их ждал ночной привал под открытым небом и без ужина, однако приподнятое настроение командующего подсказывало шедшим налегке солдатам, что им причитается награда.

Два легиона вытянулись по огибавшей холм дороге, ведшей на северо-восток. Силон повернулся в седле и обратился к Цепиону:

– Я поеду вперед, Квинт Сервилий, проверю, все ли в порядке. Не хочу никого спугнуть и обратить в бегство.

Придерживая коня, Цепион проводил взглядом поскакавшего вперед и стремительно уменьшившегося Силона; в конце концов тот свернул за валун и скрылся из виду.

Марсы набросились на колонну Цепиона со всех сторон: спереди, где исчез Силон, с тыла, из-за каждой скалы, из-за каждого придорожного камня. Шанса выжить не было ни у кого. Солдаты не успели ни расчехлить щиты, ни обнажить мечи, ни надеть шлемы: четыре легиона марсов, тысячи воинов, разили римлян, как соломенные чучела на учениях. Армия Цепиона полегла полностью, до последнего человека, не считая одного – самого Цепиона, взятого в плен в начале бойни и принужденного за ней наблюдать.

Когда все кончилось, когда римские солдаты на дороге и на обочинах перестали шевелиться, Квинт Поппедий Силон снова появился перед Цепионом в сопровождении своих легатов, включая Скатона и Фравка. Силон широко улыбался:

– Ну, Квинт Сервилий, что ты скажешь теперь?

Белый как полотно, трясущийся от страха, Цепион собрал для ответа все силы.

– Ты забываешь, Квинт Поппедий, – выдавил он, – что у меня в заложниках твои сыновья.

– Мои? Нет! Это дети оставшихся у тебя рабов. – Но я их верну, как и моего осла. В твоем лагере нет больше ни души, помешать мне некому. – Зловещие глаза сверкнули холодным золотым блеском. – А вот груз, снятый с осла, ты можешь оставить себе.

– Золото?! – крикнул ошеломленный Цепион.

– Нет, Квинт Сервилий, не золото. Это свинец, покрытый тончайшим слоем позолоты. Ты бы сам в этом убедился, если бы царапнул слиток ногтем. Но я видел тебя насквозь, Цепион! Ты бы не стал царапать золото даже под угрозой гибели. А ведь эта угроза была!

Он вынул меч, спешился и направился к Цепиону.

Фравк и Скатон шагнули к коню и стащили Цепиона с седла. Не произнося ни слова, они сняли с него кирасу и твердую кожаную подкладку. Цепион, все понимая, горько зарыдал.

– Я хочу слышать, как ты умоляешь сохранить тебе жизнь, Квинт Сервилий Цепион, – сказал Силон, подходя на расстояние удара.

Но на это Цепион оказался не способен. При Аравсионе он бежал с поля боя и с тех пор ни разу не подвергался настоящей опасности, даже при нападении отряда марсов на его лагерь. Теперь он понимал причину того нападения: марсы понесли кое-какие потери, но это было не зря. Силон разведал местность и исходя из этого спланировал операцию. Если бы Цепион обдумал свое положение, то, вероятно, пришел бы к выводу, что стоило просить пощады; однако в решающий момент он отверг такую возможность. Квинт Сервилий Цепион не принадлежал к числу римских храбрецов, тем не менее он был римлянином, римлянином высокой пробы – патрицием, нобилем. Квинт Сервилий Цепион мог рыдать, и, кто знает, быть может, внутренне он оплакивал свою жизнь и свое ненаглядное, так глупо утраченное золото. Но молить о пощаде Квинт Сервилий Цепион не мог.

Цепион задрал подбородок, придал взгляду гордое выражение и уставился в пустоту.

– Это за Друза, – сказал Силон. – Ты подослал к нему убийцу.

– Я этого не делал, – сказал Цепион, уже унесшийся далеко-далеко. – Надо было бы, но не пришлось. Все устроил Квинт Варий. И правильно сделал. Если бы Друз остался жив, ты и твои грязные италики стали бы гражданами Рима. А теперь вы не граждане и никогда ими не будете. В Риме много таких, как я.

Силон занес руку, крепко сжимающую рукоятку меча:

– За Друза!

Меч обрушился на шею Цепиона в точке, где она переходила в плечо; большой кусок ключицы, отскочив, поцарапал щеку Флавку. Цепиона удар развалил почти надвое, до грудины, перерубив вены, артерии, нервы. Кровь ударила фонтаном. Но Силон еще не закончил, Цепион еще не упал. Следующий удар рассек Цепиону другое плечо, и он рухнул. Третий удар снес ему голову. Скатон поднял ее на копье. Силон сел в седло, Скатон отдал ему копье с головой Цепиона. Марсийская армия двинулась к Валериевой дороге, сопровождаемая плывущей в воздухе незрячей Цепионовой головой.

Туловище Цепиона марсы оставили вместе с его поверженной армией: это была римская территория, пусть римляне сами убирают за собой. Важнее было унести ноги, прежде чем о случившемся узнает Гай Марий. Конечно, рассказ Силона о нападении десяти легионов на Мария был выдумкой: Силон хотел увидеть реакцию Цепиона. Он послал своих людей в пустой лагерь под Варией за двумя рабами и младенцами в царском облачении. И за своим ослом. «Золото» было ему без надобности. Когда слитки откопали за палаткой Цепиона, все приняли их за часть золота Толозы и ломали головы, куда подевалось остальное. Но потом появился Мамерк, кто-то поскреб слиток и обнаружил свинец, подтвердив правоту рассказанной Мамерком странной истории.

Силон не мог скрывать случившееся. Правда была нужна не ему, он сделал это ради Друза. Поэтому он написал письмо брату Друза – Мамерку:

Квинт Сервилий Цепион мертв. Вчера я завел его вместе с войском в ловушку на пути из Карсиол в Сублаквей, выманив из Варии выдумкой о своем бегстве от марсов и похищении марсийской казны. Я привел осла, навьюченного позолоченными свинцовыми чушками. Ты же знаешь слабое место Сервилиев Цепионов! Сунь им под нос золото – и они забудут обо всем на свете!

Все до одного римские солдаты, которыми командовал Цепион, убиты. Цепиона я захватил живым и убил собственноручно. Я отрубил ему голову и пронес над своей армией на острие копья. Это за Друза. За Друза, Мамерк Эмилий! И за детей Цепиона, которые унаследуют теперь золото Толозы, причем львиная доля достанется рыжему кукушонку в Цепионовом гнезде. Если бы Цепион дожил до их совершеннолетия, то нашел бы способ оставить их без наследства. А теперь все перейдет им. Я рад сделать это для Друза, знаю, он был бы рад. Для Друза! Ради памяти о нем среди всех добрых римлян и италийцев.

Поскольку в этой несчастной семье ничто не смягчало удары судьбы, письмо Силона пришло через считаные часы после скоропостижной кончины Корнелии Сципионы, еще больше усложнив положение Мамерка. После смерти Корнелии Сципионы и Квинта Сервилия Цепиона у шестерых детей, живших в доме Друза, оборвались все родственные связи. Теперь они остались круглыми сиротами. Последним их родственником был дядя Мамерк.

Тому следовало забрать детей к себе в дом и самому заняться их воспитанием; они составили бы компанию его годовалой дочери Эмилии Лепиде. За месяцы, прошедшие после гибели Друза, Мамерк полюбил всех детей, даже маленькое чудовище Катона-младшего, чей непреклонный нрав он считал достойным жалости, а любовь к брату, Цепиону-младшему, – восхищения. Мамерк не допускал даже мысли, что оставит их, – до тех пор пока не вернулся домой с похорон матери и не сообщил о своем намерении жене. Они были женаты всего пять лет, и Мамерк до сих пор был влюблен в жену. Не нуждаясь в деньгах, он женился по любви, пребывая в приятном заблуждении, что жена отвечает ему взаимностью. Но та, принадлежа к обнищавшей и близкой к отчаянию ветви Клавдиев, не любила мужа, а просто вцепилась в него мертвой хваткой. Детей она тоже не любила, даже собственная дочь ей уже наскучила; она поручала ее нянькам, успевшим избаловать малышку.

– Их здесь не будет! – отрезала Клавдия Мамерка, не дав мужу договорить до конца.

– Но им больше некуда деваться! – Мамерк испытывал одно потрясение за другим; только что он похоронил мать, и тут такое!..

– У них огромный роскошный дом – нам бы такой! Денег осталось столько, что им трудно найти применение! Найми им армию нянек и учителей и оставь там, где они есть. – Она стиснула зубы, уголки ее рта опустились. – Выбрось это из головы, Мамерк! Ноги́ их здесь не будет!

Он превратил жену в своего идола, и сейчас этот идол дал первую трещину, но ей этого было не понять. Мамерк застыл, глядя на жену в изумлении. С трудом двигая челюстями, он проговорил:

– Я настаиваю.

Она приподняла брови:

– Можешь настаивать, пока вино не превратится в уксус, муж! Это ничего не изменит. Ноги́ их здесь не будет! Либо они, либо я.

– Сжалься, Клавдия! Они остались круглыми сиротами!

– Почему я должна их жалеть? Голод им не грозит, образование они получат. Все равно ни один из них не знает толком, что значит иметь родителей, – сказала Клавдия Мамерка. – Обе Сервилии – высокомерные стервы, Друз Нерон – болван, остальные – рабское отродье. Пусть живут, где живут.

– Им нужен нормальный дом, – возразил Мамерк.

– У них и так нормальный дом.

Мамерк уступил – не из-за слабости, а по соображениям практического характера: принудив Клавдию к повиновению, он ничего не добился бы. Если бы он привел детей к себе в дом после этого объявления войны, их участь была бы еще незавиднее. Он не мог находиться дома безотлучно, а реакция Клавдии указывала на то, что она непременно станет вымещать свою злобу на детях.

Он отправился за советом к принцепсу сената Марку Эмилию Скавру: не будучи Эмилием Лепидом, тот все же был старшим Эмилием в роду. Кроме этого, Скавр был вторым исполнителем завещания Друза и единственным душеприказчиком Цепиона. Поэтому его долгом было сделать для блага детей все возможное. Мамерк был совершенно убит горем. Смерть матери стала для него сокрушительным ударом, потому что он не мыслил без нее жизни, всегда жил с ней, пока она не переселилась к Друзу, а произошло это, если разобраться, именно после того, как он женился на своей Клавдии и привел ее в дом! Мать ни разу не сказала о Клавдии дурного слова, однако очень обрадовалась, когда нашелся повод от нее сбежать.

Дойдя до дома Марка Эмилия Скавра, Мамерк уже знал, что разлюбил Клавдию Мамерку и что в их случае на место прежней пылкой любви никогда не придет более спокойное дружеское чувство. Еще вчера он счел бы невозможным так быстро и так бесповоротно разлюбить жену – и вот он стучит в дверь Скавра, удрученный смертью матери и разочарованием в жене.

Поэтому Мамерку не составило труда вполне откровенно обрисовать Скавру свое отчаянное положение.

– Как мне быть, Марк Эмилий?

Принцепс сената откинулся в кресле, не сводя прозрачных глаз с этого типичного для Ливиев лица с горбатым носом, темными глазами, выступающими скулами. Мамерк был последним представителем двух семей, ему нужно было всячески помогать.

– Конечно, я считаю, что тебе следует уступить желанию жены. Придется оставить детей в доме Марка Ливия Друза. Это значит, что ты должен найти человека, который бы постоянно жил с ними.

– Кого?

– Предоставь это мне, Мамерк, – торопливо проговорил Скавр. – Я что-нибудь придумаю.

Скавр думал два дня, а потом, очень довольный собой, послал за Мамерком.

– Помнишь Квинта Сервилия Цепиона, бывшего консулом за два года до того, как наш славный родич Эмилий Павл одержал победу над персами в македонской Пидне? – спросил его Скавр.

Мамерк усмехнулся:

– Лично я с ним не был знаком, Марк Эмилий. Но знаю, о ком ты говоришь.

– Тем лучше. – Скавр улыбнулся. – У этого Квинта Сервилия Цепиона было три сына. Старшего усыновили Фабии Максимы, и результат был плачевный – Эбурн, казнивший собственного сына. – Этот разговор доставлял Скавру огромное удовольствие: он был одним из виднейших знатоков патрицианской генеалогии Рима и мог проследить любую значимую родословную. – У младшего сына, Квинта, родился консул Цепион, похититель золота Толозы, разгромленный в битве при Аравсионе. Еще у этого Квинта была дочь Сервилия, жена нашего уважаемого консуляра Квинта Лутация Катула Цезаря. Сын Цепиона-консула на днях погиб от руки марса Силона, а дочь вышла за твоего брата Друза.

– А средний сын? – напомнил Скавру Мамерк.

– Я сознательно оставил его на потом! Это он интересует нас сегодня. Его звали Гней. Он женился гораздо позже своего младшего брата Квинта, поэтому его сын – тоже, конечно, Гней – смог по возрасту стать только квестором, когда его двоюродный брат уже был консуляром, разбитым при Аравсионе. В качестве квестора Гней-младший был отправлен в провинцию Азия. Незадолго до этого он женился на Порции Лициниане – девушке без приданого, но приданое было Гнею без надобности: как все Сервилии Цепионы, он был очень состоятельным человеком. Перед отъездом в Азию у квестора Гнея родилась девочка, которую я назову Сервилией Гнеей, чтобы отличать ее от всех остальных Сервилий. Для квестора и Порции Лицинианы пол их ребенка стал крупной неприятностью.

Скавр сделал паузу, чтобы отдышаться.

– Разве не удивительно, дорогой Мамерк, до чего замысловато переплелись все наши семьи?

– Это даже обескураживает, – проворчал Мамерк.

– Вернемся к Сервилии Гнее, – продолжил Скавр, поудобнее устраиваясь в кресле. – Я не зря обмолвился о том, что рождение девочки было для родителей нежеланным! Перед отъездом квестором в провинцию Азия Гней Цепион позаботился о составлении завещания, но, думаю, ему не приходило в голову, что оно может пригодиться так скоро. Согласно lex Voconia de mulierum hereditatibus Сервилия Гнея – девочка! – не могла получить состояния. Поэтому огромное состояние досталось его двоюродному брату Цепиону, разбитому при Аравсионе и похитившему золото Толозы.

– Должен отметить, Марк Эмилий, что ты очень откровенно высказываешься про золото Толозы, – произнес Мамерк. – Все твердят, что он его похитил, но столь однозначного вердикта от вас, auctoritas, я еще не слышал.

Скавр нетерпеливо махнул рукой:

– Все мы знаем, что он его украл, почему бы так и не сказать? Ты не кажешься болтуном, поэтому, думаю, я ничем не рискую.

– Ничем.

– Никто не сомневался, что Цепион Аравсион-Толозский вернет состояние Сервилии Гнее, если его унаследует. Естественно, Гней Цепион позаботился о дочери в полной мере, допускаемой законом, что, конечно, мелочь в сравнении со всем его богатством. После этого он отправился в провинцию Азия. На обратном пути его корабль попал в бурю, и он утонул. Цепион получил наследство, но не вернул его девочке, а попросту добавил к своему и без того астрономическому состоянию, хотя ничуть в этом не нуждался. Со временем наследство бедной Сервилии Гнеи перешло к Цепиону, убитому на днях Силоном.

– Это мерзко! – посочувствовал, морщась, Мамерк.

– Согласен. Но такова жизнь, – сказал Скавр.

– Что стало с Сервилией Гнеей и ее матерью?

– Они живы-здоровы. Скромно живут в доме Гнея Цепиона с любезного дозволения Цепиона-консула и его сына. По закону дом им не принадлежит, они просто там живут. В завещании последнего Квинта Цепиона – я сейчас как раз им занимаюсь – указан и этот дом. Как ты знаешь, все, чем обладал Цепион, за исключением щедрого приданого для двух его дочерей, отходит рыжему мальчишке Цепиону, ха-ха! К моему удивлению, я назначен единственным душеприказчиком. Я думал, им будет кто-то другой, вроде Филиппа, но ошибся. Не было еще на свете Цепиона, который не позаботился бы о своем состоянии. Наш недавно убитый Цепион рассудил, должно быть, что если душеприказчиком будет Филипп или Варий, то наследники многого недосчитаются. Мудрое решение! Филипп повел бы себя как свинья среди желудей.

– Все это очень увлекательно, Марк Эмилий, – молвил Мамерк, начиная испытывать интерес к генеалогии, – но пока что я не понял, при чем тут…

– Терпение, терпение, Мамерк, скоро я к этому перейду, – заверил его Скавр.

– Сдается мне, – вспомнил Мамерк слова своего брата, – что одна из причин назначения тебя душеприказчиком связана с Друзом. Кажется, он обладал сведениями, которые грозил огласить, если Цепион не позаботится в завещании о своих детях. Друз мог продиктовать ему имя душеприказчика. Цепион очень боялся огласки.

– Опять золото Толозы! – самодовольно воскликнул Скавр. – Оно, не иначе! Я изучаю дела Цепиона всего два-три дня, и уже глаза лезут на лоб. Столько денег! Девочки получили по двести талантов приданого каждая – и это еще далеко не все их наследство, даже по lex Voconia. А рыжий Цепион-младший – и вовсе богатейший человек в Риме!

– Прошу тебя, Марк Эмилий, мне не терпится услышать конец!

– Да-да, нетерпение молодости! По нашим законам в случае, если получатель – несовершеннолетний, я обязан учитывать даже такую малость, как дом, где сейчас живут семнадцатилетняя Сервилия Гнея и ее мать Порция Лициниана. Я понятия не имею, каким вырастет рыжий Цепион-младший и не желаю оставлять моему сыну неприятности с завещанием. Не исключено, что, достигнув совершеннолетия, Цепион-младший заинтересуется, почему я позволил Сервилии Гнее и ее матери и дальше бесплатно проживать в этом доме. Исходная ситуация ко времени совершеннолетия Цепиона-младшего так порастет быльем, что он, глядишь, и не дознается. По закону дом его.

– Догадываюсь, куда ты клонишь, – сказал Мамерк. – Продолжай, я сгораю от любопытства!

Скавр подался вперед:

– Вот мой совет, Мамерк: предложи Сервилии Гнее – не ее матери! – работу. У бедняжки нет никакого приданого. Все ее маленькое наследство ушло на спокойное житье с мамашей на протяжении пятнадцати лет после смерти отца. Добавлю, что от Порциев Лицинианов помощи им ждать не приходится. То ли у них нет возможности, то ли желания помогать, что, в сущности, одно и то же. Между нашим первым разговором и этим я заглянул к Сервилии Гнее и Порции Лициниане, я же душеприказчик по завещанию Цепиона! Я объяснил, что меня к ним привело, и они страшно заволновались о своем будущем. Я объяснил, что дом следует продать и что отсутствие арендной платы в последние пятнадцать лет не должно выплыть наружу.

– Это такая изощренная хитрость, что тебе впору поступить на службу к египетскому царю Птолемею! – произнес со смехом Мамерк.

