В древней стене города Ромула на Палатине:

IV ворота Мугония

V ворота Ромула

VI ворота Кака

Поскольку Сервилия не умела ходить медленно, она, как всегда, стремительно неслась домой. Бруту непросто было поспеть за ней, но он не жаловался. Солнце пекло уже не так сильно. Кроме того, он снова погрузился мыслями в злополучного Фукидида. Юлия была временно забыта. Равно как и дядя Катон.

Обычно по пути Сервилия разговаривала с ним, но сегодня она словно не замечала сына. Ее мысли были заняты Гаем Юлием Цезарем. Как только она увидела его, у нее пересохло во рту, и она сидела ошеломленная, не в силах шевельнуться. Как же вышло, что она никогда с ним не встречалась? Их круг столь малочислен, что они просто не могли разминуться. И все же она ни разу прежде не видела Цезаря! Да, конечно, Сервилия слышала о нем – какая римская аристократка не ловила сплетен о Юлии из рода Юлиев? И большинство спешили под разными предлогами познакомиться с ним, но Сервилия была не такова. Она и не думала о нем. Для нее он был еще одним Меммием или Катилиной, человеком, который опьяняет женщин одной улыбкой и пользуется этим. Но единственного взгляда на Цезаря хватило, чтобы Сервилия поняла: перед ней отнюдь не Меммий или Катилина. О, действительно улыбка Цезаря пленительна, и он, конечно же, пользуется этим! Но было в нем и что-то еще. Отстраненный, равнодушный, недоступный. Теперь ей сделалось понятно, почему женщины, с которыми у Цезаря случались мимолетные романы, потом чахли, плакали, впадали в отчаяние. Цезарь отдавал своим женщинам лишь то, чего сам не ценил, но он никогда не отдавал им себя.

Будучи беспристрастной, Сервилия принялась анализировать свою реакцию на нового знакомого. Почему он возбуждает ее? В тридцать шесть лет Сервилия привыкла смотреть на мужчин холодным взором. Любой из них значил для нее не больше чем безопасность и соответствующий социальный статус. Конечно, ей нравились красивые мужчины. Брута выбрали ей в мужья без ее участия. Впервые Сервилия увидела его только в день свадьбы. То, что он был очень смуглым, стало для нее большим разочарованием. Да и все остальное, как потом выяснилось. Силана, поразительно красивого, она выбрала сама. Его внешностью Сервилия была по-прежнему удовлетворена. Но что касается всего остального – в этом он тоже разочаровал ее. Ни здоровья, ни интеллекта, ни твердости характера. Неудивительно, что она рожала от него только девочек! Сервилия была абсолютно уверена в том, что пол будущего ребенка зависит исключительно от ее желания, поэтому в первую же брачную ночь с Силаном она твердо решила: Брут останется ее единственным сыном. Таким образом, его уже довольно значительное состояние будет увеличено за счет денег Силана.

Жаль, что она не могла обеспечить для Брута третье, еще большее состояние! Цезарь тотчас был позабыт. Теперь Сервилия думала о своем сыне и о тех пятнадцати тысячах талантов золота, которые ее дед Цепион-консул украл из обоза в Нарбонской Галлии тридцать семь лет назад. Этого золота было больше, чем хранилось в римской казне. Оно перешло в руки Сервилия Цепиона и превратилось в разного рода имущество: промышленные города в Италийской Галлии, обширные пшеничные поля на Сицилии и в провинции Азия, многоквартирные дома по всему Италийскому полуострову, анонимное партнерство в делах, которые запрещены сенаторам. Когда Цепион-консул умер, все перешло к отцу Сервилии. Затем тот был убит в Италийской войне. Имущество попало к ее брату, третьему носителю имени Квинт Сервилий Цепион. О да, все уплыло в руки ее брата Цепиона! Дядя Друз постарался, чтобы наследником стал именно он, хотя дядя Друз знал правду. А в чем заключается эта отвратительная правда? В том, что брат Сервилии, Цепион, в действительности являлся ее сводным братом – первым ребенком ее матери от выскочки Катона Салониана, рожденным в то время, когда она была еще замужем за отцом Сервилии. Кукушонок в гнезде Сервилия Цепиона, длинный рыжий кукушонок с катоновским носом, который продемонстрировал всему Риму, от кого на самом деле был зачат этот Цепион. А теперь, когда Цепиону исполнилось тридцать лет, его истинное происхождение известно всем, кто имел в городе хоть какое-то значение. Смех! И где справедливость? Золото Толозы перешло в конце концов к кукушонку, подброшенному в гнездо Сервилия Цепиона!

Брут поморщился. Мысли его прервались. Мать громко скрежетала зубами – страшные звуки, которые заставляли всех, кто слышал их, бледнеть и убегать подальше. Но Брут не мог убежать. Он лишь надеялся, что причиной зубовного скрежета был не он. О том же думали и рабы, шедшие впереди хозяйки. Они с ужасом переглядывались. Их прошиб холодный пот, сердца их громко стучали.

Но Сервилия ничего этого не замечала. Она стремительно неслась вперед, и ее короткие, сильные ноги мелькали, как ножницы Атропы. Проклятый Цепион! Теперь уже поздно. Брут не успеет ничего унаследовать от него. Цепион недавно женился на дочери адвоката Гортензия, представительнице одной из старейших и знаменитейших плебейских семей. Гортензия носит их первого ребенка. Будет еще много детей. Состояние Цепиона настолько велико, что даже дюжина сыновей не смогут истратить его. Что касается самого Цепиона, то он здоров и силен, как все Катоны, потомки того нелепого и позорного второго брака Катона Цензора. Когда тому было около восьмидесяти, он неожиданно женился на дочери своего раба Салония. Это случилось сто лет назад. В то время Рим смеялся над этим, а потом простил отвратительного старого развратника и допустил его отпрыска-раба в ряды славных семей. Конечно, Цепион мог умереть от несчастного случая, как его кровный отец Катон Салониан. Опять зубовный скрежет: напрасная надежда! Цепион участвовал в нескольких войнах – и ни единой царапины, хотя и был храбрым солдатом. Нет, с золотом Толозы придется распрощаться. Бруту никогда не достанется то, что было куплено на эти деньги. И это несправедливо! По крайней мере, Брут был настоящим Сервилием Цепионом со стороны матери! О, если бы только Брут смог унаследовать это третье состояние, он был бы богаче Помпея Магна и Марка Красса, вместе взятых!

За несколько метров до дома Силана оба раба бросились к двери, забарабанили в нее и исчезли, как только она открылась. Так что к тому моменту, как Сервилия и ее сын вошли в дом, атрий был пуст. Домашние уже знали, что Сервилия скрипит зубами. Поэтому хозяйку не предупредили о том, кто ждет ее в гостиной. Она влетела в комнаты, меча громы и молнии по поводу невезения Брута в отношении золота Толозы, – и ее гневный взор упал не на кого-нибудь, а на ее сводного братца Марка Порция Катона! Горячо любимый Брутом дядя Катон!

У него появилась новая причуда: он не носил под тогой туники, потому что в первые дни Республики граждане одевались именно так. И если бы взгляд Сервилии не был замутнен ненавистью, она должна была бы признать, что эта поразительная и экстравагантная мода (в которой никто не мог с ним соперничать) ему шла. Двадцатипятилетний мужчина в расцвете сил, здоровый и хорошо сложенный, он жил строго и экономно, как рядовой солдат во время войны со Спартаком. Катон не ел жирного, пил только воду. Короткие вьющиеся волосы, каштановые с красноватым оттенком; большие светло-серые глаза; гладкая загорелая кожа. Он очень выигрывал, обнажая всю правую сторону тела, от плеча до бедра. Любой мог любоваться его хорошо развитыми грудными мышцами и плоским животом. Открытая правая рука также демонстрировала мускулы. Голова на очень длинной шее была красивой формы, а рот мог просто свести с ума. Если бы не его жутко большой нос, Катон соперничал бы с Цезарем, Меммием или Катилиной. Но нос – огромный, тонкий, острый, крючковатый – портил все. Как будто он жил отдельно от лица, как говорили люди.

– Я уже собирался уходить, – заговорил Катон громким, резким, немузыкальным голосом.

– Жаль, что не ушел, – отозвалась Сервилия сквозь зубы (без скрежета, хотя ей хотелось скрипнуть).

– Где Марк Юний? Мне сказали, что ты брала его с собой.

– Брут! Зови его Брут, как все остальные!

– Я не одобряю перемен, которые последнее десятилетие внесло в наши имена, – произнес он еще громче. – Человек может иметь одно, два или даже три прозвища, но традиция требует, чтобы его называли по родовому имени.

– А я очень рада этим переменам, Катон! – ответила Сервилия, выделяя голосом прозвище. – Что касается Брута, ты не можешь его увидеть.

– Ты думаешь, что я отступлю! – задиристо продолжал он. – Но я никогда не отступлю, Сервилия. Пока я жив, я ни от чего не отступлю. Твой сын – мой кровный племянник, а в его окружении нет ни одного мужчины. Нравится это тебе или нет, но я намерен выполнить свой долг по отношению к нему.

– Paterfamilias – его отчим, а не ты.

Катон засмеялся. Этот смех был похож на пронзительное ржание.

– Децим Юний – бедный простофиля, которого постоянно тошнит. Он способен воспитать твоего сына не больше чем умирающая утка.

Хотя Катон обладал чрезвычайно толстой шкурой, Сервилия знала каждую из мельчайших трещин в ней. Например, Эмилия Лепида. Как Катон любил ее, когда ему было восемнадцать лет! Но Эмилия Лепида лишь использовала его, чтобы заставить Метелла Сципиона ревновать и вернуться к ней.

И Сервилия вдруг сказала:

– А я сегодня у Аврелии видела Эмилию Лепиду. Как она хороша! Настоящая маленькая женщина и мать. Она говорит, что никогда еще так не любила Метелла Сципиона.

Стрела явно попала в цель. Катон побледнел.

– Она использовала меня как наживку, чтобы вернуть его, – ответил он с горечью. – Типичная женщина – хитрая, лживая, беспринципная.

– Надеюсь, такого же мнения ты и о своей жене? – осведомилась Сервилия, широко улыбаясь.

– Атилия – моя супруга. Если бы Эмилия Лепида сдержала слово и вышла за меня, она вскоре поняла бы, что я не терплю женских хитростей. Атилия делает то, что ей говорят, и ведет примерную жизнь. Я приемлю лишь идеальное поведение.

– Бедная Атилия! Ты приказал бы ее убить, если бы почувствовал от нее запах вина? Двенадцать таблиц позволяют тебе сделать это, а ты у нас ярый приверженец древних законов.

– Я – верный сторонник старых порядков и mos maiorum Рима! – выпалил он, раздул ноздри, так что они стали похожи на пузыри. – Мой сын, моя дочь, она и я – мы все едим пищу, приготовленную Атилией; мы живем в комнатах, за порядком в которых она следит сама, и носим одежду, которую моя жена шьет из сотканной ею ткани.

– Так вот почему ты такой голый! Наверное, она большая труженица!

– Атилия идеальная жена, – повторил Катон. – Я никогда не допущу, чтобы детей отдавали под присмотр слуг или нянек, поэтому Атилия лично отвечает за трехлетнюю дочь и годовалого сына.

– Я же сказала, что она трудяга. Ты ведь можешь позволить себе иметь много слуг, Катон, и она знает это. Вместо этого ты зажал свой кошелек и сделал из жены служанку. Она не поблагодарит тебя за это. – Тяжелые белые веки приподнялись, Сервилия с иронией оглядела сводного брата с головы до ног. – Настанет трудный для тебя день, Катон. Когда-нибудь ты можешь прийти домой слишком рано и обнаружить, что твоя жена ищет утешения у кого-то другого. И кто упрекнет ее за это? Тебе так пойдут рога!

Но на сей раз укол не попал в цель. У Катона был самодовольный вид.

– О, об этом не может быть и речи, – уверенно сказал он. – Сейчас, когда цены так взвинчены, я не могу платить за раба дороже, чем стоил самый дорогой прислужник во времена моего прадеда, но уверяю тебя: я выбираю людей, которые меня боятся. Я скрупулезно справедлив. Ни один мой слуга, оправдывающий заплаченную за него сумму, не страдает! Но при этом каждый слуга принадлежит лично мне, и любой раб в моем доме знает это.

– Полная идиллия в домашнем хозяйстве, – улыбнулась Сервилия. – Не забыть бы рассказать Эмилии Лепиде, как много она потеряла. – Она с недовольным видом двинула плечом. – Уходи, Катон, пожалуйста! Ты получишь Брута только через мой труп. У нас разные отцы – и я благодарю богов за эту милость! – но характеры одинаково твердые. И я, Катон, намного умнее тебя. – Она издала звук, похожий на мурлыканье кошки. – Вообще я намного умнее любого из моих сводных братьев.

Этот третий удар пронзил его до глубины души. Катон весь напрягся. Его красивые руки сжались в кулаки.

– Я могу вынести твою злобу, когда она направлена на меня, Сервилия, но не в тех случаях, когда твоя цель – Цепион! – рявкнул он. – Это незаслуженное оскорбление! Цепион – твой родной брат! Я бы очень хотел, чтобы он был моим родным братом! Я люблю его больше, чем кого-либо в мире! И я не стерплю такого оскорбления, особенно от тебя!

– Посмотри на себя в зеркало, Катон. Все в Риме знают правду.

– Наша мать была из Рутилиев – Цепион унаследовал цвет волос от этой ветви семьи!

– Чушь! У Рутилиев светло-рыжие волосы. И нос совсем не такой, как у Катона Салониана. – Сервилия презрительно фыркнула. – Подобное льнет к подобному, Катон. С самого твоего рождения Цепион отдал тебе всего себя. Вы – горошек из одного стручка. Всю жизнь вы оставались закадычными друзьями. Не расстаетесь, никогда не ссоритесь. Нет, Цепион – твой родной брат, а не мой!

Катон поднялся:

– Ты злая женщина, Сервилия.

Она нарочито зевнула:

– Ты проиграл, Катон. Прощай, и скатертью дорога.

Выходя из комнаты, он все-таки произнес свое последнее слово:

– В конце концов победа будет за мной! Я всегда побеждаю!

– Только через мой труп ты победишь! Но ты умрешь прежде меня.

После этого ей предстояло поговорить еще с одним мужчиной ее жизни – с мужем, Децимом Юнием Силаном. Катон верно охарактеризовал его – простофиля. Неясно, что было у него с желудком, но его часто мучила тошнота. Застенчивый, покорный, бесхарактерный человек. Все его прелести, думала Сервилия, глядя, как он чахнет над обедом, – снаружи. У него красивое лицо, а за изящным фасадом – пустота. Вот уж чего не скажешь о другом красивом лице, которое принадлежит Гаю Юлию Цезарю. «Цезарь… Я очарована им. Там, в доме Аврелии, на какой-то момент я вообразила, что и он обратил на меня внимание, но потом я распустила язык и оскорбила его. Почему я забыла, что он из Юлиев? Даже патрицианка из рода Сервилиев не может управлять жизнью и делами Юлия…»

С супругами обедали две девочки, которых Сервилия родила Силану и которых, как обычно, третировал Брут (они в свою очередь считали сводного брата сорняком). Старшей, Юнии, было семь лет, а Юнилле – почти шесть; обе смугловатые и очень привлекательные. Нет повода опасаться, что они останутся без мужей. Прекрасная внешность и приличное приданое – против такого сочетания нельзя устоять. Официально они помолвлены с наследниками двух известных семей. Только Брут еще не был пристроен, хотя сам он уже сделал выбор. Маленькая Юлия. Какой он странный, влюбиться в ребенка! Хотя обычно Сервилия в этом себе не признавалась, но нынешним вечером она была настроена на правду и отдавала себе отчет в том, что порой не понимает сына. Почему, например, он упорно считает себя интеллектуалом? Брут никогда не сделает карьеру, если не откажется от глупых иллюзий. У интеллектуала должна быть репутация храброго солдата, как у Цезаря, или блестящая адвокатская карьера, как у Цицерона, а иначе ему придется терпеть пренебрежительное отношение окружающих. Брут же не был ни решительным, ни сообразительным. Он ни в чем не обладал превосходством над равными себе. Хорошо, если он станет зятем Цезаря. Часть волшебной энергии и обаяния Юлиев перейдет к нему.

На следующий день Цезарь прислал Сервилии записку. Он будет рад видеть ее в своей квартире на улице Патрициев, третий этаж многоквартирного дома, между красильной мастерской Фабриция и субурскими банями. Завтра в четыре часа пополудни некий Луций Декумий будет ждать ее в коридоре первого этажа, чтобы проводить наверх.

Срок наместничества Антистия Вета в Дальней Испании был продлен, однако Цезарь не давал обещания остаться с ним. Цезарь не старался добиться личного назначения, просто по жребию ему досталась эта провинция. Было бы даже приятно задержаться в Дальней Испании, но должность квестора слишком низка, чтобы обеспечить известность на Форуме. Цезарь отдавал себе отчет в том, что следующие несколько лет он обязан провести в Риме. Рим должен постоянно видеть его лицо, слышать его голос.

Поскольку в возрасте двадцати лет Цезарь заслужил гражданский венок за выдающуюся храбрость и стал членом сената за десять лет до положенного тридцатилетнего возраста, ему с самого начала было разрешено выступать (обычно новички в сенате молчат, пока не поднимутся выше должности квестора). Но Цезарь не злоупотреблял этой экстраординарной привилегией. Он был слишком проницателен, чтобы надоедать коллегам, добавляя себя в список выступавших, и так слишком длинный. Цезарю не требовалось прибегать к красноречию, чтобы привлечь внимание. Он сам был живым напоминанием о своем особом положении. Закон Суллы гласил, что всякий раз, появляясь на публике, он должен надевать гражданский венок из дубовых листьев. И все при виде его обязаны вставать и аплодировать. Этот закон выделял Цезаря из общей массы и ставил его над остальными людьми – то и другое очень ему нравилось. Все прочие могли заручаться поддержкой влиятельных друзей. Но Цезарь предпочитал действовать один. Да, человеку следовало набирать толпы клиентов и приобретать известность популярного патрона. Но подъем на вершину – а Цезарь был уверен, что поднимется! – благодаря связям с какой бы то ни было фракцией, не входил в его планы. Все фракции контролируют своих членов.

Например, boni – «хорошие люди». Из множества сенатских фракций эта самая многочисленная. Boni могли доминировать на выборах, участвовать в важных судебных процессах, кричать на собраниях громче всех. И все же у них не было программы. Единственное, что их объединяло, – это глубоко укоренившееся неприятие любых перемен. А Цезарю нравились перемены. Так много необходимо исправить, отменить… Если служба в Дальней Испании и показала ему что-то, так это необходимость и неизбежность реформ. Коррупция и жадность наместников погубят империю, если их не обуздать. И это только одно изменение, которое он хотел увидеть. Но все boni традиционно и упорно выступали против новшеств, даже самых незначительных. И Цезарь был среди них непопулярен. Их исключительно чувствительные носы уже давно унюхали в Цезаре радикала.

Фактически для Цезаря оставался единственный путь – сделаться военачальником. Но чтобы законным путем получить командование римской армией, сначала нужно было подняться хотя бы до преторской должности и стать председателем одного из восьми постоянных судов. Система правосудия требовала, чтобы следующие шесть лет он провел в городе. Сбор голосов, проведение предвыборной кампании, попытки справиться с хаосом на политической арене… Оставаться на переднем плане в сложном мире римской политики, приобретать и накапливать влияние, власть, клиентов, заручиться поддержкой всадников из деловых кругов, приобрести последователей всех сортов – все это Цезарь обязан делать сам и исключительно от своего имени. Ни в коем случае он не должен выступать от лица boni или какой-либо другой группы. Членство в любой фракции предполагает единомыслие. А еще предпочтительней – отсутствие собственных мыслей.

Но амбиции Цезаря простирались дальше создания собственной фракции: он хотел стать Первым Человеком в Риме. Primus inter pares, первым среди равных, обладавшим максимальными auctoritas и dignitas. Первый Человек в Риме был олицетворением величия. Каждому его слову внимали, его нельзя было свергнуть, потому что он не являлся ни царем, ни диктатором. Первый Человек в Риме сохранял свое положение исключительно благодаря личным способностям, а не из-за должности или армии за спиной. Старик Гай Марий добился всего собственным трудом, победив германцев, поскольку у него не было знатных и знаменитых предков. У Суллы предки имелись, но такого титула он не получил, потому что объявил себя диктатором. Просто он был Сулла – великий аристократ, автократ, обладатель венка из трав, полководец, не знавший поражений. Военная слава вкупе с головокружительной политической карьерой – вот что значит Первый Человек в Риме.

Поэтому тот, кто намерен стать Первым Человеком, не может быть членом какой-то фракции. Он должен сам создать фракцию, должен появиться на Римском форуме не как чей-то прихлебатель, но как грозный союзник. В сегодняшнем Риме этого легче добиться, будучи патрицием, а Цезарь был патриций. Его древние предки входили в сенат еще в те времена, когда этот орган состоял всего из ста человек, советников римского царя. Еще до основания Рима пращуры Цезаря сами были царями Альба-Лонги. Его прапраматерь – богиня Венера, которая родила Энея, царя Дардана. Он уплыл в Латинскую Италию и основал там новое царство, где впоследствии возник Рим. Обладать такой звездной родословной – значит быть человеком, достойным стать лидером собственной фракции. Римлянам нравятся люди со знаменитыми предками. И чем величественнее предки, тем выше шансы создать свою фракцию.

Таким образом, Цезарь знал, чем заняться в эти девять лет, которые отделяют его от консульства. Он должен добиться, чтобы люди видели в нем достойного претендента на титул Первого Человека в Риме. Что отнюдь не означало дружбы с равными. Это означало доминирование над теми, кто ниже его, а также страх и ненависть равных. Именно так они относятся ко всем, кто стремится стать Первым Человеком в Риме. Люди его класса будут драться зубами и ногтями, не останавливаясь ни перед чем, лишь бы свалить его прежде, чем он станет слишком могущественным. Вот почему они презирают Помпея Великого, который возомнил себя Первым Человеком. Ну что ж, Цезарь не будет медлить. Этот титул принадлежит Цезарю, и ничто и никто не помешает ему получить его. Цезарь знал это, потому что он знал себя.

На рассвете следующего дня после возвращения домой приятно обнаружить, что небольшая группа клиентов пришла засвидетельствовать свое почтение. Приемная Цезаря была полна народу. При виде посетителей широкая улыбка не сходила с жирного лица управляющего Евтиха. И старый Луций Декумий тоже был доволен. Худенький, как сверчок, он даже запрыгал от радости, когда Цезарь появился из своих комнат.

Цезарь поцеловал Луция Декумия в губы, к ужасу свидетелей их встречи.

– Я скучал по тебе больше всех, кроме Юлии, папа, – проговорил Цезарь, сжимая Луция Декумия в объятиях.

– Рим без тебя совсем не тот, Павлин! – ответил Луций Декумий, называя Цезаря старым прозвищем, которое дал хозяйскому сыну, когда тот только начал ходить.

– Кажется, ты вообще не стареешь, папа.

Это была правда. Никто точно не знал, сколько лет Луцию Декумию, хотя ему, вероятно, было ближе к семидесяти, чем к шестидесяти. Он, наверное, будет жить вечно. Будучи гражданином четвертого класса и входя в городскую трибу Субурана, он не имел веса на выборах в центуриатных комициях. И все же Луций Декумий обладал большим влиянием – в определенных кругах. Он возглавлял коллегию перекрестка возле инсулы Аврелии. И каждый человек, живший по соседству, к какому бы классу он ни принадлежал, хотя бы время от времени заглядывал внутрь небольшого помещения, которое одновременно представляло собой и таверну, и место религиозных собраний. В качестве главы общины Луций Декумий имел немало полномочий. Ему также удалось сколотить значительное состояние – правда, весьма сомнительным способом. Он был не прочь одолжить деньги под очень небольшие проценты тем, кто мог оказаться полезным ему или его хозяину, Цезарю, которого он любил больше, чем своих двух здоровенных сыновей. Цезарю, который еще мальчиком принимал участие в некоторых его рискованных делах. Цезарь, Цезарь, всегда Цезарь…

– Твои комнаты готовы, – сказал старик, широко улыбаясь. – Новая кровать – очень приличная.

Взгляд холодных бледно-голубых глаз посветлел. Цезарь улыбнулся, подмигнул:

– Я сначала опробую ее, а потом вынесу решение, папа. Кстати, не доставишь ли ты записку жене Децима Юния Силана?

Луций Декумий нахмурился:

– Сервилии?

– Вижу, эта женщина знаменита.

– А как же иначе! Она жестоко обращается с рабами.

– Откуда ты это знаешь? Наверное, ее рабы часто посещают таверну на перекрестке.

– Слухи ходят, слухи! Она может приказать распять человека, если сочтет, что рабам нужно преподать урок. У всех на глазах она распяла молодую рабыню – прямо в своем саду. Но обычно она сперва порет так жестоко, что долго на кресте они не мучаются.

– Гуманно, – отметил Цезарь и стал писать записку Сервилии.

Он не сделал ошибки, предположив, что Луций Декумий пытается предупредить его, чтобы он не связывался с этой женщиной, или критикует его вкус. Луций Декумий просто выполнял свою обязанность, предоставляя соответствующую информацию.

Еда мало значила для Цезаря – он не был гурманом и уж определенно не являлся эпикурейцем. Поэтому, принимая клиента за клиентом, он машинально жевал булочку из пекарни Аврелии – свежую, с хрустящей корочкой, – и запивал ее водой. Зная щедрость Цезаря, его управляющий уже несколько раз обошел посетителей с блюдом, с которого желающие могли угощаться свежими булочками, разбавленным вином и маслом с медом, налитым в мисочки, чтобы обмакивать в них булочки. Приятно наблюдать, как растет клиентура Цезаря!

Некоторые пришли просто продемонстрировать патрону, что готовы ему служить, другие – со специальной целью: желая получить какую-нибудь должность в казначействе или архивах для выучившегося сына. Одного интересовало, что думает Цезарь о предложении, сделанном дочери клиента, другого – мнение патрона о предложении купить клочок земли. Некоторые просили денег, словно кошелек Цезаря был так же велик, как кошелек Марка Красса, в то время как на самом деле кошелек этот был совсем тощим.

Большинство удалились сразу после обмена любезностями и непродолжительной беседы. Оставшиеся ждали, пока он напишет для них несколько строчек. Цезарь терпеливо сидел за своим столом, раздавая бумаги. В результате минуло более четырех часов, прежде чем исчез последний посетитель. Оставшаяся часть дня целиком принадлежала Цезарю. Конечно, клиенты далеко не ушли. Через час, когда Цезарь, покончив с неотложной корреспонденцией, покинул квартиру, они образовали его свиту. Цезарь обязан показывать публике своих клиентов!

К сожалению, никого из влиятельных граждан не было на Римском форуме, когда Цезарь и его клиенты прибыли в нижний Аргилет и пошли между базиликой Эмилия и лестницей курии Гостилия. Там находился центр Рима, Нижний форум, пространство, где буквально повсюду были святыни или памятники старины. Прошло приблизительно пятнадцать месяцев с тех пор, как Цезарь видел все это последний раз. Ничего не изменилось. И никогда не менялось.

Перед ним предстал колодец комиция, обманчиво маленький круг широких ступеней, ярусами спускавшихся к нижнему уровню. Здесь проводились плебейские и трибутные собрания. Колодец вмещал около трех тысяч человек. К его задней стене, выходившей на ступени курии Гостилия, примыкала ростра, с которой политики обращались к толпе, собравшейся внизу колодца. Древняя курия Гостилия служила зданием сената на протяжении нескольких столетий, с тех пор как ее построил царь Тулл Гостилий. Слишком тесная для увеличенного Суллой сената, она имела обшарпанный вид. Не спасали даже замечательные фрески на стенах. Курциево озеро, священные деревья, изображение Сципиона Африканского наверху высокого столба, носы захваченных кораблей, прибитые к колоннам, статуи, статуи, изобилие статуй на внушительных постаментах – и с гневным выражением лица, как у Аппия Клавдия Цека, и самодовольные и невозмутимые, как лукавый и неподражаемый старый Скавр, принцепс сената. Каменные плиты Священной дороги были более изношены, чем мостовые вокруг (Сулла заново замостил улицы, но согласно mos maiorum любое улучшение этой дороги запрещалось). На дальней стороне открытого пространства, занятой двумя-тремя трибуналами, стояли две безвкусные базилики Опимия и Семпрония, а слева от них – великолепный храм Кастора и Поллукса. Как римлянам удавалось проводить собрания и суды среди нагромождения стольких строений, оставалось загадкой, но они проводились – всегда проводились и будут проводиться.

С северной стороны виднелась громада двойной вершины Капитолия, один горб выше другого; множество храмов, яркие колонны, цоколи, позолоченные статуи на крышах, покрытых оранжевой черепицей. Новый храм Юпитера Всеблагого Всесильного все еще строится, недовольно заметил Цезарь (старый сгорел дотла несколько лет назад). Катул не торопится, ему все равно, когда закончат строительство храма. Но огромный архив, Табуларий Суллы, был уже возведен и возвышался в центре переднего склона. Внушительное сооружение со сводчатыми этажами и галереями, способное вместить все архивы Рима, законы, бухгалтерские книги. А в нижней части Капитолия располагались другие общественные здания: храм Согласия, а рядом с ним – маленький старый Сенакул, в котором сенат принимал иностранные делегации.

Место, куда направлялся Цезарь, находилось рядом с залом заседаний и разделяло Яремную улицу и Капитолийский спуск. Там стоял храм Сатурна, очень старый, большой, в строгом дорическом стиле, если не считать ярких красок, покрывавших его стены и колонны. Это было местопребывание древней статуи бога, которую требовалось смазывать маслом и пеленать в ткани, чтобы она не развалилась. К тому же – и это было настоящей целью Цезаря – здесь размещалось казначейство Рима.

Сам храм был расположен на подиуме высотой в двадцать ступеней. Внутри этой каменной глыбы имелся настоящий лабиринт коридоров и комнат. Часть из них занимало хранилище законов, запечатленных на камне или в бронзе. Неписаная конституция Рима требовала, чтобы там сберегались все законы, но время и избыток таблиц диктовали новые условия: когда в хранилище вносили новый закон, один из старых законов убирали в другое место.

Значительно большее пространство было отведено казначейству. Здесь, в комнате за большой железной дверью, хранилась римская казна, в виде слитков золота и серебра стоимостью в много тысяч талантов. Здесь, в конторах, тускло освещенных мерцающим светом масляных ламп и забранных решетками окошек, проделанных высоко в наружных стенах, трудились несколько служащих, которые занимались бухгалтерией Рима, – от самых старших, именуемых tribuni aerarii, до скромных писарей и государственных рабов, которые подметали полы, но обычно ухитрялись не замечать паутины, висящей на стенах.

Рост римских провинций и доходов давно уже сделал храм Сатурна слишком маленьким для фискальных дел, но римляне не хотели менять некогда определенные места правительственных учреждений, поэтому казначейство оставалось в храме Сатурна. Основной запас монет и слитков перенесли в другие хранилища, оборудованные в подвалах других храмов. Бухгалтерские книги за все годы, кроме нынешнего, перенесли в Табуларий Суллы. Места стало больше – и, как следствие, должностные лица казначейства и мелкие чиновники тотчас размножились. Еще одно проклятие Рима – государственные служащие. Но в конце концов, казна есть казна. Деньги необходимо правильно размещать, следить за оборотом, получать прибыль, даже если это означает огромное количество работников.

Свита Цезаря осталась стоять, глядя сияющими глазами на своего патрона. Эти люди чувствовали гордость оттого, что они – его клиенты. А Цезарь поднялся к большой резной двери в боковой стене подиума храма Сатурна. На нем была свежая тога с широкой пурпурной полосой сенатора на правом плече, на голове – венец из дубовых листьев, потому что это было его публичное появление, а на публике Цезарь обязан носить свой знак отличия. Кто-нибудь другой мог жестом приказать сопровождающему постучать в дверь, но Цезарь сделал это сам и подождал, пока дверь откроется. Наружу просунулась чья-то голова.

– Гай Юлий Цезарь, квестор провинции Дальняя Испания при наместнике Гае Антистии Вете, желает представить отчеты своей провинции, как требует того закон и обычай, – спокойно объяснил он.

Его впустили, дверь закрылась. Клиенты остались ждать на свежем воздухе.

– Ты ведь только вчера вернулся? – спросил Марк Вибий, глава казначейства, когда Цезаря сопроводили в его плохо освещенный кабинет.

– Да.

– Ты же знаешь, что с этими делами нет нужды торопиться.

– Что касается меня, то такая нужда есть. Моя квесторская служба не закончится, пока я не представлю отчеты.

Вибий заморгал:

– Ну, тогда за дело!

Цезарь вынул из складок тоги семь свитков, каждый с двумя печатями: одна – кольцо Цезаря, другая – кольцо Антистия Вета. Вибий хотел сломать печати на первом свитке, но Цезарь остановил его.

– В чем дело, Гай Юлий? – удивился глава казначейства.

– Здесь нет свидетелей.

– Ну, обычно мы не беспокоимся о таких пустяках, – сказал Вибий, криво улыбнувшись, и взял свиток.