– Верно! – Скавр перевел дух. – Как я сказал, сейчас Сервилии Гнее семнадцать лет. Через год она достигнет брачного возраста. Жаль, она не красавица. Хуже того, бедняжка попросту дурнушка. Без приданого ей не видать мужа, имеющего хоть какое-то отношение к ее сословию. Мать Сервилии – истинная представительница рода Катонов Лицинианов, и ее не тешит мысль заполучить в зятья богатого всадника из простолюдинов, тем более какую-нибудь разбогатевшую деревенщину. Но куда деваться, раз нет приданого!

«Какой же он зануда!» – невольно подумал Мамерк, изображая пристальное внимание.

– Сделай им заманчивое предложение, Мамерк. Я встревожил этих женщин своим визитом, и теперь они будут внимательно слушать тебя. Предложи Сервилии Гнее – и ее матери, но только в качестве ее гостьи! – приглядывать за шестью детьми Марка Ливия Друза. Жить в доме Друза. Получать щедрое вознаграждение, покрывающее все расходы, в том числе и на содержание дома. На том условии, что Сервилия Гнея не выйдет замуж, пока не подрастет самый младший ребенок. Это – трехлетний на сегодня Катон. Шестнадцать минус три – тринадцать. Иначе говоря, Сервилии Гнее придется оставаться незамужней тринадцать-четырнадцать лет. Ко времени окончания вашего контракта ей будет лет тридцать. Замуж можно выйти и в этом возрасте, особенно если по окончании контракта ты предложишь приданое, равное приданому ее подопечных – девочек, за которыми она будет приглядывать. Из наследства Цепиона легко можно выделить для нее двести талантов, поверь, Мамерк. Для пущей верности – ведь мне уже много лет – я отсчитаю эти двести талантов прямо сейчас и положу их на имя Сервилии Гнеи, пускай дожидаются ее тридцать первого дня рождения. Если она, конечно, не подведет тебя и меня.

Скавр криво ухмыльнулся.

– Ее нельзя назвать хорошенькой, Мамерк. Но помяни мое слово: когда Сервилии Гнее исполнится тридцать один год, она сможет выбирать из дюжины воздыхателей своего сословия. Двести талантов – великий соблазн! – Он поиграл с пером и сурово взглянул на Мамерка своими прекрасными глазами. – Повторяю, я стар. И я – единственный оставшийся Скавр среди Эмилиев. У меня молодая жена, дочь одиннадцати лет и пятилетний сын. А еще я – единственный распорядитель крупнейшего частного состояния Рима. Если со мной что-то случится до совершеннолетия сына, то кто распорядится состоянием моих любимых близких и этих трех маленьких Сервилиев? Мы с тобой – распорядители имущества Друза, значит и так уже отвечаем за Порциев. Ты не откажешься выступить моим доверенным лицом и душеприказчиком после моей смерти? Ты – урожденный Ливий, ты усыновлен Эмилиями. Мне будет спокойнее жить и умирать, Мамерк, если ты ответишь согласием. Мне нужен за спиной надежный честный человек.

Мамерк не колебался ни секунды:

– Я согласен, Марк Эмилий.

На этом разговор завершился. От Скавра Мамерк направился прямиком к Сервилии Гнее и ее матери. Они жили в прекрасном месте – на склоне Палатина, выходившем на Большой цирк, но Мамерк быстро заметил, что, разрешая женщинам жить в этом доме, Цепион явно скупился на его содержание. С оштукатуренных стен отслаивалась краска, на потолке атрия темнели пятна сырости и плесени; в одном месте штукатурка так отсырела, что вовсе отвалилась, обнажив паклю и дранку. Некогда прекрасные фрески потускнели от времени и небрежения. Однако, дожидаясь в саду перистиля, пока его примут, Мамерк убедился, что женщины не лентяйки: красивый цветник был ухожен, прополот.

Он просил встречи с обеими, обе и явились, причем Порция явно сгорала от любопытства. Она знала, конечно, что он женат: римская мамаша с дочерью на выданье наводила справки обо всех мужчинах брачного возраста – своего сословия, разумеется.

Обе были смуглы и черноволосы; Сервилия Гнея превосходила мать и смуглостью, и простоватостью облика. У матери был настоящий нос Катонов – большой, орлиный, тогда как у дочки носик был маленьким. Лицо Сервилии Гнеи было усыпано прыщами, близко посаженные глазки напоминали поросячьи, а тонкогубый рот казался слишком большим. Мать была горделива и высокомерна, строгость же дочери, при полном отсутствии чувства юмора, видимо, способна была отпугнуть и гораздо более отважных молодых людей, чем Мамерк.

– Мы с тобой родня, Мамерк Эмилий, – дружелюбно начала мать. – Моя бабка была Эмилией Терцией, дочерью Павла.

– Конечно, – отозвался Мамерк и сел туда, куда ему указали.

– Кроме того, нас связывают родством Ливии, – продолжила она, садясь напротив него на кушетку; рядом с ней опустилась безмолвная дочь.

– Я знаю, – сказал Мамерк, еще не придумавший, как приступить к теме своего визита.

– С чем ты пожаловал? – спросила Порция, разом разрешив его затруднение.

Мамерк все изложил без утайки, хотя красноречие не было его сильной стороной, что казалось странным для сына Корнелии из рода Сципионов. Порция и Сервилия Гнея слушали его со всем вниманием, никак, однако, не выдавая своих мыслей.

– Итак, ты предлагаешь нам прожить в доме Марка Ливия Друза тринадцать-четырнадцать лет? – спросила Порция, когда он закончил.

– Да.

– После этого моя дочь, располагая приданым в двести талантов, сможет выйти замуж?

– Да.

– А как же я?

Мамерк заморгал. Он всегда считал, что матери остаются жить в доме paterfamilias, – но этот дом Скавр намеревался продать. Надо обладать редкостной смелостью, чтобы пустить под свою крышу такую тещу, подумал Мамерк, про себя улыбаясь.

– Ты сможешь жить на приморской вилле в Мизене или Кумах, получая достойное для пожилой матроны содержание.

– Хорошо, – ответила без раздумий Порция.

– В таком случае, если все это будет закреплено надлежащим договором, могу я рассчитывать, что вы обе согласны взять на себя присмотр за детьми?

– Можешь. У детей есть наставник?

– Нет. Старшему мальчику только десять лет, он учится в школе. Цепиону-младшему еще нет семи, Катону-младшему только три, – сообщил Мамерк.

– Тем не менее, Мамерк Эмилий, я считаю жизненно важным, чтобы ты подыскал для этой цели подходящего человека, – продолжила Порция. – Необходимо, чтобы в доме был мужчина, который пользовался бы у детей уважением, и это должен быть свободный человек, не раб. Педагог подошел бы идеально.

– Ты совершенно права, Порция. Я немедленно этим займусь, – сказал Мамерк, поднимаясь.

– Мы прибудем завтра, – пообещала Порция, провожая его к выходу.

– Так скоро? Я очень рад, но как же дела, сборы?

– У нас с дочерью ничего нет, Мамерк Эмилий, не считая одежды. Даже слуги в этом доме принадлежат Квинту Сервилию Цепиону. – Она открыла дверь. – Всего доброго. Спасибо, Мамерк Эмилий. Ты спас нас от нищеты.

«Что ж, – думал Мамерк по пути в базилику Семпрония, где рассчитывал купить педагога, – остается радоваться, что я не принадлежу к числу этих бедных шестерых детей! Но для них эта участь предпочтительнее жизни с моей Клавдией».

– У нас числятся несколько подходящих людей, Мамерк Эмилий, – сообщил Луций Дуроний Постум, владелец одного из двух крупнейших заведений Рима, предлагавших услуги педагогов.

– Сколько нынче стоит хороший педагог? – спросил Мамерк, впервые в жизни вынужденный заняться таким делом.

Дуроний пожевал губами:

– От ста до трехсот тысяч сестерциев или даже больше за самого лучшего.

Мамерк присвистнул:

– Катон Цензор пригорюнился бы!

– Катон Цензор был старым скрягой! – махнул рукой Дуроний. – Даже в его времена хороший педагог обходился гораздо дороже жалких шести тысяч.

– Но я приобретаю наставника для трех его прямых потомков!

– Либо соглашайся, либо скатертью дорога, – сказал со скучающим видом Дуроний.

Мамерк тяжело вздохнул. Шестеро детей обходились в кругленькую сумму!

– Ладно, ладно, ничего не поделаешь, я согласен. Когда можно взглянуть на кандидатов?

– Всех готовых к продаже рабов я держу непосредственно в Риме. Утром я пришлю их к тебе в дом. Каков твой верхний предел?

– Ну, не знаю… Подумаешь, лишняя сотня-другая тысяч сестерциев!.. – Мамерк вскинул руки. – Делай свое черное дело, Дуроний! Но гляди, если пришлешь тупицу или разиню, я с великим удовольствием тебя кастрирую!

Он не сказал Дуронию о своем намерении освободить купленного раба, потому что это еще сильнее повысило бы цену. Он собирался освободить педагога самостоятельно и сделать его своим клиентом. После этого наставник будет связан с ним обязательствами крепче, чем раб. Клиент-вольноотпущенник – слуга своего благодетеля.

В конце концов пригодным оказался один-единственный человек, вдобавок самый дорогой. Дуроний знал свое дело. Учитывая проживание в доме двух женщин в отсутствие отца семейства, наставник должен был обладать высокой нравственностью, быть человеком приятным и понимающим. Одобренный кандидат по имени Сарпедон происходил из Ликии, что на юге римской провинции Азия. Как многие его собратья, он добровольно продался в рабство, рассудив, что будет иметь больше шансов на обеспеченную старость, если до того попадет в услужение к знатным римлянам. Таким способом он добьется либо свободы, либо приличного содержания. Поэтому он обратился в отделение компании Луция Дурония Постума в Смирне и был принят. Сейчас он поступал в услужение в качестве раба. В свои двадцать пять лет он был прекрасно начитан по-гречески и по-латински; греческий у него был воистину аттический, латинским же он владел настолько свободно, что мог сойти за римлянина. Но место досталось ему не поэтому. Причина была в его ужасающем уродстве: ростом он едва доходил Мамерку до груди, был болезненно тощ и весь в рубцах – последствие пожара, в который угодил в детстве. Зато он обладал чарующим голосом и чудесными добрыми глазами, заставлявшими забыть об изуродованном лице. Узнав, что будет немедленно освобожден и получит имя Мамерк Эмилий Сарпедон, он счел себя счастливейшим из людей; ему положили высокое жалованье и даровали римское гражданство. Когда-нибудь он сможет удалиться на покой в родной Ксанф и вести там зажиточную жизнь.

– Я изрядно потратился, – пожаловался Мамерк Скавру, кладя ему на стол свитки документов. – Предупреждаю тебя как душеприказчика Сервилиев Цепионов: тебе не удастся выйти сухим из воды, ведь мы оба – душеприказчики Друза. Полюбуйся на счет. Предлагаю поделить его пополам.

Скавр развернул бумаги:

– Наставник – четыреста тысяч!

– Сам ступай к Дуронию! – возмутился Мамерк. – Я сделал все, как ты сказал. В доме будут жить две знатные римлянки, о добродетели которых надлежит печься, поэтому смазливый наставник исключался с самого начала. Новый педагог ужасно уродлив.

Скавр хихикнул:

– Хорошо-хорошо… Верю тебе на слово. Боги, ну и цены в наше время! – Он развернул следующий документ. – Приданое для Сервилии Гнеи – двести талантов. Ну, здесь ворчать не приходится, я ведь сам это предложил. Годовые траты на дом, не считая ремонта и прочего, – сто тысяч сестерциев, терпимо… Так-так-так… Вилла в Мизене или Кумах – это еще с какой стати?

– Для Порции, когда Сервилия Гнея получит право выйти замуж.

– О, merda! Об этом я не подумал… Конечно, ты прав. Ни один зять не согласится на такой довесок, как она, к такому сокровищу, как Сервилия Гнея… Да, будь по-твоему, поделим расходы пополам.

Они довольно улыбнулись друг другу, и Скавр встал:

– Выпьем вина, Мамерк! Очень жаль, что твоя жена проявила строптивость. Если бы не она, мы оба, как исполнители двух завещаний, сэкономили бы кучу денег.

– Мы платим их не из своего кармана, величина наследуемых состояний позволяет это, Марк Эмилий, так чего сетовать? Мир в доме – бесценное сокровище. – Он взял кубок с вином. – Так или иначе, я покидаю Рим. Пора исполнить воинский долг.

– Понимаю, – молвил Скавр, снова садясь.

– Пока была жива моя мать, я считал своим главным долгом оставаться в Риме и помогать ей с детьми. После смерти Друза она сильно сдала. Сердце не выдержало удара. Но теперь дети пристроены, и у меня не осталось отговорок, придется ехать.

– К кому?

– К Луцию Корнелию Сулле.

– Хороший выбор, – кивнул Скавр. – Многообещающий человек!

– Ты так считаешь? Он не староват?

– Гай Марий тоже не мальчик. Если хорошенько поразмыслить, Мамерк, то к кому еще прибиться? Нынче Рим беден на великих людей. Если бы не Гай Марий, то какими победами мы могли бы похвастаться? Он верно указал в своем донесении, что его победа была пирровой. Да, он победил, но днем раньше был наголову разбит Луп.

– Все так. Меня сильно разочаровал Луций Юлий. Я думал, что он способен на великие свершения.

– Ему недостает невозмутимости.

– Как я слышал, сенат теперь называет эту войну Марсийской.

– Да, в книги по истории она войдет под этим именем. – Скавр насмешливо скривил губы. – Не можем же мы величать ее Италийской! Весь Рим запаниковал бы: уж не воюем ли мы против всей Италии? Кто вручил нам официальное объявление войны? Марсы! «Марсийская война» звучит не так грозно.

Мамерк удивленно вытаращил глаза:

– Кто это придумал?

– Конечно Филипп!

– Я очень рад, что уезжаю! – сказал Мамерк, вставая. – Если бы я остался, меня бы, чего доброго, ввели в сенат.

– Полагаю, возраст позволяет тебе побороться за должность квестора?

– Позволяет, но лучше подожду должности цензора, – сказал Мамерк Эмилий Лепид Ливиан.

Пока Луций Цезарь зализывал раны в Теане Сидицийском, Гай Папий Мутил перешел через реки Вольтурн и Калор. Когда он дошел до Нолы, его встретили там с бурной радостью. Стоило уйти оттуда Луцию Цезарю, жители города разгромили двухтысячный римский гарнизон и теперь горделиво демонстрировали Мутилу импровизированную тюрьму, в которую были заключены римские когорты, – загончик внутри городских стен, где раньше держали перед забоем овец и свиней; теперь его обложили высокими грудами камней с острыми черепками поверху и постоянно стерегли. Для пущей покорности, доложили жители Нолы, римлян кормили только раз в неделю, поили раз в три дня.

– Хорошо! – сказал довольный Мутил. – Я сам к ним обращусь!

Чтобы сказать речь, он влез на деревянный помост, с которого римлянам, прямо в грязь, швыряли хлеб и лили воду.

– Меня зовут Гай Папий Мутил! – крикнул он. – Я самнит. К концу года я буду править всей Италией, включая Рим! Вы против нас бессильны. Вы ослабли, обносились, измотаны. Вас одолели простые горожане! Теперь вы сидите в загоне, хуже скота. Вас две тысячи в хлеву, где хрюкали двести свиней. Неудобно, да? Вы слабы, вас мучает голод и жажда. Дальше будет только хуже: кормить вас вовсе перестанут, воду будут давать раз в пять дней. Но у вас есть выход – записаться в италийские легионы. Подумайте хорошенько.

– Думать тут не о чем! – крикнул Луций Постумий, командир гарнизона. – Мы остаемся здесь!

Папий слез с помоста и с улыбкой сказал:

– Даю им шестнадцать дней. Они сдадутся.

Дела у Италии шли все лучше. Гай Видацилий вступил в Апулию и оказался на театре бескровной войны: Ларин, Теан Апулийский, Луцерия и Аускул присоединились к италийцам, мужчины охотно записывались к ним в легионы. К тому времени, когда Мутил дошел до берега Кратерного залива, Италии уже принадлежали морские порты Стабии, Салерн и Сарент и речной порт Помпеи.

Получив четыре флотилии военных судов, Мутил решил развернуть кампанию на море и нанести удар по Неаполю. Но у Рима было гораздо больше опыта морских сражений. Командир римского флота Отацилий одолел италийцев на море и загнал их назад в порты. Неаполитанцы, полные решимости выстоять, упорно тушили пожары, вызванные обстрелами прибрежных складов зажигательными снарядами.

Во всех городах, где италийское население присягало на верность Италии, римское население обрекалось на смерть. К этим городам принадлежала и Нола; отважная женщина, спрятавшая Сервия Сульпиция Гальбу, разделила судьбу остальных. Даже зная это, голодающий гарнизон Нолы не сдавался, пока Луций Постумий не собрал общий совет. Это было нетрудно: двум тысячам человек, согнанным в хлев, вмещавший двести свиней, не хватало места, чтобы лечь.

– Считаю, что всем рядовым надо сдаться, – начал Постумий, обводя усталым взглядом усталые лица. – Можно не сомневаться, что италики всех нас перебьют. Не сдаваться и погибнуть должен я один. Я командир, таков мой долг. У вас, рядовых, иной долг перед Римом. Вы должны жить и сражаться против чужеземных врагов. Поэтому призываю вас присоединиться к италикам! Сумеете потом перебежать к своим – тем лучше. Главное – выжить любой ценой, выжить ради Рима. – Он перевел дух. – Центурионы тоже должны сдаться. Без своих центурионов Рим обречен. Обращаюсь к моим офицерам: если вы пожелаете сдаться, я вас пойму. Если не пожелаете, я тоже пойму.

Луцию Постумию пришлось долго уговаривать солдат исполнить его требование. Все хотели умереть, чтобы показать италикам, что настоящих римлян не запугать. Но в конце концов Постумий убедил их, и легионеры сдались. Однако на центурионов все его уговоры не подействовали, как и на четырех его военных трибунов. Все они были казнены: и центурионы, и военные трибуны, и сам Луций Постумий.

Еще не все томившиеся в хлеву Нолы сложили головы, когда перешел на италийскую сторону и перебил своих римских граждан Геркуланум. Ликующий, уверенный в себе Мутил возобновил войну на море. Неаполь снова подвергся нападениям, то же самое происходило с Путеолами, Кумами и Таррачиной; бои распространились на все побережье Лация, где вырвалась наружу тлевшая вражда римлян, латинян и италийцев. Флотоводец Отацилий упорно сопротивлялся, не позволяя италийцам завладеть другими портами за Геркуланумом, хотя по берегам гуляло пламя, гибли люди.

Когда стало ясно, что весь полуостров к югу от Северной Кампании перешел к италийцам, Луций Юлий Цезарь решил посовещаться со своим старшим легатом Луцием Корнелием Суллой.

– Мы полностью отрезаны от Брундизия, Тарента и Регия, сомневаться в этом не приходится, – угрюмо начал Луций Цезарь.

– Раз так, забудем об этих городах, – бодро отозвался Сулла. – Предлагаю сосредоточиться на севере Кампании. Мутил осадил Ацерры, из чего следует, что он идет к Капуе. Если Ацерры падут, то та же судьба ждет Капую: средства к существованию ей дает Рим, но сердце ее с Италией.

Луций Цезарь не поверил своим ушам:

– Мы не можем сдержать Мутила и Видацилия, а ты радуешься?

– Потому что победа будет за нами, – уверенно ответил Сулла. – Поверь мне, Луций Юлий, мы победим! Это не выборы, знаешь ли. На выборах результаты уже в начале голосования указывают на исход. Не то на войне: здесь победу одерживает тот, кто не сдается. Италики утверждают, что воюют за свою свободу. Казалось бы, это лучший из возможных мотивов. Но это заблуждение. Это что-то неосязаемое. Это идея, Луций Юлий, не более того. А Рим сражается за выживание. Вот почему Рим победит. Италики не дерутся за свою жизнь. Им знакома и привычна жизнь, которую они вели из поколения в поколение. Возможно, она не идеальна, возможно, это не то, чего они жаждут. Но она осязаема. Подожди, Луций Юлий! Когда племена италиков устанут воевать за мечту, чаша весов склонится на нашу сторону. Они разобщены. У них нет нашей истории, нашей традиции. Mos maiorum – вот чего у них нет! Рим – реальность, Италия – нет.

Похоже, разум Луция Цезаря, если не его уши, был глух.

– Если мы не сумеем преградить италикам путь в Лаций, то с нами будет покончено. Не думаю, что нам удастся их туда не пропустить.

– Не пропустим, вот увидишь! – заверил его Сулла, не теряя ни капли своей убежденности.

– Как? – спросил мрачный человек в кресле.

– Начнем с того, Луций Юлий, что я принес добрые вести. Твой двоюродный брат Секст Юлий и его брат Гай Юлий высадились в Путеолах. Их корабли доставили нумидийскую кавалерию, две тысячи человек, и двадцать тысяч пехотинцев. Большинство последних – опытные воины. Африка отправила нам тысячи старых вояк Гая Мария – пусть с седыми висками, зато полных решимости сражаться за родину. Сейчас все они должны находиться в Капуе, получать снаряжение и восстанавливать былые навыки. Квинт Лутаций считает – и я с ним согласен, – что четыре полных легиона лучше пяти недоукомплектованных. С твоего позволения, я отправлю два легиона на север, Гаю Марию, раз он теперь главнокомандующий, а остальные два мы оставим здесь, в Кампании. – Сулла вздохнул и радостно оскалился.

– Лучше оставить здесь все четыре, – возразил Луций Цезарь.

– Не думаю, что это возможно, – ответил Сулла негромко, но очень твердо. – На севере больше потерь, чем у нас, два единственных, закаленных в боях легиона заперты вместе с Помпеем Страбоном в Фирме-Пиценском.

– Полагаю, ты прав, – уступил Луций Цезарь, скрывая разочарование. – При всей моей нелюбви к Гаю Марию должен признать, что сейчас, когда он стал главнокомандующим, мне полегчало. Дела на севере должны пойти на лад.

– Как и здесь! – воскликнул Сулла, изнывавший не от разочарования даже, а от нарастающей злости. О боги, как же тяжело повиноваться такому унылому командиру! Он наклонился к Луцию Цезарю, резко посуровев. – Нам придется выманить Мутила из Ацерр до того, как будут готовы новые войска. У меня созрел план.

– Какой?

– Дай мне два наших лучших легиона, я поведу их на Эсернию.

– Ты уверен?

– Доверься мне, Луций Цезарь, доверься!

– Даже не знаю…

– Мы должны выманить Мутила из Ацерр! Самый лучший способ для этого – нанести отвлекающий удар под стенами Эсернии. Доверься мне, Луций Цезарь! Я добьюсь цели, не понеся при этом потерь.

– Каким путем ты пойдешь? – спросил Луций Цезарь, вспоминая разгром в ущелье у Аквина, учиненный Скатоном.

– Тем же, которым шел ты. По Латинской дороге до Аквина, потом по теснине реки Мелфы.

– Ты попадешь в ловушку.

– Не волнуйся, я все предусмотрел, – небрежно бросил Сулла. Чем глубже делалось уныние Луция Цезаря, тем крепче становилась уверенность Суллы в своей удаче.

Однако самнитскому вождю Дуилию два бравых легиона, шедшие от Аквина, казались лакомой добычей. Ближе к вечеру голова римской колонны бодро втянулась в горловину ущелья, центурионы и трибуны торопили войска, крича, что до наступления темноты надо встать на привал в ущелье, и грозя отстающим дисциплинарными карами.

Глядя на римлян со скалы, Дуилий хмурился и инстинктивно грыз ногти. Как понимать эту римскую дерзость: как верх глупости или как хитроумную ловушку? Разглядев первые ряды римлян, он узнал их командира, шедшего, кстати, в пешем строю, – Луция Корнелия Суллу, которого ни с кем нельзя было спутать благодаря его широкой соломенной шляпе. Сулла не отличался глупостью, хотя пока почти не участвовал в боях. Судя по снующим фигурам, Сулла решил встать хорошо укрепленным лагерем, а значит, перекрыть ущелье и выбить оттуда самнитский гарнизон.

– Ничего у него не выйдет, – молвил наконец Дуилий, не переставая хмуриться. – Но мы все равно кое-что сегодня предпримем. Атаковать его уже поздно, но можно перекрыть ему путь отступления на завтра, когда я нападу. Трибун, выведи легион на дорогу у него в тылу, только тихо, понял?

Стоя со своим помощником на дне ущелья, Сулла наблюдал за суетящимися легионерами.

– Надеюсь, это сработает, – проговорил помощник – не кто иной, как Квинт Цецилий Метелл Пий Свиненок.

После смерти отца, Свина Нумидийского, привязанность Свиненка к Сулле только возросла. Он отправился с Катулом Цезарем на юг, в Капую, и в первые месяцы войны занимался укреплением города. Сейчас, приставленный к Сулле, он выполнял первое после войны с германцами боевое задание, горел желанием отличиться и очень старался исполнять любые приказы со всем тщанием, чтобы у командира не было нареканий.

Тонкие брови Суллы, в эти дни не подведенные, взлетели вверх.

– Обязательно сработает, – уверенно сказал он.

– Не лучше ли остаться здесь и выбить самнитов из ущелья? – предложил ретивый Свиненок. – Так у нас появится постоянный доступ на восток.

– А вот это не сработает, Квинт Цецилий. Допустим, мы очистим ущелье. Но у нас нет двух лишних легионов, чтобы все время его удерживать. А значит, самниты вернутся, как только мы уйдем. У них лишние легионы есть. Поэтому важнее показать им, что неприступная с виду позиция необязательно такова. – Сулла довольно хмыкнул. – Гляди, уже стемнело. Прикажи зажечь факелы, и пусть это выглядит убедительно.

Метелл Пий постарался создать достоверную картину: наблюдателям наверху казалось, что всю ночь в сулланском лагере кипят лихорадочные фортификационные работы.

– Они, без сомнения, решили отбить у нас ущелье, – решил Дуилий. – Глупцы! Они надолго здесь застрянут. – Он тоже был очень доволен.

Но взошедшее солнце показало Дуилию его ошибку. За горами вырытой земли и камней не оказалось ни одного солдата. Поманив самнитского быка, римский волк улизнул, и не на запад, на восток. Со своей высоты Дуилий успел увидеть хвост колонны Суллы, уходившей в облаке пыли к Эсернии. Делать было нечего, ибо приказ звучал недвусмысленно: ему следовало встать в ущелье Мелфы, а не преследовать скудные неприятельские силы на открытой местности. Единственное, что оставалось в этой ситуации, – это предостеречь своих под Эсернией.

Но и это оказалось тщетным. Сулла проделал в осадном кольце брешь и просочился со своими воинами в город, почти не понеся потерь.

«Он очень хитер, – говорилось в следующем донесении италийцев, отправленном командиром самнитской осады Гаем Требатием Гаю Папию Мутилу, осаждавшему Ацерры. – Эсерния слишком велика, чтобы окружить ее с моими малыми силами. Я не мог ни распределить их так, чтобы не пропустить его в город, ни сосредоточить, чтобы его отбросить. Если он решит покинуть город, я тоже не смогу ему помешать».

Осажденный город, как быстро убедился Сулла, пребывал в приподнятом, даже беззаботном настроении; он располагал десятью когортами хороших воинов; к войскам, брошенным Сципионом Азиагеном и Ацилием, присоединились беженцы из Венафра и Беневента. К тому же городу повезло с умелым командиром – Марком Клавдием Марцеллом.

– Доставленные вами припасы и оружие весьма кстати, – сказал Марцелл Сулле. – Так мы продержимся здесь много лун.

– Значит, ты намерен остаться здесь?

Марцелл утвердительно кивнул и свирепо осклабился:

– Конечно! Меня выдавили из Венафра, но уж из латинской Эсернии я ни ногой! – Его улыбка погасла. – Все римские граждане Венафра и Беневента мертвы, перебиты горожанами. Как же италики нас ненавидят! Особенно самниты.

– На то есть причины, Марк Клавдий. – Сулла пожал плечами. – Но это вопрос прошлого – и будущего. Нас волнует только настоящее, то есть победа – и удержание городов, гордых римских бастионов среди италийского моря. – Он наклонился к Марцеллу. – В этой войне победит тот, кто сильнее духом. Италикам надо показать, что Рим и римляне несокрушимы. Я разорил все селения между ущельем Мелфы и Эсернией, даже если в них было не больше пары домишек, а зачем? Чтобы показать италикам, что Рим способен действовать во вражеском тылу и пользоваться плодами италийской земли для снабжения таких городов, как Эсерния. Если ты сможешь здесь удержаться, дорогой Марк Клавдий, ты тоже преподашь италикам полезный урок.

– Я буду оборонять Эсернию, сколько получится, – пообещал Марцелл со всей решимостью.

Сулла уходил из города со спокойной уверенностью, не сомневаясь, что Эсерния выстоит. Он пошел по италийской территории открыто, веря в удачу, в свой волшебный союз с богиней Фортуной, ибо понятия не имел, где расположены армии самнитов и пиценов. Удача не подвела его, даже когда он, проходя мимо Венафра, подбивал своих солдат выкрикивать оскорбления и показывать непристойные жесты наблюдателям на стенах. В ворота Капуи его войско входило с песней, под радостные приветствия всего города.

Как докладывали Сулле, Луций Цезарь двинулся к Ацеррам, лишь только Мутил вывел оттуда часть своих войск, чтобы преследовать римские силы, которые, по его представлениям, угрожали осаде Эсернии; но сам Мутил, к счастью, остался в Ацеррах, поэтому Сулла, приказав Катулу Цезарю позаботиться о том, чтобы его солдатам был обеспечен заслуженный отдых, оседлал мула и отправился к своему командиру.

Он застал того в дурном настроении, вызванном потерей нумидийской кавалерии, доставленной из-за моря Секстом Цезарем.

– Знаешь, что выкинул Мутил? – спросил Луций Цезарь, едва завидев Суллу.

– Не знаю, – ответил Сулла и, прислонившись к колонне из захваченных вражеских копий, приготовился к потоку жалоб.

– Когда Венузия капитулировала и венузины присоединились к италикам, пицен Гай Видацилий нашел в Венузии неприятельского заложника, о котором я совсем забыл, как, думаю, и все остальные, – Оксинта, одного из сыновей нумидийского царя Югурты! Видацилий отправил его сюда, в Ацерры. Атакуя, я бросил вперед нумидийскую кавалерию. И что же Мутил? Он облачил Оксинта в пурпурную мантию, нацепил ему на голову диадему и показал нападающим. И что же я вижу? Две тысячи моих конников, валящихся на колени перед врагом Рима! – Луций Цезарь всплеснул руками. – Подумать только, сколько стоило доставить их сюда! И все напрасно.

– Как ты поступил?

– Я развернул их и отправил форсированным маршем в Путеолы, а оттуда обратно в Нумидию. Пусть с ними разбирается их царь!

Сулла выпрямился.

– Очень разумно, Луций Юлий, – искренне сказал он и погладил ладонью вражеские копья. – Ты не потерпел поражения, несмотря на появление Оксинта, наоборот, тут ты выиграл.

Природный пессимизм Луция Цезаря дал трещину, хотя улыбка у него не получилась.

– Да, выиграл, если можно так выразиться. Мутил пошел в наступление три дня назад, узнав, наверное, о том, как ловко ты прошел через осадное кольцо под Эсернией. Я провел его, выведя мои силы через задние ворота лагеря. Мы убили шесть тысяч самнитов.

– А что Мутил?

– Тут же отошел. Сейчас Капуя в безопасности.

– Великолепно, Луций Цезарь!

– Хотелось бы и мне так думать! – страдальчески молвил командующий.

Подавив вздох, Сулла спросил:

– Что еще стряслось?

– Публий Красс потерял под Грументом своего старшего сына и оказался надолго заперт в городе. На счастье Публия Красса и его среднего сына, луканы очень непостоянны и недисциплинированны. Лампоний увел своих людей куда-то еще, благодаря чему Публию и Луцию Крассам удалось сбежать. – Командующий тяжело вздохнул. – Эти болваны в Риме потребовали, чтобы я все бросил и явился в город назначить консула-суффекта взамен Лупа. Я отправил их куда подальше и посоветовал положиться на городского претора, – что бы в Риме ни произошло, Цинна справится. – Он снова завздыхал, засопел и вспомнил еще кое-что. – В Италийской Галлии Гай Целий отправил небольшую, но очень хорошую армию Публия Сульпиция на помощь Помпею Страбону, который никак не может вытащить свою пиценскую задницу из Фирма-Пиценского. Желаю Публию Сульпицию удачи, непросто ему придется с этим косоглазым полуварваром! А насчет молодого Квинта Сертория, Луций Корнелий, вы с Гаем Марием, признаться, оказались правы. Сейчас он управляет Италийской Галлией совершенно самостоятельно и преуспевает лучше Гая Целия. Целий спешно отправился в Заальпийскую Галлию.

– Что происходит там?

– Саллювии принялись охотиться за головами. – Луций Цезарь скорчил гримасу. – Как можно надеяться цивилизовать этот народ, если сотни лет общения с греками и римлянами совершенно на него не повлияли? Как только они решили, что нам не до них, сразу вспомнили о давних варварских привычках. Охота за головами! Я отправил Гаю Целию личное послание с требованием никому не давать пощады. Мы не можем допустить крупное выступление в Заальпийской Галлии.

– Выходит, молодой Квинт Серторий удерживает всю Италийскую Галлию? – переспросил Сулла со странным выражением лица – смесью отчаяния, нетерпения и горечи. – Ничего другого нельзя было ожидать. Венок из трав еще до тридцати!

– Завидуешь? – лукаво спросил Луций Цезарь.

Суллу передернуло.

– Нет, я не завистлив. Желаю ему удачи и процветания! Мне нравится этот парень. Я знаю его еще с тех пор, когда он юнцом служил при Марии в Африке.

Луций Цезарь неопределенно фыркнул и вновь помрачнел.

– Кажется, это не все? – догадался Сулла.

– Секст Юлий Цезарь забрал половину войск, которые привез из-за моря, и увел по Аппиевой дороге в Рим, зимовать. – Луций Цезарь недолюбливал своего двоюродного брата. – Как всегда, прихворнул. На счастье, с ним его брат Гай, – если их сложить, получается один приличный человек.

– Вот как! Моя подруга Аврелия временно обретет супруга, – проворковал Сулла.

– Знаешь, Луций Корнелий, ты все же странный! Как понимать твои слова?

– Никак. Но ты прав, Луций Юлий, я странный.

Выражение, промелькнувшее на лице Суллы, заставило Луция Юлия сменить тему.

– Нам с тобой скоро опять выступать.

– Неужели? Для чего на этот раз? Куда?

– Твой бросок в Эсернию убедил меня, что город – ключ к победе на этом театре. Туда идет сам Мутил после неудачи здесь, – об этом доносят твои лазутчики. Думаю, туда же надо двинуться и нам. Эсерния не должна пасть.

– О, Луций Юлий! – вскричал Сулла в отчаянии. – Эсерния – всего лишь воображаемая заноза в лапе у италиков. Пока она держится, они сомневаются в своей способности выиграть эту войну. Вот и все значение Эсернии! Кроме того, там есть все необходимое, а главное, Марк Клавдий Марцелл проявил себя очень способным и стойким командиром. Пусть они и дальше дразнят осаждающих, тебе не должно быть до них дела. Если Мутил ушел вглубь страны, то у нас остается единственная дорога – ущелье реки Мелфы. Зачем рисковать нашими драгоценными воинами в этом капкане?

Луций Цезарь побагровел:

– Ты-то в него не попался!

– Верно, я обвел их вокруг пальца. Но во второй раз так уже не получится.

– У меня получится, – сухо бросил Луций Цезарь.

– Сколько легионов ты хочешь туда повести?

– Все восемь.

– Даже не думай, Луций Юлий! – взмолился Сулла. – Куда разумнее будет постараться выбить самнитов из Южной Кампании. Силами восьми легионов, собранных в один кулак, мы сможем отобрать у Мутила все порты, укрепить Ацерры, взять Нолу. Нола для италиков важнее, чем для нас Эсерния!

Командующий недовольно поджал губы:

– Здесь командую я, а не ты, Луций Корнелий. И я говорю – Эсерния.

Сулла обреченно пожал плечами:

– Конечно, решаешь ты.

Через семь дней Луций Юлий Цезарь и Луций Корнелий Сулла двинулись к Теану Сидицийскому с восемью легионами – всем имевшимся на южном театре войском. Суллу мучило тяжелое предчувствие, чутье кричало «нельзя!», но выбора не было, приходилось выполнять приказ командующего, Луция Цезаря. Тем хуже для него и для всех нас, думал Сулла, шагая впереди двух своих легионов – тех самых, которые он водил в Эсернию, – и глядя на длинную колонну, змеившуюся впереди по низким холмам. Луций Цезарь определил Сулле место замыкающего, как можно дальше от себя, чтобы Сулла не досаждал ему на привалах своими разговорами. Теперь к Луцию Цезарю был приближен Метелл Пий Свиненок, беседы с ним услаждали слух командующего, хотя сам Свиненок вовсе не был доволен повышением, так как предпочел бы остаться при Сулле.

В Аквине Луций Цезарь все же послал за Суллой, чтобы с презрительным видом бросить ему недавно полученное письмо. «Как изменчиво счастье!» – думал Сулла, вспоминая, как все начиналось в Риме: тогда именно к нему старший консул обратился за советом, именно ему внимал затаив дыхание. А теперь Луций Цезарь мнил знатоком себя.

– Прочти! – сказал он. – От Гая Мария.