Цезарь протянул руку и крепко сжал его запястье.

– Я настоятельно советую вам отныне начать беспокоиться о таких пустяках, – спокойно сказал он. – Это официальные отчеты о моей работе в должности квестора в Дальней Испании, и я требую присутствия свидетелей. Если сейчас нельзя найти подходящих людей, тогда назначь любое удобное время, и я приду снова.

Атмосфера в комнате изменилась – стала ледяной.

– Конечно, Гай Юлий.

Первые четыре свидетеля Цезарю не понравились, и только после того, как пришли двенадцать человек, были выбраны четверо, одобренных Цезарем. Тогда Цезарь стал отчитываться, причем в таком темпе и с таким блеском, что Вибий был поражен. Он не привык к тому, что квесторы вообще что-то понимают в бухгалтерии и уж тем более обладают такой памятью. Цезарь сыпал цифрами, не заглядывая в записи. К тому времени как Цезарь закончил, с Вибия градом катил пот.

– Честное слово, никогда не видел, чтобы квестор так хорошо отчитался, – сказал он, вытирая со лба пот. – Прекрасно, Гай Юлий. Дальняя Испания должна благодарить тебя за то, что ты привел в порядок такую груду неразберихи.

Это было сказано с примирительной улыбкой. Вибий начинал понимать, что этот высокомерный парень намерен стать консулом, так что не мешает вовремя польстить ему.

– Если все в порядке, мне нужна официальная бумага от тебя, подтверждающая это. И подписанная свидетелями.

– Я и хотел это сделать.

– Отлично! – ответил Цезарь, довольный.

– И когда прибудут деньги? – спросил Вибий, провожая к выходу своего неудобного посетителя.

Цезарь пожал плечами:

– Это в мою компетенцию не входит. Думаю, наместник привезет все деньги с собой, когда закончится срок его службы.

Вибий не смог скрыть разочарования.

– Разве это не типично? – задал он риторический вопрос. – То, что должно принадлежать Риму уже в этом году, будет оставаться у Антистия Вета так долго, что он успеет пустить деньги в оборот и получить прибыль.

– Это вполне законно, и не мое дело критиковать Антистия Вета, – тихо проговорил Цезарь, выходя на Форум и жмурясь от яркого солнца.

– Ave, Гай Юлий! – резко попрощался Вибий и захлопнул дверь.

За тот час, пока длился отчет, Форум заполнился людьми, многие торопились закончить свои дела до обеденного часа. Среди новых лиц Цезарь с сожалением заметил одно, принадлежавшее Марку Кальпурнию Бибулу. Тому самому Бибулу, которого он когда-то легко поднял и посадил на шкаф в присутствии шести товарищей, а потом вдобавок обозвал блохой. И не без причины! С первого взгляда они возненавидели друг друга. Время от времени такое случается между молодыми людьми. Бибул нанес Цезарю оскорбление, за которое полагается физическое возмездие. Однако для Бибула эта выходка была безопасной: маленький рост негодяя не позволял Цезарю ударить его. Бибул намекнул на то, что Цезарь получил от вифинского царя Никомеда великолепный флот лишь потому, что не погнушался переспать со старым греховодником. При других обстоятельствах Цезарь, возможно, и сдержался бы, но Бибул позволил себе грязные намеки сразу же после аналогичного заявления полководца Лукулла. Дважды – это уж слишком! И Бибул взлетел на шкаф, сопровождаемый несколькими язвительными словами. Это произошло в начале почти годичного пребывания Цезаря с Бибулом в одном помещении. Их совместная жизнь длилась до тех пор, пока Рим – в лице Лукулла – не показал Митилене на Лесбосе, что какой-то город не смеет бросать вызов своему сюзерену.

Точки над «i» расставлены. Бибул – враг.

За десять лет, что минули с тех пор, Бибул не изменился, подумал Цезарь, когда к ним приблизились несколько человек, в числе которых находился Бибул. Представители иной ветви Кальпурниев, прозванных Пизонами, все были очень высокими, а вот Кальпурнии Бибулы (что означало «Впитывающие», то есть любящие выпить) разительно отличались от своих родственников. Римским аристократам нетрудно определить, к какой ветви славной семьи принадлежит Бибул Блоха. Он был не просто маленьким, он был миниатюрным, а его бледное лицо казалось бесцветным. Выступающие скулы, белесые волосы, невидимые брови, пара серебристо-серых глаз. Не столько неприятная, сколько пугающая внешность.

Бибул был не один, и сопровождали его не только клиенты. Рядом с ним шагал очень заметный человек, у которого не было туники под тогой, – молодой Катон, судя по рыжей масти и гигантскому носу. Да, такая дружба вполне объяснима. Бибул женат на Домиции, двоюродной сестре зятя Катона, Луция Домиция Агенобарба. Удивительно, как все неприятные люди держатся вместе, даже с помощью брачных союзов. А поскольку Бибул был одним из boni, нет сомнения, что и полуголый Катон принадлежит к этой партии.

– Гуляешь в поисках тени, Бибул? – ласково спросил Цезарь, когда они встретились, и перевел взгляд со своего старого врага на его рослого компаньона, который действительно отбрасывал тень на Бибула.

– Подожди, Катон всех нас оставит в тени, – холодно ответил Бибул.

– В этом отношении ему очень поможет нос, – сказал Цезарь.

Катон нежно погладил свой выдающийся нос, совсем не обидевшись, но и не повеселев. Он был обделен чувством юмора.

– Меня никто ни с кем не спутает, – сказал он.

– Это правда, – согласился Цезарь, глядя на Бибула. – Планируешь выдвинуться на какую-нибудь должность?

– Только не я!

– А ты, Марк Катон?

– В военные трибуны, – коротко ответил Катон.

– Хорошо сделаешь. Я слышал, ты завоевал много наград, служа под командованием Попликолы в войне против Спартака.

– Это правда! – прервал его Бибул. – Не все в армии Попликолы были трусами.

Красивые брови Цезаря взметнулись вверх.

– Я этого не говорил.

– А тебе и не требуется что-то говорить. Ты выбрал Красса в той кампании.

– У меня не было выбора. И у Катона не будет, когда он станет военным трибуном. Военные магистраты идут туда, куда направляет их Ромул.

На этом разговор и закончился. К Цезарю почти тотчас приблизилась еще одна пара. По крайней мере, эти люди были ему намного приятнее: Аппий Клавдий Пульхр и Марк Туллий Цицерон.

– Я вижу, ты опять голый, Катон? – весело воскликнул Цицерон.

Бибул не выдержал и ушел вместе с Катоном.

– Удивительно, – заговорил Цезарь, глядя вслед удалявшемуся Катону, – почему без туники?

– Он утверждает, это входит в mos maiorum, и пытается убедить всех нас вернуться к старым порядкам, – пояснил Аппий Клавдий, типичный представитель своей семьи – смуглый, среднего роста, приятной наружности. Он похлопал Цицерона по животу и усмехнулся. – Это хорошо для таких людей, как он и Цезарь, но не думаю, что демонстрация твоей шкуры произведет впечатление на присяжных!

– Чистая показуха, – проворчал Цицерон. – С возрастом пройдет.

Черные умные глаза весело посмотрели на Цезаря.

– А я помню времена, когда твои портняжные изыски огорчали некоторых boni, Цезарь. Пурпурная кайма на длинных рукавах… помнишь?

Цезарь засмеялся:

– Мне было скучно. В то время мне хотелось позлить Катула.

– И это действительно его раздражало! Как предводитель boni, Катул воображал себя хранителем обычаев и традиций Рима.

– Кстати, о Катуле. Когда он планирует закончить строительство храма Юпитера Всеблагого Всесильного? Я не вижу никакого прогресса.

– Храм был освящен год назад, – отозвался Цицерон. – А когда можно будет им пользоваться, неизвестно. Сулла поставил беднягу в очень жесткие финансовые условия, ты же знаешь. Большую часть средств ему приходится выуживать из собственного кошелька.

– Он может себе это позволить. Он так уютно сидел в Риме, делая деньги при Цинне и Карбоне, пока Сулла был в изгнании! И Сулла отомстил – поручил Катулу вновь отстроить храм.

– Да уж! Хотя Суллы уже десять лет нет на свете, а все до сих пор помнят, как он мстил.

– Он был Первым Человеком в Риме, – сказал Цезарь.

– А теперь у нас есть Помпей Магн, претендующий на этот титул, – с нескрываемым презрением заметил Аппий Клавдий.

Что мог сказать по этому поводу Цезарь, так никто и не узнал, потому что заговорил Цицерон:

– Я очень рад, что ты вернулся в Рим, Цезарь. Гортензий безнадежно устарел, он уже не тот с тех пор, как я выиграл в деле Верреса. И я не прочь посоревноваться с тобой в суде.

– Устарел? В сорок семь лет? – удивился Цезарь.

– Он прожигает жизнь, – пояснил Аппий Клавдий.

– Люди того круга все так живут.

– В данный момент я бы не сказал этого о Лукулле.

– Это правда. Ведь ты совсем недавно служил с ним на Востоке, – сказал Цезарь и кивнул своей свите, готовый продолжить путь.

– Я рад, что больше не служу с ним, – произнес Аппий Клавдий с явным облегчением и хихикнул. – Однако я послал Лукуллу замену!

– Замену?

– Моего братца, Публия Клодия.

– О, это ему очень понравится! – засмеялся Цезарь.

Цезарь покинул Форум, примирившись с мыслью о том, что следующие несколько лет придется провести в Риме. Будет нелегко, вот что ему нравилось. Катул, Бибул и прочие boni сделают все, чтобы ему досадить. Но у него имеются и друзья. Аппий Клавдий не связан с этой фракцией и, как патриций, будет на стороне товарища-патриция.

А вот как поведет себя Цицерон? Блестящий ум и новации этого талантливого оратора привели к тому, что Гай Веррес вынужден был скрыться навсегда, но все знали, что Цицерону очень тяжело: у него нет предков, о которых можно сказать хоть что-то достойное. Homo novus, «новый человек». Первый из своей вполне достойной сельской семьи, который заседает в сенате. Он родился в том же округе, что и Гай Марий, и даже приходился ему родственником. Но какой-то изъян в натуре Цицерона не позволял ему признать тот факт, что вне стен сената большая часть Рима все еще боготворила память Гая Мария. Поэтому Цицерон не стал извлекать выгоду из этого родства. Он избегал всякого упоминания о своем арпинском происхождении и пытался делать вид, будто он – самый настоящий римлянин. У него даже имелись в атрии восковые маски предков, но на самом деле они принадлежали семье его жены, Теренции. Как и Гай Марий, Цицерон вошел в аристократическое общество благодаря браку и рассчитывал, что связи Теренции помогут ему стать консулом.

В отличие от своего родственника Гая Мария, Цицерон был карьеристом, отчаянно карабкавшимся по социальной лестнице. Гай Марий женился на старшей сестре отца Цезаря, его любимой тете Юлии. По той же причине Цицерон женился на некрасивой Теренции. Однако для Мария консульство было лишь способом получить высший командный пост, и ничем больше, в то время как Цицерон считал консульство пределом своих мечтаний. Марий хотел быть Первым Человеком в Риме. Цицерон жаждал принадлежать к высшей знати этого города. О, он добьется своего! В судах он не имел себе равных. Как следствие, он окружил себя внушительным числом благодарных негодяев, которые обладали колоссальным влиянием в сенате. Не говоря уже о том, что Цицерон был величайшим оратором в Риме и, следовательно, к его помощи прибегали влиятельные люди, желая, чтобы он выступал от их имени.

Цезарь не был снобом и потому охотно признавал заслуги Цицерона. Цезарь надеялся заполучить этого человека в свою фракцию. Беда заключалась в том, что Цицерон был неизлечимо нерешителен. Этот огромный ум усматривал повсюду такое множество потенциальных опасностей, что в конце концов робость не позволяла ему принять решение. Для Цезаря, который никогда не позволял страху одерживать верх над собой, робость была худшим из недостатков. Если Цезарю удастся привлечь на свою сторону Цицерона, его политическая жизнь будет гораздо легче. Но поймет ли Цицерон выгоду такого союза? Одним богам известно.

К тому же Цицерон беден, а у Цезаря недостанет денег, чтобы купить его. Единственным источником дохода знаменитого оратора – помимо земель в Арпине – являлась его жена. Теренция очень богата. Но к сожалению, она сама управляла своими деньгами и отказалась потакать любви Цицерона к произведениям искусства и загородным виллам. О, деньги! Деньги устраняют так много трудностей, особенно для того, кто хочет стать Первым Человеком в Риме. Посмотрите на Помпея Великого, хозяина несметных богатств! Он попросту купил себе сторонников, в то время как у Цезаря, несмотря на всех его выдающихся предков, нет возможности оплатить голоса избирателей. В этом отношении он и Цицерон равны. Если что-то и могло одержать над ним верх, думал Цезарь, так это отсутствие денег.

На следующее утро Цезарь отпустил своих клиентов сразу после утренних приветствий и в одиночестве направился по улице Патрициев в квартиру, которую арендовал в инсуле, расположенной между красильней Фабриция и субурскими банями. Эта квартирка стала для него убежищем после возвращения с войны против Спартака. Иной раз женское общество матери, жены и дочери становилось ему тягостным. Все в Риме привыкли к шуму, даже те, кто жил в просторных домах на Палатине или в Каринах. Рабы кричали, пели, смеялись и ссорились, младенцы плакали, малыши вопили, женщины без устали болтали, если не ссорились и не жаловались. Это было нормально и едва ли беспокоило большинство мужчин – глав семейств. Но Цезаря раздражали посторонние звуки, потому что он любил быть один и у него не хватало терпения на то, что он считал пустяками. Будучи истинным римлянином, Цезарь не пытался изменить свое домашнее окружение, запретив шум и вторжение женщин. Ему легче было избежать их, подыскав себе убежище на стороне.

Цезарю нравились красивые вещи, поэтому те три комнаты, которые он арендовал на третьем этаже инсулы, тотчас наполнились ими. Его единственный настоящий друг, Марк Лициний Красс, со страстью скупал разного рода движимое и недвижимое имущество. И вот однажды Красс, в порыве щедрости, очень дешево продал Цезарю мозаичное покрытие для пола, чтобы украсить те две комнаты, которые Цезарь занимал сам. Когда Красс купил дом Марка Ливия Друза, ему не понравились мозаики. Но вкус Цезаря был безупречен. Он не встречал ничего лучшего из произведенного за последние пятьдесят лет. Кроме того, Красс собирался использовать квартиру Цезаря, чтобы обучить неопытных рабов, которых он натаскивал в таких ценных и дорогостоящих ремеслах, как оштукатуривание, золочение лепнины и пилястров, роспись стен (что было очень выгодно).

И когда Цезарь вошел в свою новую квартиру, он остался очень доволен великолепной отделкой комнат: кабинета, одновременно служившего гостиной, и спальни. Хорошо, превосходно! Луций Декумий в точности выполнил все его указания и поставил несколько новых предметов мебели именно в тех местах, где хотел Цезарь. Мебель подобрали в Дальней Испании и заранее доставили на корабле в Рим: гладкий консольный стол из красноватого мрамора с ножками в виде львиных лап; позолоченное ложе, покрытое пурпурным тирским ковром; два великолепных кресла. В спальне, заметил он с удовольствием, стояла новая кровать, о которой упоминал Луций Декумий, – огромная конструкция из черного дерева и позолоты, также покрытая тирским пурпуром. Кто, глядя на Луция Декумия, догадался бы, что его вкус совпадал со вкусом Цезаря?

Хозяин этого великолепия не потрудился проверить третью комнату, которая в действительности представляла собой часть балкона, опоясывавшего внутреннюю сторону светового колодца. С двух сторон она была отделена от соседей стеной. Третья сторона тоже была закрыта ставнями, пропускающими воздух, но не позволяющими любопытным заглянуть внутрь. Там имелись бронзовая ванна, бак для воды и ночной горшок. Кухни не было. Цезарь не хотел нанимать слугу, который будет жить в квартире. За чистотой следили слуги Аврелии, которых Евтих регулярно присылал, чтобы вылить воду из ванны, наполнить свежей водой бак и вычистить горшок, а также постирать белье, подмести пол и вытереть пыль.

Луций Декумий уже находился там. Сидя на высоком ложе и свесив ноги так, чтобы не касаться причудливого тритона на полу, он пробегал глазами свиток, который держал в руках.

– Проверяешь отчет коллегии перед тем, как отдать городскому претору? – спросил Цезарь, закрывая дверь.

– Что-то вроде этого, – ответил Луций Декумий, бросив свиток в сторону.

Цезарь пересек комнату, чтобы посмотреть на цилиндр водяных часов:

– Если верить этому маленькому животному, пора спускаться вниз, папа. Вероятно, она не будет очень пунктуальной, если, конечно, Силану не по душе хронометры. Но все же эта матрона не производит впечатления особы, которая не дорожит временем.

– Ты не захочешь, чтобы я оставался здесь, Павлин, поэтому я только впихну ее в дверь и сразу же уйду, – обещал Луций Декумий и вышел.

Цезарь сел за стол написать письмо царице Орадалтис в Вифинию. Писал он так же быстро, как делал все остальное. Однако едва Цезарь успел положить перед собой лист бумаги, как дверь открылась и вошла Сервилия. Его мнение было правильным: она дорожила временем.

Поднявшись, он обошел стол, чтобы поздороваться с ней. Она протянула ему руку так, как это обычно делает мужчина, желая обменяться рукопожатием. Цезарь взял ладонь Сервилии с осторожностью и чуть стиснул тонкие косточки. Возле его стола уже стояло кресло, хотя до прихода Сервилии он еще не принял решения, разговаривать с ней через стол или уютно расположиться поближе к гостье. Его мать права: Сервилия – загадка. Поэтому Цезарь проводил ее к креслу, стоящему напротив стола, а после вернулся на свое место. Положив руки на столешницу, он с серьезным видом посмотрел на визитершу.

Сервилия хорошо выглядит для своих почти тридцати семи лет, решил он, и со вкусом одета в ярко-красное платье. Цвет опасно граничил с любимыми расцветками проституток, и все же одежда матроны выглядела вполне благопристойной. Да, она умна! Густые волосы – такие темные, что на свету они скорее отливали синевой, чем рыжиной, – были зачесаны назад. Разделенные прямым пробором, они закрывали верхнюю часть ушей и соединялись на затылке в пучок. Необычно, но, опять же, весьма строго. Маленький рот с чуть поджатыми губами, чистая белая кожа, черные глаза под тяжелыми веками с длинными, загнутыми вверх ресницами. Брови, заподозрил он, сильно выщипаны, и – что интереснее всего – чуть отвисшая правая щека. Как и у ее сына Брута, насколько он заметил раньше.

Настало время прервать молчание, поскольку казалось, она не собирается этого делать.

– Чем я могу быть тебе полезен, domina? – официально осведомился Цезарь.

– Децим Силан – наш paterfamilias, Гай Юлий, но существуют определенные вопросы, связанные с моим покойным первым мужем Марком Юнием Брутом, которые я предпочитаю решать сама. Мой нынешний муж не очень хорошо себя чувствует, поэтому я стараюсь избавить его от лишних хлопот. Важно, чтобы ты правильно понял мои действия, поскольку может показаться, что я покушаюсь на права paterfamilias, – проговорила она еще более официально.

Выражение деланого интереса на его лице не изменилось с того момента, как он сел. Цезарь просто слегка откинулся на спинку кресла.

– Я пойму правильно, – обещал он.

Нельзя сказать, что при этих словах она успокоилась. С момента появления в кабинете она выглядела вполне спокойной. И все же в ее поведении появилось чуть больше уверенности. Это было заметно по глазам.

– Позавчера ты видел моего сына, Марка Юния Брута, – сказала она.

– Приятный мальчик.

– Я тоже так думаю.

– Но официально пока еще ребенок.

– Да, еще несколько месяцев. Но дело, по которому я пришла, касается его, и он настаивает, что оно не терпит отлагательств. – Чуть заметная улыбка мелькнула в левом уголке ее рта, который, когда она говорила, был более подвижен, чем правый. – Молодость импульсивна.

– Мне он не показался импульсивным.

– В большинстве случаев он такой и есть.

– Значит, я должен сделать вывод, что ты пришла по поручению молодого Марка Юния Брута?

– Да, это так.

– Ну что ж, – глубоко вздохнув, молвил Цезарь, – следуя протоколу нашей беседы, вероятно, теперь ты должна рассказать мне, чего же он хочет.

– Он хочет жениться на твоей дочери Юлии.

«Потрясающий самоконтроль!» – мысленно аплодировала Сервилия, не заметив никакой реакции в его глазах, лице, теле.

– Но ей всего восемь лет, – сказал Цезарь.

– И он еще не достиг совершеннолетия. Но он желает этого брака.

– Он может передумать.

– Я тоже сказала ему об этом. Но он уверяет, что не изменит решения, и в конце концов убедил меня в серьезности своих намерений.

– Сомневаюсь, что я хочу прямо сейчас обручить Юлию.

– А почему бы и нет? Обе мои дочери уже помолвлены, а они моложе Юлии.

– Приданое у Юлии небольшое.

– Это не новость для меня, Гай Юлий. Но состояние моего сына весьма велико. Ему нет нужды искать богатую невесту. Его отец очень хорошо обеспечил его. А кроме того, он – наследник Силана.

– Ты еще можешь иметь другого сына от Силана.

– Возможно.

– Но маловероятно?

– Силан плодит девочек.

Цезарь подался вперед, сохраняя равнодушный вид:

– Объясни мне, Сервилия, почему я должен согласиться на этот союз?

Брови ее взлетели вверх.

– Я думала, это очевидно! Неужели Юлия сможет найти себе мужа более высокого происхождения? С моей стороны Брут – патриций Сервилий, со стороны отца его предок – Луций Юний Брут, основатель Республики. Все это тебе известно. Состояние у него великолепное, политическая карьера определенно приведет его к консульству, и теперь, когда цензорская должность восстановлена, он может закончить жизненный путь цензором. У него кровное родство с Рутилиями, Сервилиями Цепионами и Ливиями Друзами. К тому же не забывай об amicitia, существующей благодаря преданности деда Брута твоему дяде по браку Гаю Марию. Я понимаю, ты – близкий родственник семьи Суллы, но ни моя семья, ни мой муж не ссорились с Суллой. Твое собственное различное отношение к Марию и Сулле выражено более явно, чем у любого из Брутов.

– Ты аргументируешь, как заправский адвокат! – оценил Цезарь и наконец улыбнулся.

– Принимаю это как комплимент.

– Да, это комплимент.

Цезарь встал, обошел стол и протянул руку, чтобы помочь Сервилии подняться.

– Ответа я не получу, Гай Юлий?

– Ответ ты получишь, но не сегодня.

– Когда? – спросила она, направляясь к двери.

Еле уловимый соблазнительный запах духов исходил от тела Сервилии, шедшей впереди Цезаря, который уже готов был сказать ей, что даст ответ после выборов. И вдруг он заметил нечто, что заставило его захотеть увидеть ее снова. И прежде, чем состоятся выборы. Хотя платье матроны было полностью закрытым, как требовали приличия, спинка чуть отвисала, оголяя шею и позвоночник до середины лопаток. И там узенькой дорожкой рос черный пушок, спускаясь по шее и исчезая в глубинах одежды. Он вовсе не выглядел грубым, скорее похожим на шелк и не стоял дыбом, а беспорядочно лежал на ее белой коже, потому что тот, кто вытирал ей спину после ванны, не позаботился пригладить волоски и уложить их вдоль позвонков. О, этот капризный пушок просто умолял уделить ему внимание!

– Приходи завтра, если это удобно, – сказал Цезарь, обгоняя ее, чтобы открыть дверь.

На лестничной площадке сопровождающего не оказалось, поэтому Цезарь провел ее до вестибула. Но когда он хотел проследовать за ней на улицу, Сервилия остановила его.

– Благодарю, Гай Юлий. Дальше не надо провожать, – сказала она.

– Ты уверена? Здесь не лучшие места для прогулок матроны.

– У меня имеются спутники. До завтра.

И он побежал обратно, вверх по ступеням, к последним мгновениям еле уловимого запаха духов и к ощущению оглушительной пустоты комнаты. Так пусто там еще никогда не было. Сервилия… Непостижимая, многослойная, и каждый слой тверд по-разному – железо, мрамор, базальт и алмаз. Совсем не милая. И не женственная, несмотря на большую и красивую грудь. Отвернешься от нее – жди беды, ибо, в его представлении, у нее два лица, как у Януса: одно – чтобы видеть, куда она идет, а другое – чтобы наблюдать за тем, кто ступает следом. Абсолютное чудовище. Неудивительно, что все говорили, будто Силан сдает все больше и больше. Никакой paterfamilias не решится просить за Брута. Она могла и не объяснять этого. Ясно, что Сервилия сама управляет своими делами, включая и сына, что бы ни говорил закон. Интересно, помолвка с Юлией – ее идея или это действительно исходит от Брута? Аврелия может знать. Цезарь немедленно пойдет домой и расспросит мать.

И он поспешил домой, продолжая думать о Сервилии: каково будет привести в порядок тонкую дорожку черного пушка, бегущую вдоль всего ее позвоночника.

– Мама, – влетел он в ее рабочую комнату, – мне нужна срочная консультация, прерви свои дела и приходи в мой кабинет!

Аврелия отложила перо и с удивлением посмотрела на Цезаря.

– Сегодня день ежемесячного сбора ренты, – напомнила она.

– Мне все равно, даже если это день квартальной выплаты.

Он исчез, едва закончив фразу и оставив Аврелию в состоянии шока. Это не похоже на Цезаря! Какой демон в него вселился?

– Ну? – осведомилась она, входя в его таблиний.

Он стоял, заложив руки за спину и перекатываясь с пяток на носки. Его тога валялась на полу. Она подняла ее и выбросила в столовую, потом прикрыла за собой дверь.

Какой-то момент Цезарь словно не замечал ее присутствия, а потом вздрогнул, посмотрел на мать с изумлением и… неужели приятным возбуждением? Потом сын приблизился к Аврелии и усадил в ее любимое кресло.

– Дорогой мой Цезарь, ты можешь стоять спокойно, если уж не в силах сидеть? Ты похож на уличного кота, почуявшего кошку.

Это показалось ему очень смешным. Он расхохотался:

– Вероятно, я и чувствую себя как уличный кот, почуявший кошку.

Забыт день платежей. Аврелия поняла, с кем только что разговаривал Цезарь.

– Ого! Сервилия!

– Сервилия, – подтвердил он и сел, вдруг став серьезным.

– Мы влюбились? – поставила диагноз мать.

Он подумал, покачал головой:

– Сомневаюсь. Возможно, это просто сильное желание, хотя я и в этом не уверен. Думаю, она мне даже не понравилась.

– Многообещающее начало. Тебе все наскучило.

– Правильно. Мне надоели все эти женщины, которые с обожанием глазеют на меня и ложатся, позволяя вытирать о них ноги.

– Она тебе этого не позволит, Цезарь.

– Я знаю, я знаю.

– Почему она хотела тебя видеть? Начать роман?

– О, до этого мы не дошли, мама. Фактически я не имею никакого понятия, взаимно ли мое желание. Может быть, и нет, потому что оно возникло, когда она повернулась, чтобы уйти.

– Еще интереснее! И чего же она хотела?

– Догадайся, – усмехнулся он.

– Не играй со мной в отгадки!

– Не догадываешься?

– Я даже не собираюсь отгадывать, Цезарь. Если ты не перестанешь вести себя как десятилетний ребенок, я уйду.

– Нет-нет, останься, мама, я буду вести себя хорошо. Просто так приятно встретиться с вызовом, с маленькой terra incognita.

– Да, это я понимаю, – сказала она и улыбнулась. – Расскажи мне.

– Она пришла от имени молодого Брута. Просить моего согласия на помолвку Брута с Юлией.

Это был сюрприз. Аврелия даже заморгала:

– Как удивительно!

– Вопрос в том, мама, чья это идея: ее или Брута?

Аврелия склонила голову набок и стала думать. Наконец она кивнула и сказала:

– Скорее, Брута. Когда горячо любимая внучка – совсем ребенок, обычно подобного не ждешь, но, если подумать, признаки были. Он смотрит на нее, как глупая овца.

– Сегодня ты сыплешь замечательными сравнениями, мама, и все связаны с животными! От уличных котов до овец.

– Перестань веселиться, даже если ты испытываешь вожделение к матери этого мальчика. Будущее Юлии имеет слишком большое значение.

Он мгновенно стал серьезным:

– Да, конечно. На первый взгляд это замечательное предложение, даже для Юлии.

– Я согласна, особенно сейчас, когда твоя политическая карьера приближается к зениту. Помолвка с Юнием Брутом, чья мать – из семьи Сервилия Цепиона, даст тебе огромную поддержку среди boni, Цезарь. На твоей стороне будут все Юнии, все Сервилии, и патриции, и плебеи, а также Гортензии, некоторые из Домициев, несколько Цецилиев Метеллов… Даже Катул вынужден будет замолчать!

– Заманчиво, – проговорил Цезарь.

– Очень заманчиво, если, конечно, мальчик серьезен в своем намерении.

– Его мать заверила меня в том, что он крайне серьезен.

– Я верю этому. Он не показался мне человеком, постоянно меняющим свои взгляды. Очень сдержанный и осмотрительный.

– Но вот понравится ли это Юлии? – хмурясь, промолвил Цезарь.

Аврелия подняла брови:

– Странно слышать это от тебя. Ты – ее отец, тебе решать, за кого она выйдет замуж. И ты никогда не давал ей повода надеяться, что разрешишь ей выйти замуж по любви. Она имеет слишком большое значение. Она – твой единственный ребенок. Юлия сделает то, что ей скажут. Я воспитала ее так, чтобы она понимала: в таких вещах, как брак, у нее нет права голоса.

– Но я хотел бы, чтобы идея брака с Брутом не была ей противна.

– Обычно ты не сентиментален, Цезарь. Значит ли это, что тебе самому этот юноша не слишком по душе? – вдруг спросила проницательная Аврелия.

Цезарь вздохнул:

– Отчасти, быть может. О, нельзя сказать, что он вызвал у меня такую же неприязнь, как его мать. Просто он занудливый, как унылая собака.

– Что за звериное сравнение!

Он коротко засмеялся:

– Юлия – такая прелестная малышка. И такая живая. Ее мать и я – мы были так счастливы… Я хотел бы видеть и дочь счастливой в браке.

– Из зануд получаются неплохие мужья, – заметила Аврелия.

– Значит, ты – за их союз.

– Да. Если мы упустим этот шанс, другого такого же может не представиться. Его сестры уже заполучили молодого Лепида и старшего сына Ватии Исаврийского, так что двоих подходящих претендентов мы лишились. Возможно, ты лучше отдашь ее сыну Клавдия Пульхра или Цецилия Метелла? А может, сыну Помпея Магна?

Цезаря так и передернуло.

– Ты абсолютно права, мама. Лучше унылая собака, чем хищный волк или шелудивая дворняжка! Сказать честно, я надеялся на кого-нибудь из сыновей Красса.

Аврелия фыркнула:

– Красс – твой хороший друг, Цезарь, но ты отлично знаешь, что он никому из своих сыновей не позволит жениться на девушке без значительного приданого.

– Ты опять права, мама. – Цезарь хлопнул себя по коленям – верный знак, что он принял решение. – В таком случае пусть будет Марк Юний Брут! Кто знает? Вдруг он превратится в неотразимого красавца, как Парис, когда минует пора прыщей!

– Я очень хочу, чтобы ты не был таким легкомысленным, Цезарь! – произнесла его мать, поднимаясь, чтобы вернуться к своим бухгалтерским книгам. – Это помешает твоей карьере на Форуме, как иногда мешает карьере Цицерона. Бедный мальчик никогда не будет ни красивым, ни решительным.

– В таком случае, – совершенно серьезно сказал Цезарь, – ему повезло. Чересчур красивым людям обычно не доверяют.

– Если бы женщины могли голосовать, – лукаво заметила Аврелия, – это положение вещей изменилось бы очень скоро. Каждый смазливый Меммий становился бы царем Рима.

– Не говоря уже о каждом Цезаре, да? Спасибо, мама, но я предпочитаю оставить все так, как есть.

Вернувшись домой, Сервилия не сообщила о своем разговоре с Цезарем ни Бруту, ни Силану. Не сказала она и о том, что завтра опять пойдет к нему. В большинстве домов новости распространяются через слуг, но только не через слуг Сервилии. Два грека, которых она брала для сопровождения всякий раз, когда куда-нибудь отправлялась, служили у нее давно и отлично знали: лучше не болтать о хозяйке, даже среди соотечественников. История о няне, которую Сервилия выпорола, а потом распяла за то, что та уронила малютку Брута, последовала за госпожой из дома Брута в дом Силана, и все знали, что Силан не способен противостать жене. С тех пор никого больше не распинали, но пороли часто, и это обеспечивало мгновенное повиновение и постоянное молчание. В этом доме рабов не освобождали, чтобы те могли нахлобучить войлочную шапку свободы и называть себя вольноотпущенниками. Раб, проданный Сервилии, оставался рабом навеки.

Поэтому два грека, проводив на следующее утро госпожу в нижний конец улицы Патрициев, даже не пытались посмотреть, что находится в здании, куда она отправилась, и даже не мечтали о том, чтобы потом пробраться наверх и подслушать у дверей или заглянуть в замочную скважину. Конечно, они не подозревали матрону в связи с каким-нибудь мужчиной. Сервилия была слишком хорошо известна. В этом отношении ее репутация оставалась безупречной. Она была гордячкой. От равных ей по происхождению до самых ничтожных слуг – любой знал: даже Юпитера Всеблагого Всесильного Сервилия считает ниже себя.

Может быть, случись Великому Богу положить глаз на Сервилию, он и получил бы от ворот поворот, но любовная связь с Гаем Юлием Цезарем определенно занимала ее мысли, представляясь весьма желанной, когда она в одиночестве поднималась по лестнице. На этот раз того странного и довольно шумного маленького человечка нигде не было видно, и Сервилия отметила это. Поначалу ей не приходила в голову мысль о том, что ее разговор с Цезарем повлечет за собой не только помолвку ее сына. Но она почувствовала в Цезаре перемену – когда уже стояла возле двери, собираясь уходить. Перемену, достаточно ощутимую, чтобы у нее появилась надежда… Нет, предчувствие. Конечно, она знала то, что знал весь Рим: Цезарь придирчив к своим женщинам и помешан на чистоте. Поэтому перед новым визитом Сервилия тщательно вымылась и ограничилась несколькими каплями духов, чтобы они не перебивали запаха тела. К счастью, она почти не потела и никогда не надевала одно и то же платье дважды. Вчера на ней было ярко-красное. Сегодня она выбрала насыщенный желтый цвет, в ушах покачивались янтарные подвески, на шее лежало янтарное ожерелье. «Я нарядилась, чтобы быть соблазненной», – подумала она и постучала в дверь.

Он сам открыл, провел ее к креслу, сел за стол – все как вчера. Но смотрел на нее не так, как вчера. Сегодня взгляд его не был отсутствующим, холодным. Появилось нечто, чего Сервилия раньше не замечала ни у одного мужчины. Искра интимности и права собственника. И это не вызвало ее возмущения. Она не посчитала этот взгляд похотливым или грубым. Но почему она вообразила, что эта искра делает ей честь, выделяет ее среди всех знакомых ей женщин?

– Так что ты решил, Гай Юлий? – спросила Сервилия.

– Принять предложение молодого Брута.

Это понравилось ей. Она широко улыбнулась, в первый раз за все время их знакомства. И Цезарь отчетливо увидел, что правый уголок ее рта определенно слабее левого.

– Отлично! – воскликнула она, вздохнула облегченно и улыбнулась, но уже не так широко.

– Твой сын очень много для тебя значит, – заметил Цезарь.

– Он значит для меня все, – просто сказала она.

На столе лежал лист бумаги, Цезарь посмотрел на него.

– Я тут сочинил юридическое соглашение о помолвке твоего сына с моей дочерью, – произнес он. – Но если ты хочешь, мы некоторое время можем считать эту помолвку неофициальной. По крайней мере, до тех пор, пока Брут не повзрослеет еще. Он может передумать.

– Он не передумает, и я не передумаю, – отозвалась Сервилия. – Давай покончим с этим делом здесь и сейчас.

– Как хочешь. Но должен предупредить тебя: после подписания соглашения обе стороны и их опекуны имеют право обратиться в суд, если какая-либо из сторон расторгнет помолвку, и потребовать компенсацию в размере приданого.

– А какое у Юлии приданое? – спросила Сервилия.

– Я записал здесь сто талантов.

Сервилия ахнула:

– Но у тебя же нет ста талантов для приданого, Цезарь!

– Сейчас нет. Но когда Юлия достигнет брачного возраста, я уже буду консулом, потому что я не разрешу ей выйти замуж, пока ей не исполнится восемнадцать лет. А к тому времени у меня будут сто талантов.

– Я этому верю, – медленно проговорила Сервилия. – Однако это означает, что, если мой сын передумает, он обеднеет на сто талантов.

– Теперь ты уже не так уверена в его постоянстве? – усмехнулся Цезарь.

– По-прежнему уверена, – отрезала она. – Давай покончим с этим делом.

– А ты уполномочена подписывать документы от имени Брута, Сервилия? Я помню, вчера ты назвала Силана опекуном мальчика.

Сервилия облизнула губы.

– Я – законный опекун Брута, Цезарь. Я, а не Силан. Вчера я беспокоилась, что ты подумаешь обо мне дурно, потому что я пришла к тебе сама, а не прислала мужа. Мы живем в доме Силана, в котором он действительно является paterfamilias. Но дядя Мамерк был душеприказчиком моего покойного мужа и распорядителем моего очень большого приданого. До того как я вышла замуж за Силана, дядя Мамерк и я привели в порядок мои дела. Мне принадлежат и поместья моего покойного мужа. Силан охотно согласился на то, чтобы я сама управляла своим имуществом и была опекуном Брута. Все идет хорошо, и Силан не вмешивается.

– Никогда? – спросил Цезарь, улыбаясь одними глазами.

– Ну, только однажды, – призналась Сервилия. – Он настоял, чтобы я отправила Брута в школу, а я хотела оставить его дома и нанять учителя. Я согласилась с его доводами. К моему удивлению, школа пошла Бруту на пользу. У него природная склонность к интеллектуальным занятиям, а домашний педагог развил бы ее еще больше.

– Да, домашний педагог способен сделать это, – серьезно подтвердил Цезарь. – Он еще посещает школу, конечно?

– До конца года. В следующем году он начнет проходить подготовку на Форуме. Под наблюдением дяди Мамерка.

– Великолепный выбор и великолепное будущее. Мамерк и мой родственник тоже. Могу я надеяться, что ты позволишь мне принять участие в обучении Брута риторике? В конце концов, я – его будущий тесть! – сказал Цезарь, вставая.

– Мне было бы приятно, – ответила Сервилия, чувствуя огромное и тревожное разочарование. Ничего не произойдет! Интуиция страшно, чудовищно, кошмарно ее подвела!

Цезарь обошел стол и встал за ее креслом. Сервилия подумала, что он собирается проводить ее, но почему-то ноги отказались ее слушаться, и она продолжала сидеть, как статуя, чувствуя себя ужасно.

– А ты знаешь… – услышала она его голос… Его? Или чей-то еще? Потому что он звучал совсем по-другому, хрипло. – А ты знаешь, что у тебя на спине восхитительнейшая дорожка волос, которая струится по позвоночнику до самого низа, насколько я могу видеть? Но никто не ухаживает за ними, как полагается, они примяты и растрепаны. И вчера я подумал, что это очень досадно.

Он дотронулся сзади до ее шеи, чуть ниже пучка волос. Сначала она решила, что он прикасается к ней кончиками пальцев, гладкими и неторопливыми. Но его голова оставалась как раз на уровне ее головы, обеими руками он стиснул ее груди. Его дыхание холодило шею, точно ветерок – мокрую кожу. И тогда она поняла, что он делает. Он лизал эти волосы, которые она так ненавидела. Ее мать чувствовала к ним жгучее отвращение и до самой своей смерти высмеивала их! А Цезарь проводил языком сначала с одной стороны, потом с другой, зализывая волосы к середине позвоночника. Он действовал медленно, опускаясь все ниже, ниже… Сервилия могла только сидеть неподвижно, испытывая чувства, о существовании которых даже не подозревала. Всепоглощающая страсть сжигала ее, пропитывала насквозь.

Она уже восемнадцать лет была замужем. За двумя очень разными мужчинами. И все же за всю свою жизнь Сервилия не испытывала ничего подобного. Огненный, пронизывающий взрыв ощущений, исходящих от его языка, сначала оставался на поверхности ее кожи, потом проникал все глубже, пробирался в груди, в живот, в самую сердцевину естества. В какой-то миг ей удалось встать, но не для того, чтобы помочь ему развязать кушак под грудью, снять с нее одежду и бросить на пол – это он сделал сам, – а чтобы просто стоять, пока он своим языком приводит в порядок линию волос вдоль всей ее спины, до того места, где сходятся ягодицы. «И если он сейчас возьмет нож и вонзит в мое сердце, – думала она, – я не двинусь с места, чтобы остановить его. Я даже не захочу его остановить». Ничто не имело значения, только жгучее наслаждение, которое испытывала та сторона ее натуры, о существовании которой она даже не подозревала.

Его одежда, и тога и туника, оставалась на нем, пока его язык не достиг конца путешествия. Потом Сервилия почувствовала, что Цезарь отступил от нее, но не решалась повернуться, чтобы посмотреть на него. Если она отпустит спинку кресла, то сразу упадет.

– Вот так-то лучше, – услышала она его смешок. – Вот как это должно быть. Всегда. Замечательно.

Цезарь развернул ее к себе, обхватил ее руками свою талию, и она наконец ощутила прикосновение его кожи. Сервилия подняла лицо для поцелуя, которого он еще ей не подарил. Но вместо этого он поднял ее и понес в спальню, легко уложил ее на заранее приготовленные простыни. Веки ее были опущены, она могла только чувствовать, как он склоняется над ней. Сервилия открыла глаза и увидела, что он уткнулся носом в ее пупок и глубоко вдохнул.

– Душистый, – сказал он и стал двигаться ниже, к холму Венеры. – Пухлая, душистая и сочная, – одобрил он со смехом.

Как он мог смеяться? Но он смеялся. Потом, когда она с восторгом увидела его эрекцию, он прижал ее к себе и наконец поцеловал. Не так, как целовал ее Брут, который просовывал свой очень мокрый язык так далеко, что ей было противно. И не так, как Силан, чьи поцелуи были почтительны, на грани целомудрия. Этот поцелуй был идеальным, им хотелось упиваться бесконечно. Пальцы одной руки пробегали по ее спине от ягодиц к плечам, пальцы другой раздвинули губы и нежно исследовали вульву, вызывая у нее дрожь. О, какое удовольствие! Она совсем не думала о том, какое впечатление производит, слишком ли торопится или медлит и вообще что он думает о ней. Сервилии было все равно, все равно, все равно… И она обеими руками взяла его член, чтобы показать ему дорогу, потом села на него и стала энергично двигать бедрами до тех пор, пока громко не закричала в экстазе, словно животное, пронзенное копьем охотника. Она упала на него и лежала у него на груди без сил, без жизни, как то убитое животное, которым себе казалась.

Но этим все не закончилось. Они занимались любовью несколько часов, хотя она не имела понятия, когда он сам достиг оргазма и было ли их несколько или только один, потому что он не издал ни единого звука. И эрекция продолжалась, пока вдруг Цезарь не остановился.

– А он действительно очень большой, – заметила Сервилия, поднимая его пенис и роняя его обратно Цезарю на живот.

– На самом деле он очень липкий, – сказал он, легко соскочил с постели и исчез из комнаты.

Когда Цезарь вернулся, зрение ее восстановилось, и она увидела, что он безволос, как статуя бога, и сложен, как Аполлон Праксителя.

– Ты такой красивый, – выговорила она, во все глаза глядя на него.

– Думай так, если хочешь, но не говори об этом, – был его ответ.

– Как я могу тебе нравиться, если у тебя самого нет волос?

– Потому что ты пухлая, душистая и сочная и эта линия волос на спине восхищает меня.

Цезарь уселся на край кровати и улыбнулся Сервилии так, что сердце ее бешено заколотилось.

– Кроме того, ты получила удовольствие. А это уже полдела.

– Время уходить? – спросила она, видя, что он не собирается ложиться.

– Да, время уходить. – Он засмеялся. – Интересно, можно ли это считать инцестом? Ведь наши дети помолвлены.

Но Сервилия не находила в этом ничего смешного и нахмурилась:

– Конечно нет!

– Я шучу, Сервилия, шучу, – тихо проговорил Цезарь и встал. – Надеюсь, твоя одежда не смялась. Все на полу в другой комнате.

Пока она одевалась, он принялся наливать воду в ванну, черпая из бака ведром. Он не остановился, когда она подошла посмотреть.

– Когда мы сможем увидеться снова? – спросила Сервилия.

– Не слишком часто, иначе надоест, а я этого не хочу, – ответил он, продолжая черпать воду.

Она не знала, что это была проверка. Если женщина начинала плакать или протестовать, чтобы показать ему, как это важно для нее, его интерес к ней пропадал.

– Я согласна с тобой, – сказала Сервилия.

Ведро замерло на полпути. Цезарь с удивлением посмотрел на нее:

– Ты действительно согласна?

– Абсолютно, – заверила она, проверяя, на месте ли янтарные подвески. – У тебя есть другие женщины?

– В данный момент нет, но в любой день это может измениться.

Это был второй тест, более жестокий, чем первый.

– Да, ты должен поддерживать репутацию, я могу это понять.

– Действительно?

– Конечно.

И хотя чувства юмора у нее почти не было, она чуть улыбнулась и добавила:

– Видишь ли, теперь я поняла, почему о тебе столько говорят. Несколько дней я буду совсем разбитой.

– Тогда давай снова встретимся на следующий день после выборов в трибутных комициях. Я выдвинул свою кандидатуру на должность куратора Аппиевой дороги.

– А мой брат Цепион – на должность квестора. Конечно, до этого Силан будет баллотироваться на претора в центуриях.

– А твой другой брат, Катон, несомненно, станет военным трибуном.

Лицо ее посуровело, губы сжались, взгляд стал каменным.

– Катон мне не кровный брат, а сводный. Цепион носит имя моего отца, и поэтому мне приходится признавать его.

– Разумно с твоей стороны, – одобрил Цезарь, продолжая работать ведром.

После этого Сервилия ушла, удостоверившись, что выглядит вполне прилично, хотя и не так невозмутимо, как несколько часов назад.

Цезарь погрузился в ванну. Лицо его было задумчивым. Необычная женщина. Проклятье на эту дорожку черных волос! Такая ерунда могла его соблазнить. Он не был уверен, что Сервилия нравится ему больше теперь, когда они стали любовниками. И все же он не намеревался порывать с ней. Во-первых, во всех отношениях, кроме характера, она была истинной радостью. Женщины из высших слоев общества, которые умели раскованно вести себя в постели, были так же редки, как трусы в армии Красса. Даже его дорогая Циннилла вечно сохраняла скромность и заботилась о приличиях. Ну что ж, так уж они воспитаны, бедняжки. И поскольку у Цезаря появилась привычка быть честным с собой, ему пришлось признать, что он не сделает попытки воспитать Юлию по-другому. О, среди женщин его класса встречались истинные куртизанки, знаменитые своими сексуальными проказами, от покойной великой Колубры до стареющей Преции. Но когда Цезарь хотел постельных шалостей, он предпочитал искать их среди честных и открытых, земных и неприхотливых женщин Субуры. До сегодняшнего дня. До Сервилии. Кто бы мог подумать? Она тоже будет молчать о своем загуле. Цезарь повернулся в ванне и потянулся за пемзой. Бесполезно использовать strigilis в холодной воде. Человек должен пропотеть, чтобы можно было соскрести грязь.

– И сколько из всего этого я расскажу своей матери? – задал он вопрос маленькому кусочку пемзы. – Странно! Аврелия так не похожа на других. С ней можно свободно говорить о женщинах. Но, думаю, имя Сервилии я упомяну не раньше, чем надену пурпурную тогу цензора.

В том году выборы провели вовремя: сначала в центуриатных комициях были избраны консулы и преторы, затем трибутные комиции, в состав которых входили патриции и плебеи, избрали младших магистратов, и наконец было созвано плебейское собрание для выборов плебейских эдилов и плебейских трибунов.

Хотя по календарю был летний месяц квинтилий, сезоны отставали, потому что Метелл Пий, великий понтифик, уже несколько лет не вставлял в каждый второй февраль дополнительные двадцать дней. И возможно, поэтому Гней Помпей Магн – Помпей Великий – решил-таки приехать в Рим надзирать за соблюдением законности во время выборов в плебейское собрание, ведь погода стояла весенняя и тихая.

Несмотря на свои претензии на звание Первого Человека, Помпей не любил Рим и предпочитал жить в своих обширных поместьях в Северном Пицене. Там он, в сущности, был царем. В Риме же Помпей чувствовал себя неуютно. Он сознавал, что большинство сенаторов ненавидят его даже больше, чем он ненавидит Рим. Среди всадников, занимавшихся торговлей и денежными операциями, Помпей, напротив, был очень популярен и имел много сторонников, но это обстоятельство не могло успокоить его чувствительное и уязвимое честолюбие. Самомнение Помпея то и дело ранили сенаторы из числа boni и прочих аристократических фракций. Они давали понять, что считают Помпея Великого всего лишь самоуверенным выскочкой, неримлянином, силой вторгшимся в их круг.

Его родословная была посредственной, но ни в коем случае не вымышленной, ибо дед Помпея являлся членом сената и через брак породнился с аристократической римской семьей Луцилиев, а его отец – знаменитый Помпей Страбон – консул, победоносный главнокомандующий в Италийской войне, оплот консерваторов в сенате в те дни, когда Риму угрожали Марий и Цинна. Но Марий и Цинна победили, а Помпей Страбон умер от болезни в лагере у стен города. Обвиняя Помпея Страбона в том, что он, допустив в своем лагере вопиющую антисанитарию, вызвал эпидемию брюшного тифа, которая разразилась в осажденном Риме, жители Квиринала и Виминала протащили по улицам его голое тело, привязанное к ослу. Помпей-младший так и не простил Риму это поругание.

У него появился шанс, когда Сулла возвратился из ссылки и вторгся на Италийский полуостров. Став полководцем в возрасте двадцати двух лет, Помпей набрал три легиона из ветеранов своего покойного отца и повел их на соединение с Суллой в Кампанию. Хорошо отдавая себе отчет в том, что Помпей добился совместного с ним командования шантажом, хитрый Сулла использовал пиценца в некоторых своих, весьма сомнительных, предприятиях, пока опасно маневрировал на пути к диктаторству. Перед тем как удалиться на покой, диктатор позаботился об этом амбициозном, самоуверенном юнце, заблаговременно приняв закон, согласно которому человеку, не являющемуся сенатором, разрешается поручать командование армиями Рима. Потому что Помпей не любил сенат и отказался быть его членом.

Последовала шестилетняя война Помпея против восставшего Квинта Сертория в Испании. Шесть лет, в течение которых Помпею пришлось более трезво оценить свои военные способности. Он уехал в Испанию, твердо уверенный, что немедленно побьет Сертория, – и неожиданно для себя очутился лицом к лицу с одним из лучших полководцев в истории Рима. Сертория Помпей все-таки сломил с помощью предателя. Но тот Помпей, который после этой победы возвратился в Италию, был совершенно другим человеком: коварным, беспринципным, желавшим показать сенату (который не давал ему денег и подкрепления в Испании), что он, Помпей, не входя в сенат, в состоянии ткнуть уважаемых отцов города носом в пыль.

И Помпей продолжал поступать так – при молчаливом согласии двух человек: Марка Красса, победителя Спартака, и не кого иного, как Цезаря. Помпей и Красс заставили сенат разрешить им выдвинуть свои кандидатуры на должность консулов. И им это удалось, поскольку оба военачальника использовали в качестве главного аргумента свои армии. Но за кулисами этого предприятия таился двадцатидевятилетний Цезарь. Именно он дергал за веревочки двух марионеток. Никогда прежде не избирали на высшую должность в Риме человека не из сенаторского сословия. И все же Помпей стал старшим консулом, а Красс – младшим. Таким образом, этот экстраординарный, не достигший консульского возраста выскочка из Пицена добился своей цели совершенно незаконным способом. И именно Цезарь, который был на шесть лет младше его, показал ему, как это сделать.

Но сенат примирился с вопиющим фактом, потому что совместное консульство Помпея Великого и Марка Красса оказалось триумфальным. Это был год праздников, игр, веселья и процветания. И когда он закончился, оба не захотели стать наместниками провинций. Вместо этого они удалились в свои поместья и вернулись к частной жизни. Они провели единственный важный закон: восстановили права плебейских трибунов, которых Сулла лишил власти.

Сейчас Помпей находился в городе, чтобы проследить за выборами плебейских трибунов. И это заинтриговало Цезаря, который встретился с ним и его клиентами на углу Священной дороги и спуска Урбия, у входа на Нижний форум.

– Не ожидал увидеть тебя в Риме, – сказал Цезарь. Он открыто смерил Помпея взглядом с головы до ног и усмехнулся. – Хорошо выглядишь, и бодрый к тому же. Вижу, фигура человека среднего возраста.

– Среднего возраста? – высокомерно переспросил Помпей. – Если я уже побывал консулом, это вовсе не значит, что я дожил до старческого слабоумия! В конце сентября мне будет всего тридцать восемь!

– А вот мне, – самодовольно сказал Цезарь, – совсем недавно исполнилось тридцать два. В этом возрасте, Помпей Магн, ты еще не был консулом.

– Ты подшучиваешь надо мной, – сказал Помпей, успокаиваясь. – Ты, как Цицерон, и на погребальном костре не перестанешь шутить.

– Хотел бы я быть таким остроумным. Но ты не ответил на мой серьезный вопрос, Магн. Что ты делаешь в Риме – помимо того, что следишь за выборами плебейских трибунов? Я бы не подумал, что в данный момент тебе надо нанимать плебейских трибунов.

– Парочка плебейских трибунов никогда не помешает, Цезарь.

– Даже сейчас? Что у тебя на уме, Магн?

Голубые глаза широко открылись, Помпей простодушно посмотрел на Цезаря:

– Ничего.

– Посмотри! – воскликнул Цезарь, показав на небо. – Ты видишь это, Магн?

– Вижу что? – спросил Помпей, рассматривая облака.

– Этого розового поросенка, летящего, подобно орлу.

– Ты мне не веришь.

– Правильно, не верю. Почему не сказать прямо? Я не враг тебе, как ты хорошо знаешь. Фактически я очень тебе помог в прошлом, и нет причины, по которой я не стану помогать твоей карьере в будущем. Я неплохой оратор, ты должен это признать.

– Ну… – начал было Помпей, но замолчал.

– Ну – что?

Помпей остановился, оглянулся на толпу клиентов, следующих за ним, покачал головой, немного отошел и прислонился к одной из красивых мраморных колонн, поддерживающих аркаду главного помещения базилики Эмилия. Понимая, что таким образом Помпей хотел избежать подслушивания, Цезарь приблизился к Великому Человеку, а клиенты остались в стороне – с блестящими глазами, умирающие от любопытства, но стоящие слишком далеко, чтобы уловить хоть слово из сказанного Помпеем.

– А если кто-нибудь из них умеет читать по губам? – спросил его Цезарь.

– Ты опять шутишь!

– Да нет. Но мы можем отвернуться от них и сделать вид, что писаем в передний проход базилики Эмилия.

Это было уже слишком. Помпей захохотал. Однако, успокоившись, он все-таки отвернулся от клиентов, став к ним боком, и шевелил губами осторожно, словно продавец порнографии на Форуме.

– На самом деле, – пробормотал Помпей, – в этом году у меня есть приятель среди кандидатов.

– Авл Габиний?

– Как ты догадался?

– Он родом из Пицена и входил в твой штаб в Испании. Кроме того, он мой хороший друг. При осаде Митилены мы оба были младшими военными трибунами. – Цезарь поморщился. – Габинию Бибул тоже не нравился, и прошедшие годы не примирили его с boni.

– Габиний хороший человек, – сказал Помпей.

– К тому же весьма способный.

– И это тоже.

– И что он собирается для тебя сделать? Отобрать командование у Лукулла и передать тебе на позолоченном подносе?

– Нет-нет! – резко возразил Помпей. – Для этого еще не пришло время! Сначала мне нужна короткая кампания, чтобы разогреться.

– Пираты, – мгновенно догадался Цезарь.

– На сей раз ты прав! Пираты.

Цезарь согнул ногу в колене и уперся им в колонну, делая вид, что они ни о чем серьезном не разговаривают, просто вспоминают старые времена.

– Браво, Магн. Это не только очень умно, но и необходимо.

– Что ты думаешь о Метелле Козленке на Крите?

– Тупой и продажный дурак. Он не просто так стал зятем Верреса – на то было много причин. Имея три хороших легиона, он едва сумел выиграть сражение на суше против двадцати четырех тысяч всякого сброда и необученных критян, которыми командовали не солдаты, а моряки.

– Ужасно, – сказал Помпей, мрачно качая головой. – Ответь, Цезарь, к чему драться на суше, когда пираты орудуют на море? Хорошо говорить, что следует ликвидировать их наземные базы, но если не поймаешь их на море, то не разрушишь их средства к существованию – корабли. Современный морской флот – это тебе не троянский, когда можно было сжечь вражеские суда, вытащенные на берег. Пока большинство из них сдерживают твои силы, оставшиеся сумеют увести флот в другое место.

– Да, – кивнул Цезарь, – до сих пор именно в этом вопросе все, от Антониев до Ватии Исаврийского, допускали ошибку. Жгли деревни и грабили города. Нужен человек с настоящим организаторским талантом.

– Именно! – воскликнул Помпей. – Я этот человек – клянусь! Если мое добровольное бездействие в последние два года и было бесполезно в других отношениях, оно дало мне время подумать. В Испании я просто опускал рога и вслепую лез в драку. Теперь все иначе. Сидя дома, я разрабатывал план. Прежде чем я выйду из Мутины, я должен знать, как выиграть войну. Мне нужно было подумать обо всем заранее, и не только о том, как проложить маршрут через Альпы. Нужно подсчитать, сколько легионов потребуется, сколько всадников, сколько денег. Кроме того, нужно научиться понимать врага. Квинт Серторий был блестящим тактиком. Но, Цезарь, тактикой войны не выиграешь. Стратегия нужна, стратегия!

– Значит, все это время ты размышлял о пиратах, Магн?

– Да. Продумал каждый аспект, до последней мелочи. Карты, шпионы, корабли, деньги, люди. Я знаю, что делать.

Помпей демонстрировал совсем иной настрой, чем раньше. В Испании была последняя кампания Мясничка. В будущем он мясником уже не будет.

Итак, Цезарь с интересом наблюдал, как выбирают десять плебейских трибунов. Конечно, Авл Габиний попал в их число. Он возглавил список победивших. А это означало, что он сделается главой новой коллегии трибунов, которая приступит к своим обязанностям в пятнадцатый день нынешнего декабря.

Поскольку плебейские трибуны вводили новейшие законы и традиционно были единственными законодателями, которым нравились перемены, каждой влиятельной фракции в сенате нужно было иметь по крайней мере одного «собственного» плебейского трибуна. Включая boni, которые использовали своих людей, чтобы блокировать все инициативы. Самым мощным оружием плебейского трибуна являлось право вето, которое он мог применять против своих же товарищей, против всех других магистратов и даже против сената. Это означало, что плебейские трибуны, принадлежавшие boni, будут не вводить новые законы, а накладывать вето. И конечно, boni удалось провести трех своих ставленников – Глобула, Требеллия и Отона. Никто из них не блистал умом, но плебейскому трибуну, поддерживающему boni, и не требуется быть умным. Он просто должен уметь произносить слово «вето».

У Помпея имелось два отличных члена новой коллегии, чтобы добиться цели. Авл Габиний родился в незнатной и бедной семье, но он далеко пойдет. Цезарь понял это еще со времени осады Митилены. Естественно, другой человек Помпея был тоже из Пицена: некий Гай Корнелий. Не патриций и не член древнего рода Корнелиев. Вероятно, он был не так тесно связан с Помпеем, как Габиний, но определенно не решится накладывать вето на плебисцит, который Габиний предложит плебсу.

Хотя Цезарь и полюбопытствовал насчет планов Помпея, но на самом деле по-настоящему его беспокоил лишь один новоизбранный плебейский трибун, который не был связан ни с фракцией boni, ни с Помпеем Великим. Это был Гай Папирий Карбон, радикал, преследовавший собственные цели. На Форуме ходили слухи, что он намерен обвинить дядю Цезаря, Марка Аврелия Котту, в незаконном присвоении трофеев, взятых в Гераклее во время кампании Марка Котты в Вифинии против старого врага Рима, царя Митридата. Марк Котта с триумфом возвратился к концу знаменитого совместного консульства Помпея и Марка Красса, и никто не усомнился тогда в его честности. Теперь же этот Карбон мутил старую воду. В качестве плебейского трибуна, полностью восстановленного в своих прежних правах, он может судить Марка Котту в специально созванном суде плебейского собрания. Поскольку Цезарь любил дядю Марка и восхищался им, то его очень беспокоило выдвижение Карбона.

Но вот все избирательные таблички сосчитаны, и десять победивших взошли на ростру, принимая поздравления. Цезарь повернулся и направился домой. Он устал: очень мало спал, слишком много времени провел с Сервилией. Они не встречались до дня выборов в трибутных комициях, состоявшихся шесть дней назад. Как и ожидалось, им обоим было что отпраздновать. Цезарь стал куратором Аппиевой дороги («Какого дьявола ты взялся за эту работу? – удивился Аппий Клавдий Пульхр. – Это дорога моего предка, но я не такой дурак! Ты через год обеднеешь!»). Так называемый кровный брат Сервилии, Цепион, попал в число двадцати квесторов. По жребию ему досталось работать в Риме в качестве городского квестора, а это означало, что ему не придется служить в провинции.

Поэтому любовники встретились в хорошем настроении, истосковавшись друг по другу, и провели весь день в постели с таким наслаждением, что никто из них не хотел откладывать следующее свидание надолго. Они встречались каждый день. Это был истинный праздник губ, языка, кожи; всякий раз они открывали друг в друге что-то новое, что-то неизведанное. До сегодняшнего дня, когда предстоящие выборы сделали встречу невозможной. Не увидятся они, вероятно, до сентябрьских календ, потому что Силан увозил Сервилию, Брута и девочек на прибрежный курорт в Кумы, где у него имелась вилла. Силан тоже победил на нынешних выборах. С будущего года он станет городским претором. Эта чрезвычайно важная должность повысит также общественный статус Сервилии. Помимо всего прочего, она надеялась, что ее дом изберут для проведения обрядов, посвященных Bona Dea, Благой Богине. Во время этих обрядов самые знатные матроны Рима укладывают богиню для зимнего сна.

И пора сообщить Юлии, что Цезарь устроил ее будущий брак. Официальная церемония помолвки не состоится, пока в декабре Брут не наденет toga virilis, но брачный договор подписан, и законность соблюдена. Отныне на судьбе Юлии поставлена печать. Почему Цезарь все откладывает это дело, ведь у него нет такой привычки? Вопрос постоянно вертелся у него в голове. Он даже просил Аврелию сообщить дочери новость, но Аврелия, строго соблюдавшая традиционный семейный уклад, отказалась. Цезарь – paterfamilias, он и должен это сделать. Женщины! Почему в его жизни так много женщин? И что заставляло Цезаря предполагать, что в будущем их станет еще больше? А сколько неприятностей они принесут с собой!..

Юлия играла с Матией, дочерью его дорогого друга Гая Матия, который занимал другую квартиру на первом этаже инсулы Аврелии. Однако Юлия вернулась домой задолго до обеденного часа. Поэтому у Цезаря больше не было причин откладывать разговор. Юлия, подпрыгивая, бежала через сад светового колодца, как юная нимфа. Платье бледно-лилового цвета обвивало ее детскую фигурку. Аврелия всегда одевала ее в нежные голубые или зеленые цвета. Бабушка права, делая это. «Какая она будет красивая», – думал Цезарь, наблюдая за дочерью. Возможно, Юлия и не отличалась греческой чистотой черт, как Аврелия, но она обладала тем волшебным даром женщин из рода Юлиев, которого лишена Аврелия, такая прагматичная и здравомыслящая. Считалось, что Юлии делают своих мужей счастливыми. Глядя на свою дочь, Цезарь был готов поверить в это. Но старинная примета не всегда сбывалась: его младшая тетка, первая жена Суллы, покончила с собой, после того как пристрастилась к вину; его кузина Юлия Антония страдала от частых приступов депрессии и истерии. И все же Рим продолжал верить в чудесное свойство Юлий, и Цезарю не хотелось возражать. Каждый аристократ с приличным состоянием, не имевший нужды искать богатую невесту, думал прежде всего о Юлии из рода Юлиев.

Когда Юлия увидела отца, облокотившегося о подоконник в столовой, лицо ее озарилось, она со всех ног бросилась к нему, вскарабкалась на стену, спрыгнула и очутилась в его объятиях.

– Как поживает моя девочка? – спросил Цезарь, неся ее к одному из трех обеденных лож и усаживая рядом с собой.

– У меня был прекрасный день, tata. А избранные плебейские трибуны – все хорошие люди?

Цезарь улыбнулся, и во внешних уголках его глаз показались лучики морщинок. Хотя его кожа от рождения была очень бледной, но после многих лет пребывания на свежем воздухе – на форумах, в судах, на полях сражений – открытые места стали смуглыми. Однако в глубине морщин возле глаз кожа оставалась белой. Этот контраст очень нравился Юлии. Когда отец не улыбался и не щурился, веер белых полосок, похожий на боевой раскрас дикаря, был отчетливо виден. Юлия встала на колени и поцеловала сначала один веер, потом другой, а он наклонил голову к ее губам и весь растаял, как не таял ни от одной женщины, даже Цинниллы.