Правила вежливости требовали, чтобы получивший письмо сам зачитал его тем, кому сочтет нужным; зная это, Сулла с кривой усмешкой пробежал глазами послание Мария:

Как командующий на северном театре военных действий, я считаю необходимым поставить тебя, Луций Юлий, в известность о моих планах. Пишу в секстилиевы календы, в лагере близ Реате.

Я намерен вторгнуться на земли марсов. Моя армия пришла наконец в наилучшую форму, и я не сомневаюсь, что она проявит себя так же великолепно, как проявляли себя в прошлом все мои армии, во славу Рима и своего командира.

«Ого! – подумал Сулла со злостью. – Не припомню, чтобы прежде старик выражался так высокопарно! „Во славу Рима и своего командира!“ Что за комар его укусил? С какой это стати он ставит знак равенства между собой и Римом? „Моя армия!“ Не „римская“ – „моя“! Я бы этого не заметил – мы все так говорим, – если бы он не напирал на то, что является ее командиром. Это письмо отправится в военный архив, и в нем Гай Марий ставит себя на одну доску с Римом!»

Сулла вскинул голову и посмотрел на Луция Цезаря, но командующий, если и обратил внимание на дерзкий тон Мария, изображал полное безразличие. Решив, что Луций Цезарь не способен на такое лицедейство, Сулла продолжил читать:

Думаю, ты согласишься со мной, Луций Юлий, что нам нужна победа – полная, решительная победа – на моем театре. Рим назвал нашу войну с италиками Марсийской, значит мы обязаны разгромить марсов на поле боя, нанести им удар, от которого они уже не оправятся.

Это мне под силу, дорогой Луций Юлий, но для полного успеха мне необходима помощь моего давнего друга и соратника Луция Корнелия Суллы и еще двух легионов. Прекрасно понимаю, как трудно тебе будет лишиться Луция Корнелия, не говоря о двух легионах. Если бы не сугубая важность, я не просил бы тебя об этой услуге. Уверяю, это не навсегда. Считай это не даром, а займом. Два месяца – все, что мне нужно.

Если ты найдешь возможным выполнить мою просьбу, Рим будет у тебя в долгу. Если нет, то мне придется задержаться в Реате и придумать что-то еще.

Сулла снова поднял голову и вопросительно покосился на Луция Цезаря.

– Итак? – спросил он, аккуратно кладя письмо на стол командующего.

– Конечно, отправляйся к нему, Луций Корнелий, – сказал Луций Цезарь безразличным тоном. – С Эсернией я справлюсь и без тебя. Гай Марий прав. Нам нужна решительная победа в бою с марсами. Здесь, на южном театре, все равно царит хаос. Сдержать самнитов и их союзников никак невозможно, собрать их всех в одном месте и разгромить – тоже. Все, что я могу, – это демонстрировать силу и римское упорство. На юге не будет решающего сражения. Оно должно грянуть на севере.

Суллу душил гнев. Один командующий равнял себя с Римом, другой окончательно впал в уныние и не видел просвета ни с какой стороны. Разве что на севере – и то хорошо! Как можно мечтать о победе в Кампании с таким командующим, как Луций Цезарь? «Боги, почему командую не я? – думал Сулла. – Я гораздо лучше Луция Цезаря! Возможно, я даже лучше Гая Мария! Став сенатором, я трачу жизнь, служа мелким людишкам, ведь даже Гай Марий мелок, он не патриций, не Корнелий. До чего опостылели все эти ничтожества: Метелл Свин, Гай Марий, Катул Цезарь, Тит Дидий, а теперь еще этот беспросветно унылый потомок древнего рода! А кто тем временем набирает силу, удостаивается венка из трав и становится правителем целой провинции в каких-то тридцать лет? Квинт Серторий, сабин, пустое место, двоюродный брат Мария!»

– Мы победим, Луций Цезарь! – произнес Сулла очень серьезно. – Говорю тебе, я слышу шум крыльев Виктории в воздухе! Мы сотрем италиков в порошок. Победить нас в нескольких битвах они еще могут, но одержать победу в войне – ни за что! Это никому не под силу. Рим – это Рим, могучий и вечный. Я верю в Рим!

– Я тоже, Луций Корнелий, я тоже! – раздраженно ответил Луций Цезарь. – Поезжай! Помоги Гаю Марию, ибо, клянусь, мне от тебя мало проку!

Сулла вскочил на ноги и уже бросился к дверям дома, где расположился Луций Цезарь, когда сообразил обернуться. Он был так занят письмом и мыслями о Гае Марии, что не обратил внимания на наружность Луция Цезаря. Теперь Суллу обуял страх: у командующего был землистый цвет лица, он казался вялым, дрожал, обливался потом.

– Ты здоров, Луций Юлий? – спросил Сулла.

– Да-да!

Сулла вернулся и снова сел:

– Нет, ты нездоров.

– Я ни на что не жалуюсь, Луций Корнелий.

– Тебе нужен врач!

– Где его взять в этой дыре? Притащится какая-нибудь вонючая старуха и пропишет пойло из свиного навоза и болтушку из толченых пауков.

– Я поеду через Рим. Пришлю тебе оттуда Сицилийца.

– Пусть тогда едет в Эсернию, потому что он найдет меня уже там, Луций Корнелий. – По лбу Луция Цезаря струился пот. – Можешь идти.

Сулла пожал плечами и поднялся:

– Побереги себя! У тебя лихорадка.

Чему быть, того не миновать. С этой мыслью он вышел, в этот раз уже не оглядываясь. Луций Цезарь полезет в теснину Мелфы, хотя болен и не сможет толком командовать войсками. Там его ждет засада, придется ему ползти обратно в Теан Сидицийский и вторично зализывать раны, оставив на дне проклятого ущелья драгоценных воинов, которых не воскресить. Почему они всегда так упрямы, почему так глухи к голосу разума?

Неподалеку ему встретился Свиненок, тоже угрюмый.

– У тебя там больной! – сказал Сулла, указывая кивком на дом командующего.

– И не говори! – взвыл Метелл Пий. – Его и здорового-то не развеселишь, а уж теперь просто руки опускаются! Что ты натворил, почему впал в немилость?

– Я посоветовал ему забыть об Эсернии и выбить самнитов из Западной Кампании.

– Да, в своем теперешнем состоянии наш командующий не мог такого вынести! – сказал Свиненок с кривой ухмылкой.

Суллу всегда умиляло заикание Свиненка.

– Что-то ты в последние дни не заикаешься, – сказал он.

– Тебе обязательно надо было мне об этом н-н-напомнить, Луций Корнелий? Я не з-з-з-заикаюсь, когда перестаю об этом думать, п-п-проклятье!

– Вот как? Интересно! Раньше ты не был заикой. Когда это началось? С Аравсиона?

– Да. Н-н-н-никому такого не пожелаю. – Метелл Пий набрал в легкие побольше воздуху и попытался выкинуть из головы мысли о затруднении с речью. – Сейчас ты у него не в ч-ч-чести, поэтому он вряд ли п-поделился с тобой, что собирается сделать, когда вернется в Рим.

– Нет. Что у него за план?

– Предоставить гражданство всем италикам, кто не поднимал против нас меча.

– Ты шутишь?!

– Я, Луций Корнелий?! Находясь у него в подчинении? Я уже разучился шутить. Это правда, клянусь, чистая правда! Когда здесь станет спокойно – а так всегда бывает к концу осени, он скинет доспехи и снова облачится в т-т-тогу с пурпурной каймой. Он обещает, что последним его деянием в должности консула станет предоставление гражданства всем не воевавшим против нас италикам.

– Это измена! Ты хочешь сказать, что он и остальные безмозглые болваны в командовании положили тысячи людей, не умея даже сохранить верность своему делу? – Сулла дрожал от возмущения. – Ты хочешь сказать, что он ведет шесть легионов в ущелье Мелфы, зная наперед, что все потери, которые он понесет, будут бессмысленны? Зная, что скоро отворит заднюю калитку Рима для всех италиков полуострова? Ведь произойдет именно это! Все они к нам ринутся, от Силона и Мутила до последнего их вольноотпущенника, ставшего клиентом… Нет, только не это!

– Что толку кричать на меня, Луций Корнелий? Я буду среди тех, кто станет до самого конца бороться против гражданства для всех.

– У тебя не будет даже такой возможности, Квинт Цецилий. Ты будешь на поле боя, а не в сенате. Из борцов останется один Скавр, но он слишком стар. – Поджав губы, Сулла уставился на людную улицу. – Голосовать будет Филипп и остальные saltatrices tonsae. А эти проголосуют за. Вместе с комицием.

– Ты тоже будешь на поле боя, Луций Корнелий, – грустно сказал Свиненок. – Я с-с-слышал, что тебя отправляют помощником к Гаю Марию, старому толстому олуху-италику. Держу пари, ему закон Луция Юлия придется по нраву!

– В этом я не уверен, – возразил Сулла со вздохом. – Бесспорно одно, Квинт Цецилий, Гай Марий прежде всего вояка. Покуда он продолжит воевать, марсов, претендующих на гражданство, будет становиться все меньше.

– Будем надеяться, Луций Корнелий. Потому что, когда Гай Марий войдет в сенат, наполовину состоящий из италиков, он снова станет Первым Человеком Рима. И консулом в седьмой раз.

– Этого я не допущу, – пообещал Сулла.

На следующий день Сулла остановил свои два легиона и проводил взглядом колонну Луция Цезаря, уходившую к ущелью реки Мелфы. Войскам Суллы предстояло двинуться по Латинской дороге и перейти через Мелфу на пути к старому разрушенному городу Фрегеллы, взбунтовавшемуся тридцать пять лет назад и превращенному в груду развалин Луцием Опимием. Перед живописной цветущей лощиной, посреди которой угадывались рухнувшие стены и башни, Сулла устроил привал. Не желая наблюдать, как трибуны и центурионы обустраивают укрепленный лагерь, он в одиночестве побрел в безлюдный город.

Здесь лежит в руинах все то, из-за чего мы сейчас бьемся, думал он. Вот на что обрекают нас ослы из сената после разгрома этого нового всеиталийского выступления. Мы живем, платим налоги, рискуем собой ради превращения Италии в одни бескрайние Фрегеллы. Мы сказали, что все италики поплатятся за бунт жизнью. На земле, обагренной кровью италиков, вырастут алые маки. Мы сказали, что черепа наших врагов побелеют, как эти белые розы, и что из их пустых глазниц потянутся к солнцу желтые ромашки. Но зачем мы делаем это, если все напрасно? Зачем умирали и зачем продолжаем умирать, если это не имеет смысла? Он узаконит гражданство для умбров и этрусков, стоящих на полпути к восстанию, и после этого уже не остановится. Возможно, выпавший из его рук жезл империя подберет кто-то другой. Все они, еще не смывшие со своих рук нашу кровь, получат гражданство. Зачем мы воюем, если война не нужна? Нам, наследникам троянцев, суждено столкнуться с изменниками в наших собственных рядах. Нам, римлянам, не италикам. А он постарается, чтобы они стали римлянами. Он и ему подобные уничтожат все, на чем стоит Рим. Их Рим уже не будет Римом их предков, не будет моим Римом. Этот погибший италийский сад здесь, во Фрегеллах, – вот мой Рим, Рим моих предков, у него есть силы растить на непокорных улицах цветы, давать им распускаться под гудение пчел и пение птиц.

Сулла не знал, чем вызваны навернувшиеся слезы – то ли бьющим в глаза солнцем, то ли острыми камнями под ногами. Но сквозь влагу он различил приближающуюся, растущую с каждым шагом фигуру – римского полководца, идущего навстречу другому римскому полководцу. Сначала фигура чернела в мареве, потом панцирь и шлем засверкали на солнце. Гай Марий! Италик Гай Марий.

Сулла захлебнулся рыданием, сердце у него в груди замерло в ожидании. Он остановился.

– Луций Корнелий.

– Гай Марий.

Они стояли друг перед другом. Потом Марий сделал шаг вперед, встал рядом с Суллой и развернулся. Они молча побрели рядом. Марий первым откашлялся, сдерживать эмоции он был не в силах.

– Полагаю, Луций Юлий приближается к Эсернии? – спросил он.

– Да.

– Ему бы в Кратерный залив, отбивать Помпеи и Стабии. Отацилий обзавелся новобранцами и строит новый флот. У сената военный флот всегда стоит на последнем месте. Но сейчас, как я слышал, сенат намерен сколотить из всех годных к воинской службе вольноотпущенников особый корпус, который будет стеречь берега Верхней Кампании и Нижнего Лация и ставить гарнизоны в тамошних городах. Благодаря этому Отацилий сможет забрать все теперешнее береговое ополчение в свой флот.

– Любопытно, когда отцы-законодатели собираются огласить это решение, – проворчал Сулла.

– Кто знает? Но, по крайней мере, разговор об этом идет.

– Чудеса!

– Я слышу в твоем тоне горечь. Луций Юлий тебя бесит? Я не удивлен.

– Да, Гай Марий, мне и впрямь горько, – тихо ответил Сулла. – Я гулял по этой прекрасной дороге, размышляя об участи Фрегелл и о будущей участи нынешних наших врагов, италиков. Можешь себе представить, Луций Юлий надумал внести закон о предоставлении римского гражданства всем италикам, не вступившим в войну с Римом. Как тебе это нравится?

Гай Марий чуть не споткнулся, потом его походка обрела прежнюю величавую мерность.

– Когда? Прежде, чем подступить к Эсернии, или после?

– После.

– И теперь ты вопрошаешь богов, чему служат все эти бои? – спросил Марий, угадав мысли Суллы. Хохотнув, он продолжил: – Что ж, я люблю воевать, ничего не поделать. Будем надеяться, что после еще одного-двух сражений сенат и народ Рима полностью растеряют свою решимость. Каков поворот! Лучше бы мы подняли из могилы Марка Ливия Друза. Подумать только, всего этого можно было избежать! Казна была бы полна, а не пуста, как голова дурака, а на полуострове процветали бы мирные, счастливые, довольные римляне. И все законным путем!

– Да.

Они молча дошли до остатков форума Фрегелл, где среди травы и цветов торчали редкие обломки колонн и остатки лестниц, ведшие в никуда.

– У меня есть для тебя работенка, – сказал Марий, садясь на камень. – Хочешь, стой в тени, хочешь, присядь рядом со мной. Не тушуйся, Луций Корнелий! Да сними ты свою шляпу, позволь взглянуть тебе в глаза!

Сулла послушно отошел в тень и послушно снял шляпу, но говорить не стал, садиться тоже.

– Не сомневаюсь, что ты гадаешь, зачем я встретил тебя во Фрегеллах, а не стал ждать в Реате.

– Полагаю, в Реате я тебе не нужен.

Раздался громкий смех.

– От тебя ничего не скроешь, правда, Луций Корнелий? Ты прав. В Реате ты мне не нужен. – Он посерьезнел. – Но я не хотел излагать свои планы в письме. Чем меньше людей будут знать, что тебе предстоит делать, тем лучше. Не то чтобы у меня были причины подозревать, что в палатке Луция Юлия завелся шпион, просто проявляю осторожность.

– Единственный способ сохранить тайну – никому ничего не говорить.

– То-то и оно. – Марий так усиленно запыхтел, что скрипнули ремни и звякнули пряжки на его кирасе. – Здесь, Луций Корнелий, ты свернешь с Латинской дороги. Пойдешь вверх вдоль Лириса, к Соре, там повернешь вместе с Лирисом и дойдешь до его истока. Иными словами, я хочу отправить тебя на южный склон водораздела, туда, где до Валериевой дороги тебе останется несколько миль.

– Свой маневр я понимаю. Как насчет твоего?

– Пока ты будешь идти в верховья Лириса, я пройду от Реате к западному перевалу на Валериевой дороге. На саму дорогу я выйду у Карсиол. Город лежит в руинах, но в нем, как мне доносят лазутчики, засели враги – марруцины под командованием Герия Азиния. При возможности я навяжу ему бой за Валериеву дорогу перед перевалом. В это время ко мне подойдешь ты – но с южной стороны.

– Южнее водораздела, незаметно для противника, – подхватил заинтересовавшийся Сулла.

– Верно. Убивай всех, кого увидишь. То, что я стою севернее Валериевой дороги, будет известно настолько хорошо, что ни марруцинам, ни марсам не придет в голову, что с южного фланга к ним подкрадывается еще одна армия. Я постараюсь приковать все их внимание к своим перемещениям. – Марий улыбнулся. – Ты-то, известное дело, идешь с Луцием Юлием к Эсернии.

– Ты остался прежним полководцем, Гай Марий.

Свирепые карие глаза сверкнули.

– Надеюсь! Потому что, Луций Корнелий, должен сказать тебе прямо: если я утрачу полководческие способности, то в этом столкновении заменить меня будет некому. Мы дадим гражданство тем, кто поднял на нас меч, на поле боя.

Как ни хотелось Сулле поговорить о гражданстве, новая животрепещущая тема взяла верх.

– А я? – не сдержался он. – Полководцем могу быть я.

– Можешь, конечно можешь! – утешил его Марий. – Нисколько этого не отрицаю. Но согласись, Луций Корнелий, верховное командование не в твоей крови.

– Можно этому выучиться, – не сдавался Сулла.

– Да, можно. Ты и выучился. Но если этого нет в крови, Луций Корнелий, то тебе не подняться выше просто хорошего командира. – Говоря так, Марий не сознавал, что ранит собеседника. – Иногда просто хорошего командования оказывается мало, нужно вдохновение. А это либо есть, либо нет.

– Однажды, – задумчиво молвил Сулла, – Рим лишится тебя, Гай Марий. И тогда – увидим, что будет тогда! Верховное командование окажется в моих руках.

Марий все еще не понимал, что у Суллы на уме, и только весело фыркнул:

– Будем надеяться, Луций Корнелий, что, когда этот день настанет, Риму будет нужен всего лишь хороший полководец. Ты согласен?

– Как скажешь, – ответил Луций Корнелий Сулла.

Сильнее всего Суллу раздражало то, что план Мария был безукоризненным. Со своими двумя легионами Сулла добрался до Соры, не натолкнувшись на неприятеля, потом произошла небольшая стычка с отрядом пиценов Тита Геренния, который был разбит. Между Сорой и истоком Лириса Сулле попадались только латинские и сабинские крестьяне, приветствовавшие его появление с такой искренней радостью, что он воздерживался от выполнения приказа Мария убивать всех встречных. Прятавшиеся у Соры пицены могли бы сообщить, что видели его, но он просто обманул их, сказав, что сюда его направил Луций Цезарь, с которым он воссоединится позже восточнее ущелья Мелфы. Сулла надеялся, что остатки пиценов Тита Геренния и пелигны поджидают его вовсе не там, куда он идет.

Постоянно поддерживая связь с Марием, Сулла знал, что тот, как и обещал, вышел за Карсиолами на Валериеву дорогу. Там закипел бой с марруцинами Герия Азиния, окончившийся для них сокрушительным поражением, потому что Марий обманул их, сначала сделав вид, что не готов к бою. Погиб и сам Герий Азиний, и бо́льшая часть его армии. Выйдя к западному перевалу уже совершенно беспрепятственно, Марий повел на Альбу-Фуценцию четыре легиона уверенных в победе воинов – как они могли проиграть, ведомые старым Арпинским Лисом? Вкусив крови, они жаждали еще.

Два легиона Суллы двигались параллельно Марию по Валериевой дороге до тех пор, пока разделявший их водораздел не сменился марсийским нагорьем вокруг Фуцинского озера; но и там Сулла не подходил к Марию ближе чем на десять миль, успешно прячась. За это он благодарил пристрастие марсов к производству собственного вина, невзирая на мало пригодную для этого местность. К югу от Валериевой дороги тянулись сплошные виноградники, представлявшие собой маленькие участки, защищенные высокими каменными изгородями от холодных ветров, дувших с гор как раз во время цветения винограда, когда насекомым для опыления требовалось безветрие. Здесь Сулла уже убивал всех, кто попадался у него на пути, – в основном это были женщины и дети: все мужчины из приозерных селений и ферм, кроме стариков, ушли в армию.

Он узнал о завязавшемся бое между Марием и марсами благодаря северному ветру, принесшему в виноградники такие отчетливые звуки сражения, что казалось, будто все происходит где-то рядом, у них под носом. Еще на заре гонец сообщил Сулле, что днем грянет бой. Сулла выстроил свои силы за десятифутовыми изгородями, линией глубиной в восемь рядов, и стал ждать.

Часа через четыре после того, как начался, судя по звукам, бой, через каменные изгороди стали перелезать марсы, падавшие прямо на обнаженные мечи легионеров Суллы, жаждавших принять участие в сражении. Кое-где отчаявшиеся марсы вступали в бой, но порядкам Суллы нигде не грозила опасность.

«Как всегда, Гай Марий отвел мне роль своего прислужника, – думал Сулла, наблюдая с бугорка за происходящим. – Он все это задумал, разработал стратегию, предложил тактику, его воля предрешила успех. Я всего лишь стою по другую сторону жалкой стенки и подбираю остатки, как голодный – объедки. Как хорошо он знает себя – и как хорошо изучил меня!»

Когда порученная ему часть боя осталась позади, Сулла сел на мула и, далекий от ликования, потрусил кружным путем на Валериеву дорогу, чтобы доложить Гаю Марию, что все прошло строго по плану и что всех до одного участвовавших в бою марсов настигла смерть.

– Я столкнулся с самим Силоном! – сообщил, вернее, проревел Марий, всегда переходивший после боя на радостный рев. Хлопнув своего бесценного помощника по спине, он повел его в командирскую палатку. – Вообрази, они спали! – ликовал он. – А почему? Потому что здесь они дома! Я обрушился на них, как гром с небес! Похоже, им не приходило в голову, что Азиния могут разбить. Никто им об этом не сообщил, они знали только, что он движется, раз я вышел наконец из Реате. И тут из-за угла являюсь я! Они выступали на помощь Азинию. Я отошел подальше, как будто не собирался ввязываться в бой, поставил людей в каре и притворился, что намерен обороняться, а не нападать. «Раз ты такой великий полководец, Гай Марий, то сразись со мной!» – крикнул с коня Силон. «Раз ты такой великий полководец, Квинт Поппедий, так сделай меня!» – крикнул я в ответ.

Мы так и не узнаем, что он собирался предпринять, потому что его люди клюнули, закусили удила и бросились в атаку, не дожидаясь его приказа. Чем облегчили мою задачу. Я знаю, что и когда делать, Луций Корнелий, а Силон нет. Почему я говорю это в настоящем времени? Потому что он ушел невредимым. Когда его люди запаниковали и дрогнули, он развернул коня и пустил его галопом на восток. Вряд ли он остановится, пока не доберется до Мутила. А я заставил марсов отступать в одном направлении – через виноградники. Я знал, что там их поджидаешь ты. Так и вышло.

– Отлично сработано, Гай Марий, – сказал Сулла, ничуть не покривив душой.

На пиру в честь победы кроме Мария, Суллы и их подчиненных присутствовал и Марий-младший, сиявший от гордости за отца, чью науку начинал осваивать. «Только этого щенка здесь недоставало!» – подумал Сулла и отвернулся.

Бой повторился – теперь в рассказах, причем занял больше времени, чем на деле; но постепенно, когда вина в амфорах плескалось гораздо меньше, разговор неизбежно перешел на политику. Темой стал грядущий закон Луция Цезаря, оказавшийся для подчиненных Мария неожиданностью, потому что он не говорил им о своей беседе с Суллой во Фрегеллах. Все реагировали по-разному, но сама уступка ни у кого не вызвала одобрения. Здесь сидели солдаты, мужчины, воевавшие уже полгода, тысячами терявшие товарищей, а главное, считавшие, что слабоумные трусы в Риме не дают им возможности победить. Засевшую в Риме знать здесь уподобляли высохшим девам-весталкам, самой суровой критике подвергался Филипп, а за ним следом и Луций Цезарь.

– Юлии Цезари – породистые неврастеники! – грохотал багровый Гай Марий. – Жаль, что старшим консулом в этом кризисе оказался один из них. Я знал, что он даст слабину.

– Послушать тебя, Гай Марий, мы не должны делать италикам никаких уступок, – сказал Сулла.

– Да, я против уступок, – подтвердил Марий. – Пока не грянула война, я был другого мнения. Но народ, объявивший себя врагом Рима, – мой враг. Враг навсегда.

– И мой, – сказал Сулла. – Однако если Луцию Юлию удастся убедить сенат и народное собрание принять его закон, то это уменьшит вероятность перехода на сторону наших врагов Этрурии и Умбрии. Как я слышал, подстрекатели есть и там.

– Верно. Потому-то Луций Катон Лициниан и Авл Плотий увели войска Секста Юлия: Плотий – в Умбрию, Катон Лициниан – в Этрурию, – сказал Марий.

– Чем сейчас занят Секст Юлий?

На это, бесцеремонно вступив в разговор, ответил Марий-младший:

– Лечится в Риме от болезни груди, как написала мне в последнем письме мать.

Если бы Сулла мог, он бы прикончил этого щенка одним взглядом. Если ты всего лишь контубернал, не встревай, пусть твой папаша даже главнокомандующий!

– Кампания в Этрурии, без сомнения, сильно поможет избранию Катона Лициниана консулом на следующий год, – сказал Сулла. – Если, конечно, он не ударит в грязь лицом. А он, думаю, не ударит.

– И я того же мнения, – сказал Марий, икая. – Дел-то с гулькин нос, как раз для такого гульки, как Катон Лициниан.

Сулла усмехнулся:

– Ты от него не в восторге, Гай Марий?

Марий заморгал:

– А ты?

– Еще чего! – Сулла решил, что с него довольно вина, и перешел на воду. – Что теперь делать нам? На носу сентябрь, мне скоро назад в Кампанию. Я бы хотел использовать оставшееся время с максимальной пользой.

– Не могу поверить, что Луций Юлий позволил Эгнацию обмануть его в ущелье Мелфы! – опять вмешался Марий-младший.

– Ты еще не вырос, мальчик мой, чтобы постигнуть людскую дурость, – сказал Марий, скорее одобряя, чем осуждая, выскочку. Обращаясь к Сулле, он продолжил: – На Луция Юлия теперь нет никакой надежды: он во второй раз уполз обратно в Теан Сидицийский, положив четверть своей армии. Так зачем тебе туда спешить, Луций Корнелий? Держать Луция Юлия за руку? Там и без тебя полно желающих этим заниматься. Лучше пойдем вместе на Альбу-Фуценцию. – И он издал звук, похожий и на смех, и на отрыжку.

Сулла замер.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – хрипло спросил он.

Марий только что сидел багровый, а тут посерел. Но он быстро пришел в себя и как ни в чем не бывало расхохотался:

– Отлично, Луций Корнелий, учитывая, что это был за день! Вот я и говорю: освободим Альбу-Фуценцию, а потом прогуляемся по Самнию. Ты не против? Пускай Секст Цезарь осаждает Аскул-Пиценский, а мы подразним самнитского быка. Осада – скучное занятие, это не по мне. – Он пьяно хихикнул. – Разве не заманчиво нагрянуть в Теан Сидицийский, неся в своей тоге подарочек Луцию Юлию – город Эсернию? Представляешь его благодарность?

– Представляю, еще как, Гай Марий.

Компания разбрелась. Сулла и Марий-младший увели Гая Мария и уложили в постель. Марий-младший удалился, бросив мстительный взгляд на Суллу, который задержался рядом с бесформенной массой на кровати, пристально в нее вглядываясь.

– Луций Корнелий… – проговорил Марий, растягивая слова. – Утром разбуди меня, только приходи один. Мне надо потолковать с тобой с глазу на глаз. Сейчас не смогу, перебрал вина.

– Выспись, Гай Марий. Утром так утром.

Но утром все сложилось иначе. Когда Сулла – ему тоже нездоровилось – приплелся в командирскую палатку, масса на кровати выглядела точно так же, как с вечера. Нахмурившись, он быстро подошел вплотную к кровати, гоня страшное предчувствие. Нет, то был не страх, что Марий умер: его шумное дыхание было слышно издали. Но, опустив глаза, Сулла увидел жалкое подергивание его правой руки, вцепившейся в одеяло, и живые, вытаращенные глаза Мария, кричавшие об ужасе, граничившем с безумием. Вся его левая сторона, от обвисшей щеки до дряблой ступни, окаменела, разбитая параличом. Лесной гигант безропотно рухнул, не сумев отразить коварное нападение неслышно подкравшейся судьбы.

– Удар… – пробормотал Марий.

Рука Суллы сама по себе стала гладить потные волосы. Теперь гигант заслуживал любви, теперь он не стоял у него на пути.

– Бедный, бедный старый друг! – Сулла прижался щекой к щеке Мария, ощутил губами вкус его слез. – Бедный старик! Теперь-то тебе крышка.

Ответ прозвучал в следующую же секунду. Слова было трудно разобрать, но смысл их был кристально ясен, Сулла ощутил его всем своим лицом, прижатым к лицу мученика.

– Еще не – крышка… Семь – раз.

Сулла отшатнулся, словно Марий встал со своего одра и ударил его. Но, утирая собственные слезы, он не смог подавить короткий, сразу оборвавшийся смешок.

– Насколько я понимаю, Гай Марий, тебе конец!

– Еще – не – конец, – упрямо отозвался Марий, глядя на него уже без страха, ясными глазами. – Семь – раз.

Одним прыжком Сулла очутился у занавеса, отделявшего заднюю часть палатки от передней, и позвал на помощь таким отчаянным голосом, словно за ним гналась свора псов из подземного царства мертвых.

Только после ухода всех военных врачей, убедившись, что Марий уложен со всеми мыслимыми удобствами, Сулла собрал тех, кто толпился перед палаткой, куда никого не пускал горестно рыдавший Марий-младший.

Местом собрания был назначен форум лагеря, чтобы рядовые видели, что их командиры не бездействуют; постигшая Мария беда ни для кого не была тайной, и не один Марий-младший проливал слезы.

– Командование переходит ко мне, – объявил Сулла дюжине собравшихся вокруг него людей.

Никто не возражал.

– Мы немедленно, прежде чем известие дойдет до Силона и Мутила, возвращаемся в Лаций.

На это уже последовало возражение – из уст Марка Цецилия, именуемого Корнутом.

– Как же так? – гневно крикнул он. – До Альбы-Фуценции нет и двадцати миль, а ты говоришь, что нам надо развернуться и уйти?

Сулла, поджав губы, широко повел рукой, указывая на стоявших вокруг кучками солдат, наблюдавших за происходящим и утиравших слезы.

– Взгляни на них, дурень! – крикнул он. – Им теперь не до драки! Сейчас наша задача, Корнут, увести их в безопасное место и утешить, а потом найти другого полководца, к которому они будут питать хотя бы десятую часть той любви, которую испытывают к Марию.

Корнут открыл было рот, чтобы возразить, но, не найдясь, только беспомощно пожал плечами.

– Кто еще желает говорить? – спросил Сулла.

Желающих не оказалось.

– Значит, решено. Снимаемся с места, живо! Я уже отправил приказ своим легионам на той стороне виноградников. Они будут ждать нас дальше на дороге.

– А как же Гай Марий? – подал голос Лициний-младший. – Если мы станем его тормошить, он может умереть.

От хохота Суллы всех пробрала дрожь.

– Гай Марий? Его и жертвенным топором не убить, сынок! – Видя, как действуют на собравшихся его слова, он совладал с эмоциями, прежде чем продолжить. – Не бойтесь, друзья! Гай Марий сам заверил меня два часа назад, что я вижу его не в последний раз. И я поверил ему! Поэтому мы берем его с собой. От желающих нести его носилки не будет отбоя.

– Мы все идем в Рим? – робко спросил Лициний-младший.

Только теперь, окончательно взяв себя в руки, Сулла понял, насколько напуганы и растеряны все эти люди; но все они знатные римляне и потому взвешивают каждое его слово, оценивают все с высоты собственного положения. Они имели право на то, чтобы он обращался с ними нежно, как с новорожденными котятами.

– Нет, в Рим идут не все. – Ни в голосе, ни в манере Суллы не было ни капли снисхождения. – В Карсиолах командование армией примешь ты, Марк Цецилий Корнут. Ты встанешь лагерем перед Реате. Мы с сыном Гая Мария повезем его в Рим. Нас будут сопровождать пять когорт.

– Что ж, Луций Корнелий, раз такова твоя воля, то, полагаю, так тому и быть, – молвил Корнут.

Впившийся в него взгляд невиданных светлых глаз был подобен тысяче ядовитых жал.

– Ты прав, Марк Цецилий, все так и будет, – произнес Сулла вкрадчиво, почти ласково. – И если моя воля будет нарушена хотя бы в малом, то, не сомневайся, ты пожалеешь, что родился на свет! Это понятно? Тем лучше! Теперь за дело!

– Чего еще тут ждать? – обратился Гай Марий к юному Цезарю, с которым они делали следующий круг по садику перистиля. – Разумеется, ростовщики замели следы.

– Вот и Луций Декумий то же говорит.

Марий остановился.

– И часто ты беседуешь с этим негодяем, Цезарь? – сердито спросил Марий.

– Да, Гай Марий. Он как никто знает все обо всем.

– По большей части о том, что не предназначено для твоих ушей, готов поклясться.

Цезарь только хмыкнул:

– Мои уши росли в Субуре, как и я сам. Вряд ли что-то может оскорбить мой слух.

– Дерзкий мальчишка! – Тяжелая правая рука отвесила мальчику невесомый подзатыльник.

– Этот сад стал нам тесен, Гай Марий. Если ты и правда хочешь, как встарь, пользоваться левой рукой и ногой, нам надо ходить больше и быстрее. – Эти слова были произнесены твердо и веско, тоном, не допускавшим возражений.

Но не тут-то было.

– Я не покажусь в Риме в таком состоянии, – взревел Гай Марий.

Цезарь отпустил руку, которой крепко держал Мария, и великий человек заковылял дальше сам. Когда перспектива падения казалась уже неизбежной, мальчик подлетел к нему и с неправдоподобной легкостью подхватил грузное тело. Марий не переставал поражаться силе своего маленького поводыря и умению точно угадывать, что, как и когда нужно делать.

– Гай Марий, я не зову тебя дядей с тех пор, как начал ходить сюда, потому что удар, который ты пережил, сделал нас почти равными. Твое dignitas уменьшилось, мое же возросло. Мы равны. Но кое в чем я точно тебя превосхожу, – сказал мальчик без всякого страха. – Моя мать упросила меня, да и я сам думал, что смогу помочь великому человеку, – вот почему я жертвую своим свободным временем и навещаю тебя, чтобы ты вновь начал ходить и не умирал от скуки один. Ты отказался лежать и слушать, как я тебе читаю. Все твои истории я уже слышал. Я знаю каждый цветок, каждый куст, каждую сорную травинку в этом саду. И скажу тебе прямо: этот сад стал нам слишком тесен. Завтра мы выйдем из дома и дойдем до спуска Банкиров. Можем подняться вверх, к Марсову полю, можем спуститься вниз, к Фонтинальским воротам, – мне все равно, но завтра мы выйдем из дома.

Грозные темные глаза заглянули в безмятежные голубые: как ни пытался Марий отвлечься от этого впечатления, всякий раз, видя глаза Цезаря, он вспоминал другие, похожие. Глаза Суллы. Так бывает, когда во время охоты прямо на тебя выйдет вдруг огромная кошка и глаза ее сверкнут не желтым кошачьим, а бледным голубым пламенем, которое едва сдерживает тонкое черное кольцо. Таких кошек считают обитателями потустороннего мира. Может, и такие люди приходят оттуда?

Поединок характеров закончился ничьей: ни один не отвел взгляда.

– Я не пойду, – сказал Марий.

– Пойдешь.

– Боги накажут тебя, Цезарь! Я не поддамся мальчишке! Неужели так трудно быть чуть более дипломатичным?

Непокорные глаза посмотрели на него с искренним недоумением. Нет, ничего общего с Суллой: никогда его взгляд не бывал таким живым и привлекательным.

– В разговоре с тобой, Гай Марий, дипломатии нет места, – ответил Цезарь. – Оставим увертки дипломатам. К счастью, ты и сам не дипломат. Каждый знает, на каком он свете, когда имеет дело с Гаем Марием. И это мне в тебе нравится.

– Значит, отказа ты не примешь, мальчик? – поинтересовался Марий. Он чувствовал, что сдается. Сначала сталь клинка, теперь бархатная перчатка. Каков тактик!

– Да, ты прав, я не принимаю отказа.

– Хорошо, дай мне посидеть теперь. Если мы собираемся завтра выходить, то сейчас мне надо отдохнуть. – Марий прочистил горло. – А что, если завтра меня донесут в паланкине до Прямой улицы? А вот уже оттуда мы пойдем пешком куда пожелаешь?

– Если мы и заберемся так далеко, Гай Марий, то только на собственных ногах.

Некоторое время они молчали, мальчик сидел совершенно неподвижно. Он довольно быстро понял, как Марию ненавистно всякое ерзание, и когда он рассказал об этом матери, та просто ответила, что если уж это так, то ничего не поделаешь, придется научиться сидеть смирно, – это пригодится в жизни. Да, он мог, пожалуй, вить веревки из Гая Мария, но мать была сильнее его.

То, что от него требовали, не пришлось бы по вкусу ни одному мальчику его лет. Каждый день после занятий с Марком Антонием Гнифоном он, вместо того чтобы шататься по улицам с Гаем Марцием, приятелем, который жил на первом этаже материнского дома, шел в дом Гая Мария развлекать старика. На себя у него не оставалось ни минуты, потому что мать не позволяла ему забыть о его обязанностях – ни на день, ни на час, ни на секунду.