– Ты отлично знаешь, – ответил он ей, когда ритуал поцелуев закончился, – никогда не бывает так, чтобы все плебейские трибуны оказались хорошими людьми. Новая коллегия – обычная смесь хорошего, плохого, безразличного, зловредного и интриганского. Но я думаю, что они проявят себя более активно, чем нынешние, так что ближе к новому году Форум будет кипеть.

Юлия была сведуща в вопросах политики, но жизнь в Субуре означала, что ее товарищи по играм (даже Матия из соседней квартиры) были разного социального положения и их мало интересовали различные махинации и перестановки в сенате, комициях и судах. По этой причине, когда девочке исполнилось шесть лет, Аврелия отправила ее в школу Марка Антония Гнифона. Гнифон был учителем Цезаря, но, когда Цезарь, достигнув совершеннолетия, надел жреческое облачение фламина Юпитера, Гнифон оставил его дом и возвратился в школу, где преподавал детям знатных родителей. Юлия оказалась одаренной и старательной ученицей, любившей литературу, как и ее отец. В математике и географии ее способности были более скромными. Она не обладала удивительной памятью Цезаря. И очень хорошо, разумно заключили все, кто ее любил. Сообразительные и умные девочки – это хорошо. Но девочки-интеллектуалки – это никому не нужно. Прежде всего, это неудобно для них самих.

– Почему мы здесь, tata? – спросила Юлия, немного озадаченная.

– У меня есть для тебя новость, и я хочу сообщить ее тебе так, чтобы нам никто не мешал, – ответил Цезарь, теперь зная, как это сделать, раз уж он решился.

– Хорошая новость?

– Не знаю, Юлия. Надеюсь, хорошая. Однако я – не ты. Может быть, тебе она покажется не очень хорошей. Но я думаю, когда ты к ней привыкнешь, ты не будешь считать ее невыносимой.

Поскольку девочка была сообразительной и умной, она сразу поняла, в чем дело.

– Ты нашел для меня мужа, – сказала она.

– Да. Тебе это нравится?

– Очень, tata. Юния помолвлена и важничает перед нами, потому что мы еще не помолвлены. Кто он?

– Брат Юнии, Марк Юний Брут.

Цезарь пристально смотрел в ее глаза и поэтому заметил, как на мгновение в них мелькнуло непонятное выражение. Затем она отвернулась и стала смотреть прямо перед собой. Ее нежное горло задрожало, и она сглотнула.

– Ты недовольна? – спросил Цезарь, сердце его упало.

– Просто неожиданно, ничего больше, – ответила внучка Аврелии, которую с пеленок учили безропотно принимать все, что уготовит ей судьба, от нелюбимого мужа до вполне реальных опасностей при беременности и родах. Девочка повернула голову, ее большие голубые глаза теперь улыбались. – Я очень рада. Брут хороший.

– Ты уверена?

– О tata, конечно уверена, – сказала Юлия так искренне, что ее голос дрогнул. – Правда, tata, это хорошая новость. Брут будет любить меня и заботиться обо мне. Я знаю это.

У него стало легче на сердце, он вздохнул, улыбнулся, взял ее маленькую ручку и нежно поцеловал, а потом крепко прижал ее к груди. Ему и в голову не приходило спросить дочь, может ли она научиться любить Брута. Ибо любовь не радовала Цезаря – даже та, которую он испытывал к Циннилле и дочери, этой изящной юной нимфе. Любовь делала его уязвимым, а Цезарь это ненавидел.

Юлия соскочила с ложа и убежала. Он слышал, как она зовет Аврелию, спеша в ее кабинет:

– Avia, avia, я выйду замуж за моего друга Брута! Замечательно, правда? Ведь правда, это хорошая новость?

И вдруг раздался долгий стон и – рыдания. Цезарь слушал, как плачет его дочь, плачет так, словно ее сердце разбилось. Он не знал, почему она рыдает – от радости или от горя. Цезарь вышел в гостиную и увидел, как Аврелия ведет ребенка в спальню, а та уткнулась лицом в ее бок.

Лицо его матери было спокойно.

– Я очень хочу, – сказала она ему, – чтобы женщины смеялись, когда они счастливы! А вместо этого добрая половина их ревет. Даже Юлия!

«Фортуна определенно продолжает благоволить Гнею Помпею Магну», – с улыбкой подумал Цезарь в начале декабря. Великий Человек изъявил желание навсегда покончить с угрозой пиратства, и Фортуна послушно доставила ему это удовольствие. Сицилийское зерно прибыло в Остию, римский перевалочный пункт в устье реки Тибр. Здесь драгоценное зерно с глубоководных торговых судов обычно перегружали на баржи, которые везли его дальше вверх по Тибру на склады римского порта. Здесь было безопасно – наконец-то дома.

Несколько сотен кораблей собрались в Остии. Но баржи не подходили. Квестор Остии перепутал время, что позволило баржам совершить дополнительный рейс вверх по Тибру, в Окрикул, где ждал урожай, собранный в долине Тибра, который также надлежало доставить в Рим. Поэтому пока капитаны и торговцы зерном метали громы и молнии, а несчастный квестор бегал кругами, разгневанный сенат направил туда единственного консула, Квинта Марция Рекса, исправить положение.

Для Марция Рекса этот год выдался несчастливым. Его младший коллега умер вскоре после вступления в должность. Сенат немедленно назначил вместо него консула-суффекта, но тот тоже скончался, даже не успев сесть в курульное кресло. Сразу же справились в священных Книгах Сивиллы и, сообразуясь с предсказаниями, пришли к выводу, что больше никаких мер принимать не следует. Таким образом, Марций Рекс остался один. Это разрушило его планы. Во время консульства он желал поехать в свою провинцию, Киликию, отданную ему после того, как всадникам-оппозиционерам из деловых кругов удалось отобрать ее у Лукулла.

И вот теперь, когда Марций Рекс надеялся наконец отправиться в свою желанную Киликию, произошел этот ужасный конфуз с зерном в Остии. Багровый от гнева, он освободил двух преторов от их обязанностей в судах и срочно послал их в Остию – разобраться, в чем там дело. Итак, Луций Беллиен и Марк Секстилий, каждый в сопровождении шести ликторов в малиновых туниках, с топорами в фасциях, отправились в Остию. И именно в тот самый момент пиратский флот, насчитывавший свыше сотни военных галер, налетел на Остию со стороны Тирренского моря.

Оба претора прибыли, когда половина города уже горела. Пираты заставили команды кораблей, нагруженных зерном, грести обратно в море. Дерзость налета – кто бы мог подумать, что пираты нападут на город, расположенный всего в нескольких милях от всемогущего Рима? – ошеломила всех. Римские войска располагались не ближе Капуи, гарнизон Остии был слишком занят тушением пожаров на берегу, чтобы оказать сопротивление, и никто даже не подумал послать за помощью в Рим.

Преторы не были решительными людьми. Оба стояли в доках в недоумении, не зная, что делать среди этого хаоса. Там-то группа пиратов и обнаружила их, захватила в плен вместе с ликторами, фасциями и топорами, погрузила их на борт галеры и весело отплыла вслед исчезающему флоту с зерном. Захват двух преторов – один из них был дядей могущественного аристократа-патриция Катилины! – будет означать по меньшей мере двести талантов выкупа!

В самом Риме эффект этого набега был предсказуем и неизбежен: цены на зерно немедленно подскочили, толпы разъяренных торговцев, мельников, пекарей и потребителей собрались на Нижнем форуме, дабы выразить протест против некомпетентности правительства. Сенат тайно собрался в курии за закрытыми дверями, чтобы никто не услышал ни слова из того, что будет сказано на этом тягостном совещании. И оно действительно было тягостным. Никто не хотел выступать первым.

Квинт Марций Рекс несколько раз предложил кому-нибудь высказаться. Наконец поднялся – казалось, весьма неохотно – плебейский трибун, вновь избранный Авл Габиний. «В этом тусклом, едва проникающем в помещение свете, – подумал Цезарь, – он еще больше похож на галла». Вот беда всех уроженцев Пицена: в них всегда больше проглядывает галл, чем римлянин. И Помпей не исключение. Дело не столько в рыжих или золотистых волосах и даже не в голубых или зеленых глазах. Многие истинные римляне очень светлые, например Цезарь. Всему виной строение лиц, характерное для пиценцев. Полное круглое лицо, острый подбородок, короткий нос, тонкие губы. Галл, не римлянин. И это мешает. Сколько бы ни протестовали пиценцы, доказывая, что их предки – переселенцы-сабины, истина заключалась в том, что все они – потомки галлов, которые осели в Пицене более трехсот лет назад. И весь мир знал об этом.

Когда поднялся галл Габиний, реакция большинства сенаторов, сидящих на своих складных стульях, была явной: неприязнь, неодобрение, смятение. При обычных обстоятельствах его очередь говорить была бы в самом конце. В нынешнем месяце Габинию в списке предшествовали четырнадцать действующих магистратов, четырнадцать вновь избранных магистратов, около двадцати консуляров – если, конечно, все они присутствовали на заседании. Но присутствовали не все. Никогда не бывало, чтобы присутствовали все. Тем не менее случай беспрецедентный: трибун открывал дебаты.

– Год не был хорошим, не так ли? – задал вопрос Авл Габиний сенату по завершении официального обращения ко всем, кто стоял перед ним и после него в списке ораторов. – Последние шесть лет мы пытались воевать с пиратами лишь на Крите, хотя пираты, только что напавшие на Остию и захватившие флот с зерном, не говоря уж о пленении двух преторов, прибыли из мест, расположенных к Риму значительно ближе Крита. Они патрулируют центральную часть Нашего моря, у них базы на Сицилии, в Лигурии, на Сардинии и Корсике. Ими командуют Мегадат и Фарнак, а эти люди уже несколько лет успешно и к взаимному удовольствию поддерживают связи с наместниками Сицилии, такими как ссыльный Гай Веррес, благодаря чему они могут беспрепятственно плавать в сицилийских водах и стоять в бухтах. Я думаю, они собрали всех своих союзников и следовали за зерновым флотом от Лилибея. Вероятно, их первоначальным намерением было захватить наши корабли на море. Но кто-то, кому они платят в Остии, сообщил им, что в Остии барж нет и не будет дней восемь-девять. Зачем в таком случае довольствоваться частью зерна, напав на корабли на море? Лучше сделать это, когда весь флот спокойно, с полным грузом будет стоять в Остии. Я хочу сказать: все знают, что Рим не держит войск на своей территории, в Лации! И что же в таком случае остановит пиратов в Остии? Ответ короткий и простой: ничто!

Это последнее слово оратор так выкрикнул, что все вскочили, но никто не ответил. Габиний огляделся и пожалел, что нет Помпея и Великий Человек не услышал его выступления. Жаль, очень жаль. Все же Помпею понравится письмо, которое Габиний отправит ему этим вечером!

– Что-то надо предпринять, – продолжал Габиний, – и под этим я не имею в виду наши обычные хаотические метания, вроде той кампании, в которой Козленок завяз на Крите. Сначала он кое-как справляется с критским сбродом на суше, потом осаждает Кидонию, которая в конце концов капитулирует, – при этом он отпускает пиратского главаря Панарета! В результате он берет еще парочку городов. После этого осаждает Кносс, за стены которого тайком пробрался известный пиратский флотоводец Ластен. Когда падение Кносса становится неизбежным, Ластен уничтожает все, что не может унести с собой, и убегает. Эффективная осада, не так ли? Но какая катастрофа доставляет нашему Козленку больше горя? Побег Ластена или потеря сокровищ? Разумеется, потеря клада! Ластен – только пират, а пираты не дают выкупа за своих. Пираты знают, что их распнут, как рабов!

Габиний, галл из Пицена, замолчал, дикарски ухмыляясь. Так скалиться умеют только галлы. Наконец плебейский трибун тяжело вздохнул и повторил:

– Что-то надо делать.

И сел.

Никто не сказал ни слова. Никто не шевельнулся. Квинт Марций Рекс испустил тяжкий вздох:

– Никто не хочет что-нибудь сказать?

Он обвел взглядом один ряд за другим по обеим сторонам сената, нигде не останавливаясь, пока не наткнулся на насмешливый взгляд Цезаря. Почему Цезарь так смотрит?

– Гай Юлий Цезарь, когда-то тебя захватили пираты, но тебе удалось одолеть их. Разве тебе нечего сказать? – спросил Марций Рекс.

Цезарь поднялся со своего места во втором ряду:

– Только одно, Квинт Марций. Что-то надо делать.

И сел.

Единственный консул этого года вскинул руки, словно сдавался невидимому врагу, и распустил собрание.

– Когда ты намерен ударить? – спросил Цезарь Габиния, когда они вместе покидали курию Гостилия.

– Не сейчас, – весело ответил Габиний. – У меня и Гая Корнелия имеется кое-какое дело. Я знаю, обычно плебейский трибун начинает службу, совершив что-то выдающееся, но я считаю это плохой тактикой. Пусть сначала наши уважаемые будущие консулы Гай Пизон и Маний Ацилий Глабрион согреют курульные кресла своими задницами. Пусть они подумают, что Корнелий и я исчерпали репертуар. А уж потом я попытаюсь снова поднять эту тему.

– Вероятно, это случится в январе или феврале.

– Определенно не раньше января, – сказал Габиний.

– Значит, Магн уже готов взяться за пиратов.

– Он во всеоружии. Могу сказать тебе, Цезарь, что Рим не видел ничего подобного.

– Тогда скорее бы наступил январь. – Цезарь помолчал, загадочно посмотрел на Габиния. – Магну никогда не удастся привлечь на свою сторону Гая Пизона, который ни на шаг не отходит от Катула и от boni. Глабрион более перспективен. Он так и не забыл, как с ним поступил Сулла.

– Когда Сулла заставил его развестись с Эмилией Скаврой?

– Именно. В будущем году он будет лишь младшим консулом, но если можно опереться хотя бы на одного консула, это уже неплохо.

Габиний хихикнул:

– Помпей кое-что придумал для нашего дорогого Глабриона.

– Хорошо. Если ты сможешь разделить консулов будущего года, Габиний, ты далеко пойдешь.

Цезарь и Сервилия вновь стали встречаться в конце октября, когда она возвратилась из Кум, и страсть их нисколько не остыла, влечение не ослабло. Время от времени Аврелия пыталась что-нибудь выведать об их связи, но Цезарь свел свои откровения к минимуму. Он ничем не выдавал матери, насколько это серьезно и сильно. Сервилия ему по-прежнему не нравилась, но это никак не влияло на их отношения, потому что симпатия здесь необязательна. Возможно даже, что симпатия отняла бы у их отношений что-то важное.

– Я нравлюсь тебе? – спросил он Сервилию за день до того, как новые плебейские трибуны вступили в должность.

Она по очереди давала ему груди и не отвечала, пока оба соска не стали твердыми и она не почувствовала, как тепло начинает стекать вниз по животу.

– Мне никто не нравится, – сказала она, взбираясь на него. – Я или люблю, или ненавижу.

– Так удобно?

Поскольку чувство юмора ей было чуждо, она не отнесла его вопрос к их позе, но поняла его настоящее значение.

– Я бы сказала, намного удобнее, чем чувствовать просто симпатию. Я заметила, что, когда люди нравятся друг другу, они становятся неспособными действовать так, как должны. Они, например, не могут говорить друг другу горькую правду – из страха причинить боль. А любовь и ненависть допускают эту горькую правду.

– А ты сама хотела бы ее слышать? – спросил он, улыбаясь и лежа неподвижно.

Разговор отвлекал ее. Кровь Сервилии кипела, она испытывала потребность ощущать его движение.

– Почему ты не заткнешься и не продолжишь, Цезарь?

– Потому что я хочу сказать тебе горькую правду.

– Хорошо, тогда говори! – фыркнула она, массируя свои груди, раз он не делал этого. – О, как ты любишь мучить!

– Тебе больше нравится быть на мне, чем подо мной, – сказал он.

– Да. Так мне больше нравится. Теперь ты доволен? Мы можем покончить с этим?

– Еще нет. Почему тебе больше нравится эта поза?

– Потому что мой верх, конечно, – прямо сказала она.

– Ага! – воскликнул он, переворачивая ее. – Теперь – мой верх.

– Я бы этого не хотела.

– Мне нравится доставлять тебе удовольствие, Сервилия, но не тогда, когда это значит потакать твоему властолюбию.

– А как еще я могу насытить мое властолюбие? – спросила она, двигая бедрами. – Ты слишком тяжелый для этой позы.

– Ты совершенно права, говоря об удобстве, – сказал он, придавливая ее своим весом. – Если нет симпатии, то нет и необходимости уступать.

– Жестоко, – сказала она, сверкнув глазами.

– Любовь и ненависть жестоки. Только симпатия добра.

Но у Сервилии, чуждой симпатии, имелся собственный способ мести. Она вонзила свои ухоженные ногти в его ягодицу и провела к плечу пять параллельных кровавых дорожек.

Она пожалела об этом, потому что он схватил ее запястья, сжал до хруста костей, а затем заставил лежать неподвижно целую вечность, проникая в нее все глубже и глубже, сильнее и сильнее. Когда Сервилия наконец закричала, она не поняла, боль или экстаз исторг из ее естества этот крик. И какое-то время она была уверена, что ее любовь превратилась в ненависть.

Худшего не произошло, пока Цезарь не ушел домой. Эти пять алых полос были очень болезненными, на тунике остались следы крови. Опыт порезов и царапин, которые он время от времени получал в сражениях, говорил ему, что следует попросить кого-нибудь промыть их и забинтовать, иначе это грозит нагноением. Если бы Бургунд находился в Риме, все было бы проще, но в эти дни Бургунд жил на вилле Цезаря в Бовиллах с Кардиксой и восемью сыновьями, ухаживая за лошадьми и овцами, которых разводил Цезарь. Луций Декумий не подходил: он недостаточно чистоплотен. А Евтих разболтает своему другу, а тот – своим друзьям и половине членов общины перекрестка. Остается мать.

Аврелия взглянула на царапины и воскликнула:

– О бессмертные боги!

– Хотел бы я быть одним из них, тогда не было бы больно.

Мать вышла и вернулась, держа две миски: одну с водой, другую – с крепленым кислым вином. Она принесла также чистый египетский хлопок.

– Хлопок лучше, чем шерсть. Шерсть оставляет волокна в ранах, – заметила Аврелия, начиная с крепленого вина.

Ее прикосновения нельзя было назвать нежными, так что на глазах у Цезаря выступили слезы. Он лежал на животе, прикрытый настолько, насколько требовало ее понятие о приличии, и принимал ее помощь без звука. Он утешал себя тем, что без такой обработки мог бы умереть от заражения крови.

– Сервилия? – спросила наконец Аврелия, посчитав, что налила в царапины достаточно вина, чтобы предупредить нагноение, и приступая к омовению водой.

– Сервилия.

– Что же это за отношения? – строго вопросила мать.

– Не очень удобные, – ответил он и затрясся от смеха.

– Да, вижу. Она могла убить тебя.

– Надеюсь, что достаточно бдителен, чтобы предотвратить такой исход.

– Но тебе еще не надоело.

– Определенно не надоело, мама.

– Не думаю, что это здоровые отношения, – наконец произнесла она, насухо вытирая его спину. – Было бы разумно покончить с ними, Цезарь. Ее сын помолвлен с твоей дочерью, а это значит, что вы двое должны будете сохранять приличия много лет. Пожалуйста, Цезарь, покончи с этим.

– Когда буду готов, не раньше.

– Нет, не вставай еще! – резко остановила его Аврелия. – Пусть сначала совсем высохнет, потом надень чистую тунику. – Она оставила его и стала рыться в сундуке с одеждой, пока не нашла то, что удовлетворило ее чувствительный нос. – Сразу видно, что нет Кардиксы, прачка плохо выполняет свою работу. Завтра утром я с ней поговорю.

Аврелия снова подошла к кровати и сунула ему тунику.

– Ничего хорошего из этих отношений не получится. Они нездоровые, – повторила она.

На это Цезарь ничего не ответил. К тому времени, как он свесил ноги с кровати и просунул руки в тунику, его мать уже ушла. И это, сказал он себе, было очень милосердно.

В десятый день декабря новые плебейские трибуны вступили в должность, но на ростре главенствовал не Авл Габиний. Эта привилегия принадлежала Луцию Росцию Отону из числа boni, который сообщил собравшейся толпе всадников первых классов, что пора восстановить их былое право занимать лучшие места в театре. До диктатуры Суллы они обладали исключительным правом на четырнадцать рядов, расположенных за двумя передними рядами, предназначенными для сенаторов. Но Сулла, ненавидевший всадников всех родов, отнял у них эту привилегию вместе с жизнями тысячи шестисот всадников, их поместьями и деньгами, которые сгинули во время проскрипций. Предложение Отона оказалось настолько популярным, что прошло сразу. И это не удивило Цезаря, наблюдавшего за происходящим со ступеней сената. Boni умело заискивали перед всадниками. В этом заключалась одна из основ их длительного успеха.

Следующее заседание плебейского собрания интересовало Цезаря намного больше. Авл Габиний и Гай Корнелий, люди Помпея, взяли инициативу в свои руки. Первым делом требовалось сократить количество консулов будущего года с двух до одного. И способ, которым Габиний добился этого, был весьма хитроумен. Габиний попросил плебс предоставить младшему консулу Глабриону пост наместника новой провинции на Востоке, которую предложил назвать Вифиния-Понт. Затем он рекомендовал плебсу послать Глабриона туда на следующий же день после вступления в должность. Таким образом, Гай Пизон останется один и вынужден будет сам справляться с делами в Риме и в Италии. Ненависть всадников к Лукуллу привела к тому, что плебс, в большинстве состоявший как раз из всадников, однозначно высказался в пользу этого предложения, потому что оно лишало Лукулла власти и четырех легионов. Все еще вынужденный сражаться одновременно с двумя царями – Митридатом и Тиграном, он теперь ничего не имел, кроме звания, которое было пустым звуком.

Отношение Цезаря к этому было двойственное. С одной стороны, он презирал Лукулла, который до такой степени стремился все делать правильно, что скорее одобрил бы чьи-то некомпетентные действия, чем нарушил бы протокол. С другой стороны, нельзя было отмахнуться от того факта, что в своих провинциях Лукулл отказался предоставить всадникам Рима полную свободу обирать местное население. Естественно, это было главной причиной столь лютой ненависти. Именно потому они были за любой закон, направленный против Лукулла. «Жаль», – думал Цезарь, вздыхая про себя. Та часть его натуры, которая желала лучших условий для местного населения римских провинций, поддерживала Лукулла, в то время как колоссальное оскорбление, которое Лукулл нанес Цезарю, намекнув, что он был игрушкой сластолюбивого царя Никомеда, заставляло желать падения Лукулла.

Гай Корнелий не был настолько связан с Помпеем, как Габиний. Он представлял собой одного из тех редких плебейских трибунов, которые искренне верили, что можно исправить некоторые из самых вопиющих зол Рима, и это Цезарю нравилось. Поэтому Цезарю хотелось, чтобы Корнелий не сдался после того, как его первая маленькая реформа провалилась. Предложение Корнелия состояло в том, чтобы запретить иноземным сообществам занимать деньги у римских ростовщиков. Он привел разумные и патриотичные доводы. Ростовщики не были римскими служащими, но они нанимали римских чиновников, чтобы те помогали собирать деньги у неплательщиков. В результате многие иноземцы воображали, будто само Римское государство занимается ростовщичеством. Престиж Рима страдал. Но зато эти отчаявшиеся или легковерные иноземцы были ценным источником дохода для всадников. «Неудивительно, что Корнелий потерпел неудачу», – печально подумал Цезарь.

Второе предложение Корнелия чуть не провалилось, зато показало его способность к компромиссу, что в общем и целом несвойственно выходцам из Пицена. В намерения Корнелия входило лишить сенат права издавать декреты, освобождающие отдельного человека от соблюдения определенного закона. Естественно, только очень богатые или очень знатные могли рассчитывать на такую привилегию, обычно предоставляемую в тех случаях, когда какой-нибудь высокопоставленный сенатор созывал специальное собрание, предварительно позаботившись о том, чтобы присутствовали только его сторонники. Всегда ревностно относившийся к своим правам, сенат стал возражать Корнелию так яростно, что тот сразу понял: он проиграл. Поэтому плебейский трибун внес в свой законопроект поправку: право освобождать отдельного гражданина от соблюдения закона остается за сенатом, но только при наличии кворума в двести сенаторов. И в этом виде закон был принят.

После этого интерес Цезаря к Гаю Корнелию начал быстро расти. Корнелий принялся за преторов. Со времени диктатуры Суллы их обязанности были ограничены отправлением правосудия. Согласно закону, когда претор вступает в должность, он должен опубликовать свои edicta – правила и инструкции, которым он лично будет следовать, разбирая гражданские и уголовные дела. Недостаток данного положения заключался в том, что закон не обязывал претора соблюдать свои edicta. И как только возникала необходимость сделать одолжение другу или же просто некое дело сулило неплохие деньги, edicta игнорировались. Корнелий просил плебс ликвидировать эту лазейку и заставить преторов придерживаться правил и инструкций, которые они сами же оглашали. Предложение имело смысл и прошло.

К сожалению, Цезарь мог только наблюдать: патриций не имел права участвовать в делах плебса. Поэтому Цезарь не присутствовал в колодце комиция, не голосовал в плебейском собрании, не выступал там. Не мог он и выдвигать свою кандидатуру на должность плебейского трибуна. Вместе с другими патрициями Цезарь стоял на ступенях курии Гостилия настолько близко к плебсу, насколько дозволяли правила.

Действия Корнелия демонстрировали любопытную черту в характере Помпея, которого Цезарь никогда не считал поборником справедливости. Но вероятно, некоторое стремление к этому у него все же имелось, учитывая настойчивость Гая Корнелия в делах, которые никак не могли повлиять на планы Помпея. А еще более вероятно, заключил Цезарь, что Помпей просто использовал Корнелия, чтобы всячески мешать таким людям, как Катул и Гортензий, лидерам boni. Ибо boni были категорически против специальных военных назначений, а Помпей опять добивался специального назначения.

Рука Великого Человека явно виделась – по крайней мере, Цезарю – в следующем предложении Корнелия. Гай Пизон, вынужденный теперь, когда Глабрион уехал на Восток, один управляться со всеми делами, был раздражителен, бездарен и мстителен. Как политик он полностью принадлежал Катулу и фракции boni. Он был готов оспаривать любое специальное назначение Помпея до тех пор, пока здание сената не пошатнется. И вся свора – Катул, Гортензий, Бибул и прочие – стала бы тут же тявкать у него за спиной. Не обладая никакими достоинствами, кроме имени и знатности рода, Кальпурний Пизон вынужден был потратить крупную сумму на подкуп избирателей. И вот теперь Корнелий выдвинул новый законопроект о взятках. Пизон и boni почувствовали, как холодный ветер подул им в затылок, особенно когда плебс ясно дал понять, что одобряет данный проект и примет закон. Конечно, плебейский трибун от boni мог наложить вето, но Отон, Требеллий и Глобул были не настолько уверены в своем влиянии, чтобы воспользоваться этим правом. Вместо этого фракция boni стала энергично уговаривать плебс, и особенно трибуна Корнелия, чтобы те позволили Гаю Пизону самому сформулировать новый закон о взятках. «А это, – вздохнув, подумал Цезарь, – неизбежно приведет к тому, что закон не будет угрожать ни одному взяточнику, и меньше всего – Гаю Пизону». Бедного Корнелия перехитрили.

Когда Авл Габиний взял слово, он не говорил ни о пиратах, ни о специальном назначении для Помпея Великого. Он предпочел сосредоточиться на второстепенных вопросах, потому что был проницательнее и умнее Корнелия. И уж определенно не был таким альтруистом. Габинию удалось провести плебисцит, в результате которого иностранным послам запрещалось занимать деньги в Риме, что было явно более скромной версией предложения Корнелия относительно всех иноземных сообществ. Но какие отдаленные цели преследовал Габиний, когда предложил закон, согласно которому сенату предписывалось в течение февраля разбирать дела, связанные только с иностранными делегациями? Сообразив, Цезарь засмеялся. До чего умен наш Помпей! Как изменился Великий Человек с тех пор, как сделался консулом, сжимая в потном кулаке составленное Варроном руководство по поведению, чтобы не допустить ляпсусов! Ибо именно этот lex Gabinia яснее ясного сообщил Цезарю о том, что Помпей намеревался сделаться консулом второй раз и заранее обеспечивал себе преимущество, когда наступит этот второй срок. Никто из возможных кандидатов не получит больше голосов, чем Помпей, следовательно именно Помпей будет старшим консулом. Это означало, что фасции и с ними власть ему вручат в январе. В феврале настанет очередь младшего консула, а в марте фасции опять вернутся к старшему консулу. В апреле они перейдут к младшему консулу. Но если в феврале сенат будет, как ему предписано, заниматься исключительно иностранными делами, то у младшего консула не будет шанса показать себя аж до апреля. Блестяще!

Посреди всех этих забавных хитросплетений вторжение другого плебейского трибуна в жизнь Цезаря доставило ему значительно меньше удовольствия. Этого трибуна звали Гай Папирий Карбон. Он представил в плебейское собрание законопроект с целью привлечь к суду среднего дядю Цезаря, Марка Аврелия Котту, по обвинению в краже трофеев из вифинского города Гераклея. К сожалению, коллегой Марка Котты по консульству в том году был не кто иной, как Лукулл, с которым они были в дружеских отношениях. Ненависть всадников к Лукуллу неизбежно восстанавливала плебс против любого его друга или союзника, поэтому плебс позволил Карбону действовать. Любимого дядю Цезаря будут судить за вымогательство. Причем не в постоянном суде, который установил Сулла. Присяжными на слушании дела Марка Котты станут несколько тысяч человек, которым не терпится подорвать репутацию Лукулла и его дружков.

– Да нечего было и красть! – сказал Марк Котта Цезарю. – Вначале Митридат использовал Гераклею как свою базу, а потом этот город несколько месяцев пробыл в осаде. Когда я вошел туда, Цезарь, город был голый, как новорожденная крыса! Это всем известно! Что, ты думаешь, могло там остаться после того, как ушли триста тысяч Митридатовых солдат и моряков? Они разграбили Гераклею основательнее, чем Веррес обкромсал Сицилию!

– Тебе не надо доказывать мне свою невиновность, дядя, – угрюмо сказал Цезарь. – Я даже не могу защищать тебя, потому что это суд плебса, а я – патриций.

– Само собой разумеется. Тогда это сделает Цицерон.

– Он не сможет, дядя. Разве ты не слышал?

– Что слышал?

– У него ужасное горе. Сначала умер его кузен Луций, потом совсем недавно скончался его отец. Не говоря уж о том, что у Теренции ревматизм, который обостряется в Риме в это время года. Цицерон уехал в Арпин.

– Тогда это будут Гортензий, мой брат Луций и Марк Красс, – сказал Котта.

– Не так эффективно, но вполне достаточно, дядя.

– Сомневаюсь, ох сомневаюсь. Плебс жаждет моей крови.

– Любой, кого знают как друга бедняги Лукулла, является мишенью для всадников.

Марк Котта с иронией взглянул на племянника:

– «Бедняга Лукулл»? Ведь он же не друг тебе!

– Правильно. Но, дядя Марк, я не могу не одобрить его финансовую политику на Востоке. Сулла показал ему способ, но Лукулл пошел дальше. Вместо того чтобы позволить всадникам-публиканам обескровить восточные провинции Рима, Лукулл проследил за тем, чтобы налоги Рима были не только справедливы, но и популярны у местного населения. Старые методы, при которых публиканам разрешалось беспощадно обирать народ, были, конечно, чрезвычайно выгодны всадникам, но это приводило к враждебности по отношению к Риму. Да, я ненавижу этого человека. Лукулл не только непростительно оскорбил меня, он отказался признать мои военные заслуги. И все же как администратор он великолепен, и мне его жаль.

– Плохо, что вы не ладите друг с другом, Цезарь. Во многих отношениях вы как близнецы.

Пораженный, Цезарь уставился на сводного брата матери. Он почти никогда не замечал фамильного сходства между Аврелией и любым из ее троих сводных братьев, но это сухое замечание Марка Котты могло бы исходить из уст Аврелии! Ее образ он увидел и в больших серо-фиолетовых глазах Марка Котты. Пора уходить, если дядя Марк превращается в мать. Кроме того, у него назначена встреча с Сервилией.

Но и это свидание тоже радости не принесло.

Обычно в тех случаях, когда Сервилия приходила раньше, она всегда была уже раздета и ждала его в постели. Но не сегодня. Сегодня она, полностью одетая, сидела в кресле в его кабинете.

– Мне нужно кое-что обсудить с тобой, – объявила она.

– Неприятность? – спросил он, садясь напротив нее.

– Самая серьезная и, если подумать, неизбежная. Я беременна.

В его холодном взгляде появилось непонятное выражение.

– Понимаю, – проговорил Цезарь и пристально посмотрел на нее. – Это затруднение?

– Во многих отношениях. – Она облизала губы – верный признак нервозности, необычной для нее. – Как ты относишься к этому?

Он пожал плечами:

– Ты замужем, Сервилия. Значит, это твоя проблема, не так ли?

– Да. Но что, если это будет мальчик? У тебя нет сына.

– А ты уверена, что это мой ребенок? – быстро парировал он.

– В этом не может быть сомнения, – решительно ответила она. – Я уже два года не сплю в одной постели с Силаном.

– И в этом случае проблема остается твоей. Ради мальчика я бы рискнул, но я не могу признать его своим, если ты не разведешься с Силаном и не выйдешь за меня до рождения ребенка. А если мальчик родится, пока ты будешь замужем за Силаном, сын – его.

– И ты готов рискнуть? – спросила она.

Он не колебался:

– Нет. Моя удача подсказывает мне, что это будет девочка.

– Не знаю. Я не предполагала, что такое произойдет, поэтому не сосредотачивалась на том, кто это будет – девочка или мальчик. Теперь все решится само собой.

Цезарь оставался невозмутимым, а Сервилия вела себя так же, как обычно. Он с восхищением отметил это. Женщина держала себя в руках.

– В таком случае самое лучшее, что ты можешь сделать, Сервилия, – это как можно быстрее заманить Силана в свою постель. Надеюсь, вчера ты так и поступила?

Она медленно покачала головой:

– К сожалению, это невозможно. Силан – не мужчина. Мы перестали спать вместе не по моей вине, уверяю тебя. Он – импотент, и это обстоятельство приводит его в отчаяние.

Это известие вызвало у Цезаря реакцию: стиснув зубы, он со свистом выдохнул.

– Значит, твой секрет скоро перестанет быть секретом, – констатировал он.

Следует отдать ей должное, она не рассердилась, встретив в любовнике подобное отношение. Сервилия не назвала Цезаря эгоистом, равнодушным к ее положению. Во многих отношениях они были похожи, чем, возможно, объяснялся тот факт, что Цезарь не мог полюбить ее. В постели сошлись два рассудочных человека, всегда подчиняющие сердце холодной голове.

– Не обязательно, – сказала она и улыбнулась. – Я увижу Силана сегодня, когда он придет домой с Форума. Вероятно, я все же смогу сохранить мою тайну.

– Да, так будет лучше, особенно если учесть, что наши дети помолвлены. Я не отказываюсь отвечать за свои действия, но меня беспокоит мысль о том, что о нашей связи пойдут обычные слухи и это причинит боль Юлии или Бруту. – Цезарь наклонился, взял ее руку, поцеловал и улыбнулся, глядя ей в глаза. – Ведь это не обычная связь, не так ли?

– Ты прав, – ответила Сервилия. – Все, что угодно, только не обычная. – Она снова облизала губы. – Срок еще совсем маленький, так что до мая или июня мы можем продолжать. Если ты хочешь.

– О да, – сказал Цезарь. – Я хочу этого.

– Потом, боюсь, мы не встретимся месяцев семь-восемь.

– Мне будет этого не хватать. И тебе тоже.

На этот раз она взяла его руку, но не поцеловала, а просто держала, улыбаясь ему.

– В эти семь-восемь месяцев ты можешь сделать мне одолжение, Цезарь.

– Какое?

– Соблазни жену Катона Атилию.

Он расхохотался:

– Занять меня женщиной, у которой нет шанса заменить тебя, да? Очень умно!

– Это правда. Я умная. Окажи мне услугу, пожалуйста. Соблазни Атилию!

Хмурясь, Цезарь стал обдумывать эту идею.

– Катон не стоит этого, Сервилия. Что он собой представляет в свои двадцать шесть лет? Я согласен, в будущем он может оказаться занозой у меня в боку, но я лучше подожду.

– Для меня, Цезарь, для меня! Пожалуйста! Ну пожалуйста!

– Ты так его ненавидишь?

– Достаточно, чтобы хотеть увидеть его разбитым на мелкие кусочки, – процедила Сервилия сквозь зубы. – Катон не заслуживает политической карьеры.

– Если я соблазню Атилию, это не помешает его карьере, как ты хорошо знаешь. Однако, если это так много для тебя значит, я согласен.

– О, замечательно! Благодарю тебя! – весело воскликнула она. Затем новая мысль пришла ей на ум: – А почему ты так и не соблазнил жену Бибула, Домицию? Уж ему-то ты с удовольствием наставил бы рога, он – уже опасный враг. Кроме того, его жена Домиция – кузина мужа моей сводной сестры Порции. Это также не понравится Катону.

– Я думаю, во мне есть что-то от хищной птицы. Предвкушение обольщения Домиции так приятно, что я все время откладываю это событие.

– Катон намного важнее для меня.

«Хищная птица, вот как? – думала она про себя, возвращаясь на Палатин. – Он, конечно, может считать себя орлом, но его поведение по отношению к жене Бибула – простая хитрость».

Беременность и дети были привычной частью жизни, и, за исключением Брута, Сервилия воспринимала их как нечто, что необходимо перенести с минимальными неудобствами. Брут – другое дело. Сын принадлежал только ей. Сервилия сама кормила его, сама меняла пеленки, купала его, играла с ним, развлекала. Ее отношение к двум дочерям было совсем иным. Сразу после рождения мать отдала их няням и почти забыла о них, пока они не подросли. Тогда Сервилия позаботилась дать им строгое воспитание, достойное римлянок. Но воспитывала она девочек без всякого интереса, без любви. Когда дочерям исполнялось шесть лет, она отдавала их в школу Марка Антония Гнифона, потому что Аврелия рекомендовала ее как наиболее подходящую для девочек. И у Сервилии не возникало причин жалеть об этом решении.

А теперь, по прошествии семи лет, у нее будет дитя любви, плод страсти, которая управляла ее жизнью. Ее чувство к Гаю Юлию Цезарю было таким интенсивным и мощным, что могло бы сойти за большую любовь. Но главным препятствием этому был он сам – его нежелание находиться во власти эмоций, возникающих в личных отношениях любого рода. С самого начала эта инстинктивная догадка спасла ее от ошибок, которые обычно совершают женщины, – от проверки его чувств до ожидания верности и открытого проявления интереса к чему-либо помимо того, что происходило между ними в скромной субурской квартире.

Поэтому, отправляясь к Цезарю, чтобы сообщить свою новость, Сервилия не ожидала, что известие о ребенке вызовет у него радость или пробудит в нем отцовские чувства. И она оказалась права, не позволяя себе надеяться на что-то. Новость не обрадовала Цезаря, но и не огорчила его. Как он сказал, это касалось только ее, а к нему не имело никакого отношения. Неужели она где-то глубоко-глубоко в душе лелеяла отчаянную надежду на то, что Цезарь захочет признать ребенка? Нет, Сервилия так не думала и домой шла не разочарованная и вовсе не подавленная. Так как у Цезаря не было жены, предстояло бы расторгнуть только один союз – ее с Силаном. Но стоит вспомнить, как Рим осудил Суллу за его скоропалительный развод с Элией! Сулле тогда было все равно, раз предмет его давней страсти, молодая жена Скавра, стала вдовой и теперь была свободна. И Цезарю было бы все равно. Конечно, в отличие от Суллы Цезарь имел некое понятие о чести, но не особенно возвышенное, поскольку оно было слишком тесно связано с самомнением. Цезарь определил для себя нормы поведения, которые включали каждый аспект жизни. Он не подкупал присяжных, не вымогал в провинциях, не был ханжой. Все это – не более и не менее чем гарантия того, что Цезарь сделает все наилучшим образом: он не будет прибегать к методам, облегчающим политическую карьеру. Его уверенность в себе была нерушима. Он ни на мгновение не сомневался в своей способности достичь желаемого. Но признать ребенка Сервилии своим, попросить ее развестись с Силаном, чтобы жениться на ней? Нет, он даже думать об этом не захочет. И Сервилия точно знала почему. Ведь это продемонстрировало бы другим патрициям на Форуме, что Цезарь находится в подчинении у человека ниже себя – у женщины.

Конечно, Сервилия отчаянно хотела выйти за него замуж, но не для того, чтобы Цезарь признал своим этого будущего ребенка, а потому, что любила его умом и телом, признавала в нем одного из великих римлян. Сервилия видела в Цезаре подходящего ей мужа, который не обманет ее ожиданий, чья политическая или военная карьера, чье dignitas могли еще больше повысить ее статус. В нем соединились и Публий Корнелий Сципион Африканский, и Гай Сервилий Агала, и Квинт Фабий Максим Кунктатор, и Луций Эмилий Павел. Он был плоть от плоти истинной патрицианской аристократии – квинтэссенция римлянина; он обладал огромным интеллектом, энергией, решительностью и силой. Идеальный муж для Сервилии Цепионы. Идеальный отчим для ее дорогого Брута.

Незадолго до часа обеда Сервилия явилась домой. Децим Юний Силан, как сообщил ей управляющий, был в своем кабинете. «Что же с ним случилось?» – думала она, входя в комнату. Силан сидел за столом, писал письмо. В свои сорок лет он выглядел на пятьдесят. Лицо прочертили глубокие морщины. Преждевременная седина сливалась с серым цветом лица. Силан стремился как можно лучше выполнять обязанности городского претора, но эта должность забирала у него последние жизненные силы. Его недомогание было непонятно до такой степени, что ставило под сомнение диагностические способности всех врачей в Риме. Общее мнение медиков сводилось к тому, что болезнь прогрессирует слишком медленно, чтобы делать вывод о наличии злокачественной опухоли. Причем никто не мог нащупать никакой опухоли, и печень его не была увеличена. Через год Силан уже мог бы выставить свою кандидатуру на должность консула, но Сервилия считала, что у супруга не хватит сил обеспечить себе успешную предвыборную кампанию.

– Как ты сегодня себя чувствуешь? – осведомилась она, усаживаясь в кресло у его стола.

Когда она вошла, он поднял голову, улыбнулся ей и теперь положил перо с явным удовольствием. Его любовь к Сервилии после десяти лет брака не угасла, но неспособность быть ей мужем терзала Силана куда больше, чем болезнь. Зная о слабости своего характера, он думал, когда болезнь обострилась после рождения Юниллы, что Сервилия обрушится на него с упреками и критикой. Но она ни разу ни в чем его не упрекнула, даже после того, как боль и жжение в животе по ночам заставили его спать в отдельной комнате. Любая попытка заняться сексом заканчивалась страшно смущающей его неудачей, и Силану казалось: если он удалится от жены физически, это будет более милосердно и менее унизительно. Он был способен только на объятия и поцелуи, но Сервилия в акте любви не проявляла сентиментальности, ей была неинтересна бесцельная сексуальная игра.

Поэтому Силан ответил на вопрос жены честно:

– Не лучше и не хуже, чем обычно.

– Муж мой, я хочу поговорить с тобой, – сказала она.

– Конечно, Сервилия.

– Я беременна, и ты прекрасно знаешь, что ребенок не твой.

Лицо Силана из серого стало белым, он покачнулся. Сервилия вскочила, быстро прошла к консольному столику, где стояли два графина и несколько серебряных кубков. Налила неразбавленного вина в один из них и подала ему, поддерживая мужа, пока он пил, чуть рыгая.

– О Сервилия! – воскликнул Силан, когда это стимулирующее средство возымело действие и она вернулась в свое кресло.

– Если это послужит тебе хоть каким-то утешением, – проговорила Сервилия, – это обстоятельство не имеет ничего общего с твоей болезнью и неспособностью. Если бы даже ты был неутомимым, как Приап, я все равно пошла бы к тому человеку.

У него брызнули слезы и покатились по щекам все быстрее и быстрее.

– Возьми платок, Силан! – не выдержала Сервилия.

Он вынул платок, вытер слезы.

– Кто он? – едва выговорил Силан.

– Все в свое время. Сначала я хочу знать, что ты намерен делать в данной ситуации. Отец ребенка на мне не женится. Сделать так – значит уронить свое dignitas, а это для него значит куда больше, чем я. Я не виню его, ты понимаешь.

– Как ты можешь быть такой рассудительной? – удивился он.

– Не вижу смысла вести себя по-другому! Или ты хочешь, чтобы я бегала, рыдала, кричала и сделала всеобщим достоянием то, что касается только нас?

– Думаю, нет, – устало ответил он и вздохнул, спрятав носовой платок. – Нет, конечно нет. Ведь это доказало бы, что ты – человек. Если что и беспокоит меня, Сервилия, так это отсутствие в тебе человечности, твоя неспособность понять слабость. Ты сверлишь как бурав, с мастерством опытного ремесленника.

– Это очень плохая метафора, – сказала Сервилия.

– Но именно это я всегда чувствовал в тебе – и, наверное, завидовал, потому что у меня самого нет этого качества. Я восхищен. Но это доставляет неудобство, поэтому не вызывает жалости.

– Не трать на меня своей жалости, Силан. Ты не ответил на мой вопрос. Как ты поступишь в данной ситуации?

Он встал, не отпуская спинки кресла, и медлил, пока не уверился, что ноги его держат. Затем несколько раз прошелся по комнате и наконец взглянул на нее. Такая спокойная, сдержанная, словно ничего не случилось!

– Поскольку ты не намерена выходить замуж за этого человека, полагаю, лучшее, что я могу сделать, – это на некоторое время вернуться в нашу общую спальню. Достаточное для того, чтобы все сочли ребенка моим, – сказал Силан, снова садясь.

Ну почему она не может хотя бы сделать вид, что благодарна ему, чтобы он увидел, как она расслабилась, как счастлива? Нет, кто угодно, только не Сервилия! Она совершенно не изменилась, даже выражение ее глаз осталось прежним.

– Это разумно, Силан, – произнесла она. – Будь я на твоем месте и в твоем положении, именно так я бы и поступила. Но никогда ведь не знаешь, как поступит мужчина, когда задета его гордость.

– Да, это задевает мою гордость, Сервилия, но я предпочел бы не уронить мою гордость, по крайней мере, в глазах людей нашего круга. Никто не знает?

– Знает он, но он будет молчать.

– Какой у тебя срок?

– Небольшой. Если мы опять начнем спать вместе, сомневаюсь, что кто-нибудь догадается по дате рождения ребенка, что он не твой.

– Вы, наверное, были очень осторожны, потому что я ничего не слышал, а всегда сыщется доброжелатель, который с удовольствием сообщит сплетню обманутому мужу.

– Слухов не будет.

– Кто он? – снова спросил Силан.

– Конечно, Гай Юлий Цезарь. Я не пожертвовала бы своей репутацией ради кого-то другого.

– Нет, конечно не пожертвовала бы. Его происхождение, говорят, так же высоко, как велик его детородный орган, – с горечью сказал Силан. – Ты его любишь?

– О да.

– Могу понять почему, как бы мне ни был противен этот человек. Женщины из-за него становятся дурами.

– Я дурой не стала.

– Это правда. И ты намерена продолжать видеться с ним?

– Да. Я не могу не видеться с ним.

– Когда-нибудь это выйдет наружу, Сервилия.

– Может быть. Но ни он, ни я не хотим, чтобы о нашей связи знали, поэтому мы постараемся избежать огласки.

– Думаю, за это я должен быть тебе благодарен. В любом случае меня уже не будет в живых, когда все откроется.

– Я не хочу твоей смерти, муж мой.

Силан засмеялся, но как-то невесело:

– И за это я тоже должен быть благодарен! Думаю, если бы это тебе было выгодно, ты постаралась бы ускорить мой уход.

– Это мне невыгодно.

– Понимаю. – Вдруг он вздрогнул. – О боги, Сервилия, ведь ваши дети официально помолвлены! Как ты надеешься сохранить эту связь в секрете?

– Не вижу, какую опасность представляют для нас Брут и Юлия. Они не видят нас вместе.

– Очевидно, вас никто не видит. Учитывая, что слуги тебя боятся.

– Да, это так.

Силан обхватил голову руками:

– Я хотел бы побыть один, Сервилия.

Она немедленно встала:

– Обед скоро будет готов.

– Только не для меня.

– Ты должен есть, – сказала она, направляясь к двери. – Я заметила, что после того, как ты поешь, боли на несколько часов ослабевают. Особенно когда ты хорошо поешь.

– Не сегодня! Уйди, Сервилия, уйди!

Сервилия ушла, вполне довольная разговором. Сама того не ожидая, она чувствовала к Силану что-то вроде благодарности.

Плебейское собрание обвинило Марка Аврелия Котту в казнокрадстве, наложило на него штраф, превышающий его состояние, и запретило селиться ближе чем за четыреста миль от Рима.

– Я теперь не могу поехать в Афины, – сказал он своему младшему брату Луцию и Цезарю, – но и мысль о Массилии мне претит. Поэтому, думаю, я отправлюсь в Смирну и присоединюсь к дяде Публию Рутилию.

– Компания куда лучше, чем Веррес, – сказал Луций Котта, пораженный приговором.

– Я слышал, что плебс собирается сделать Карбона консуляром в знак уважения к нему, – сказал Цезарь, криво улыбаясь.

– С ликторами и фасциями? – ахнул Марк Котта.

– Признаюсь, со вторым консулом легче сладить теперь, когда Глабрион уехал управлять новой, объединенной провинцией Вифиния-Понт, дядя Марк, но, хотя плебс имеет право раздавать тоги с пурпурной полосой и курульные кресла, я никогда не слышал, что он может жаловать империй! – взорвался Цезарь, дрожа от гнева. – Это все из-за азиатских публиканов!

– Оставь, Цезарь, – стал успокаивать его Марк Котта. – Времена меняются, это же так просто. Можешь назвать это реакцией всаднического сословия на притеснения Суллы. Мы ведь предвидели, что такое может случиться, и перевели мои земли и деньги на Луция.

– Доходы мы будем посылать тебе в Смирну, – заверил Луций Котта. – Хотя осудили тебя всадники, сенат тоже в этом поучаствовал. Я могу понять Катула, Гая Пизона и остальное охвостье, но Публий Сулла, его приспешник Автроний и вся эта свора старательно помогали Карбону. Да и Катилина тоже. Этого я никогда не забуду.

– Я тоже, – сказал Цезарь, стараясь улыбнуться. – Я очень тебя люблю, дядя Марк, ты это знаешь. Но даже ради тебя я не смогу сделать рогатым Публия Суллу, соблазнив эту ведьму, сестру Помпея.

Такое заявление вызвало всеобщий смех. Каждый с удовлетворением подумал о том, что Публий Сулла уже наказан – тем, что вынужден жить с сестрой Помпея, немолодой, некрасивой и очень любившей выпить.

В конце февраля Авл Габиний наконец поразил всех. Только он один знал, как трудно было сдерживать себя, заставляя Рим думать, что он, глава коллегии плебейских трибунов, – несерьезный, ничтожный человек. К нему относились не слишком доброжелательно: уроженец Пицена, ставленник Помпея. И все же Габиний не был «новым человеком». Его отец и дядя были сенаторами. Кроме того, в жилах Габиниев текло много всеми уважаемой римской крови. Авл Габиний мечтал сбросить с себя ярмо Помпея и стать самостоятельным политиком, хотя здравый смысл подсказывал ему, что он никогда не будет достаточно влиятелен для того, чтобы возглавить собственную фракцию. Скорее, Помпей Великий был недостаточно велик. А Габиний очень хотел стать союзником настоящего римлянина, ибо многое в Пицене и пиценцах раздражало его, особенно их отношение к Риму. Помпей для них значил больше, чем Рим, и Габинию было тяжело принять это. Но это было естественно! Помпей был некоронованным царем Пицена, и в Риме он тоже обладал огромным влиянием. Большинство пиценцев с гордостью следовали за земляком, который утвердил свое господство над людьми, считавшимися выше его.

Авл Габиний, красивый и статный, не желал иметь патроном Помпея. Разумеется, его выбор пал не на кого другого, как на Гая Юлия Цезаря. Много лет назад они познакомились при осаде Митилены и сразу прониклись друг к другу симпатией. С неподдельным восхищением Габиний наблюдал, как Цезарь демонстрировал свои экстраординарные способности. Многое подсказывало Габинию, что ему выпала привилегия считать своим другом человека, который однажды приобретет огромное значение. Другие тоже могут быть красивы, высоки, хорошо сложены, обладать шармом и даже иметь великих предков. Но Цезарь был наделен гораздо бо́льшим. Иметь такой мощный интеллект и в то же время быть храбрейшим из храбрых! Это выделяло Цезаря из толпы. Обычно очень умные люди усматривают в храбрости множество рисков. А Цезарь умел устранять все риски, грозившие любому его предприятию. Что бы он ни затеял, он всегда находил способ применить именно те свои качества, которые лучше всего служили осуществлению его цели. И у него имелась сила, которой у Помпея никогда не будет. Нечто неуловимое, что исходило от Цезаря и формировало мир вокруг него согласно его желанию. Цезарь не останавливался ни перед чем, ему был чужд страх.

И хотя за прошедшие после Митилены годы они мало виделись, мысль о Цезаре не давала Габинию покоя. Он твердо решил, что в тот день, когда Цезарь возглавит собственную фракцию, он станет одним из самых верных его сторонников. Но как ему выйти из числа клиентов Помпея, Габиний не знал. Помпей был его патроном, поэтому Габиний обязан работать на него, как всякий клиент. Все это значило, что своим выступлением Габиний надеялся больше поразить молодого и загадочного Цезаря, нежели Гнея Помпея Магна, Первого Человека в Риме, своего патрона.

Габиний не собирался говорить в сенате. С тех пор как права плебейских трибунов были полностью восстановлены, это необязательно. Лучше ударить по сенату без предупреждения и в такой день, когда никто не заподозрит грядущих великих перемен.

В комиции собрались всего около пятисот человек. Габиний поднялся на ростру, чтобы обратиться к ним с речью. Это был профессиональный плебс, политическое ядро, люди, которые никогда не пропускали собраний и могли дословно пересказать особенно яркие речи. Они помнили даже детали всех важных плебисцитов, проводимых за последние тридцать лет.

Лестница здания сената тоже почти пустовала. Там стояли только Цезарь, несколько сенаторов – клиентов Помпея, включая Луция Афрания и Марка Петрея, а также Марк Туллий Цицерон.

– Если мы и нуждались в напоминании о том, насколько серьезной для Рима является проблема пиратства, то грабеж Остии и захват нашего первого груза сицилийского зерна три месяца назад должны были послужить гигантским стимулом! – обратился Габиний к плебсу и к наблюдателям на ступенях курии Гостилия. – И что же мы сделали, чтобы очистить Наше море от этого пагубного наваждения? – гремел он. – Что мы сделали, чтобы обезопасить зерно и уберечь граждан Рима от голода, не вынуждать их платить за хлеб, их основной продукт питания, выше обычной цены? Что мы сделали, чтобы защитить наших купцов и их суда? Что мы сделали, чтобы не похищали наших дочерей, наших преторов? Очень мало, уважаемый плебс, очень, очень мало!

Цицерон подвинулся ближе к Цезарю, тронул его за руку.

– Я заинтригован, – сказал он, – но не озадачен. Ты знаешь, куда он клонит, Цезарь?

– О да.

А Габиний продолжал, воодушевляясь все больше и больше:

– То немногое, что мы предприняли с тех пор, как более сорока лет назад Антоний Оратор попытался прогнать пиратов, пришлось на период после правления диктатора, когда его преданный союзник и коллега Публий Сервилий Ватия уехал управлять Киликией. Он получил приказ ликвидировать пиратов. Ему предоставили власть проконсула и полномочия набирать флот в каждом городе и государстве, страдающем от пиратов, включая Кипр и Родос. Он начал с Ликии и занялся Зеникетом. Ему потребовалось три года, чтобы разделаться с одним пиратом! И база этого пирата находилась в Ликии, а не среди скал и утесов Памфилии или Киликии, где прячутся худшие грабители. Оставшееся время своего пребывания во дворце наместника в Тарсе он посвятил маленькой победоносной войне против племени исаврийцев, крестьян-землепашцев, обитающих во внутренней Памфилии. Когда он победил их, захватив два их несчастных городка, наш драгоценный сенат позволил ему именовать себя Публием Сервилием Ватией Исаврийским – как вам это нравится? Ведь Ватия – не очень благозвучное имя, не правда ли? «Кривоногий»! Можно ли осуждать беднягу за желание избавиться от имени «Публий из семьи Сервилиев, Традиционно Кривоногих» и называться «Публий Сервилий Кривоногий, Победитель исаврийцев»? Вы должны признать, что «Исаврийский» добавляет немного блеска унылому имени!

В качестве иллюстрации Габиний приподнял тогу выше колен, продемонстрировал свои стройные ноги и прошелся по ростре, нарочито соединив колени и широко расставив ступни. Аудитория разразилась хохотом.

– Следующая глава нашего повествования, – продолжал Габиний, – это Марк Антоний-сын и события, развернувшиеся вокруг острова Крит. Преемственность! Марк Антоний-сын получает назначение на том лишь основании, что его отец Марк Антоний Оратор – намного более способный человек, которому тем не менее не удалось выполнить задачу! – некогда был направлен сенатом и народом Рима ликвидировать пиратство на Нашем море. На этот раз благодаря новым правилам нашего диктатора назначение определял только сенат. В первый год своей кампании Антоний мочился неразбавленным вином в водах западной части Нашего моря и время от времени объявлял об одной-двух одержанных победах, но никогда не предъявлял реальных доказательств, таких как трофеи или носы кораблей. Затем, рыгая и наполнив газами паруса, Антоний отправился в Грецию, пьянствуя всю дорогу. Здесь в течение двух лет он бился против пиратских флотоводцев на Крите, и мы все знаем, чем это кончилось. Ластен и Панарет разгромили его флот наголову. И в конце концов разломанный Мелок – ибо именно таково второе значение слова Creta, Критский! – предпочел покончить с собой, нежели предстать перед сенатом, поручившим ему дело, с которым он не справился. После этого настала очередь другого человека с блестящим прозвищем – это Квинт Цецилий Метелл, Метелл Козленок. Похоже, Метелл Козленок тоже хочет стать Критским! Но будет ли его прозвище означать «Победитель критян» или же перед нами опять предстанет Мелок? Как вы думаете, уважаемые плебеи?

– Мелок! Мелок! – был ответ.

Габиний закончил свою речь словами:

– И это, дорогие друзья, подводит нас к разгрому Остии, к тупику на Крите, к неприкосновенности каждого пиратского убежища, от Гадеса в Испании до Газы в Палестине! Ничего не было сделано! Ничего!

Поскольку тога Габиния немного помялась в результате демонстрации походки кривоногого Ватии, оратор замолчал и стал приводить одежду в порядок.

– И что ты предлагаешь нам делать, Габиний? – крикнул Цицерон со ступеней сената.

– А-а, привет тебе, Марк Цицерон! – весело ответил Габиний. – И Цезарь тоже здесь! Лучшая пара ораторов в Риме слушает робкую болтовню человека из Пицена. Я польщен, особенно если учесть, что вы стоите там совсем одни. Ни Катула, ни Гая Пизона, ни Гортензия, ни великого понтифика Метелла Пия?

– Продолжай свою речь! – крикнул развеселившийся Цицерон.

– Благодарю, я продолжу. Ты спрашиваешь, что нам делать? Ответ прост, уважаемый плебс. Мы найдем человека. Одного-единственного. Человека, который уже был консулом, так что его законное право не будет подлежать сомнению. Человека, чья военная карьера не началась с передних скамей сената, как у тех, кого я мог бы назвать по имени. Мы найдем такого человека. И под словом «мы» я имею в виду собравшихся здесь. Не сенат! Сенат уже пытался найти – от Кривоногого до Мелка, – и все оказалось безуспешно! Поэтому сенат должен отказаться от своих прав в этом деле, которое касается всех нас. Я повторяю, мы найдем консуляра, способного военачальника. И тогда мы поручим ему очистить от пиратов Наше море – от Геркулесовых столпов до устья Нила! Мы поручим ему освободить от них Эвксинское море. На выполнение этой задачи мы дадим ему три года. И ему придется постараться в эти три года, хорошенько постараться, потому что, если он не выполнит задания, мы обвиним его и вышлем из Рима навсегда!

К оратору отовсюду спешили сенаторы из фракции boni. Они оставили дела, которыми занимались кто где, созванные клиентами, имевшими задание постоянно находиться на Форуме, чтобы следить даже за самым безобидным собранием. Пронесся слух, что Авл Габиний говорит о пиратах, и boni – как и другие фракции – знали, к чему он клонит. Габиний собирается просить плебс отдать пиратов Помпею. Чего нельзя допустить. Помпей больше никогда не должен получать специальное назначение, никогда! Иначе он окончательно возомнит себя выше людей, принадлежавших к сливкам римского общества.

В отличие от Габиния, Цезарь мог оглядеться вокруг. Он увидел, как Бибул спускается в комиций в сопровождении Катона, Агенобарба и юного Брута. Интересный квартет. Сервилии не понравится, если она услышит, что ее сын общается с Катоном. Очевидно, Брут понимал это и, стараясь держаться как можно незаметнее, не слушал, что говорит Габиний. Но Бибул, Катон и Агенобарб были разгневаны. А Габиний продолжал:

– Этому человеку следует предоставить абсолютную свободу действий. Как только он приступит к выполнению задания, ни сенат, ни народ не должны чинить ему препятствий. Это, конечно, означает, что мы наделим его неограниченными полномочиями – и не только на море! Его власть должна распространяться на суше на пятьдесят миль вглубь материка на всех побережьях. И на этой полоске суши его империй должен превышать империй любого провинциального наместника. Ему следует придать хотя бы пятнадцать легатов в статусе пропреторов, чтобы он имел свободу выбора и сам расставил людей на местах так, чтобы ему никто не мешал. Нужно снабдить его средствами и наделить властью реквизировать все, от денег до кораблей и гарнизонов, в любой местности, на которую распространяется его империй. Он должен иметь столько кораблей, флотов, флотилий и римских солдат, сколько ему потребуется.

В этот момент Габиний заметил вновь прибывших и театрально удивился. Он посмотрел Бибулу в глаза и усмехнулся с откровенным удовольствием. Ни Катул, ни Гортензий не подошли. Но достаточно одного Бибула, их верного последователя.

– Если мы предоставим командование в войне против пиратов одному человеку, плебеи, – выкрикнул Габиний, – тогда мы сможем наконец покончить с пиратством. Но если мы позволим определенным элементам в сенате запугать нас или помешать нам, тогда именно мы – и никто другой в Риме! – будем отвечать за несчастья, которые последуют за поражением в этой войне. Давайте же раз и навсегда разделаемся с пиратами! Пора нам кончать с полумерами, компромиссами. Хватит подлизываться к знатным и богатым семьям и отдельным людям, которые воображают себя очень важными и настаивают на том, что право защищать Рим принадлежит только им! Пора покончить с бездеятельностью! Пора выполнить эту работу!

– Ты собираешься заканчивать, Габиний? – крикнул Бибул со дна колодца.

Вид у Габиния был самый невинный.

– Что заканчивать, Бибул?

– Назвать имя, имя!

– У меня нет имени, Бибул, только решение.

– Ерунда! – послышался грубый, резкий голос Катона. – Абсолютная чушь, Габиний! Ты знаешь имя! Имя твоего хозяина, твоего пиценского выскочки, для которого главное удовольствие – разрушить все традиции и обычаи Рима! Ты говоришь все это не из патриотизма, ты служишь интересам своего хозяина, Гнея Помпея Магна!

– Имя! Катон назвал имя! – с деланой радостью крикнул Габиний. – Марк Порций Катон назвал имя!

Габиний наклонился вперед, согнул колени, как можно ближе наклонил голову к Катону и нарочито тихо проговорил:

– Разве тебя не выбрали военным трибуном, Катон? Разве по жребию ты не должен был отправиться служить в Македонию к Марку Рубрию? И разве Марк Рубрий уже не отбыл в свою провинцию? Ты не думаешь, что тебе пора начать надоедать Рубрию в Македонии и оставить Рим в покое? Но – благодарю тебя за то, что ты назвал имя! Пока ты не предложил Гнея Помпея Магна, я и понятия не имел, какая же кандидатура будет самой подходящей.

После этого Габиний распустил собрание, прежде чем кто-либо из плебейских трибунов-boni появился на ростре.

Бибул резко повернул голову к своим товарищам, губы его были сжаты, взгляд леденил. Дойдя до Нижнего форума, Бибул схватил Брута за руку.

– Ты выполнишь мое поручение, молодой человек, – сказал он, – а потом можешь отправляться домой. Найди Квинта Лутация Катула, Квинта Гортензия и Гая Пизона, консула. Скажи им, чтобы они сейчас же пришли ко мне домой.

Вскоре трое лидеров boni сидели в кабинете Бибула. Агенобарб ушел, но Катон еще оставался. Бибул считал его большим интеллектуалом, чье присутствие необходимо на совете с Гаем Пизоном: без подкрепления тот был туповат.

– Было слишком тихо, и Помпей Магн подозрительно затаился, – сказал Квинт Лутаций Катул, худощавый, с рыжеватыми волосами, что говорило о том, что крови предков Цезарей в нем куда меньше, чем крови предков его матери, Домициев Агенобарбов.

Отец Катула, Катул Цезарь, был великим человеком, и противник ему достался более серьезный, Гай Марий, но Катул Цезарь погиб во время страшной резни, которую Марий устроил в Риме в начале своего бесславного седьмого консульства. Сын Катула Цезаря оказался в унизительном положении. На протяжении всей ссылки Суллы он оставался в Риме, потому что не мог поверить, что Сулла одолеет Цинну и Карбона. А когда Сулла стал диктатором, Катул сделался очень осторожным и лебезил, пока ему не удалось убедить диктатора в своей верности. Именно Сулла назначил его консулом в паре с Лепидом, поднявшим мятеж, – снова неудача. И хотя Катул одолел Лепида, но сражаться с Серторием в Испании – что было значительно важнее – поручили Помпею. Вот так и сложилась жизнь Катула. Никогда ему не удавалось выдвинуться, чтобы получить возможность превзойти своего грозного отца. И теперь ему за пятьдесят и он зол на всех.