– Это твой долг, – говорила Аврелия в тех редких случаях, когда он приставал к ней, умоляя позволить ему пойти с Гаем Марцием на Марсово поле посмотреть на что-нибудь интересное: как выбирают боевых коней к Октябрьским скачкам или как гладиаторы, нанятые для участия в похоронах, отрабатывают торжественный шаг.

– Но у меня всегда будет какой-нибудь долг! – говорил он. – Неужели нельзя хоть на минуту забыть о нем?

– Нет, Гай Юлий, – отвечала Аврелия. – Долг будет всегда с тобой, каждая минута жизни, каждый вздох подчинены ему. Им нельзя пренебречь, потакая своим желаниям.

Поэтому он шел к дому Гая Мария, шел ровным быстрым шагом, с улыбкой пробирался сквозь толпу на шумных улицах Субуры, то и дело приветствуя прохожих. На Аргилете он чуть прибавлял шагу, чтобы не поддаться искушению заглянуть в какую-нибудь книжную лавку. Все это были плоды терпеливых, но суровых уроков, которые преподала ему мать: никогда не сидеть без дела, никогда не шататься с праздным видом, никогда не потакать себе ни в чем, даже если речь идет о книгах, быть приветливым и вежливым со всеми.

Иногда, до того как постучаться в двери Гая Мария, он взлетал по ступенькам Фонтинальской башни на самый верх и застывал там, глядя вниз, на Марсово поле. Он мечтал быть там, с другими мальчишками, рубиться деревянным мечом, задать жару какому-нибудь надутому задире, воровать редиску с полей рядом с Прямой улицей – жить полной событий и приключений жизнью римского подростка. Он мог бы смотреть на это поле часами, но вместо этого поворачивался, легко сбегал по ступенькам башни и оказывался у дверей Гая Мария куда раньше, чем кто-нибудь мог заметить его опоздание.

Дверь ему обычно открывала его тетка, Юлия. И Гай Юлий Цезарь любил ее: для него у нее всегда находилась улыбка и поцелуй. Как сладок был этот поцелуй! Его мать этого обычая не одобряла, говорила, это слишком уж по-гречески, только подрывает устои и развращает душу. К счастью, Юлия этого мнения не разделяла. Когда она наклонялась, чтобы поцеловать его в самые губы, он прикрывал глаза и втягивал столько воздуха, сколько вмещали легкие, – лишь бы не упустить ни частички ее запаха. Через много лет после ее смерти Гаю Юлию Цезарю, уже зрелому мужчине, доведется как-то раз уловить смутный аромат ее духов, исходящий от другой женщины, и слезы брызнут у него из глаз сами собой.

Юлия всегда сообщала ему о домашних происшествиях: «Сегодня он не в духе», «К нему заглянул один приятель, и он в отличном настроении» или «Он решил, что ему хуже, и захандрил».

Во второй половине дня Цезаря отсылали передохнуть в комнату Юлии, пока она сама кормила обедом мужа. Мальчика тоже ждал обед, которым можно было наслаждаться, удобно устроившись на ложе со свитком в руке – дома такого ему не позволяли, – и он с головой уходил в деяния героев, зачитывался стихами. Слова зачаровывали его. Они заставляли его сердце то падать, то воспарять, то бешено колотиться. Временами, когда он замирал над свитком Гомера, воображение переносило его в мир куда более реальный, чем тот, в котором он жил.

«И даже в смерти все в нем было прекрасно», – повторял он про себя снова и снова описание погибшего юного воина, такого храброго, такого благородного и такого совершенного – не важно, был ли то Ахилл, Патрокл или Гектор, – что даже в смерти он оставался победителем.

Но потом раздавался голос Юлии или слуга стучал в дверь сказать, что его зовут, и тогда без раздражения и злости он тотчас откладывал книгу и взваливал на плечи груз долга.

А Гай Марий был тяжелым грузом. Он был стар: когда-то подтянутый, он вдруг разжирел, а теперь опять похудел, отчего его кожа свисала тяжелыми складками, паралич обезобразил левую сторону лица так, словно по ней прошел какой-то жуткий оползень, выкорчевывая все живое. Да и глаза были страшные. Он, видимо, не замечал, что из левого уголка рта теперь постоянно тянулась тонкая струйка слюны. Она сбегала до самой туники, оставляя на ней мокрый след. Иногда он срывался. Больше всего доставалось его злополучному сторожевому щенку – единственному человеку, который настолько изучил его за это время, что можно было дать себе волю и выплеснуть накопившуюся ярость. Временами он принимался плакать и плакал, пока слезы не смешивались со слюной и из носа не начинало течь. Иногда начинал смеяться над какой-нибудь непристойной шуткой так, что стены ходили ходуном. Тогда в комнату вплывала Юлия, как всегда с улыбкой, и ласково выпроваживала Цезаря домой.

Поначалу мальчик чувствовал себя беспомощным, не знал, что и как ему делать. Но это был удивительный ребенок, и вскоре он научился управляться с Гаем Марием. У него не было выбора, ведь иначе он не выполнил бы поручение, которое дала ему мать, – происшествие столь невообразимое, что он даже не мог представить себе его последствия. Он обнаружил, что характер его не безупречен. Он был нетерпелив, хотя уроки, преподанные ему матерью, научили его искусно маскировать этот недостаток. В результате он уже сам не мог отличить истинное смирение от ложного. Брезглив он не был и вскоре привык не замечать струйку слюны, бегущую изо рта Мария. Зато он был сметлив, и природный ум подсказывал ему, что надо делать. Никто не говорил ему этого, поскольку никто, даже врач, не понимал того, что было ясно мальчишке: Гая Мария необходимо заставить двигаться. Заставить поверить, что он сможет вернуться к нормальной жизни.

– И чем еще поделился с тобой Луций Декумий или какой-нибудь другой субурский негодяй? – спросил Марий.

От неожиданности мальчик подпрыгнул – его мысли бесцельно блуждали где-то совсем далеко.

– Ну, я сложил кое-что в уме, и, думаю, я прав.

– Что же?

– Это насчет того, почему консул Катон решил оставить Самний и Кампанию Луцию Корнелию, а сам занял твое место на марсийском театре.

– Ого! Ну и что же ты думаешь, Цезарь?

– Я думаю, это из-за того, что Луций Корнелий, насколько я могу судить, принадлежит к особому роду людей, – серьезно сказал Цезарь-младший.

– К какому же роду?

– Он из тех, кто внушает страх.

– Да, это он умеет!

– Он не мог не знать, что ему никогда не получить южного театра. Там командует консул. Поэтому он не стал утомлять себя ненужными спорами. Он просто подождал, пока консул Катон прибудет в Капую, а потом посмотрел на него так, что консул перепугался до смерти и предпочел держаться как можно дальше от Кампании.

– Ну и кто же дал тебе пищу для размышлений?

– Луций Декумий. И мать.

– Да уж, она-то знает, – таинственно заметил Марий.

Цезарь нахмурился, метнул в его сторону косой взгляд и пожал плечами:

– Раз уж Луций Корнелий получил командование и не найдется того безумца, который стал бы ему мешать, он должен добиться успеха. Я считаю его очень способным военачальником.

– Но не таким способным, как я, – всхлипнул Марий.

– Только не надо опять жалеть себя, Гай Марий! – набросился на него мальчик. – Ты поправишься и опять сможешь командовать, особенно если мы когда-нибудь выберемся из этого глупого сада.

Такого натиска Марий не выдержал и поспешил переменить тему:

– А что болтают твои субурские сплетники об успехах консула Катона на марсийском театре? – спросил он, фыркая. – Никто не говорит мне, что там делается, – они думают, меня это может расстроить! А ведь больше всего меня расстраивает неизвестность. Если ты мне не расскажешь, меня разорвет от злости!

– Сплетники болтают, – ухмыльнулся Цезарь, – что с первой минуты в Тибуре консула ждали неприятности. Помпей Страбон увел с собой твоих солдат – на такое он мастак! То есть в распоряжении консула Луция Катона остались одни лишь новобранцы – крестьяне из Умбрии и Этрурии, которые только что получили римское гражданство. Что с ними делать, не знает ни он сам, ни даже его легаты. Поэтому перво-наперво он объявил общевойсковой сбор. И что же? Начал он с того, что устроил им головомойку. Обзывал их идиотами и деревенщинами, кретинами и варварами, жалкой кучкой червей, кричал, что не привык воевать с таким сбродом, что все они сдохнут, если не возьмутся за дело с должным рвением, – и так далее и тому подобное.

– Ну просто второй Луп или Цепион! – не веря своим ушам, воскликнул Марий.

– Как бы то ни было, среди тех, кого собрали в Тибуре слушать всю эту муть, оказался приятель Луция Декумия. Зовут его Тит Тициний. Он ветеран, ушел на покой центурионом. Ты сам выделил ему земельный надел в Этрурии после Верцелл. Он говорит, что сослужил тебе как-то отличную службу.

– Да, я хорошо его помню. – Марий попытался улыбнуться, заливая все слюной. Цезарь тут же достал «Мариев утиральник», как он называл эту тряпицу, и аккуратно вытер ему рот.

– Он часто наведывался в Рим и останавливался у Луция Декумия, потому что любил послушать сплетни о делах на Форуме. Но с началом войны Тит Тициний вернулся в строй – обучать новобранцев. Он долгое время служил в Капуе и в начале года был командирован в помощь консулу Катону.

– Я полагаю, у Тита Тициния и других центурионов не было возможности заняться новобранцами, пока консул Катон метал громы и молнии в Тибуре?

– Разумеется. Но консул не подумал избавить центурионов от своих речей. И именно так он и попал в беду. Тит Тициний настолько рассвирепел, слушая, как Катон оскорбляет всех направо и налево, что в конце концов нагнулся, подобрал большой ком земли и запустил им в консула! Секунду спустя комья земли полетели в Катона со всех сторон. Он стоял по колено в грязи, а его солдаты были на грани. – Мальчик хихикнул и воодушевленно продолжил: – Так он и стоял – побит, потоплен и повержен.

– Хватит играть словами. Продолжай!

– Извини, Гай Марий.

– И что же было дальше?

– Консул не пострадал, зато, как он рассудил, пострадали его dignitas и auctoritas. Да и власть его была поставлена под сомнение. А с этим он не мог смириться. И вместо того, чтобы забыть об этом происшествии, он заковал Тита Тициния в цепи и отослал в Рим с письмом, в котором требует, чтобы сенат расследовал, не было ли у центуриона умысла поднять мятеж. Тита Тициния привезли сегодня и бросили в камеру в Лаутумии.

Марий попытался подняться.

– Хорошо. Тогда наши планы на завтрашнее утро прояснились, Цезарь-младший, – весело сказал он.

– Пойдем посмотреть, как обернется дело с Титом Тицинием?

– Если слушания будут в сенате, то я – да. Ты же можешь подождать меня у дверей.

Цезарь помог Марию встать на ноги и по выработавшейся привычке тут же занял свое место слева, чтобы поддержать его с этой стороны.

– Мне не придется ждать тебя, Гай Марий. Он предстанет перед плебейским собранием. Сенат не хочет заниматься его делом.

– Ты – патриций, тебе нельзя находиться в комиции во время плебейского собрания. Мне в моем теперешнем состоянии тоже. Поэтому мы найдем хорошее местечко на ступенях сената и насладимся этим представлением оттуда, – сказал Марий. – О, как же мне этого недоставало! Цирковые представления, которые показывают на Форуме, куда лучше всего, что могут выдумать эдилы, устраивая игры!

На следующий день после вступления новых консулов в должность Сулла созвал заседание сената. Наконец-то во время новогодних празднества сенат получил нового принцепса.

Это был Луций Валерий Флакк, «ручной» младший консул Мария, которому выпало занимать свою должность в тот знаменательный год, когда Мария избрали консулом в шестой раз, он перенес первый удар и был не в силах противостоять буйству Сатурнина. Должность была не самая популярная, но существовало столько разных ограничений, прецедентов и предписаний, что соответствовал им только Луций Валерий Флакк. Он был патрицием, главой своей группы сенаторов, консуляром и становился интеррексом чаще, чем любой другой сенатор-патриций. Никто не строил иллюзий о том, что он займет место Марка Эмилия Скавра. Включая самого Флакка.

Перед тем как официально открыть собрание, он пришел к Сулле и начал болтать о трудностях в Малой Азии, но так сумбурны были его мысли, так бессвязна речь, что Сулла решительно отстранил его и сказал, что необходимо совершить ауспиции. Ныне сам авгур, он наблюдал за церемонией вместе с великим понтификом Агенобарбом. Вот и еще один выглядит не очень хорошо, подумал Сулла, вздохнув. Сенат в удручающем состоянии.

С тех пор как Сулла прибыл в Рим в начале декабря, его время было занято не только встречами с друзьями, позированием в мастерской Магия, пустой болтовней, докучливой женой и Гаем Марием. Он знал, что станет консулом, поэтому бо́льшую часть времени проводил за разговорами с теми из всадников, которых уважал или считал наиболее способными, с сенаторами, которые оставались в Риме во время войны, такими как, например, новый городской претор Марк Юний Брут, и с людьми вроде Луция Декумия, представителя четвертого класса и квартального начальника.

Теперь он встал и показал сенату, что он, Луций Корнелий Сулла, их новый лидер, который не потерпит неповиновения.

– Принцепс сената и отцы, внесенные в списки! Я не оратор, – сказал он, стоя совершенно неподвижно перед своим курульным креслом, – так что от меня вам не дождаться изысканных речей. Я представлю вам простое изложение фактов, за которым последует краткое перечисление мер, которые я собираюсь принять, чтобы исправить ситуацию. Вы можете обсуждать эти меры – если сочтете нужным, – но меня увольте. Напоминаю вам: мы еще не одержали в войне окончательной победы. Поэтому я не хочу задерживаться в Риме дольше, чем требуется. Также я предупреждаю вас, что буду сурово расправляться с членами этого досточтимого собрания, которые из тщеславия или эгоизма попытаются помешать мне. Мы не в том положении, чтобы терпеть выходки, подобные тем, что позволял себе Луций Марций Филипп в дни, предшествовавшие гибели Марка Ливия Друза, – надеюсь, ты слушаешь, Луций Марций?

– Мои уши внимают тебе, Луций Корнелий, – процедил Филипп.

Другой человек осадил бы Филиппа едким словцом. Сулла сделал это взглядом. После того как раздались смешки, эти жуткие бледные глаза заметались по рядам в поисках виноватых. Обмен колкостями был подавлен в зародыше, смех резко стих, у каждого нашлась вдруг причина податься вперед с видом крайней заинтересованности.

– Все мы знаем, как тяжело финансовое положение Рима, как плохи дела и частные, и государственные. Городские квесторы сообщили мне, что казна пуста, а трибуны казначейства назвали сумму долга Рима перед различными ремесленными и торговыми предприятиями и частными лицами в Италийской Галлии. Сумма превышает три тысячи серебряных талантов и с каждым днем увеличивается по двум причинам. Во-первых, потому что Риму все еще приходится делать закупки у этих предприятий и частных лиц. Во-вторых, потому что основной долг не выплачен, проценты не уплачены, и мы не всегда можем выплатить проценты по невыплаченным процентам. Торговля в упадке. Те, кто ссудил деньгами частное дело, не могут получить ни долг по ссуде, ни проценты, ни проценты по невыплаченным процентам. А те, кто взял взаймы, находятся в еще худшем положении.

Его взгляд задумчиво остановился на Помпее Страбоне, который сидел в правом переднем ряду рядом с Гаем Марием и, не слишком вникая в суть происходящего, изучал собственный нос. «Вот, – говорили глаза Суллы остальному сенату, – человек, которому следовало бы ненадолго отвлечься от своих военных забав и предпринять что-нибудь, чтобы остановить углубляющийся финансовый кризис, особенно после того, как его городской претор отошел в иной мир».

– Поэтому я прошу сенат разослать консульт во все трибутные, патрицианские и плебейские комиции с просьбой принять lex Cornelia. Таким образом, все должники, римские граждане они или нет, обязаны будут выплатить только простые проценты, то есть проценты по основному долгу в размере, оговоренном обеими сторонами при совершении займа. Взимать же простые проценты, которые будут выше изначально оговоренных, запрещается.

Поднялся ропот, особенно среди заимодавцев, но невидимая угроза, которая исходила от Суллы, не дала ропоту набрать силу. Перед ними стоял истинный римлянин, чей род был известен с дней основания города. У него была воля Гая Мария. Но и что-то от Марка Эмилия Скавра было тоже. И почему-то никому, даже Луцию Кассию, ни на секунду не пришло в голову поступить с Луцием Корнелием Суллой так же, как с Авлом Семпронием Азеллионом. Это был не тот человек, убийство которого можно было замышлять.

– В гражданской войне нет победителей, – невозмутимо продолжил Сулла. – Война, которую мы сейчас ведем, – гражданская. Я считаю, что италики никогда не смогут стать римлянами. Но я римлянин, а значит, уважаю законы, которые совсем недавно сделали италиков римлянами. Нам не достанется трофеев, Рим не получит возмещения ущерба, достаточного для того, чтобы покрыть хотя бы одним слоем серебра пол храма Сатурна.

– Клянусь Поллуксом! И это называется речь? – завертел головой Филипп.

– Помолчи! – прорычал Марий.

– Казна италиков пуста так же, как и наша, – продолжил Сулла, не обратив внимания на эту короткую перебранку. – Новые граждане, которых внесут в наши списки, так же погрязли в долгах и бедны, как и мы, римляне. Надо с чего-то начинать. Объявить всеобщую долговую амнистию невозможно. Но нельзя и уморить должников голодом. Другими словами, будет честно и справедливо пойти навстречу обеим сторонам. И именно это я собираюсь сделать с помощью lex Cornelia.

– А долг Рима перед Италийской Галлией? – спросил Марий. – На него тоже распространится lex Cornelia?

– Разумеется, Гай Марий, – быстро ответил Сулла. – Мы все знаем, что Италийская Галлия богата. Война на полуострове ее не затронула, и Галлия хорошо заработала на ней. Поэтому она вполне может отказаться от сложных процентов. Благодаря Гнею Помпею Страбону, вся Италийская Галлия к югу от Пада теперь принадлежит Риму, а крупные города к северу от реки пользуются латинскими правами. Я считаю, что будет справедливо, если с Италийской Галлией мы станем обращаться так же, как и с любыми другими римскими и латинскими общинами.

– В Италийской Галлии будут не очень-то рады называться клиентами Помпея Страбона после того, как услышат о lex Cornelia, – прошептал с улыбкой Сульпиций Антистию.

Однако закон был восторженно принят большинством голосов.

– Это хороший закон, Луций Корнелий, – голос Марка Юния Брута вдруг прорезал тишину, – но этого недостаточно. Как быть в тех случаях, когда тяжба неизбежна, но ни у одной из сторон нет денег на то, чтобы внести спонсию городскому претору? Хоть суды по банкротствам и закрыты, есть множество случаев, в которых городской претор может самостоятельно вершить суд, не обременяя себя формальным слушанием. Если, конечно, сумма залога внесена. Но по нынешним законам руки городского претора связаны, без спонсии он не может ни заслушать дело, ни принять решение. Могу ли я предложить второй lex Cornelia, который позволит не вносить залог в случаях, касающихся долговых тяжб?