Катул слушал, что говорил Бибул, не имея ни малейшего понятия, как противостоять Габинию, кроме традиционного способа – объединить сенат и до конца противиться любому специальному назначению.

Бибул был намного моложе Катула и полон жгучей ненависти к красивым людям, которые умеют возвыситься над всеми другими. Бибул знал, что многие сенаторы выступят за назначение Помпея в таком важном деле, как ликвидация пиратов.

– Ничего не получится, – прямо сказал он Катулу.

– Должно получиться! – крикнул Катул, хлопнув в ладоши. – Мы не можем допустить, чтобы пиценский грубиян Помпей и все его подхалимы хозяйничали в Риме так, словно это один из городишек Пицена! Что такое Пицен? Всего лишь окраинная италийская область, полная так называемых римлян, которые в действительности произошли от галлов! И от нас, истинных римлян, ждут, что мы унизимся перед Помпеем Магном! Позволим ему снова занять положение более престижное, чем могут допустить истинные римляне! Магн! Как мог такой римский патриций, как Сулла, разрешить Помпею присвоить себе имя «Великий»?

– Согласен! – свирепо рявкнул Гай Пизон. – Это невыносимо!

Гортензий вздохнул.

– Помпей был нужен Сулле, а Сулла готов был отдаться даже Митридату или Тиграну, если бы это оказался единственный способ вернуться из ссылки и править Римом, – сказал он, пожав плечами.

– Нет смысла ругать Суллу, – сказал Бибул. – Мы должны сохранять хладнокровие, иначе проиграем. Ситуация складывается в пользу Габиния. Остается признать тот факт, Квинт Катул, что сенат не справился с пиратской угрозой. И я не думаю, что наш друг Метелл чего-то добьется на Крите. События в Остии дали Габинию повод предложить это решение.

– Ты хочешь сказать, что нам не удастся помешать назначению Помпея? – спросил Катон.

– Да.

– Помпей не сумеет победить пиратов, – кисло улыбаясь, заметил Пизон.

– Вот именно, – согласился Бибул. – Может случиться так, что плебс назначит Помпея. Но после того как он потерпит неудачу, мы сможем покончить с ним раз и навсегда.

– Нет, – возразил Гортензий. – Есть способ помешать Помпею получить это назначение. Надо предложить плебсу другого кандидата. Такого, чтобы он предпочел нашего ставленника Помпею.

Наступило молчание. Вдруг Бибул сильно ударил рукой по столу.

– Марк Лициний Красс! – крикнул он. – Блестяще, Гортензий, блестяще! Он такой же опытный, как Помпей, и у него хорошая поддержка со стороны всадников. Что их всех беспокоит? Потеря денег. А из-за пиратов они ежегодно теряют миллионы. Никто в Риме никогда не забудет, как Красс провел кампанию против Спартака. Этот человек – гениальный организатор, он как лавина, его невозможно остановить, и он безжалостен, как старый царь Митридат.

– Мне не нравятся ни он, ни его взгляды, но он не трус, – послышался довольный голос Гая Пизона. – И шансов у него не меньше, чем у Помпея.

– Тогда все в порядке. Мы попросим Красса взяться за это дело, – с удовлетворением заключил Гортензий. – Кто поговорит с ним?

– Я, – сказал Катул. Он в упор посмотрел на Пизона. – А тем временем, старший консул, я предлагаю созвать заседание сената завтра на рассвете. Габиний не назначил даты следующего плебейского собрания, так что мы поставим этот вопрос в сенате и обеспечим consultum, предписывающий плебсу назначить Красса.

Но у Красса уже кто-то побывал, как впоследствии догадался Катул, когда несколько часов спустя обдумывал у себя дома результат беседы.

Цезарь торопливо сбежал по лестнице сената и направился прямо с Форума в конторы Красса, расположенные в инсуле позади Рынка деликатесов, где торговали специями и цветами. Несколько лет назад сенат вынужден был продать на аукционе этот рынок в частные руки. Тогда это был единственный способ профинансировать кампанию Суллы на Востоке против Митридата. Красс, в то время еще молодой человек, не располагал достаточной суммой, чтобы купить его. Во время проскрипций Суллы рынок попал на другой аукцион. А уж тогда Красс имел возможность покупать все, что захочет. Таким образом, теперь ему принадлежала лучшая собственность за восточной границей Форума, включая дюжину складов, где торговцы хранили свои драгоценные зерна перца, нард, фимиам, корицу, бальзамы, духи и ароматические вещества.

Красс был крупным человеком, высоким и широкоплечим. Его тело было совершенно лишено жира. Мускулистые шея, плечи, торс в сочетании с безмятежным выражением лица приводили на ум сравнение с быком. Причем с бодучим быком. Он женился на вдове обоих своих старших братьев, сабинянке из хорошей семьи, по имени Акция, которая стала известной под именем Тертулла, потому что побывала замужем за тремя братьями. У него имелось двое способных сыновей. Впрочем, старший, Публий, в действительности являлся сыном его старшего брата Публия. Публию-младшему оставалось десять лет до сенаторского возраста, а сыну самого Красса, Марку, – и того больше. Никто не мог сказать, что Красс плохой семьянин. Его преданность и любовь к жене получили широкую известность. Но семья не была страстью Красса. Марк Лициний Красс имел лишь одну страсть – деньги. Некоторые называли его самым богатым человеком в Риме, но Цезарь, поднимаясь по грязной, узкой лестнице в его берлогу на пятом этаже инсулы, так не считал. Состояние Сервилия Цепиона неизмеримо больше. Равно как и состояние человека, по поводу которого Цезарь, собственно, и направлялся к Крассу, – Помпея Великого.

То, что Красс предпочитал преодолевать пять пролетов лестницы, чем занимать более удобные комнаты ниже, было типично для человека, который очень хорошо разбирался в рентах. Чем выше этаж, тем ниже рента. Зачем самому попусту тратить несколько тысяч сестерциев, если можно получать их, сдавая в аренду нижние этажи? Кроме того, лестница – полезное упражнение. Красс не утруждал себя заботой о таких вещах, как приличия или удобства. Он сидел за столом в углу комнаты, а перед его глазами постоянно мелькали служащие. Он спокойно относился к тому, что они запросто могли толкнуть его, и не обращал внимания, если они громко разговаривали.

– Время проветриться! – крикнул ему Цезарь, кивнув на дверь.

Красс немедленно встал и спустился с Цезарем вниз, на улицу, погрузившись в шум и суету Рынка деликатесов.

Цезарь и Красс были друзьями с тех пор, как Цезарь служил под началом Красса в войне против Спартака. Многие удивлялись их странной дружбе, ибо замечали лишь внешнюю разницу между ними и не усматривали значительно большего внутреннего сходства. За двумя очень разными обличьями скрывалась одинаково твердая сталь, которую они сразу почувствовали, хотя для всего мира это оставалось неявным.

Цезарь и Красс, встретившись в конторе, не сделали того, что сделали бы на Рынке деликатесов очень многие. А именно не пошли в знаменитую закусочную, чтобы купить сдобренный специями свиной фарш, запеченный в слоеное тесто. Это тесто приготовлялось так: слой смазывался холодным жиром, складывался, раскатывался, затем опять смазывался жиром, складывался, раскатывался – и так много раз… Цезарь, как всегда, был не голоден, а Красс считал, что есть вне дома – напрасно тратить деньги. Они нашли свободное место у стены, где можно прислониться, между перечной лавкой и школой для мальчиков и девочек, проводившей занятия на открытом воздухе.

– Ну вот, здесь нас никто не подслушает, – сказал Красс.

Он поскреб свою лысину, которая вдруг проступила после того, как он год побыл младшим консулом у Помпея. Именно тогда у Красса начали сильно выпадать волосы. Красс полагал, что это вызвано треволнениями, связанными с необходимостью возместить тысячу талантов, которые он был вынужден потратить, дабы закончить свое консульство с большим блеском, чем Помпей. Ему и в голову не приходило, что его лысина имеет какое-то отношение к возрасту: в этом году ему исполнялось пятьдесят. Но Марк Красс и слышать не хотел о старении и во всем винил финансовые трудности.

– Вот увидишь, – сказал Цезарь, глядя на красивую смуглую девчушку, слушавшую урок, – сегодня вечером к тебе явится не кто иной, как наш дорогой Квинт Лутаций Катул.

– О-о!.. – воскликнул Красс, глядя на грабительскую цену, написанную мелом на деревянной дощечке, что была прислонена к глазурованному керамическому кувшину с тапробанским перцем. – А что случилось, Цезарь?

– Тебе стоило оставить свои бухгалтерские книги и пойти сегодня на плебейское собрание, – ответил Цезарь.

– Было интересно?

– Восхитительно, хотя и не неожиданно – для меня, по крайней мере. В прошлом году у меня состоялся небольшой разговор с Магном, поэтому я был подготовлен. Сомневаюсь, что кто-нибудь еще знал, кроме Афрания и Петрея, которые составили мне компанию на ступенях курии Гостилия. Со мною был и Цицерон, но он просто заглянул туда из любопытства. У него замечательный нюх. Он всегда знает, на какое собрание стоит прийти.

Красс – отнюдь не дурак в политике – отвел взгляд от дорогущего перца и уставился на Цезаря:

– Ого! И чего же хочет наш друг Магн?

– Габиний предложил плебсу предоставить неограниченный империй и все прочее – в абсолютно неограниченном количестве – одному человеку. Естественно, он не назвал имени этого человека. Цель всего этого – покончить с пиратами, – пояснил Цезарь и улыбнулся, увидев, как девочка своей восковой дощечкой ударила по голове сидевшего рядом мальчика.

– Идеальная работа для Магна, – сказал Красс.

– Конечно. Я понимаю, что он обдумывал этот вопрос больше двух лет. Однако среди сенаторов подобное назначение не будет популярным, не так ли?

– Включая Катула и его мальчиков.

– Катула поддержит большинство членов сената, вот увидишь. Они никогда не простят Магна за то, что он вынудил их сделать его консулом.

– И я тоже, – решительно заявил Красс. Он глубоко вдохнул. – Значит, ты думаешь, что Катул попросит меня изъявить желание выполнить эту работу, выступив против Помпея, да?

– Обязательно.

– Заманчиво, – сказал Красс.

Внимание Цезаря опять отвлекла школа, потому что маленький мальчик плакал и педагог пытался предотвратить всеобщую свалку.

– Не дай себя уговорить, Марк, – мягко сказал Цезарь.

– Почему?

– Это не сработает. Поверь мне. Если Магн подготовился так, как я думаю, – пусть он и берется за дело. Твои торговые операции страдают от пиратов, как и любые другие. Если ты достаточно умен, ты останешься в Риме и воспользуешься свободными от пиратов водными путями. Ты знаешь Магна. Он выполнит это задание, и выполнит хорошо. А все остальные будут сидеть сложа руки и ждать. Ты можешь использовать все эти месяцы всеобщего скептицизма, чтобы подготовиться к лучшим временам, – сказал Цезарь. – А лучшие времена непременно наступят.

Цезарь отлично знал, что это – самый веский аргумент, какой он может выдвинуть.

Красс кивнул и выпрямился.

– Ты убедил меня, – произнес он и поглядел на солнце. – Время еще немного поработать со счетами, а потом я отправлюсь домой, чтобы принять Катула.

Оба спокойно прошли сквозь хаос, возникший в школе. Цезарь с сочувствием посмотрел на маленькую нарушительницу спокойствия – смуглую девочку – и улыбнулся.

– До свидания, Сервилия! – сказал он ей.

Красс, уже готовый расстаться с Цезарем, был поражен:

– Ты знаешь ее? Она – из рода Сервилиев?

– Нет, я ее не знаю, – громко крикнул Цезарь, уже успевший отойти далеко. – Она просто очень напоминает мне будущую свекровь Юлии!

Так и получилось, что, когда Пизон-консул созвал сенат на рассвете следующего дня, сенаторы не нашли другого полководца, чтобы противопоставить его Помпею. Беседа Катула с Крассом ни к чему не привела.

Конечно, новость быстро распространилась по рядам сенаторов, и оппозиция со всех сторон ожесточилась – к удовольствию boni. Сулла умер совсем недавно, и большинство еще не забыли, как он, несмотря на дарованные аристократии привилегии, требовал от сената огромных уступок. И Помпей был его любимцем, его палачом. На руках Помпея была кровь многих сенаторов, сторонников Цинны и Карбона, к тому же он убил Брута и принудил сенат позволить ему избираться в консулы, не будучи сенатором. Это последнее преступление было самым непростительным. Цензоры Лентул Клодиан и Попликола, сторонники Помпея, все еще пользовались влиянием, но его самых сильных наймитов, Филиппа и Цетега, уже не было. Один отошел от дел, предавшись всяческим излишествам, другой умер.

Неудивительно, что, войдя этим утром в курию Гостилия в своих цензорских тогах, Лентул Клодиан и Попликола по суровым лицам присутствующих поняли: сегодня им не следует говорить в пользу Помпея Великого. Такого же мнения придерживался и Курион, еще один ставленник Помпея. Что касается Афрания и старого Петрея, их ораторские способности были настолько ничтожны, что им было сказано воздержаться от выступлений. Красс и вовсе отсутствовал.

– Разве Помпей не собирается в Рим? – спросил Цезарь у Габиния, когда понял, что самого Помпея тоже нет.

– Он на пути сюда, – ответил Габиний. – Но не появится, пока его имя не прозвучит на плебейском собрании. Ты же знаешь, как он ненавидит сенат.

После того как авгуры истолковали знаки, а Метелл Пий, великий понтифик, прочитал надлежащие молитвы, собрание открыл консул Пизон, у которого были фасции на февраль.

– Я понимаю, – начал он со своего курульного кресла, стоящего на возвышении в дальнем конце зала, – что сегодняшнее собрание, согласно последней законодательной инициативе плебейского трибуна Авла Габиния, посвящено не традиционным делам февраля. В одном отношении это именно так! Но в другом, поскольку дело касается командования за пределами Рима, оно своевременно. Однако все эти рассуждения не по существу. Ничто в lex Gabinia не может помешать нашему собранию обсудить неотложные дела!

Он поднялся. Типичный Кальпурний Пизон – высокий, очень смуглый, с густыми бровями.

– Этот самый плебейский трибун, Авл Габиний из Пицена, – он резким жестом указал на затылок Габиния, сидящего ниже его, в дальнем левом конце скамьи для трибунов, – вчера, не известив предварительно сенат, созвал плебейское собрание и поведал его членам, – или тем немногим, кто присутствовал – как отделаться от пиратов. Не посоветовавшись ни с нами, ни с кем-либо другим! Он заявил, что надлежит предоставить одному-единственному человеку неограниченный империй, денежные и военные ресурсы! Он предложил это, не называя имен, но кто из нас может сомневаться, что в голове этого пиценца застряло только одно имя? Этот Авл Габиний и его земляк из Пицена, плебейский трибун Гай Корнелий – не из знаменитой семьи Корнелиев, несмотря на свой номен, – с тех пор как вступили в должность, уже доставили нам, истинным наследникам великого Рима, более чем достаточно неприятностей. Я, например, был вынужден выдвинуть альтернативный законопроект о взятках на курульных выборах. Хитростью был лишен моего коллеги-консула. Обвинен в бесчисленных преступлениях, и в частности в подкупе электората на выборах.

Все вы, присутствующие здесь, сознаете серьезность нового предложенного нам lex Gabinia. Вы также понимаете, насколько он нарушает mos maiorum. Но в мои обязанности не входит открывать дебаты, я только должен направлять их. По той причине, что в это время года здесь еще нет вновь избранных магистратов, я обращаюсь к преторам нынешнего года и прошу их взять слово.

Поскольку порядок дебатов уже был разработан и ни один претор выступать не стал, а также не воспользовались своим правом курульные и плебейские эдилы, Гай Пизон перешел к консулярам, сидящим в первых рядах по обе стороны зала заседаний. Это означало, что первой выстрелит самая мощная артиллерия – Квинт Гортензий.

– Почтенные консул, цензоры, магистраты, консуляры и сенаторы, – начал он. – Пора раз и навсегда покончить с этими так называемыми специальными военными назначениями! Мы все знаем, почему диктатор Сулла внес этот пункт в свое обновленное законодательство. Ему необходимо было купить услуги одного человека, который не принадлежал к нашему достойному и почтенному органу. И он купил всадника из Пицена, который в возрасте двадцати лет имел наглость вербовать войска и командовать ими, состоя на службе у Суллы. Вкусив сладость этого вопиющего беззакония, он продолжал наслаждаться им, упорно отказываясь стать членом сената! Когда Лепид восстал, этот человек находился в Италийской Галлии и проявил безрассудство, приказав казнить члена одного из старейших и превосходнейших семейств в Риме, Марка Юния Брута, чью вину в государственной измене – если это действительно была государственная измена – определил сенат, включив имя Брута в свой декрет, согласно которому Лепид объявлялся вне закона. Декрет сената, однако, не давал Помпею никакого права отрубать голову Бруту на рыночной площади в Регии. Помпей не смел кремировать голову и тело казненного, а потом присылать его прах в Рим, сопроводив урну короткой полуграмотной запиской! После этого Помпей разместил свои драгоценные пиценские легионы в Мутине и держал их там до тех пор, пока не заставил сенат дать ему специальное назначение – не сенатору, не магистрату! – с империем проконсула, дабы управлять Ближней Испанией от имени сената и воевать там с ренегатом Квинтом Серторием. Но все это время, отцы, внесенные в списки, в дальней провинции находился замечательный человек из хорошей семьи, человек прекрасного происхождения – Квинт Цецилий Метелл Пий, великий понтифик. И он уже воевал с Серторием. И добавлю, этот человек сделал для поражения Сертория больше, чем смог временно назначенный Помпей, не входивший в состав сената. Но именно Помпею достались все лавры, именно Помпею досталась слава победителя!

Красивый и импозантный, Гортензий медленно повернулся кругом и, казалось, каждому посмотрел в глаза – трюк, которым он с успехом пользовался в судах уже больше двадцати лет.

– И что же затем делает это пиценское ничтожество, Помпей, когда возвращается в нашу любимую страну? Против всех установлений он переводит свою армию через Рубикон, входит в Италию и начинает шантажировать нас, требуя, чтобы мы разрешили ему выдвинуть свою кандидатуру на должность консула! У нас не было выбора. И Помпей стал консулом. И даже сегодня, отцы, внесенные в списки, каждая клеточка моего тела восстает против отвратительного прозвания «Магн», которым он наградил себя! Ибо он – не «Великий»! Он – фурункул, карбункул, гнойник на коже нашего Рима! Как смеет Помпей воображать, будто он может опять шантажировать сенат? Как смеет он подстрекать на это своего приспешника Габиния? Неограниченный империй, неограниченные силы, неограниченные деньги – как вам это нравится? Когда сенат уже имеет на Крите способного командира, который отлично выполняет свою работу! Повторяю, отлично выполняет! Отличная работа! Отличная, отличная!

Гортензий блистательно владел азиатским стилем, и сенаторы с удовольствием слушали одного из своих непревзойденных ораторов (особенно потому, что были согласны с каждым его словом).

– Я говорю вам, коллеги, что никогда, никогда, никогда не соглашусь с таким назначением, какое бы имя ни было названо! Только в наше время Рим вынуждают прибегать к неограниченному империю и неограниченному командованию! Это противоречит закону и традициям, это неприемлемо! Мы очистим Наше море от пиратов, но сделаем это так, как принято у римлян, а не у пиценцев!

При этих словах Бибул вдруг затопал ногами, приветствуя выступление Гортензия радостными возгласами, и весь сенат присоединился к нему. Гортензий сел, покраснев от удовольствия.

Авл Габиний слушал его равнодушно, а в конце речи, пожав плечами, поднял руки.

– Римский способ, – громко заговорил он, когда одобрительные возгласы затихли, – стал до такой степени неэффективным, что его лучше было бы назвать писидийским! Если для того, чтобы выполнить эту работу, потребуется Пицен, то пусть будет Пицен. Ибо что такое Пицен, если не Рим? Ты, Квинт Гортензий, проводишь географические границы, которых не существует!

– Замолчи, замолчи, замолчи! – взвизгнул Пизон, вскакивая с кресла и бросаясь вниз с курульного возвышения к скамье трибунов. – Ты посмел болтать о Риме, ты, галл из галльского гнезда? Ты посмел смешать Галлию и Рим! Осторожнее, галл Габиний, берегись, как бы тебя не постигла судьба Ромула, который не вернулся с охоты!

– Угрозы! – крикнул Габиний, поднимаясь. – Вы слышите его, отцы, внесенные в списки? Он грозит убить меня, ибо именно это случилось с Ромулом! Его убили люди, недостойные завязать ремни его сандалий, прятавшиеся на Козьем болоте Марсова поля!

Поднялся страшный шум, но Пизон и Катул постарались всех утихомирить, не желая, чтобы сенаторы разошлись по домам прежде, чем они выскажутся. Габиний возвратился на свое место на конце скамьи для плебейских трибунов и стал наблюдать с горящими глазами, как консул и консуляр обходят собравшихся, успокаивая, уговаривая, убеждая их сесть на свои места.

Но когда порядок был восстановлен и Пизон уже хотел спросить мнение Катула, поднялся Гай Юлий Цезарь. Поскольку он носил гражданский венок, его права приравнивались к правам консуляра. Пизон, которому Цезарь не нравился, посмотрел на него хмуро, безмолвно советуя ему сесть. Но Цезарь остался стоять. Во взгляде Пизона появилась ненависть.

– Пусть он говорит, Пизон! – крикнул Габиний. – Он имеет право!

Хотя Цезарь не часто пользовался своей привилегией выступать в сенате, его признавали единственным соперником Цицерона в ораторском искусстве. Азиатский стиль Гортензия перестал пользоваться таким бешеным успехом с появлением Цицерона, отдававшего предпочтение более внятному и мощному афинскому стилю. И Цезарь тоже избрал для себя аттический стиль. Если и было что-то общее у всех членов сената, то это любовь к красивой публичной речи. Они знали толк в риторике и ценили ее. Ожидая выступления Катула, они все-таки остановили свой выбор на Цезаре.

– Поскольку ни Луций Беллиен, ни Марк Секстилий к нам еще не вернулись, полагаю, я – единственный сенатор, присутствующий здесь сегодня, который имел непосредственный контакт с пиратами, – начал Цезарь тем высоким звонким голосом, которым пользовался, выступая на публике. – Я побывал у них в плену. Это делает меня экспертом в данном вопросе, если считать, что компетентное мнение должно быть основано на личном опыте. Но я не нахожу мой опыт поучительным. В тот момент, когда я увидел, как две быстроходные пиратские галеры преследуют мое бедное, с трудом тащившееся грузовое судно, я почувствовал негодование, ибо, отцы, внесенные в списки, капитан сказал мне, что пытаться оказать вооруженное сопротивление – значит обречь нас всех на верную смерть. И я, Гай Юлий Цезарь, вынужден был вручить свою персону вульгарному типу по имени Полигон, который охотился за торговыми судами в водах Лидии, Карии и Ликии вот уже двадцать лет. Я многое узнал за те сорок дней, что оставался пленником Полигона, – продолжал Цезарь уже более спокойным тоном. – Я узнал, что существует согласованная, строго дифференцированная шкала сумм выкупов для пленников слишком ценных, чтобы их отсылать на невольничий рынок или превращать в слуг. Простых римских граждан ожидает рабство. У простого римского гражданина нет двух тысяч сестерциев – это самое малое, что можно выручить за него на рынке. За римского центуриона или римлянина на полпути к сословию публиканов – выкуп полталанта. За знатного римского всадника или публикана – один талант. За римского аристократа из знатной семьи, не члена сената, – два таланта. За римского сенатора в статусе заднескамеечника – десять талантов. За римского сенатора в статусе младшего магистрата – квестора, эдила или плебейского трибуна – двадцать талантов. За римского сенатора, побывавшего претором или консулом, – пятьдесят талантов. Когда пленник захвачен еще и с ликторами, и с фасциями, как в случае наших двух последних жертв-преторов, цена доходит до ста талантов за каждого, о чем мы узнали несколько дней назад. Цензоры и консулы, занимающие высокое положение, также стоят сто талантов. У меня нет точных данных о том, в какую сумму пираты оценили бы таких консулов, как наш дорогой Гай Пизон, присутствующий здесь. Возможно, в один талант? Я сам не заплатил бы за него больше, уверяю вас. Но ведь я не пират, хотя иногда и подумываю о Гае Пизоне в таком аспекте. Обычно, когда человека берут в плен, – продолжал Цезарь в той же небрежной манере, – от него ждут, что он побледнеет, падет на колени и будет умолять сохранить ему жизнь. Но эти колени из рода Юлиев не привыкли к подобным движениям. Я проводил время, знакомясь с местностью, оценивая возможности обороны, выясняя, что и как охраняется и где что находится. И еще я всех уверял, что, когда соберут деньги для выкупа – пятьдесят талантов, я вернусь, захвачу это место, женщин и детей отошлю на невольничий рынок, а мужчин распну. Они относились к моим словам как к забавной шутке. Они говорили мне, что я никогда, никогда их не найду. Но я нашел их, почтенные отцы, захватил это место, отослал женщин и детей на рынок рабов и распял мужчин. Я мог бы привезти с собой носы четырех пиратских кораблей, чтобы украсить ими ростру, но, поскольку для моей экспедиции я воспользовался помощью родосцев, эти носы теперь украшают колонну на Родосе рядом с новым храмом Афродиты, построенным на мою долю трофеев. Полигон был лишь одним из сотен пиратов в том конце Нашего моря и даже не самым главным. Учтите, Полигон занимался таким прибыльным делом один, имея лишь четыре галеры. Он не видел необходимости объединяться с другими пиратами, чтобы образовать небольшой флот под командованием какого-нибудь опытного флотоводца, вроде Ластена, или Панарета, или Фарнака, или Мегадата. Полигон с удовольствием платил пятьсот денариев шпиону в Милете или Приене за информацию о том, какие корабли стоит захватить. И какими усердными были эти шпионы! Ни один жирный кусок не проходил мимо их внимания. На складах Полигона обнаружилось много драгоценных вещей, изготовленных в Египте. Это показывает, что он грабил корабли между Пелузием и Пафосом. Следовательно, его шпионская сеть была огромной. Причем он платил шпионам не регулярно, а лишь за информацию, которая сулила хорошую добычу. «Не балуй людей деньгами, пусть они стараются заработать больше» – отличный принцип. В конце концов, это обходится дешевле и результат эффективнее. Какими бы вредоносными ни были такие пираты, как Полигон, это малое зло по сравнению с пиратскими эскадрами, которые возглавляются настоящими флотоводцами. Им не приходится ждать одиноких кораблей или кораблей с невооруженным конвоем. Они могут атаковать целые флоты с зерном, эскортируемые тяжеловооруженными галерами. А потом они продают то же самое зерно Риму – зерно, за которое Рим уже заплатил! Неудивительно, что животы римлян пусты. Первая причина голода – отсутствие зерна, вторая – зерно стоит в три-четыре раза дороже, даже по спискам эдила.

Цезарь замолчал. Никто не проронил ни слова, даже Пизон, красный от оскорбления, мимоходом брошенного ему в лицо.

– Есть еще один вопрос, на котором я не хочу сейчас останавливаться подробно, – спокойно продолжал Цезарь, – потому что не вижу в этом смысла. А именно: некоторые наместники провинций, назначенные сенатом, активно сотрудничали с пиратами, предоставляя им право пользоваться портовыми сооружениями и снабжая продовольствием, даже виноградными винами на побережьях, которые должны были бы оставаться совершенно закрытыми для морских разбойников. Все это выявилось во время суда над Гаем Верресом, и те из сидящих сегодня здесь, кто сам принимал участие в подобных делах или покрывал других, хорошо знают, о ком я говорю. Участь моего бедного дяди Марка Аврелия Котты должна послужить предостережением: давность лет – это не гарантия того, что однажды вам не придется ответить за былые преступления, реальные или воображаемые. Не буду я останавливаться и на другом вопросе, очевидном, старом и уже набившем оскомину. А именно: до сих пор Рим – а под Римом я имею в виду и сенат, и народ! – даже и не касался проблемы пиратства, не говоря уже о том, чтобы начать решать эту проблему. Ни один отдельно взятый человек, находящийся в отдельно взятом месте, будь то Крит, Балеары или Ликия, не в состоянии покончить с пиратским разбоем. Ударишь тут – пираты тотчас переберутся куда-нибудь еще. Удалось ли Метеллу на Крите преуспеть в отрубании пиратских голов? Ластен и Панарет – это лишь две головы чудовищной пиратской гидры, и эти головы до сих пор красуются на их плечах и все еще плавают вокруг Крита. Что нам нужно для того, чтобы разделаться с ними? – выкрикнул Цезарь окрепшим голосом. – Не просто желание победить! Нет, одних амбиций мало! Для этого необходимы масштабные действия повсеместно и одновременно. Мощная операция, проводимая одной рукой, одним умом, одной волей. Рука, ум и воля должны принадлежать человеку, чей организаторский талант известен и испытан настолько хорошо, что мы, сенат и народ Рима, решимся поручить ему задание с уверенностью, что хоть на сей раз наши деньги и наши войска не пропадут зря!

Цезарь набрал побольше воздуха в легкие:

– Авл Габиний предложил вам назначить человека. Какого-нибудь консуляра, чья карьера свидетельствует о том, что он в состоянии выполнить эту работу и выполнит ее как следует. Но я пойду дальше, чем Авл Габиний, и назову имя этого человека. Я предлагаю сенату предоставить командование в кампании против пиратов с неограниченным империем во всех отношениях Гнею Помпею Магну!

– Да здравствует Цезарь! – крикнул Габиний, вскочив на скамью с поднятыми руками. – Я присоединяюсь к нему. Дать командование в войне против пиратов нашему величайшему полководцу Гнею Помпею Магну!

Гнев сенаторов во главе с Пизоном обрушился на Габиния, так что Цезарь не пострадал. Пизон спрыгнул с курульного возвышения, схватил Габиния и стащил его со скамьи. Трибун удачно прикрылся Пизоном от чьего-то кулака и, второй раз за прошедшие два дня подхватив повыше тогу, кинулся к двери. Половина сената устремилась за ним вдогонку.

Цезарь пробрался между опрокинутыми стульями туда, где задумчиво, подперев подбородок рукой, сидел Цицерон. Цезарь придвинул стул и устроился рядом.

– Мастерски, – сказал ему Цицерон.

– Молодец Габиний! Отвел их гнев от меня, – молвил Цезарь, вздохнул и вытянул вперед ноги.

– Тебя труднее порвать на кусочки. В их умах на твой счет существует определенный барьер, потому что ты – патриций из Юлиев. А Габиний, он – как выразился Гортензий? – прихлебатель и шлюха. Пиценец и Помпеев прихвостень. Поэтому его можно искусать безнаказанно. Кроме того, он находился ближе к Пизону, чем ты. И не заслужил вот этого. – Цицерон показал на венок из дубовых листьев на голове Цезаря. – Думаю, еще не раз пол-Рима возмечтает о том, чтобы уничтожить тебя, Цезарь… Интересно, какая группа добьется в этом успеха? Определенно не та, которую возглавит какой-нибудь Пизон.

Шум драки, кипевшей снаружи, стал громче. Вдруг Пизон ворвался обратно в зал. За ним гнались представители профессионального плебса. Вбежавший вслед за Пизоном Катул спрятался за одной створкой открытой двери, Гортензий – за другой. Кто-то подставил Пизону подножку, и он упал. Его снова вытащили наружу. Голова его была в крови.

– Похоже, дело серьезное, – поставил клинический диагноз Цицерон. – Пизона могут забить до смерти.

– Надеюсь на это, – сказал Цезарь, не двинувшись с места.

Цицерон хихикнул:

– Ну, если ты не шевельнулся, чтобы помочь, не вижу, почему это должен делать я.

– Габиний отговорит их, и это будет в его пользу. Кроме того, здесь, наверху, тише.

– Поэтому я и пересел сюда.

– Я так понимаю, – заговорил Цезарь, – ты за то, чтобы Магн получил это назначение?

– Определенно. Он хороший человек, хоть и не принадлежит к фракции boni. Больше никто не справится. У них и надежды на это нет.

– Такой человек есть, ты же знаешь. Но все равно они не поручат этого мне, а я действительно думаю, что Магн сможет это сделать.

– Ну ты и тщеславен! – воскликнул Цицерон.

– Есть разница между верной оценкой своих способностей и тщеславием.

– И ты знаешь ее?

– Конечно.

Они помолчали немного, потом, когда шум на улице стал затихать, поднялись, спустились с верхних рядов и вышли.

Стало ясно, что победа на стороне союзников Помпея. Пизон сидел на ступеньке, залитый кровью, вокруг него хлопотал Катул. Гортензия нигде не было видно.

– Ты! – с горечью крикнул Катул, когда Цезарь поравнялся с ним. – Ты предал свое сословие, Цезарь! Я говорил тебе это еще много лет назад, когда ты пришел просить меня взять тебя на войну против Лепида! Ты ничуть не изменился. Ты никогда не изменишься, никогда! Всегда ты будешь на стороне этих подлых демагогов, поставивших своей целью лишить сенат власти!

– В твоем возрасте, Катул, стоит несколько раз подумать, прежде чем претендовать на что-то и разевать рот, сморщенный, как анус кошки. По-твоему, вы, ультраконсерваторы, справитесь с пиратами? – равнодушно отозвался Цезарь. – Я верю в Рим и в сенат. Но ты ничего не добьешься, противясь переменам. В конце концов, их сделала необходимыми ваша некомпетентность!

– Я буду защищать Рим и сенат от выскочек, подобных Помпею, пока не умру!

– Глядя на тебя, могу уверенно заключить, что этого ждать недолго.

Цицерон, который уже уходил, желая послушать, что говорит Габиний с ростры, повернулся к лестнице.

– Следующее собрание плебса послезавтра! – крикнул он на прощание.

– Вот еще один, кто уничтожит нас, – сказал Катул, презрительно скривив губы. – «Новый человек», бойкий на язык и с головой слишком большой, чтобы пройти в эти двери!

На следующем плебейском собрании Помпей стоял на ростре рядом с Габинием, который теперь предложил свой lex Gabinia de piratis persequendis, назвав при этом имя командующего: Гней Помпей Магн. Судя по приветственным возгласам, все изъявляли согласие. Хотя Помпей был посредственным оратором, он обладал кое-чем более ценным, нежели умение красно говорить: он был непохожим на других, искренним и обаятельным – весь, от больших голубых глаз до широкой, открытой улыбки. «И этих качеств, – размышлял Цезарь, наблюдая за Помпеем и слушая его со ступеней сената, – у меня как раз и нет. Но не думаю, что мне этого не хватает. Это его стиль, не мой. Я тоже знаю, как воздействовать на людей».

Похоже, сегодняшняя оппозиция закону lex Gabinia de piratis persequendis будет скорее формальной, хотя, возможно, не менее сильной. Три консервативных плебейских трибуна не сходили с ростры. Требеллий стоял чуть впереди Росция Отона и Глобула, чтобы показать, что он – их лидер.

Но прежде чем подробно изложить свой законопроект, Габиний предложил выступить Помпею. Никто не пытался остановить его, ни Требеллий, ни Катул, ни Пизон. Толпа была на стороне Помпея. И Помпей выступил превосходно. Он начал с того, что служит в армии Рима с отрочества и очень устал. А его опять призывают служить Риму! И опять по специальному назначению! Он перечислил свои кампании (кампаний больше, чем ему лет, вздохнул он с сожалением), затем объяснил, что ненависть и ревность к нему возрастали с каждым разом, как он спасал Рим. И он не хочет больше ревности и ненависти! Дайте же ему быть тем, кем он хочет быть, – семейным человеком, сельским землевладельцем, частным лицом. Найдите кого-нибудь другого, умолял он Габиния и толпу, простирая к ним руки.

Естественно, никто не воспринял это всерьез. Но все одобрили скромность Помпея и его самоотвод. Луций Требеллий попросил Габиния, главу коллегии трибунов, дать ему слово и получил отказ. Когда он все же попытался заговорить, толпа заглушила его шиканьем, насмешками, мяуканьем. Габиний продолжил вести собрание. И тогда Луций Требеллий воспользовался тем оружием, которое Габиний проигнорировать не мог.

– Я налагаю вето на lex Gabinia de piratis persequendis! – выкрикнул Луций Требеллий звенящим голосом.

– Сними вето, Требеллий, – попросил Габиний.

– Я не сделаю этого. Я налагаю вето на закон, выгодный твоему хозяину!

– Не вынуждай меня принимать меры, Требеллий.

– Какие меры ты можешь принять, Габиний? Разве что скинуть меня с Тарпейской скалы! И даже это не заставит меня снять вето. Я буду мертв, но твой закон не пройдет, – сказал Требеллий.

Это было настоящее испытание воли, ибо ушли те дни, когда собрания могли превращаться в безнаказанное насилие, когда раздраженный плебс мог заставить трибуна снять свое вето под угрозой физической расправы, а человек, созвавший собрание и отвечающий за порядок, оставался бы при том невинным свидетелем. Габиний знал: если во время этого собрания вспыхнет мятеж, ему придется ответить. Поэтому он решил проблему законным путем, который никто не мог подвергнуть сомнению.

– Я могу попросить это собрание лишить тебя должности, Требеллий, – ответил Габиний. – Сними свое вето.

– Я отказываюсь, Авл Габиний!

Римские граждане делились на тридцать пять триб. Все процедуры голосования в собраниях проводились по трибам. Это означало, что в итоге голосования нескольких тысяч людей подсчитывались только тридцать пять голосов. Все трибы во время выборов голосовали одновременно. Однако в тех случаях, когда требовалось принять закон, трибы голосовали одна за другой. Габиний решил провести закон о смещении Луция Требеллия. Поэтому Габиний созвал тридцать пять триб, дабы те голосовали последовательно. И одна за другой трибы отдавали голоса за отстранение Требеллия. Восемнадцать голосов – большинство. Значит, все, что необходимо Габинию, – это набрать восемнадцать голосов. В торжественной тишине и в идеальном порядке проголосовали трибы: Субуранская, Сергиева, Палатинская, Квиринская, Горациева, Аниенская, Менениева, Уфентинская, Мецийская, Помптинская, Стеллатинская, Клустуминская, Троментинская, Вольтиниева, Папириева, Фабиева… Семнадцатая триба, Корнелиева, – и результат тот же. Смещение.

– Ну, Луций Требеллий? – спросил Габиний, с широкой улыбкой поворачиваясь к своему коллеге. – Семнадцать триб по очереди высказались против тебя. Должен ли я созвать Камиллову, чтобы представить мнение восемнадцати триб? Тогда их будет большинство. Или ты снимешь свое вето?

Требеллий облизал губы, с отчаянием взглянул на Катула, Гортензия, Пизона, потом на стоявшего вдалеке с равнодушным видом великого понтифика Метелла Пия, который некогда гордился своей принадлежностью к boni, но со времени возвращения из Испании четыре года назад – стал совсем другим человеком, спокойным, смирившимся. И все же именно к Метеллу Пию обратился Требеллий.

– Великий понтифик, что я должен сделать? – крикнул он.

– Плебс выразил свое мнение по данному вопросу, Луций Требеллий, – ответил Метелл Пий ясным, громким голосом, совсем не заикаясь. – Сними свое вето. Плебс велит тебе это сделать.

– Я снимаю свое вето, – объявил Требеллий, резко повернулся на пятках и отошел на дальний конец платформы ростры.

Но, подробно рассказав о своем законопроекте, Габиний, казалось, не торопился утвердить его. Сначала он предоставил слово Катулу, потом Гортензию.

– А ведь умен, – сказал Цицерон, немного растерявшись оттого, что никто не попросил выступить его самого. – Послушай Гортензия! Позавчера в сенате он заявил, что умрет, но не допустит больше ни одного специального назначения с неограниченным империем! Сегодня он все еще против специального назначения с неограниченным империем, но если Рим так настаивает на создании этого зверя, то его поводок следует дать в руки Помпею, и никому другому. Это определенно показывает нам, в какую сторону дует ветер на Форуме, не так ли?

Ну разумеется, направление ветра определилось. В заключение Помпей пролил несколько слезинок. Раз Рим настаивает, он, так и быть, возложит на свои плечи новый груз, хотя исход может быть и летальным. После этого Габиний без голосования распустил собрание. Однако плебейский трибун Росций Отон взял слово. Сердитый, разочарованный, жаждущий убить весь плебс, он вышел на край ростры, взметнул кулак, затем очень медленно выпрямил безымянный палец и покрутил им.

– Засунь его себе в задницу, плебс! – засмеялся Цицерон, которого развеселил этот бессмысленный жест.

– Значит, ты даешь плебсу день для раздумий? – спросил он Габиния, когда коллегия спустилась с ростры.

– Я сделаю все в точности как положено.

– Сколько законопроектов?

– Один – общий, второй – передающий командование Гнею Помпею, и третий – сроки и детали операции.

Цицерон взял Габиния под руку и пошел с ним:

– Мне понравился маленький экспромт в конце речи Катула, а тебе? Ну, когда Катул спросил, кем плебс заменит Магна, если его убьют.

Габиний сложился пополам от смеха:

– И они все выкрикнули в один голос: «Тобой, Катул, тобой, и больше никем!»

– Бедный Катул! Ветеран битвы, продолжавшейся час в тени Квиринала.

– Он добился своего, – заметил Габиний.

– Его поимели, – сказал Цицерон. – Трудно быть задницей. Приходится все время держать под контролем анальное отверстие.

В результате Помпей получил даже больше, чем просил Габиний. Его империй был распространен на море и на пятьдесят миль вглубь по всему побережью, а это означало, что полномочия Помпея превосходили полномочия любого провинциального наместника и даже лиц со специальным назначением, таких как Метелл Козленок на Крите и Лукулл в его войне против двух царей. Чтобы отнять у Гнея Помпея Магна командование, нужно было отменить плебесцит. Он будет иметь пятьсот кораблей за счет Рима и еще столько, сколько захочет, реквизировав их в прибрежных городах и государствах. Ему придают пятитысячную кавалерию. С ним отбывают двадцать четыре легата в статусе пропретора, назначенные по его выбору, и два квестора. Ему предоставят сто сорок четыре миллиона сестерциев из казны единовременно и еще дополнительные суммы, когда таковые понадобятся. Короче, плебс дал Помпею такие полномочия, каких не получал еще никто.

Но, следует отдать Помпею должное, он не тратил времени понапрасну, выставляя грудь колесом и хвастаясь своей победой перед народом, как это делали Катул и Пизон. Он очень торопился приступить к выполнению задания, которое уже обдумал до последней детали. И если Помпею требовалось дополнительное свидетельство народной веры в его способность навсегда покончить с пиратами, то он мог гордиться: в день принятия lex Gabinia цена на зерно в Риме упала.

К удивлению некоторых, Помпей не взял легатами двух старых своих помощников в Испании – Афрания и Петрея. Он попытался успокоить boni, выбрав безупречных людей: Сизенну и Варрона, двух Манлиев Торкватов, Лентула Марцеллина и младшего из двух сводных братьев своей жены Муции Терции, Метелла Непота. Но самые важные обязанности Помпей поручил своим ручным цензорам Попликоле и Лентулу Клодиану. Попликолу он отправил на Тирренское море, а Лентула Клодиана – на Адриатическое. Между ними лежала надежно защищенная безопасная Италия.

Помпей разделил Срединное море на тринадцать секторов, и каждый сектор получил своего начальника с помощником, собственные флот, войска, деньги. И на этот раз не будет неподчинения. Ни один из его легатов не посмеет проявлять инициативу.

– Аравсиона не допущу, – твердо объявил Помпей в своей командирской палатке, когда его легаты собрались перед началом масштабных действий. – Если хоть один из вас даже пукнет в направлении, не указанном мною лично, я отрежу ослушнику яйца и отошлю его на рынок евнухов в Александрию. – Помпей говорил вполне серьезно. – Мой империй неограничен. Следовательно, я могу делать что хочу. У всех вас будут письменные приказы, настолько подробные и полные, что вам не придется самостоятельно определять даже блюда на свой послезавтрашний обед. И вы будете делать то, что вам велят. Иначе ваш визг услышат при дворе царя Птолемея. Понятно?

– Может, он выражается не очень изящно, – сказал Варрон своему коллеге-литератору Сизенне, – но убеждать умеет.

– У меня перед глазами образ всемогущего аристократа-кастрата вроде Лентула Марцеллина, выводящего трели ради удовольствия царя Птолемея Авлета в Александрии, – мечтательно проговорил Сизенна.

Оба расхохотались над этой шуткой.

Однако сама кампания была нешуточным делом. Она разворачивалась с потрясающей скоростью и абсолютной эффективностью именно так, как и планировал Помпей. И ни один из его легатов не посмел предпринять что-либо сверх написанного в приказе. Если действия Помпея в Африке в союзе с Суллой поразили всех, то нынешняя кампания совершенно затмила ту.

Помпей начал с западного края Срединного моря, которое римляне называли Нашим. Флотам, войскам и – сверх того – легатам он поручил патрулировать воды и гнать, словно метлой, ничего не понимающих, беспомощных пиратов. Каждый раз, когда какой-нибудь пиратский отряд пытался найти укрытие на африканском, галльском, испанском или лигурийском побережьях, ему не удавалось даже причалить, потому что там его уже поджидал легат Помпея. Назначенный, но еще не вступивший в должность наместник обеих Галлий, консул Пизон, издал указы, согласно которым ни одна провинция не имела права оказывать Помпею помощь. Это означало, что легату в этом секторе моря, Помпонию, приходилось сражаться в одиночку, чтобы добиться результата. Но Пизон тоже потерпел поражение, когда Габиний пригрозил выгнать его из провинций, если он не прекратит саботаж. Долги Пизона росли с пугающей быстротой. Ему были необходимы Галлии, чтобы возместить убытки, поэтому он отступил.

Сам Помпей «подметал» море с запада на восток, подгадав свой визит в Рим таким образом, чтобы он совпал с действиями Габиния против Пизона. Магн выглядел еще великолепнее, когда публично уговаривал Габиния не быть «таким жестоким».

– Какой позер! – добродушно воскликнул Цезарь, обращаясь к матери.

Но Аврелию не интересовали дела на Форуме.

– Я должна поговорить с тобой, Цезарь, – начала она, усаживаясь в свое любимое кресло в его таблинии.

Цезарь подавил вздох, сразу став серьезным:

– О чем?

– О Сервилии.

– Не о чем говорить, мама.

– Ты упоминал о Сервилии в разговоре с Крассом? – спросила мать.

Цезарь нахмурился:

– С Крассом? Нет, конечно.

– Тогда почему Тертулла приходила ко мне, чтобы что-то выудить? А она приходила вчера. – Аврелия засмеялась. – Я не знаю женщины более способной добывать сведения! Думаю, это ее сабинские корни. Но трудно ловить рыбу на холмах. Это под силу только самому искусному рыбаку.

– Клянусь, мама, я ничего не говорил.

– Красс что-то заподозрил и поделился своими подозрениями с женой. Я так понимаю, ты все еще предпочитаешь сохранять вашу связь в тайне? С намерением возобновить ее после рождения ребенка?

– Именно.

– Тогда я посоветовала бы тебе, Цезарь, втереть очки Крассу. Я ничего не имею против этого человека и его жены-сабинянки. Но слухи должны где-то начинаться, и это начало.

Цезарь нахмурился еще больше.

– О, эти слухи! Меня не очень тревожит огласка, мама, но я не питаю вражды к бедняге Силану, и было бы намного лучше, если бы наши дети ничего не знали о сложившейся ситуации. Похоже, отцовство Силана не будет поставлено под сомнение. Силан и я – оба светловолосые, а Сервилия – брюнетка. Поэтому ребенок может быть похож как на Силана, так и на меня, если, конечно, не пойдет в мать.

– Правильно. И я согласна с тобой. Но я бы хотела, Цезарь, чтобы ты выбрал другую женщину, не Сервилию.

– Я уже выбрал. Сервилия сейчас слишком пополнела, а это доставляет неудобство.

– Ты имеешь в виду жену Катона?

Цезарь застонал:

– Жена Катона! Да с ней скука безмерная!

– Она была вынуждена стать такой, чтобы выжить в той семье.

Он положил руки перед собой на стол, приняв вдруг деловой вид:

– Ладно, мама, что ты предлагаешь?

– Думаю, ты должен снова жениться.

– Я не хочу снова жениться.

– Знаю! Но это лучший способ втереть всем очки. Если слухи поползут, следует пустить новый слух, который погасит прежние.

– Хорошо, я женюсь.

– У тебя есть на примете женщина, на которой ты хотел бы жениться?

– Ни одной, мама. Я – глина в твоих руках.

Это ей очень понравилось.

– Отлично!

– Назови ее.

– Помпея Сулла.

– О боги, нет! – ахнул он. – Любую, только не ее!

– Чушь! Помпея Сулла – идеальный вариант.

– Голова Помпеи Суллы до того пуста, что ее можно использовать как коробочку для игральных костей, – процедил Цезарь сквозь зубы. – Не говоря уже о том, что она любит тратить деньги, ленива и монументально глупа.

– Идеальная жена, – возразила Аврелия. – Твои развлечения не будут ее волновать. Она не сможет сложить два и два. А ее собственного состояния хватит, чтобы удовлетворить все ее потребности. Кроме того, она – твоя двоюродная племянница, дочь Корнелии Суллы и внучка диктатора Суллы, а Помпеи Руфы – более респектабельная ветвь пиценской семьи, нежели ветвь Магна. К тому же она не первой молодости – я не посоветовала бы тебе неопытную жену.

– Я бы такую и не взял, – угрюмо буркнул Цезарь. – У нее есть дети?

– Нет, хотя ее брак с Гаем Сервилием Ватией продолжался три года. Заметь, я не думаю, что Гай Ватия был таким уж хорошим мужем. Его отец – старший брат Ватии Исаврийского, если ты забыл, – умер слишком молодым для сенаторского возраста. Все, на что оказался способен сын, – это получить должность консула-суффекта. То, что он умер, не успев вступить в должность, типично для его карьеры. С другой стороны, Помпея Сулла – вдова, а это приличнее, чем разведенная женщина.

Аврелия заметила, что эта идея привлекла внимание сына, и замолчала, чтобы излишней болтовней не испортить достигнутого. Мнение высказано, растение она посадила, теперь пусть Цезарь сам ухаживает за ним.

– Сколько ей лет? – медленно произнес он.

– Двадцать два, кажется.

– А Мамерк и Корнелия Сулла одобрят? Не говоря уж о Квинте Помпее Руфе, ее сводном брате, и Квинте Помпее Руфе, ее родном брате.

– Как раз Мамерк и Корнелия Сулла спрашивали у меня, не захочешь ли ты жениться на ней. Вот таким образом эта мысль пришла мне в голову, – сказала Аврелия. – Что касается ее братьев, то родной брат еще слишком мал, чтобы серьезно говорить с ним о браке сестры, а сводный – боится только одного: что Мамерк вернет ее домой к нему, а не к Корнелии Сулле.

Цезарь засмеялся, но как-то невесело.

– Я вижу, вся семья набросилась на меня! – Он посерьезнел. – Но, мама, я не думаю, что молодая птичка, такая экзотичная, как Помпея Сулла, согласится жить в квартире на первом этаже, в самом центре Субуры. Для тебя это будет тяжелым испытанием. Циннилла была тебе как дочь. Она бы никогда не оспорила твоего права управлять этим курятником, доживи она хоть до ста лет. Но у дочери Корнелии Суллы могут быть великие планы.

– Обо мне не беспокойся, Цезарь, – ответила довольная Аврелия, поднимаясь с кресла. Он все-таки женится! – Помпея Сулла будет делать то, что ей скажут. Она стерпит и меня, и мою квартиру.

Вот так Гай Юлий Цезарь приобрел себе вторую жену – внучку Суллы. Свадьба была скромная, присутствовали только самые близкие. Праздновали в доме Мамерка на Палатине. Все были рады, особенно сводный брат невесты, избавившийся от ужаса иметь ее в своем доме.

Помпея Сулла была очень красива, по мнению всего Рима. И Цезарь (отнюдь не пылкий молодожен) решил, что Рим прав. Глаза ярко-зеленые, волосы темно-рыжие. Некий компромисс между золотистой мастью Суллы и морковной – Помпеев Руфов. Лицо – классический овал, тонкая кость, фигура хорошая, рост приемлемый. Но в красивых глазах цвета свежей травы – ни искорки ума, а лоб и щеки гладки и неподвижны, словно отполированный мрамор. «Пусто. Сдается внаем», – думал Цезарь, пока нес ее на руках в окружении веселых гостей всю дорогу от Палатина до квартиры его матери в Субуре, делая вид, что его ноша значительно легче, чем на самом деле. Цезарь не обязан был тащить ее всю дорогу. Ему полагалось лишь перенести жену через порог ее нового дома. Но ведь Цезарь – не такой, как все. Ему необходимо показать, что он лучше всех в этом мире. А это требовало от него подвига, демонстрации огромной силы, какой не заподозришь в его стройной фигуре.

Конечно, поведение Цезаря произвело впечатление на Помпею, которая хихикала, ворковала и бросала под ноги Цезарю лепестки роз. В брачную ночь титанического подвига не потребовалось. Помпея принадлежала к тому типу женщин, которые считают, что следует лежать на спине, раздвинув ноги, – и пусть случится то, что должно. Да, конечно, груди у нее хороши, равно как и темно-рыжие заросли внизу живота – Цезарь такого еще не видел! Но она была сухая. Не испытывала благодарности, и это, думал Цезарь, даже Атилию ставило выше ее, хотя та была серым, плоскогрудым существом, иссушенным пятью годами брака с ужасным молодым Катоном.

– Хочешь сельдерея? – спросил он Помпею, приподнявшись на локте, чтобы посмотреть на нее.

Она захлопала своими неправдоподобно длинными темными ресницами и неуверенно переспросила:

– Сельдерея?

– Пожуешь, пока я тружусь, – сказал он. – Тебе будет чем заняться, а я послушаю, как ты жуешь.

Помпея хихикнула. Один влюбленный в нее юноша однажды сказал ей, что это хихиканье – самый приятный звук на свете, похожий на звон воды, бегущей над драгоценными камнями на дне маленького ручья.

– Глупый! – проворковала она.

И он упал, но не на нее.

– Ты абсолютно права, – сказал Цезарь. – Я действительно глупый.

А утром сообщил своей матери:

– Не жди, что я часто буду бывать здесь, мама.

– О дорогой, – спокойно отозвалась Аврелия, – даже так?

– Я скорее займусь самообслуживанием! – гневно выкрикнул он и исчез, прежде чем успел получить выговор за вульгарность.

Быть куратором Аппиевой дороги, понял Цезарь, – значит рисковать своим кошельком больше, чем он предполагал, несмотря на предупреждение матери. Длинная дорога, соединяющая Рим с Брундизием, настоятельно требовала большого ремонта, поскольку ее никогда не поддерживали в надлежащем порядке. По ней шагали бесчисленные армии и грохотали колеса бесконечных обозов. Она была такой древней, что ее уже воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Особенно в плохом состоянии дорога была за Капуей.

Квесторы казначейства этого года проявляли удивительную благожелательность, несмотря на то что среди них был молодой Цепион, чья связь с Катоном и boni заставляла Цезаря предполагать, что ему придется постоянно сражаться за фонды. Фонды поступали регулярно, но их все равно не хватало. Поэтому, когда стоимость строительства мостов и нового покрытия превысила государственное финансирование, Цезарь внес свои деньги. В этом не было ничего необычного. Подобная должность в Риме всегда предполагала личные вложения.

Работа, конечно, Цезарю нравилась. Поэтому он надзирал за всем и решал все инженерные задачи. После женитьбы он очень редко бывал в Риме. Естественно, Цезарь следил за успехами Помпея в его легендарной кампании против пиратов и вынужден был признать, что сам он не смог бы справиться лучше. Цезарь даже одобрил милосердие Помпея, когда тот расселил тысячи своих пленников в покинутых городах в глубине страны, подальше от разворачивающихся вдоль киликийского побережья военных действий. Помпей Магн сделал все правильно: он проследил, чтобы его друг и секретарь Варрон был награжден морским венком, чтобы ни один легат не смог взять себе больше трофеев, чем положено, и казначейство значительно обогатилось. Помпей блестяще овладел неприступной крепостью Коракесия, подкупив часть гарнизона. И когда твердыня пала, ни один оставшийся в живых пират не заблуждался относительно того, кто теперь является властелином Срединного моря. Отныне оно воистину сделалось для Рима Mare Nostrum – Нашим морем. Кампания продолжилась на Эвксинском море. И здесь тоже Помпей гнал пиратов. Мегадат и его ящероподобный близнец Фарнак были казнены. Теперь Рим получил свой запас зерна, и больше ничто ему не угрожало.

Только с Критом Помпею не повезло – из-за Метелла Козленка, который наотрез отказался подчиниться неограниченному империю выскочки. Метелл пренебрежительно отнесся к легату Помпея Луцию Октавию, когда тот прибыл, чтобы уладить конфликт. Метелла также посчитали причиной фатального удара, который случился у Луция Корнелия Сизенны. Хотя Помпей имел право сместить Метелла, это означало бы начало войны против него самого, как ясно дал понять Метелл. Поэтому Помпей поступил разумно: оставил Крит Метеллу и тем самым молчаливо согласился отдать небольшую долю славы несгибаемому внуку Метелла Македонского. Ибо кампания против пиратов служила, как говорил Помпей Цезарю, просто для разогрева. Разминка перед более важным делом.

Итак, Помпей не собирался возвращаться в Рим. Всю зиму он провел в провинции Азия – занимался наведением в ней порядка и готовил ее к появлению новой волны откупщиков, получивших полномочия от его цензоров. Конечно, Помпею не требовалось возвращаться в Рим, и он предпочитал находиться где-нибудь в другом месте. У него имелся еще один доверенный плебейский трибун, чтобы заменить уходящего в отставку Авла Габиния, – фактически даже два. Один – Гай Меммий, сын его сестры и ее первого мужа, того самого Гая Меммия, который погиб в Испании на службе у Помпея во время войны с Серторием. Другого звали Гай Манилий. Из этих двоих он был более способным и выполнял самое трудное задание: получить для Помпея специальное назначение, чтобы вести войну против царей Митридата и Тиграна.

Цезарь, предпочитавший оставаться в декабре-январе в Риме, считал, что это задание легче того, что было у Авла Габиния, – просто потому, что Помпей решительно подавил сенаторскую оппозицию, разгромив пиратов за одно короткое лето, потратив лишь малую часть тех средств, в которые могла обойтись эта кампания, и сэкономив на том, что не пришлось находить землю для солдат, платить за аренду кораблей и выплачивать награды за содействие городам и государствам. В конце года Рим готов был дать Помпею все, чего бы тот ни потребовал.

Наоборот, Луций Лициний Лукулл пережил ужасный год. Битвы, поражения, мятежи, катастрофы – все это не давало возможности ему и его агентам в Риме возражать Манилию, который заявлял, что Вифинию, Понт и Киликию следует передать Помпею, причем немедленно; что у Лукулла надо отобрать командование и приказать ему с позором вернуться в Рим. Глабрион лишался власти над Вифинией и Понтом, но это не являлось препятствием для назначения Помпея, поскольку Глабрион с самого начала своего консульства с головой ушел в управление своей провинцией и ничем не помог Пизону. Да и Квинт Марций Рекс, наместник Киликии, ничего заметного не совершил. Восток был открыт для Помпея Великого.

Нельзя сказать, что Катул и Гортензий не пытались что-то предпринять. Они проводили ораторские баталии в сенате и колодце комиция, все еще продолжая возражать против этих чрезвычайных и всеобъемлющих командований. Манилий предлагал снова предоставить Помпею imperium maius, что поставит его выше любого наместника. И еще предлагал вставить дополнительный пункт, который позволял бы Помпею заключать мир и объявлять войну, не спрашивая на это разрешения ни у сената, ни у народа и даже не советуясь с ними. В нынешнем году не один Цезарь выступал в поддержку Помпея. Цицерон, ставший претором в суде по делам о вымогательствах, гремел в сенате и комиции. Присоединили свои голоса также цензоры Попликола и Лентул Клодиан, Гай Скрибоний Курион и – вот уж настоящий триумф! – консуляры Гай Кассий Лонгин и не кто иной, как сам Публий Сервилий Ватия Исаврийский! Как могли противостоять такому натиску сенат или народ? Помпей получил командование и смог пролить слезу-другую, когда узнал об этом, объезжая свои диспозиции в Киликии. О, груз этих беспощадных специальных назначений! О, как он хотел бы вернуться домой, к мирной жизни, к покою! О, у него больше нет сил!

Сервилия родила свою третью дочь в начале сентября – светловолосую малышку, чьи глаза обещали остаться голубыми. Поскольку Юния и Юнилла были намного старше и поэтому уже привыкли к своим именам, эту Юнию будут называть Терция, что значит «Третья». Благозвучное имя. После того как Цезарь решил не видеться с Сервилией – с середины мая, – беременность тянулась ужасно медленно. Последний срок совпал с самой большой жарой, а Силан решил, что неразумно уезжать из Рима на побережье из-за ее положения в таком возрасте. Он по-прежнему был к ней добр и внимателен. Никто, глядя на эту супружескую пару, не мог бы заподозрить, что между ними не все ладно. И только одна Сервилия заметила новое выражение глаз мужа – печальный взгляд смертельно раненного. Но поскольку жалость была чужда ее натуре, она просто приняла это как факт и не смягчилась.

Зная, что слухи о рождении дочери дойдут до Цезаря, Сервилия не пыталась увидеться с ним. И без того тяжело, а теперь еще новая молодая жена Цезаря. Какой это был удар! Гром среди ясного неба! Эта новость, как шаровая молния, придавила Сервилию, убила, превратила в пепел. Ревность душила ее день и ночь, ибо она, разумеется, знала эту женщину. Ни ума, ни глубины – но такая красивая! Ярко-рыжие волосы и зеленые глаза! К тому же внучка Суллы. Богатая. Все необходимые связи и лапа в каждом сенаторском лагере. Умный Цезарь! Удовлетворил свою чувственность и повысил политический статус! Не имея возможности выяснить настроение своего любовника, Сервилия автоматически решила, что он женился по любви. Проклятый! Как ей жить без него? Как могла она жить, зная, что какая-то другая женщина значит для него больше, чем она? Как ей жить? Как?

Конечно, Брут регулярно виделся с Юлией. Официально став мужчиной в шестнадцать лет, Брут с отвращением воспринял беременность матери. У него, мужчины, – мать, которая все еще… все еще… О боги, какое смущение, какое унижение!

Но Юлия смотрела на случившееся по-другому.

– Как это хорошо для нее и для Силана, – говорила нареченному эта девятилетняя девочка, нежно улыбаясь. – Ты не должен на нее сердиться, Брут, правда. Что, если бы после двадцати лет брака у нас с тобой появился еще один ребенок? Ты понял бы гнев своего старшего сына?

Кожа у него сделалась еще хуже, чем год назад. Всегда воспаленная. Желтые прыщи, красные прыщи. Они чесались, горели. Их приходилось выдавливать, а потом отдирать корки. Ненависть к себе питала его отвращение к положению матери. Ему трудно было ответить на разумный, доброжелательный вопрос невесты. Брут хмурился, что-то ворчал, но потом неохотно сказал:

– Да, я понял бы его гнев, потому что сам это пережил. Но я услышал твои доводы.

– В таком случае начало положено, этого пока достаточно, – сказала мудрая малышка. – Бабушка объяснила мне все. Сервилия уже немолода, ей потребуется помощь и сочувствие.

– Я попытаюсь, – сказал Брут, – ради тебя, Юлия.

И ушел домой, чтобы попытаться.

Все это перестало иметь значение, когда у Сервилии появился долгожданный шанс осуществить самую заветную мечту. Не прошло и двух недель после рождения Терции, как Цепион навестил Сервилию и сообщил сестре интересную новость.

Выбранный одним из городских квесторов, он получил в начале года назначение – помогать Помпею в кампании против пиратов, но не думал, что эта работа повлечет за собой необходимость уехать из Рима.

– Однако меня посылают с поручением, Сервилия! – похвастался он, такой счастливый. – Гнею Помпею требуется много денег, и он хочет, чтобы деньги и все счета и сметы доставили ему в Пергам. И везти их должен я. Разве это не замечательно? Я смогу проехать через Македонию и там увижусь с братом Катоном. Я так скучаю по нему!

– Рада за тебя, – равнодушно отреагировала Сервилия.

Ее совсем не занимала любовь Цепиона к Катону, поскольку она постоянно слышала об этом вот уже двадцать семь лет.

– Помпей не ждет меня раньше декабря, так что если я отправлюсь сейчас же, то смогу провести с Катоном много времени, а потом двинусь дальше, – с воодушевлением продолжал Цепион. – Погода продержится до моего отъезда из Македонии, и я продолжу путь по суше. – Он поежился. – Ненавижу море!

– Я слышала, теперь море свободно от пиратов.

– Спасибо, но я предпочитаю твердую землю.

Затем Цепион захотел познакомиться с маленькой Терцией. Он стал гулькать с ней, как разговаривают с младенцем, делая это из чувства искренней симпатии к ребенку и уважения к матери. Он сравнивал ребенка своей сестры со своей дочерью.

– Красивая малышка, – заметил он, собираясь уходить. – Тонкие черты. Интересно, от кого она унаследовала их?

«Ох, – подумала Сервилия. – А я-то обманывала себя, считая, что только я заметила сходство девочки с Цезарем!» Но хотя в Цепионе и текла кровь Порция Катона, он не был злым, так что его замечание было невинным.