Сулла весело хлопнул в ладоши:

– Именно это я и надеялся услышать, городской претор! Разумные решения досадных проблем! Давайте же примем закон, который оставит внесение спонсии на усмотрение городского претора!

– Ну, если ты собираешься пойти так далеко, почему бы просто не открыть суды по банкротствам? – спросил Филипп, вечно дрожавший при упоминании любого закона, который касался сбора долгов. Он постоянно был в долгах и был известен всему Риму как злостный неплательщик.

– По двум причинам, Луций Марций, – серьезно ответил Сулла, делая вид, что не заметил иронии Филиппа. – Во-первых, у нас недостаточно магистратов для того, чтобы укомплектовать штаты судов, а сенат так оскудел, что найти специальных судей будет сложно, ведь они должны разбираться в законах не хуже преторов. Во-вторых, банкротство – гражданская процедура, и в так называемых судах по банкротству заседают специальные судьи, которые назначаются по решению городского претора. Что возвращает нас к первой причине. Если мы не можем укомплектовать уголовные суды, где нам взять столько судей, чтобы вести куда более разнообразные и сложные гражданские процессы?

– Как лаконично изложено! Благодарю тебя, Луций Корнелий, – ответил Филипп.

– Хватит об этом, Луций Марций. Ты понял меня? Никогда больше так не говори. Никогда.

Разумеется, обсуждение на этом не закончилось. Сулла понимал, что его предложения вызовут споры. Но даже сенаторы-ростовщики протестовали для вида, потому что каждый сообразил, что вернуть хоть какие-нибудь деньги лучше, чем не вернуть ничего, а Сулла не собирался отменять проценты.

– Давайте голосовать, – объявил Сулла, когда решил, что с него хватит этой болтовни.

Подавляющее большинство было на его стороне. Сенат подготовил консульт, в котором приводились положения обоих новых законов, и передал его на рассмотрение народному собранию, – правда, консул мог и сам представить там свои законы, хоть и был патрицием.

Затем претор Луций Лициний Мурена, более известный тем, что разводил пресноводных угрей для пиршеств, чем своей политической деятельностью, внес предложение другого рода: возвратить из ссылки тех, кто был осужден комиссией Вария.

– Сейчас мы даруем гражданство половине Италии, а люди, осужденные за поддержку этой идеи, все еще лишены гражданства! – воскликнул Мурена. – Пришло время им вернуться домой: это именно те римляне, которые нам нужны!

Публий Сульпиций вскочил с места и повернулся к консулу:

– Могу ли я сказать, Луций Корнелий?

– Говори, Публий Сульпиций.

– Я был добрым другом Марку Ливию Друзу, хотя и не поддерживал идею предоставления гражданства италикам. Тем не менее я считаю предосудительным то, как Квинт Варий вершил свой суд. Каждый из нас должен спросить себя, сколько его жертв были осуждены лишь потому, что не нравились ему лично. Однако его комиссия была созвана законным образом и вела дела по закону. Эта комиссия и сейчас еще работает, хотя деятельность ее и переменилась полностью. К тому же это единственный действующий суд. Таким образом, можно заключить, что это законно учрежденный орган, и его решения не должны отменяться. Я уведомляю сенат, что, если будет предпринята хоть одна попытка вернуть из изгнания тех, кто был осужден комиссией Вария, я наложу свое вето, – сказал Сульпиций.

– И я, – поддержал его Публий Антистий.

– Сядь, Луций Лициний Мурена, – мягко сказал Сулла.

Мурена мрачно опустился на свое место. Он был подавлен. Вскоре сенат завершил свое первое заседание под председательством Суллы.

Когда Сулла шел к выходу, его задержал Помпей Страбон:

– Луций Корнелий, позволь перемолвиться с тобой словечком.

– Конечно, – с готовностью сказал Сулла, рассчитывая, что разговор удастся затянуть. Он видел, что Марий караулит его, и хотел любой ценой избежать встречи с ним, однако понимал, что без веской причины сделать этого ему не удастся.

– Как только ты сочтешь, что разрешил финансовые трудности Рима, – начал Помпей Страбон своим бесцветным, но в то же время наводящим ужас голосом, – полагаю, ты перейдешь к назначениям военачальников.

– Да, Гней Помпей, я и впрямь надеюсь перейти к этому, – просто ответил Сулла. – Как ты знаешь, по обычаю, нам следовало обсудить это вчера вместе с назначениями наместников провинций. Однако из моей сегодняшней речи ты, думаю, понял, что я склонен считать эту войну гражданской и хотел бы, чтобы назначение командующих шло своим чередом.

– Да-да, разумеется, – сказал Помпей Страбон, который, видимо, ничуть не был смущен бестактностью своего вопроса. Было понятно, что он представления не имеет о том обычае, на который ссылался Сулла.

– Так что же? – вежливо спросил Сулла. Краем глаза он заметил, что Марий устало плетется к выходу в сопровождении юного Цезаря, который, должно быть, все это время терпеливо ждал его за дверью.

– Если считать войска, которые Публий Сульпиций привел из Италийской Галлии в позапрошлом году, вместе с теми, что Секст Юлий вывел из Африки, – под моим командованием находится десять полных легионов, – сказал Помпей Страбон. – Ты, Луций Корнелий, поймешь меня, как никто, ведь, полагаю, и сам находишься в подобном положении: бо́льшая часть моих легионов не получала жалованья в течение года.

Рот Суллы сложился в горестной улыбке.

– Да, понимаю, Гней Помпей!

– В какой-то степени я погасил этот долг, Луций Корнелий. Солдаты получили все, что мог предложить им Аскул, от мебели до бронзовых монет. Им досталась одежда, женские безделушки, всякая мелочь, до последней приаповой лампы. Да, они были счастливы, как и в других случаях, когда я отдавал им все, что только удавалось. Ничего ценного. Но простым солдатам и этого довольно. Таким способом я смог расплатиться с долгами. – Он замолчал, затем продолжил: – Но есть и другой способ. И он касается меня лично.

– Вот как?

– Четыре из десяти этих легионов – мои. Это люди, которые выросли на моих землях в Северном Пицене и Южной Умбрии. Все они до последнего солдата – мои клиенты. Поэтому они не станут просить большего, чем Рим сможет им заплатить. Им хватает того, что они смогут подобрать.

Сулла с тревогой смотрел на Помпея:

– Продолжай, прошу!

– Теперь, – Помпей Страбон задумчиво потирал подбородок огромной ручищей, – мои дела устроены так, как мне хотелось бы. Мне не на что жаловаться. Но кое-что изменится, потому что я больше не консул.

– И что же, Гней Помпей?

– Мне нужно проконсульство. И утверждение в должности командующего на севере. – Он перестал поглаживать скулу и описал широкий круг рукой. – Все остальное можешь оставить себе, Луций Корнелий. Мне этого не надо. Все, чего я хочу, – свой собственный уголок нашего прекрасного мира. Пицен и Умбрию.

– В обмен на который ты потребуешь жалованье лишь для шести своих легионов и уменьшишь счет для этих шести?

– Ты схватываешь на лету, Луций Корнелий.

Сулла протянул руку:

– Договорились, Гней Помпей! Я бы отдал Пицен и Умбрию хоть Сатурнину, если бы это позволило не платить полное жалованье десяти легионам.

– Только не Сатурнину, даже если его семья и родом из Пицена! Я пригляжу там за ними хорошенько.

– Не сомневаюсь, Гней Помпей.

Таким образом, когда в сенате был поднят вопрос о том, кто какими войсками будет командовать на последнем этапе войны с италиками, Помпей Страбон получил, что хотел, без малейших возражений со стороны консула в травяном венке. Да и вообще возражений не последовало. Сулла подготовился основательно. Хотя Помпей Страбон и не был похож на Суллу – ему недоставало тонкости и изощренности, – он был опасен, как загнанный в угол медведь, и безжалостен, как восточный деспот, причем и с тем и с другим имел поразительное сходство. История его злодеяний в Аскуле дошла до Рима путем новым и неожиданным. Восемнадцатилетний контубернал Марк Туллий Цицерон сообщил о них в письме одному из своих наставников, оставшемуся в живых Квинту Муцию Сцеволе, и Сцевола не стал молчать. Впрочем, его словоохотливость была вызвана скорее литературными достоинствами самого письма, а не чудовищностью описанных в нем деяний Помпея Страбона.

– Восхитительно! – таково было заключение Сцеволы о письме. – Чего еще ожидать от кровавого мясника? – О его жутком содержании.

Хотя Сулла сохранил верховное командование на южном и центральном театре, на деле командование на юге перешло к Метеллу Пию Свиненку. Гай Косконий был ранен. Рана, которую поначалу сочли легкой, воспалилась, и он оставил службу. Правой рукой Свиненка был Мамерк Эмилий Лепид Ливиан, но он был избран квестором и покинул своего командующего. Так как Публий Габиний умер, а его младший брат Авл был слишком молод, чтобы занять его место, командование в Лукании перешло Гнею Папирию Карбону. Лучшего кандидата было не сыскать.

В самый разгар этих дрязг, которые сглаживало предвкушение скорой победы Рима в войне, умер верховный понтифик Гней Домиций Агенобарб. Это значило, что работа сената и комиций приостанавливалась и надо было изыскивать деньги для государственных похорон человека, который, умирая, был куда богаче римской казны. Сулла руководил выборами его преемника с чувством жгучей обиды. Вместе с курульным креслом консула ему досталась бо́льшая часть ответственности за улаживание финансовых проблем государства, и трата денег на того, кто в них не нуждался, его злила.

Никогда раньше сенату не приходилось раскошеливаться на выборы. Именно Гней Домиций Агенобарб, тогда еще плебейский трибун, провел закон lex Domitia de sacer dotiis, который менял процедуру назначения жрецов и авгуров с внутренней кооптации на внешние выборы. Новым верховным понтификом избрали Квинта Муция Сцеволу, который уже был жрецом. Таким образом жреческое место Агенобарба получал Квинт Цецилий Метелл Пий Свиненок, становившийся новым членом коллегии понтификов. «По крайней мере, это справедливо», – подумал Сулла. Когда Метелл Свин умер, большинством голосов его место досталось Гаю Аврелию Котте – прекрасный пример того, как принцип выборности разрушает семейное право на должности, которые всегда переходили по наследству.

По завершении погребальных обрядов работа в сенате и комициях возобновилась. Помпей Страбон попросил себе в легаты Попликолу и Брута Дамасиппа. Эта просьба была исполнена. Другой его легат, Гней Октавий Рузон, заявил, что лучше сможет послужить Риму в пределах Рима, что было воспринято как намерение выставить свою кандидатуру на консульских выборах в конце года. Цинна и Корнут остались на своих местах – воевать с марсами, Сервию Сульпицию Гальбе достались марруцины, вестины и пелигны.

– В общем и целом вышло неплохо, – сказал Сулла младшему консулу Квинту Помпею Руфу.

Это случилось в доме Помпея Руфа на семейном обеде, устроенном в честь новой беременности Корнелии Суллы. В отличие от Элии и семьи Помпея Руфа, новость не привела Суллу в восторг, однако заставила вспомнить о семейных обязанностях – он до сих пор не видел свою внучку, которая, по словам ее второго дедушки, была самым прекрасным ребенком на свете.

В пять месяцев Помпея действительно была красавицей, вынужден был признать Сулла. Эти бронзовые кудри, черные брови, ресницы, изогнутые кокетливым веером, огромные болотно-зеленого цвета глаза! А кожа! Мягкая нежная кожа! Алые губы были красиво очерчены, и, когда она улыбалась, на одной из розовых щечек появлялась ямочка. Хоть Сулла и говорил, что ничего не понимает в младенцах, Помпея показалась ему очень вялым и глупым ребенком. Она оживлялась, только когда у нее перед носом трясли чем-нибудь золотым и блестящим. Это знак, решил Сулла, тихо усмехаясь.

Его дочь была счастлива. Это было видно сразу. И Сулла был этим доволен. Он не любил ее, хотя временами, когда она не перечила ему и ничем не раздражала, она даже ему нравилась. Иногда в ее чертах он мог разглядеть тень ее умершего брата, он напоминал о себе каким-нибудь быстрым движением или тем особенным выражением душевного подъема, которое Сулла видел теперь лишь в глазах дочери; и тогда он вспоминал, что его сын очень любил свою сестру. Как несправедлива жизнь! Почему Корнелия Сулла, бесполезная девчонка, выросла и расцвела, а его сын, молодой Сулла, безвременно погиб? Все должно было быть наоборот. Будь мир таким, каким следует, paterfamilias имел бы право выбрать, кому из них жить, а кому умирать.

Он никогда не вспоминал о двух своих германских сыновьях, прижитых в те времена, когда он обосновался среди германцев. Ему не хотелось увидеть их, и он даже не помышлял о том, что они смогут заменить ему любимого сына от Юлиллы. Ни они, ни их мать не были римлянами. В его мыслях всегда был один лишь юный Сулла и пустота, которую невозможно заполнить. А эту девчонку, свою дочь, которая вечно торчит у него под носом, он с легким сердцем предал бы смерти, если бы это могло вернуть ему юного Суллу.

– Как приятно видеть, что все так хорошо обернулось, – сказала Элия, когда они уже шли домой.

Так как мысли Суллы все еще были заняты тем, как несправедлива жизнь, забравшая у него сына вместо бесполезной дочери, бедная Элия тотчас пожалела о своих словах, которые пришлись не ко времени.

Его реакция была молниеносной, как бросок ядовитой змеи.

– С этого момента считай себя разведенной! – прошипел он.

Она замерла.

– Луций Корнелий, умоляю, одумайся! – вскрикнула она и застыла как вкопанная.

– Найди себе другой дом. В моем тебе места нет. – Сулла повернулся и пошел в сторону Форума, а Элия осталась стоять в полном одиночестве на спуске Виктории.

Когда она пришла в себя настолько, чтобы предпринять хоть что-то, она двинулась обратно, к дому Квинта Помпея Руфа.

– Могу я увидеть свою дочь? – спросила она раба, который отворил ей дверь. Он посмотрел на нее с удивлением. Ведь это же ей, этой прелестной женщине, которая излучала уверенность, он открывал дверь несколько минут назад, и вот она опять здесь, только лицо у нее теперь серое и больное, словно кто-то нанес ей смертельный удар.

Когда он предложил доложить о ней хозяину, она отказалась и попросила отвести ее к Корнелии Сулле, чтобы увидеть свою дочь наедине, никого не беспокоя.

– Матушка, что случилось? – беспечно спросила Корнелия Сулла, заходя в комнату. Она осеклась на полуслове при виде страшного лица Элии и повторила свой вопрос теперь уже совершенно другим тоном:

– В чем дело, мама? Что с тобой?

– Он развелся со мной, – глухо ответила Элия. – Он сказал, что в его доме мне нет места, поэтому я не осмелилась пойти за ним. Он не шутил.

– Мама! Почему? Когда? Где?

– Только что, на улице.

Корнелия Сулла бессильно опустилась рядом с мачехой, единственной матерью, которая у нее когда-либо была: Юлилла была слишком слабой, слишком нежной и куда больше тянулась к чаше с вином, чем к собственным детям. О ней у Корнелии Суллы остались только смутные воспоминания. Конечно, год или два ими занималась бабка Марция, но Марция не хотела возвращаться к материнству и сурово, без любви правила детской. Поэтому, когда Элия стала с ними жить, брат и сестра быстро привязались к ней и полюбили как мать.

Корнелия Сулла взяла холодную руку Элии и задумалась о той бездне, которая ей открылась, когда она узнала своего отца. О резкой смене настроения, о той жесткости, которая вдруг прорывалась, словно лава из вулкана, о холодности, не оставлявшей надежды на то, что у него есть сердце, как у прочих людей.

– Он чудовище! – процедила Корнелия сквозь зубы.

– Нет, – устало ответила Элия, – всего лишь мужчина, который никогда не был счастлив. Он не знает, кто он такой, и не знает, что ему нужно. Может статься, в глубине души он и подозревает правду, но не осмеливается или не хочет принять ее. Я всегда чувствовала, что однажды он со мной разведется. Но все же я надеялась, что он даст мне знак… я пойму его намерение по поведению, по чему-то… Видишь ли, со мной было покончено еще до того, как что-то могло начаться. Со временем я стала надеяться… а, не важно. Если подумать, я продержалась гораздо дольше, чем рассчитывала.

– Поплачь, мама! Станет легче.

Ответом на это был невеселый смех.

– О нет. Я уже отплакала свое, когда наш мальчик умер. Он умер вместе с ним.

– Он ничего тебе не даст, мама, я его знаю! Он так скуп.

– Да, это мне известно.

– Но у тебя хотя бы есть приданое.

– Я отдала ему все, что было. Уже очень давно.

Корнелия Сулла с достоинством поднялась:

– Матушка, ты будешь жить с нами. Я не покину тебя. Квинт Помпей согласится.

– Нет, Корнелия. Две женщины в одном доме – это на одну больше, чем надо, тем более вторая уже и без того есть. Твоя свекровь – очень милая женщина. И она тебя любит. Но она не скажет тебе спасибо, если ты приведешь в дом еще и меня.

– Но что ты будешь делать? – вскричала молодая женщина.

– Я переночую в твоей комнате и завтра подумаю, что буду делать, – спокойно ответила Элия. – Не говори ничего своему свекру. Он окажется в очень неловком положении. Если потребуется, извести мужа. Я должна написать Луцию Корнелию записку, сообщить о том, где я нахожусь. Сможет ли кто-нибудь отнести ее прямо сейчас?

– Конечно, мама. – Дочь любого другого мужчины могла бы добавить, что утром он может передумать, но только не дочь Суллы. Она хорошо знала своего отца.

С рассветом пришел ответ от Суллы. Элия бесстрашно сломала печать.

– Что? – напряженно спросила Корнелия Сулла.

– «Я развожусь с тобой по причине твоего бесплодия».

– Мама, это так несправедливо! Он же женился на тебе именно потому, что ты была бесплодна!

– Корнелия, ты знаешь, он очень умен. – В голосе Элии звучало восхищение. – Раз он решил развестись со мной на этом основании, по закону мне не полагается возмещения. Я не могу потребовать свое приданое, не могу хлопотать о назначении содержания. Я была замужем за ним двенадцать лет. Когда я выходила за него, я все еще была в детородном возрасте. Но детей у меня не было ни с первым мужем, ни с ним. Никакой суд меня не поддержит.

– Тогда ты должна жить со мной, – решительно заявила Корнелия. – Прошлой ночью я рассказала обо всем Квинту Помпею. Он думает, мы все прекрасно уживемся. Если бы ты не была так добра со всеми нами, возможно, он стал бы возражать. Я знаю, все выйдет отлично!

– Бедный твой муж! – с улыбкой ответила Элия. – Что ж еще он мог сказать? Что еще сказать его бедному отцу, когда он обо всем узнает? Они оба хорошие люди и щедрые. Но я знаю, что делать дальше, и это самое лучшее в моих обстоятельствах.

– Мама! Только не…

Элии удалось рассмеяться:

– Нет, конечно, так я не поступлю, Корнелия! Это преследовало бы тебя до конца твоей жизни! А я хочу, чтобы у тебя, моя девочка, была чудесная жизнь. – Она села прямее, и лицо ее стало собранным. – Я отправляюсь к твоей бабушке, Марции, в Кумы.

– К бабушке? Нет, она же такая… сухая!

– Что ты говоришь, девочка! Я прожила с ней три месяца прошлым летом и чудесно провела время. Теперь она часто пишет мне, жалуется на одиночество. В шестьдесят семь она боится, что все ее покинут. Ужасная судьба – умереть в окружении рабов. Секст Юлий нечасто навещал ее, но когда он умер, она прочувствовала это всем сердцем. Не думаю, что Гай Юлий бывал у нее за последние пять лет, и она не ладит с Аврелией и Клавдией. С внуками тоже.

– Именно это я и имею в виду, мама. Она такая капризная, ей так тяжело угодить. Я знаю, о чем говорю: она присматривала за нами до того, как ты вошла в наш дом!

– Мы с ней и правда хорошо ладим. Всегда ладили. Мы дружили задолго до того, как я вышла за твоего отца. Именно она посоветовала твоему отцу обратить внимание на меня. Сказала, я буду ему хорошей женой. Поэтому она должна мне услугу. Если я буду жить с ней, мне будут рады, мне будет чем себя занять, и это меня никак не обяжет. Как только я приду в себя после развода, я поеду к ней. Думаю, мне понравится и жизнь в Кумах, и ее общество, – твердо ответила Элия.

Это превосходное решение, которое с такой легкостью избавляло всех от неудобств, было с искренней благодарностью принято консулом Помпеем Руфом и его семьей. Хотя ни один член этой семьи не отказал бы Элии, попроси она навсегда остаться с ними, теперь они могли не кривя душой назвать ее дорогой гостьей и предложить оставаться под их кровом столько, сколько она пожелает.

– Я не понимаю Луция Корнелия! – объявил консул Помпей Руф Элии днем позже. – Когда мы увиделись, я заговорил об этом разводе, хоть бы затем, чтобы он знал, где ты нашла приют. А он – он повернулся ко мне с таким лицом! Я просто сник! Слово даю, сник. Ужасно! Я думал, что знаю его. Беда в том, что мне придется мириться с ним ради нашего совместного консульства. Мы дали слово тем, кто голосовал за нас, что между нами не будет разногласий, и я не могу отступиться от этого обещания.

– Конечно не можешь, – тепло сказала Элия. – Квинт Помпей, я и не собиралась настраивать тебя против Луция Корнелия! То, что происходит между мужем и женой, очень личное, чужим не понять, что случилось, когда брак заканчивается без очевидных причин. Причины есть всегда, и обычно весомые. Кто знает? Может быть, Луций Корнелий действительно хочет еще детей. Его единственный сын умер, у него нет наследника. И у него и впрямь не так уж много денег, так что я понимаю, зачем ему мое приданое. Со мной все будет хорошо. Если ты отправишь это письмо в Кумы и позволишь дождаться ответа от Марции, мы очень скоро узнаем, к чему мне готовиться.

Квинт Помпей уставился в землю, лицо его пылало.

– Луций Корнелий прислал твои вещи и одежду, Элия. Мне очень жаль.

– Что ж, это хорошие новости! – сказала Элия, сохраняя спокойствие. – Я уж было подумала, что он их выкинул.

– Весь Рим судачит об этом.

Она посмотрела на него:

– О чем?

– Об этом разводе. О его жестокости к тебе. Людям это не понравилось. – Квинт Помпей Руф откашлялся. – Так получилось, что ты одна из самых уважаемых женщин Рима. Тебя любят. Новость разошлась повсюду. Стали известны и подробности о том, что он оставил тебя без средств. На Форуме этим утром его освистали.

– Бедный Луций Корнелий, – с грустью сказала она. – Ему это не понравилось.

– Если так, он хорошо это скрыл. Он просто ушел как ни в чем не бывало. – Квинт Помпей вздохнул. – Почему, Элия? Почему? – Он покачал головой. – После стольких лет… Это бессмысленно! Если ему нужен был еще один сын, почему он не развелся с тобой после смерти юного Суллы? Прошло уже три года.

К концу лета Митридат, теперь обосновавшийся в Пергаме, неоспоримый хозяин Малой Азии, заскучал. Единственным оставшимся развлечением было посещение гор человеческих тел, но наиболее впечатляющие из этих монументов он уже видел. Ведь есть же еще, вдруг спохватился он, область вверх по реке Каик, на которой стоял Пергам. В провинции Азия было два города, называвшихся Стратоникея. Тот, что был больше, находившийся в Карии, все еще упрямо держался, не сдаваясь понтийским осаждающим силам. Маленькая Стратоникея, удаленная от моря, лежала дальше на Каике, за Пергамом. Она поклялась в верности Митридату. Так что, когда царь въехал верхом в город, его жители скопом повалили навстречу, громко приветствуя своего властителя и усыпая лепестками цветов дорогу перед его триумфальной процессией.

Одна греческая девушка в толпе привлекла внимание царя, и он велел немедленно привести ее к нему. Удивительно бледным было ее лицо, и волосы казались совсем белыми, а брови и ресницы невидимыми. Какая диковинная неприкрашенная красота! И какие необычайные блестящие темно-розовые глаза. Один пристальный взгляд – и к многочисленным царским женам добавилась еще одна. Царь не встретил никаких возражений со стороны ее отца Филопемена. Тем более что он взял и Филопемена, и Мониму – так звали девушку – с собой на юг, в Эфес, где царь назначил своего нового тестя сатрапом области.

Наслаждаясь увеселениями, которыми славился Эфес, проводя время в любовных утехах со своей невестой-альбиноской, царь не забывал о делах. Он отправил лаконичное послание на Родос, требуя, чтобы остров добровольно сдался и выдал ему наместника-беглеца Гая Кассия Лонгина. В ответном послании, молниеносно доставленном, содержалось твердое нет на оба требования. Родос был другом и союзником римского народа – его жители готовы принять смерть, если будет необходимо.

В первый раз с того времени, как Митридат начал кампанию, у него случился приступ дурного настроения. Царя охватили раздражение и гнев. Весь понтийский двор и наиболее предприимчивые эфесские льстецы пригибались и вздрагивали, когда царь в припадке бешенства разражался гневными тирадами, брызгая слюной направо и налево в зале для аудиенций, пока его ярость наконец не перегорела, – и он умолк. Как будто сдулся. Царь сидел на троне, подперев рукой подбородок, надув губы, сердито глядя перед собой. На его мясистых щеках были размазаны слезы.

С этого момента он потерял интерес ко всем другим делам и затеям. Теперь его энергия была направлена исключительно на то, чтобы добиться подчинения Родоса. Как они посмели сказать «нет» ему! Неужели такой маленький лоскут земли, как Родос, думает, что может устоять против мощи Понта? Ну что ж, скоро они поймут, каковы их шансы.

Его корабли были заняты в западной части Эгейского моря. Не стоило выдергивать даже часть из них оттуда ради такой незначительной кампании, как захват маленького Родоса. Поэтому царь потребовал, чтобы Смирна, Эфес, Приена, Милет, Галикарнас и острова Хиос и Самос предоставили необходимые ему корабли. Что касается сухопутных сил, их было достаточно, так как он держал две армии в провинции Азия. Но из-за упорного сопротивления ликийской Патары и Термеса он не мог перебросить войско в такое место, откуда было бы разумно начать наступление на Родос, а именно на ликийское побережье. Родосские корабли заслуженно имели грозную репутацию и были сосредоточены у западного побережья Родоса, со стороны Галикарнаса и Книда. Но, не имея возможности использовать Ликию как исходный пункт для захвата Родоса, Митридату и его кораблям пришлось пойти этим опасным путем.

Он потребовал сотни транспортных судов и столько военных галер, сколько провинция Азия могла найти, приказав сосредоточить их в Галикарнасе – так полюбившемся Гаю Марию. Сюда Митридат и привел одну из своих армий для погрузки на суда. В конце сентября он наконец вышел в море. Легко было опознать его гигантскую, со всех сторон защищенную гексеру в самом центре флотилии. На корме под балдахином был установлен золотой с пурпуром трон. На троне восседал царь, хозяин всего, что видел взгляд, – и наслаждался зрелищем.

Хотя крупные военные корабли были неуклюжими и медлительными, они все же двигались быстрее, чем транспортные суда, которые являли собой пеструю смесь разнообразных каботажных судов, не предназначенных для дальних плаваний и в основном державшихся у береговой линии. Поэтому суда растянулись по всей длине пути до самого Галикарнаса. Когда головные корабли уже обогнули оконечность полуострова Книд и вышли в открытое море, последние грузовые суда, заполненные оторопелыми понтийскими солдатами, только выходили из гавани.

Легко укомплектованные и очень быстрые триеры появились на горизонте и устремились прямо на неповоротливый понтийский флот. Родосцы не использовали такие тяжелые суда, на каком плыл царь Митридат. Эти крупные боевые корабли могли, конечно, нести огромное число людей и артиллерийских орудий, но родосцы в морских баталиях не полагались на артиллерию. К тому же они долго не оставались на месте. Флотилия Родоса заслужила свою репутацию благодаря скорости и подвижности, чрезвычайной маневренности судов, способных в любой момент ринуться в просвет между неуклюжими боевыми кораблями. Команда могла решительно пойти на таран – скорость компенсировала недостаток веса, а армированные бронзой дубовые носы родосских триер могли запросто протаранить бок гексеры. Только тараня корабли, можно было одержать убедительную победу на море, говорили родосцы.

Заметив вражеские корабли, понтийцы приготовились к великому сражению. Но похоже было, что родосцы вовсе не собирались ввязываться в бой. Они покружили вокруг понтийских кораблей, ошеломив их своей скоростью, после чего развернулись и отступили, не причинив, в общем, особого урона, кроме того что пробили бока двум неуклюжим гигантам. Однако за это короткое время родосцы успели не на шутку напугать царя Митридата. Вообще-то, он первый раз участвовал в морском сражении. До этого он плавал только в Эвксинском море, где даже самый дерзкий пират никогда не посмел бы атаковать понтийский корабль.

Возбужденный и завороженный происходящим, царь восседал на своем пурпурно-золотом троне, пытаясь смотреть во все стороны сразу. Ему даже не пришло в голову, что он мог подвергаться опасности. Он сместился в левую сторону, насколько возможно, чтобы наблюдать за родосской галерой, легко скользящей по воде на некотором расстоянии от кормы его корабля, когда тот вдруг накренился, раздался звук ломавшихся, словно хворостинки, весел, смешавшийся с испуганными и отчаянными криками гребцов.

Он быстро справился с приступом внезапной паники. Но все-таки недостаточно быстро. В тот момент, когда его настиг смертельный ужас, царь Понта обмарался. Хлынувшая из него коричневая смердящая масса оказалась повсюду. Она залила расшитую золотом пурпурную ткань подушек, стекала по ножкам трона, ползла по его ногам, пятная гривы золотых львов на отворотах сапог, – образовала лужицы и зачавкала на палубном настиле вокруг ног, когда он вскочил. И деваться было некуда! Он не мог скрыть свой позор от изумленных слуг и свиты, не мог скрыть этого от моряков, которые инстинктивно подняли глаза, дабы убедиться, что их царь невредим.

Тут он понял, что корабль даже не получил пробоины. Одно из его судов, большая и неуклюжая гексера с острова Хиос, ударило, просчитавшись, бортом по его кораблю, в месте поперечного бруса, и срезало все весла на столкнувшихся боках обоих судов.

На лицах подданных было потрясение? Или удовольствие?

Глаза навыкате бешено сверкали, царь в гневе переводил взгляд с одного лица на другое и видел, как каждое лицо вспыхивало, затем делалось бесцветным, как кубок, из которого внезапно выплеснули вино.

– Мне плохо! – закричал он. – Со мной что-то случилось, я болен! Помогите мне, вы, глупцы!

Безмолвие лопнуло. Со всех сторон к нему бросились его люди, свежие одежды возникли, казалось, ниоткуда, двое особо сообразительных нашли бадьи и окатили царя морской водой. Холодная вода оказала отрезвляющее действие на царя, и его осенило, как выйти из этой отвратительной ситуации. Он запрокинул голову и разразился смехом:

– Шевелитесь, болваны, вымойте меня!

Царь подобрал золотые птериги и полы пурпурной туники, выставив напоказ свои могучие ляжки, крепкие ягодицы и мощное орудие, породившее полсотни ядреных, пышущих здоровьем сыновей. Когда нижние части царя были вымыты, нечистоты удалены, он скинул с себя всю одежду до последнего предмета и стоял теперь обнаженным на возвышающейся части кормы, демонстрируя своей ошарашенной команде, каким бесподобным был их царь. Он продолжал смеяться, отпускать шутки и периодически хватался за живот и стонал для пущего эффекта.

Но позже, когда родосская флотилия исчезла, оба понтийских корабля-гиганта разъединились, а слуги уложили чистые подушки на его тщательно отмытый трон, царь, облаченный в свежие одежды, жестом подозвал к себе капитана.

– Схватить впередсмотрящего и лоцмана, вырвать им языки, кастрировать, выколоть глаза и отрубить руки. А потом повесить им на шею чашку для подаяний и отпустить, – велел Митридат. – Такое же наказание должно постичь впередсмотрящего, лоцмана и капитана хиосского корабля. Все остальные на его борту должны быть казнены. И никогда-никогда не подпускай ко мне хиосца и не проходи поблизости от этого поганого острова! Понял меня, капитан?

Капитан сглотнул слюну, закрыл глаза:

– О да, великий царь! Я понял.

Он попытался совладать со спазмом в горле и героическим усилием воли выдавил из себя вопрос, который должен был задать:

– Не разрешит ли великий царь зайти в какой-нибудь порт взять еще весел? Без этого мы не можем двигаться дальше.

Казалось, царь воспринял эту новость спокойно. Он спросил вполне дружелюбно:

– Где ты советуешь нам пристать к берегу?

– В Книде или на Косе. Но не южнее.

Впервые после его публичного унижения в глазах царя сверкнул интерес к чему-то еще.

– Кос! – воскликнул он. – Веди нас на Кос! Мне есть что сказать жрецу Асклепиона. Они укрывали римлян. И я бы хотел взглянуть на их сокровища. Интересно знать, сколько у них золота. Да, капитан, плыви на Кос.

– Благородный Пелопид желает видеть тебя, великий царь!

– Если он хочет видеть меня, то чего он ждет?

Никогда царь не был опаснее, чем в тот момент, когда смеялся, но не от души. Все, что угодно, могло взорвать его: слово, взгляд, предположение. Пелопид возник перед троном в мгновение ока. Он был скован страхом, но приложил нечеловеческое усилие, чтобы этого не показать.

– Что тебе надо?

– Великий царь, я слышал ты приказал идти на Кос. Могу я пересесть на другое судно и продолжить путь на Родос? Осмелюсь предположить, мне следует руководить высадкой войска на берег, если, конечно, ты не захочешь командовать самолично, – в этом случае, если тебе будет угодно, я останусь здесь смотреть за порядком.

– Ты идешь на Родос. Я оставляю за тобой право выбора места для высадки. Но не слишком далеко от города, чтобы не утомить войско длинным переходом. Устрой лагерь и жди моего прибытия.

Пять легионов римских солдат отправились маршем по Латинской дороге на Рим. Сулла и его легат на конях возглавляли шествие, а запряженная мулом повозка с телами Калидия и Клавдия замыкала его. Вперед, к Квинту Помпею Руфу в Кумы, был послан гонец, которому велено было скакать во весь опор, – и ко времени прибытия Суллы в Теан Сидицийский Помпей Руф был уже там.

– О, мне это не нравится! – несчастным голосом сказал младший консул. – Как я могу одобрить такое? Ты идешь на Рим! Беззащитный город!

– Мы идем на Рим, – спокойно ответил Сулла. – Не волнуйся, Квинт Помпей. Ты же понимаешь: захватывать беззащитный город необходимости нет. Я просто веду с собой войско, они идут со мной за компанию. Никогда еще дисциплина не была у нас такой строгой. У меня больше двухсот пятидесяти центурионов, и у них приказ: ни одна репка с полей не должна пропасть. Мои люди обеспечены продовольствием на целый месяц, так что они понимают.

– Не нужно нам твое войско за компанию.

– Как же так, два консула, да без должного эскорта?

– У нас есть ликторы.

– Да, интересно получается. Ликторы пошли с нами, тогда как военные трибуны решили не ходить, – сказал Сулла. – Избранные служаки явно имеют собственные взгляды по поводу того, кто и чем управляет в Риме.

– Чему ты так радуешься? – вскричал Помпей Руф в отчаянии.

– Я и сам точно не знаю, – ответил Сулла, скрывая раздражение под маской удивления. Видимо, пора полить бальзам на душу его сентиментального и колеблющегося коллеги. – Для радости у меня есть хотя бы тот повод, что с меня достаточно маразма на Форуме, глупых выходок тех, кто ставит себя выше mos maiorum и хочет уничтожить все, что создавали столь долго и терпеливо наши деды и прадеды. Все, чего я хочу, – это видеть Рим таким, каким он был задуман. Чтобы сенат, высший орган, отечески заботился о Риме и направлял его. Чтобы можно было найти управу на народных трибунов, вздумавших бунтовать. Наступает время, Квинт Помпей, когда невозможно стоять в стороне и смотреть, как другие тащат Рим в пропасть. Такие как Сатурнин и Сульпиций. Но особенно такие, как Гай Марий.

– Гай Марий будет воевать, – скорбно произнес Помпей Руф.

– Воевать. Один? Кто с ним пойдет? Ближайший к Риму легион в Альбе-Фуценции. О да, подозреваю, Гай Марий постарается призвать Цинну и его людей. Цинна у него в кармане, в этом я уверен. Но есть две вещи, которые помешают ему, Квинт Помпей. Первая – естественная склонность всех остальных в Риме сомневаться в твердости моего намерения двинуть армию на Рим – они посчитают это тактическим ходом. Никто не поверит, что я собираюсь довести этот замысел до конца, который неизбежно станет горьким. А вторая – это то, что Гай Марий частное лицо. У него нет власти, нет полномочий. Если он обратится к Цинне, чтобы тот привел войско, это будет просьба о дружеской услуге, поскольку он не консул и не проконсул. Сомневаюсь, что Сульпиций спустит это Гаю Марию. Потому что Сульпиций сочтет мои действия уловкой.

Младший консул теперь смотрел на своего старшего коллегу в крайнем отчаянии – правильно подмечено! Как точно! И эти слова окончательно убедили Квинта Помпея Руфа, что Сулла имеет твердое намерение вторгнуться в Рим.