Ум Сервилии переключился с этой мысли на другие, более привычные: на то, что Цепион явно не заслуживает привилегии быть наследником золота Толозы. И опять Сервилией овладела жгучая обида. Почему ее сын Брут не может наследовать Цепиону, кукушонку, подкинутому в их семейное гнездо? Кровный брат Катона – не ее кровный брат.

Прошли месяцы, прежде чем Сервилия смогла сосредоточиться на чем-то, кроме предательства Цезаря, который женился на этой молодой и восхитительно красивой дурочке. И теперь размышления о судьбе золота Толозы потекли в совершенно другом русле, незамутненные чувством к Цезарю.

Она выглянула в открытое окно и увидела Синона, который беспечно прохаживался по колоннаде в дальней стороне сада перистиля. Сервилия любила этого раба – естественно, не плотской любовью. Он принадлежал ее мужу, но вскоре после их свадьбы она нежно попросила Силана отдать Синона ей. Получив согласие, она позвала Синона и сообщила тому об изменении его статуса. Она ожидала увидеть на его лице выражение ужаса… или еще что-то. Это «еще что-то» она и увидела и с тех пор полюбила Синона. Потому что он воспринял новость с радостью.

– Необходимо иметь человека, чтобы узнать его, – нагло заметил он.

– Если это так, Синон, то запомни: я – твоя хозяйка и я имею тебя.

– Понимаю, – ухмыльнулся он. – Это даже хорошо. Пока моим хозяином оставался Децим Юний, я всегда чувствовал искушение зайти слишком далеко, а это означало бы мою гибель. Но, зная, что моя хозяйка – ты, я всегда буду помнить о том, что должен следить за собой. Очень хорошо, очень хорошо! Помни, domina, я всегда к твоим услугам.

И время от времени она давала ему кое-какие поручения. С детства она знала, что Катон не боится абсолютно ничего, кроме больших волосатых пауков, которые доводят его до такой паники, что он теряет дар речи. Поэтому Синону нередко разрешали покидать Рим в поисках больших волосатых пауков. Ему очень хорошо платили, когда удавалось подкинуть их в дом Катона – в его постель, на ложе, в ящики стола. И ни разу раба Сервилии не застукали за этим занятием.

Родная сестра Катона, Порция, которая вышла замуж за Луция Домиция Агенобарба, до ужаса боялась жирных жуков. И Синон ловил жирных жуков и подбрасывал их в тот дом. А иногда Сервилия приказывала ему подбрасывать в эти дома тысячи червей, блох, мух или сверчков – вместе с анонимными записками, содержащими проклятия червей или проклятия блох. Пока Цезарь не вошел в жизнь Сервилии, это забавляло ее. Но с тех пор как у нее появился Цезарь, она потеряла интерес к подобным проказам, и Синон был предоставлен самому себе. Тяжелым трудом он не занимался, разве что добывал насекомых-паразитов, поскольку находился под защитой госпожи Сервилии.

– Синон! – позвала она.

Он остановился, обернулся и рысцой побежал по колоннаде. Вот он обогнул угол и приблизился к окну ее гостиной. Симпатичный человек. Обладает определенной грацией и слегка небрежной манерой поведения. Он нравился тем, кто не знал его хорошо. Силан, например, продолжал высоко ценить его. И Брут – тоже. Худощавый, смуглая кожа, светло-карие глаза, светло-каштановые волосы. Остроконечные уши, острый подбородок, длинные тонкие пальцы. Неудивительно, что многие слуги при виде этого раба делали охранительные знаки, чтобы оградиться от злого духа. В Синоне было что-то от сатира.

– Domina? – произнес он.

– Затвори дверь, Синон, потом закрой ставни.

– Одну минуту, хозяйка! – подчинился он.

– Сядь.

Он сел, устремив на нее взгляд, нахальный и выжидающий. Пауки? Тараканы? Может быть, она дойдет наконец до змей?

– Как тебе понравится быть свободным, Синон, да еще с кошельком, полным золота? – спросила она.

Такого он не ожидал. На какой-то момент сатир исчез и показался другой квазичеловек, еще менее привлекательный, чем сатир, – существо из детского ночного кошмара. Потом и оно исчезло. Синон просто смотрел на Сервилию настороженным взглядом, с интересом.

– Мне бы это очень понравилось, domina.

– Ты имеешь представление о том, что я могу попросить тебя сделать за подобную награду?

– По меньшей мере, убить кого-нибудь, – без промедления ответил он.

– Именно так, – подтвердила Сервилия. – Поддашься соблазну?

Синон пожал плечами:

– Кто бы не поддался в моем положении?

– Чтобы убить, надо иметь смелость.

– Знаю. Но у меня она есть.

– Ты – грек, а все греки лишены чести. Я хочу сказать, что греков легко перекупить.

– Меня нельзя перекупить, domina, если все, что я должен сделать, – это убить, а потом скрыться с кошельком, полным золота.

Сервилия возлежала на ложе. Она не шевельнулась в течение всего разговора. Но, получив ответ, она выпрямилась. Взгляд ее стал неподвижным, холодным.

– Я не доверяю тебе, потому что не доверяю никому, – сказала она. – Это убийство надо совершить не в Риме и даже не в Италии. Это нужно сделать где-нибудь между Фессалониками и Геллеспонтом – идеальное место, откуда можно исчезнуть. У меня найдутся способы сохранить власть над тобой, Синон, не забывай. Один из них – часть заплатить тебе сейчас, а остальное послать в провинцию Азия.

– Ах, госпожа, но как я узнаю, что ты выполнишь свою часть сделки? – тихо спросил Синон.

Ноздри Сервилии раздулись – так непроизвольно выражалась ее надменность.

– Я – патрицианка из рода Сервилия Цепиона, – отрезала она.

– Я ценю это.

– Это единственная необходимая тебе гарантия того, что я выполню свою часть договора.

– Что я должен сделать?

– Во-первых, достать сильный яд. Я имею в виду яд, который будет действовать наверняка, но не вызовет подозрений.

– Это возможно.

– Мой брат Квинт Сервилий Цепион, кажется, через день уезжает на Восток, – спокойно продолжала Сервилия. – Я спрошу, можешь ли ты сопровождать его, потому что хочу поручить тебе кое-что в провинции Азия. Конечно, он согласится взять тебя. У него нет причин для отказа. Он повезет Гнею Помпею Магну в Пергам деньги и счета. Но при нем не будет наличных, так что соблазна не возникнет. Необходимо, чтобы ты, Синон, сделал то, что я требую, и потом уехал, ничего не тронув. Его брат Катон – военный трибун в Македонии – совсем другой человек. Подозрительный и жестокий. Безжалостный, когда его оскорбляют. Несомненно, Катон поедет на Восток организовать похороны моего брата Цепиона. Это характерно для него. И когда он прибудет, Синон, никто не должен заподозрить, что мой брат Квинт Сервилий Цепион умер насильственной смертью.

– Понимаю, – сказал Синон с совершенно неподвижным лицом.

– Да?

– Вполне, госпожа.

– К завтрашнему дню отыщи свое средство. Сумеешь?

– Сумею.

– Хорошо. Теперь сбегай за угол, в дом моего брата Квинта Сервилия Цепиона, и попроси его прийти ко мне сегодня по срочному делу, – приказала Сервилия.

Синон ушел. Сервилия откинулась на ложе, закрыла глаза и улыбнулась.

Она оставалась в той же позе, когда вскоре пришел Цепион. Их дома стояли поблизости.

– В чем дело, Сервилия? – взволнованно спросил он. – Твой слуга выглядел таким озабоченным.

– О боги, надеюсь, он не напугал тебя! – резко проговорила Сервилия.

– Нет-нет, уверяю тебя.

– Он тебе не понравился?

Цепион удивился:

– Почему он должен был мне не понравиться?

– Понятия не имею, – сказала Сервилия, похлопав по краю ложа. – Сядь, брат. Я прошу тебя оказать мне услугу и еще хочу убедиться в том, что ты кое-что сделал.

– Услугу?

– Синон – мой слуга, которому я доверяю больше всех. И я хочу поручить ему кое-какие дела в Пергаме. Я должна была подумать об этом сразу, когда сегодня ты был у меня, но поначалу это не пришло мне в голову, поэтому прости, что позвала тебя снова. Ты не будешь возражать, если Синон отправится в Азию в числе твоих сопровождающих?

– Конечно нет! – с готовностью согласился Цепион.

– Великолепно, – промурлыкала Сервилия.

– А что я должен сделать?

– Составить завещание, – сказала Сервилия.

Он засмеялся:

– И все? Какой же здравомыслящий римлянин не помещает свое завещание у весталок, как только становится мужчиной?

– Но разве у тебя не изменились обстоятельства? Теперь ты женат, у тебя есть дочь, но нет наследника в твоем доме.

Цепион вздохнул:

– В следующий раз, Сервилия, в следующий раз. Гортензия была разочарована, когда первой родилась девочка. Но она милая малышка, и роды были легкие. А сыновья еще появятся.

– Значит, ты все оставляешь Катону, – утвердительно произнесла она.

Лицо, так похожее на лицо Катона, исказилось от ужаса.

– Катону? – взвизгнул он. – Я не могу оставить состояние Сервилия Цепиона кому-либо из Порциев Катонов, как бы я ни любил моего брата! Нет, нет, Сервилия! Оно оставлено Бруту, потому что Брут не будет возражать, если его усыновят как Сервилия Цепиона. Он не откажется от этого имени. Но Катон? – Цепион засмеялся. – Ты можешь себе представить, чтобы твой маленький братец Катон согласился носить любое другое имя вместо собственного?

– Нет, не могу, – ответила Сервилия и тоже посмеялась немного. Потом на ее глазах выступили слезы, губы задрожали. – Какой мрачный разговор! Но я должна была поговорить с тобой об этом. Никогда не знаешь, что ждет впереди.

– Однако Катон – мой душеприказчик, – добавил Цепион, готовясь покинуть комнату. – Он проследит за тем, чтобы Гортензия и маленькая Сервилия Цепиона наследовали столько, сколько позволит мне оставить им lex Voconia, и проследит, чтобы Брут получил сполна.

– Какая странная тема разговора! – сказала Сервилия, поднимаясь с ложа, чтобы проводить его до двери и поцеловать на прощание, что крайне его удивило. – Спасибо, что берешь Синона с собой. И еще спасибо, что успокоил меня. Я знаю, что тревожусь напрасно. Ты ведь вернешься!

Она закрыла за ним дверь и постояла немного, не в силах двинуться с места. Ее пошатывало. Итак, она была права! Брут являлся его наследником, потому что Катон никогда не согласится войти в семью патрициев под именем Сервилия Цепиона! О, какой замечательный день! Даже измена Цезаря уже не ранила так больно, как несколько часов назад.

Иметь в своем штате Марка Порция Катона, даже если его обязанности ограничивались консульскими легионами, было тяжелым испытанием. Наместник Македонии даже не представлял себе, насколько тяжелым, пока оно его не постигло. Если бы молодой человек был частным назначенцем, его сразу отослали бы домой, будь его поручителем хоть сам Юпитер Всеблагой Всесильный. Но поскольку Катона назначил народ через трибутное собрание, наместник Марк Рубрий не мог ничего поделать. Оставалось только терпеть присутствие Катона.

Но как можно терпеть человека, который всюду суется, везде подглядывает, постоянно задает вопросы, хочет знать, почему это пошло туда, почему то сто́ит в счетных книгах больше, чем на рынке, почему такой-то требует освобождения от налогов? Катон не переставал задавать эти «почему». Если же ему тактично напоминали, что его изыскания неуместны, то Катон просто отвечал, что все в Македонии принадлежит Риму, а Рим избрал его одним из своих магистратов. Следовательно, все в Македонии, согласно закону, морали и этике, касается его лично.

Наместник Марк Рубрий был не одинок в своих страданиях. Его легаты и военные трибуны, писари и начальники тюрем, судебные приставы и публиканы, любовницы и рабы – все дружно ненавидели Марка Порция Катона. Катона, который помешан на работе. От него нельзя было избавиться, отослав в какое-нибудь дальнее поселение в провинции, потому что через два, максимум через три дня он возвращался, отлично выполнив поручение.

Бо́льшая часть его разговоров – если громкие разглагольствования можно назвать разговором – посвящалась его прадеду Катону Цензору, чью бережливость и старомодные взгляды Катон ценил безмерно. И поскольку Катон был Катоном, он фактически подражал Цензору во всем, кроме одного: он везде ходил пешком, вместо того чтобы ездить на лошади. Он ел крайне умеренно и пил только воду; он вел простую солдатскую жизнь и держал только одного раба для услуг.

Но имелось одно серьезное нарушение принципов его прадеда. Катон Цензор ненавидел Грецию, греков и все эллинское. А молодой Катон восхищался ими и не делал из этого секрета. Это давало повод тем, кто был вынужден терпеть присутствие Катона в греческой Македонии, подшучивать над ним. Всем ужасно хотелось хоть как-то проткнуть его невероятно толстую кожу. Но все эти шуточки оставляли на ней лишь малозначительные вмятины. Когда кто-нибудь упрекал Катона в том, что он предает принципы своего прадеда, поддерживая эллинский образ мысли, шутник попросту переставал существовать для Катона. Увы, то, что Катон действительно считал важным, доводило до бешенства его начальников, равных ему по положению и подчиненных: он не терпел того, что называл «жить с комфортом», и критиковал за это и наместника, и любого из центурионов. Поскольку сам Катон обитал в двухкомнатном кирпичном доме на окраине Фессалоник и делил к тому же убогое жилище со своим другом Титом Мунацием Руфом, военным трибуном, никто не мог сказать, что сам Катон «живет с комфортом».

Он прибыл в Фессалоники в марте, а уже к концу мая наместник пришел к выводу, что, если он не отделается от Катона, произойдет убийство. На столе наместника копились жалобы – от публиканов, торговцев зерном, счетоводов, центурионов, легионеров, легатов и женщин, которых Катон обвинял в непристойном поведении.

– Он даже имел наглость заявить мне, что лично он сохранил целомудрие до женитьбы! – возмущенно рассказывала Рубрию его близкая подруга. – Марк, он поставил меня на рыночной площади перед толпой ухмыляющихся греков и прочитал мне лекцию о том, как должна вести себя римлянка, живущая в провинции! Отделайся от него, или, клянусь, я кому-нибудь заплачу, чтобы его убили.

К счастью для Катона, в тот же день он сообщил Марку Рубрию о визите в Пергам некоего Афинодора Кордилиона.

– Как бы мне хотелось послушать его! – воскликнул возбужденный Катон. – Как правило, он выступает в Антиохии или Александрии. А это путешествие необычно для него!

– Ну что ж, – сказал Рубрий, торопясь высказать блестящую идею, – почему бы тебе не взять пару месяцев отпуска и не отправиться в Пергам?

– Я не могу этого сделать! – воскликнул Катон, потрясенный. – Мой долг – служить здесь!

– Каждому военному трибуну полагается отпуск, дорогой мой Марк Катон, и никто не заслуживает его больше, чем ты. Пожалуйста, поезжай! Я настаиваю! И возьми с собой Мунация Руфа.

Итак, Катон уехал в сопровождении Мунация Руфа. Римляне, живущие в Фессалониках, чуть с ума не сошли от радости, ибо Мунаций Руф так благоговел перед Катоном, что усердно подражал ему. Но как только минули два месяца, он снова был в Фессалониках. Единственный известный Рубрию римлянин, который так буквально воспринял предложенный с потолка срок отпуска. Вместе с Катоном прибыл не кто иной, как сам Афинодор Кордилион, знаменитый философ-стоик, готовый играть роль Панеция Родосского, философа, находившегося при Сципионе Эмилиане из Катонов. Будучи стоиком, Афинодор не ожидал – или не желал – той роскоши, которой окружил в свое время Панеция Сципион Эмилиан. Единственное изменение, которое он внес в образ жизни Катона, это аренда для них троих – Мунация Руфа, Катона и самого философа – трехкомнатного дома вместо двухкомнатного и увеличение числа рабов до трех. Что же заставило этого знаменитого философа присоединиться к Катону? Просто в Катоне он увидел человека, который когда-нибудь будет иметь огромное значение. Присоединение к семейству Катона обеспечит имени Афинодора Кордилиона долгую память. Не будь Сципиона Эмилиана, кто бы помнил имя Панеция?

Римляне в Фессалониках застонали, когда Катон возвратился из Пергама. Рубрий продемонстрировал, что он не готов выносить общество Катона, объявив, что у него есть срочное дело в Афинах, и тут же уехал. Слабое утешение для тех, кого он оставил! Но тут, по пути в Пергам, в Фессалоники заехал Квинт Сервилий Цепион, и Катон тотчас позабыл и о публиканах, и о «жизни с комфортом» – так счастлив он был вновь увидеть любимого брата.

Глубокая душевная связь между ними возникла вскоре после рождения Катона. В это время Цепиону было три года. Сильно болея, их мать (через два месяца она умерла) дала подержать новорожденного Катона трехлетнему Цепиону. И с тех пор их разлучал только долг, хотя даже при исполнении долга они ухитрялись оставаться вместе. Может быть, связь и ослабла бы с возрастом, если бы их дядя Друз не был заколот в том доме, где они все жили. Когда это случилось, Цепиону было шесть лет, а Катону едва исполнилось три. Этот страшный удар выковал в огне ужаса и трагедии такую связь между братьями, что с годами она только крепла. Их детство было одиноким, безрадостным, лишенным любви. Оно пришлось на время войны. У них не осталось близких родственников, их опекуны были к ним равнодушны, а двое старших из шестерых детей, Сервилия и Сервилилла, ненавидели младших, Катона и его сестру Порцию. Но сражения между старшими и младшими отнюдь не всегда оборачивались в пользу двух Сервилий! Катон хоть и был самый маленький, но он же был самый горластый и самый бесстрашный из всех шестерых.

Всякий раз, когда маленького Катона спрашивали:

– Кого ты любишь?

Он неизменно отвечал:

– Я люблю моего брата.

И если к нему продолжали приставать с вопросом, кого он любит еще, он все равно отвечал:

– Я люблю моего брата.

Действительно, он никогда не любил никого другого, если не считать ужасной любви к дочери дяди Мамерка, Эмилии Лепиде. Любовь к Эмилии Лепиде научила его только одному – презирать женщин и не доверять им. Такому же отношению к противоположному полу способствовало и детство, проведенное с Сервилией.

Но чувство, которое Катон питал к Цепиону, было неискоренимо. Братья, связанные искренней и взаимной любовью, всегда оставались единым целым. Катон никогда не признался бы даже самому себе, что Цепион для него нечто большее, чем сводный брат. Никто так не слеп, как те, кто не хочет видеть; а наиболее слепой из всех – Катон, желающий быть слепым.

Братья много путешествовали и немало повидали. И если бедный вольноотпущенник Синон, который путешествовал в обозе Цепиона, исполняя поручение Сервилии, почувствовал бы искушение легко отнестись к предостережению Сервилии о Катоне, одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы ясно понять, почему госпожа сочла нужным предупредить о Катоне как об угрозе делу. Впрочем, Катон не обращал внимания на Синона: римский аристократ не утруждает себя знакомством с теми, кто ниже его по положению. Синон прятался за толпой слуг и младших служащих и старался не попадаться на глаза Катону.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, и в начале декабря братья расстались. Цепион продолжил путь по Эгнациевой дороге в сопровождении своей свиты. Катон, не стесняясь, плакал. Плакал и Цепион – еще безутешнее, потому что Катон шел за ними следом по дороге много миль, маша рукой, плача и крича, чтобы Цепион был осторожен, осторожен, осторожен…

Наверное, он чувствовал, что Цепиону грозит опасность. И когда через месяц он получил записку от Цепиона, ее содержание не удивило его так, как должно было удивить.

Мой любимый брат, я заболел в городе Энос и боюсь за свою жизнь. Никто из местных врачей, кажется, не знает причины болезни. Но с каждым днем мне становится все хуже.

Пожалуйста, дорогой Катон, прошу тебя приехать в Энос и быть со мной в мой смертный час. Мне так одиноко, и никто здесь не может утешить меня так, как ты. Я хочу держать твою руку, когда испущу дух. Приезжай, умоляю тебя, приезжай скорее. Я постараюсь дождаться тебя.

Мое завещание находится у весталок, и, как мы договорились, моим наследником назначен молодой Брут. Ты – мой душеприказчик, тебе я оставил, как ты поставил условием, лишь десять талантов. Скорее приезжай.

Когда наместнику Марку Рубрию доложили, что Катону немедленно требуется отпуск, он не возражал. Единственный совет, который он дал, – это ехать по суше, поскольку поздней осенью штормы на море такие, что обрушиваются даже на фракийское побережье, и уже потонуло несколько кораблей. Но Катон не слушал советов. По дороге путешествие займет дней десять, как бы быстро он ни скакал. А сильный северо-восточный ветер наполнит паруса корабля и погонит его так быстро, что Катон достигнет Эноса за пять дней. Отыскав капитана, достаточно безрассудного, чтобы согласиться взять Катона на борт и доставить в Энос (за очень хорошую плату), Катон, обезумевший от горя, отважился сесть на корабль. Афинодор Кордилион и Мунаций Руф тоже поехали. Каждого сопровождал только один слуга.

Плавание обернулось кошмаром: огромные волны, сломанные мачты, рваные паруса. Но у капитана имелись запасные мачты и паруса. Маленький корабль проваливался в бездны, подскакивал на волнах и, как казалось Афинодору Кордилиону и Мунацию Руфу, держался на плаву совершенно непостижимым образом, словно это Катон своей волей мысленно посылал ему силы. На четвертый день они достигли гавани Эноса. Катон не стал ждать, пока судно пришвартуется. Он спрыгнул на пирс и как сумасшедший побежал под проливным дождем. Только один раз он остановился, чтобы спросить у промокшего торговца, где находится дом этнарха, – там жил Цепион.

Катон ворвался в дом, вбежал в комнату, где лежал его брат. Он опоздал на час. Цепион умер, так и не увидев перед смертью брата, не подержав его руки.

Вода ручьями стекала с Катона на пол. Катон стоял возле постели, глядя на стержень и утешение всей своей жизни, неподвижную и страшную фигуру, лишенную цвета, энергии, силы. Глаза закрыты, на веки положены монеты. Край серебряной монеты торчит в приоткрытых губах. Кто-то другой снабдил Цепиона платой за переправу через реку Стикс. Здесь решили, что Катон не приедет.

Вдруг Катон открыл рот и издал звук, который поверг в ужас всех, кто слышал его. Это был не плач, не вой и не визг. Это была их жуткая смесь – животная, мрачная, страшная. Присутствующие инстинктивно шарахнулись в стороны, дрожа, когда Катон бросился на мертвого Цепиона и стал целовать его спокойное лицо, ласкать безжизненное тело. Слезы текли из глаз Катона, и время от времени снова раздавались эти ужасные звуки. Катон оплакивал уход единственного человека в мире, который значил для него все, был ему утешением в ужасном детстве, стал якорем и скалой для мальчика и мужчины. Это Цепион отвел взгляд трехлетнего ребенка от дяди Друза, истекающего кровью и кричащего на полу, и взял груз всех тех страшных часов на свои шестилетние плечи. Это Цепион терпеливо слушал, пока его тупица-братец с большим трудом познавал азы учения, без конца повторяя одно и то же. Это Цепион вразумлял Катона, уговаривал и упрашивал, убеждал его продолжать жить, когда Эмилия Лепида так жестоко предала его. Это Цепион взял его в свою первую кампанию, научил быть бесстрашным солдатом, радовался, когда он получил армилы и фалеры за храбрость, проявленную в бою, который более известен из-за солдатской трусости, ибо Катон и Цепион служили в армии Клодиана и Попликолы, трижды потерпевшей поражение от Спартака. Всегда, всегда Цепион.

И теперь Цепиона нет. Цепион умер один, без друзей, и никто не держал его руку в последний момент. Ощущение вины и угрызения совести сводили Катона с ума. Он остался там, где лежал мертвый Цепион. Когда Катона попытались увести, он стал драться. Его пробовали уговорить – он заглушал слова воем. В течение почти двух дней он отказывался выйти из комнаты, где лежал, укрывая своим телом Цепиона. И самое худшее, никто – никто! – не понимал всего ужаса этой потери. Никто не догадывался, какой одинокой станет отныне его жизнь. Цепион ушел, а с Цепионом ушли любовь, здравый смысл, безопасность.

Но наконец Афинодору Кордилиону удалось пробиться сквозь сумасшествие. Философ начал говорить Катону, как должен вести себя в подобной ситуации истинный стоик. Катон поднялся и отправился устраивать похороны брата. На нем все еще были грубая туника и вонючий дорожный плащ, он был не брит, лицо грязное, покрытое коркой от высохших слез. Десять талантов, которые Цепион оставил ему в своем завещании, будут потрачены на эти похороны. Но хотя он и пытался спустить их все – на местных служащих похоронных бюро, на торговцев благовониями, – израсходовать ему удалось лишь один талант. Еще один талант стоил золотой ларец, инкрустированный драгоценными камнями, – для праха Цепиона. Остальные восемь талантов пошли на статую Цепиона, которая будет воздвигнута на рыночной площади города Энос.

– Ни цвет кожи, ни цвет глаз, ни цвет волос не должны быть такими, как при жизни, – распоряжался Катон скрипучим голосом, охрипшим от жутких криков. – Я не хочу, чтобы статуя напоминала живого человека. Я хочу, чтобы все, кто будет смотреть на нее, знали: этот человек – мертв. Вы сделаете ее из серого тасосского мрамора и отполируете так, чтобы мой брат блестел при свете луны. Он – тень, и я хочу, чтобы его статуя была похожа на тень.

Никогда прежде не видела эта небольшая греческая колония, расположенная к востоку от устья реки Гебр, столь впечатляющих похорон. Всех женщин собрали исполнять роль плакальщиц. Весь запас благовоний, который нашелся в Эносе, был сожжен на погребальном костре Цепиона. Когда погребальный обряд закончился, Катон сам собрал пепел и положил его в красивую маленькую шкатулку, с которой не расставался, пока через год не приехал в Рим и, как велел долг, не отдал ее вдове Цепиона.

Он написал письмо в Рим с инструкциями, как поступить с завещанием Цепиона, пока он сам не вернется, и очень удивился, узнав, что ему не надо писать Рубрию в Фессалоники. Этнарх уже известил Рубрия о смерти Цепиона – в тот самый день, когда это произошло, и Рубрий увидел свой шанс избавиться от докучливого магистрата. Вместе с изъявлениями соболезнования в Энос прибыли все вещи Катона и Мунация Руфа. «Друзья, ваш год службы уже подходит к концу, – было начертано в послании идеальным почерком писаря наместника, – поэтому я разрешаю вам не возвращаться в Фессалоники. Наступила зима, и бессы ушли домой, к Данубию! Отдохните подольше на Востоке и постарайтесь наилучшим образом пережить случившееся».

– Так я и сделаю, – сказал Катон, держа ларец с прахом. – Мы поедем на восток, а не на запад.

Он изменился, поняли Афинодор Кордилион и Тит Мунаций Руф. Катон всегда был «работающим маяком», посылающим свой сильный, негаснущий луч во все стороны. Теперь свет погас, как будто его выключили. Лицо – то же самое, даже не похудевшее, но теперь пугающий голос звучал совсем по-другому, монотонно. Катона ничто не волновало, он не проявлял энтузиазма, ничем не возмущался, не сердился. И хуже всего, он стал пассивным.

Только Катон знал, каким сильным он должен быть, чтобы продолжать жить. Только Катон знал о своем решении: никогда снова не поддаваться этой пытке, этому опустошающему чувству. Любить – значит терять навсегда. Вечное проклятие любви. Катон больше никогда не полюбит. Никогда.

Пока маленькая грустная компания из трех свободных и трех слуг-рабов брела по Эгнациевой дороге к Геллеспонту, вольноотпущенник по имени Синон стоял, облокотившись на леер маленького судна, несущего его по Эгейскому морю. Свежий зимний ветерок гнал корабль в Афины. Оттуда Синон направится в Пергам, где его ждет остальная часть золота. В этом он не сомневался. Она слишком хитра, чтобы не заплатить полностью, эта патрицианка Сервилия. Какой-то миг Синон думал о шантаже, но потом засмеялся, пожал плечами и кинул искупительную драхму в пенящийся след корабля – как дань Посейдону. «Доставь меня невредимым, Отец Глубин! Я не только свободен, я богат. Львица в Риме может быть спокойна. Я не потревожу ее, потребовав еще денег. Вместо этого я увеличу то, что уже принадлежит мне по праву».

Львица в Риме узнала о смерти своего брата от дяди Мамерка, который явился к ней, как только получил письмо от Катона. Она пролила слезы, конечно, но не очень много: дядя Мамерк прекрасно знал, что она чувствует. Инструкции ее банкирам в Пергаме были посланы сразу после отъезда Цепиона. Сервилия решила рискнуть и опередить события. Предусмотрительная Сервилия. Ни один счетовод, ни один банкир не будет иметь повода удивляться тому обстоятельству, что после смерти Цепиона его сестра послала большую сумму вольноотпущеннику по имени Синон, который должен получить ее в Пергаме.

Позднее в тот же день Брут сказал Юлии:

– Я должен изменить свое имя. Удивительно, правда?

– Тебя усыновили согласно чьему-то завещанию? – спросила она, хорошо зная, в каких обычно случаях человек меняет имя.

– Мой дядя Цепион умер в Эносе, и я – его наследник. – Печальные карие глаза наполнились слезами. – Он был хорошим человеком. Он мне нравился. В основном, думаю, потому, что дядя Катон обожал его. Бедный дядя Катон приехал к нему, но опоздал всего на час. Теперь дядя Катон говорит, что долго не вернется домой. Я буду скучать по нему.

– Ты уже скучаешь, – сказала Юлия, улыбаясь и сжимая руку Брута.

Он улыбнулся ей и ответил на рукопожатие. Нет нужды беспокоиться о поведении Брута по отношению к своей нареченной. Оно было таким безупречным, какого только могла желать любая бдительная бабушка. Аврелия очень скоро отказалась от роли надзирательницы за поведением обрученных. Брут делал честь своим матери и отчиму.

Отметившая в январе свой десятый день рождения, Юлия была очень рада тому, что Брут так себя ведет. Когда Цезарь сообщил дочери, за кого она выйдет замуж, она была потрясена. Хотя Юлия жалела Брута, она знала: сколько бы времени она ни провела с ним, это не превратит жалость в то чувство, которое необходимо для прочного брака. Лучшее, что она могла сказать о нем, – что он хороший. А худшее – что он скучный. Хотя в силу возраста Юлия еще не предавалась романтическим мечтаниям, как большинство девочек ее происхождения, она надлежащим образом была подготовлена к тому, какой будет ее взрослая жизнь, и поэтому многое знала о браке. Оказалось, ей трудно было пойти в школу и рассказать подругам о своей помолвке. До этого Юлия думала только о том, как будет довольна тем, что теперь она такая же, как Юния и Юнилла, единственные девочки, которые были уже помолвлены. Но Ватия Исаврийский, жених Юнии, очаровательный молодой человек, а Лепид Юниллы – и вовсе красавец. А что могла Юлия сказать о Бруте? Сводные сестры не выносили его, – по крайней мере, они не говорили о нем в школе. Как и Юлия, они считали его надутым надоедой. И вот теперь она должна выйти за него замуж! О, подруги будут немилосердно дразнить ее! Или жалеть.

– Бедная Юлия! – сказала Юния, весело смеясь.

Однако нет смысла обижаться на судьбу. Юлия должна выйти замуж за Брута, и этим все сказано.

– Ты слышал новость, tata? – спросила она отца после обеда, когда тот ненадолго заглянул домой.

Теперь, когда здесь жила Помпея, в доме Аврелии сделалось невыносимо. Цезарь никогда не приходил на ночь, редко обедал с домашними. Поэтому было замечательно задержать его хоть на короткое время. И Юлия воспользовалась шансом.

– Новость? – переспросил Цезарь с отсутствующим видом.

– Отгадай, кто сегодня приходил навестить меня? – весело спросила она.

В глазах отца появились искорки.

– Брут?

– Нет!

– Юпитер Всеблагой Всесильный?

– Он не приходит как человек, он приходит как идея.

– Тогда кто? – спросил Цезарь, начиная немного нервничать.

Помпея была дома, он слышал ее голос в своем кабинете, который она забрала себе, потому что Цезарь больше никогда там не работал.

– О tata, пожалуйста, пожалуйста, побудь со мной еще немного!

Большие голубые глаза умоляли отца остаться. Цезарь почувствовал угрызения совести. Сердце его сжалось. Бедная девочка. Она страдает от Помпеи больше, чем кто-либо еще, потому что мало видит отца.

Вздохнув, он поднял ее и посадил к себе на колени.

– Ты очень выросла! – удивился Цезарь.

– Надеюсь.

Она стала целовать белые веера морщинок.

– Так кто же сегодня приходил к тебе? – спросил он, замерев.

– Квинт Сервилий Цепион.

Цезарь резко повернул голову:

– Кто?

– Квинт Сервилий Цепион.

– Но он же сейчас служит квестором у Гнея Помпея!

– Нет.

– Юлия, единственный живой член этой ветви семьи сейчас не в Риме! – сказал Цезарь.

– Боюсь, что человек, о котором ты говоришь, умер в Эносе в январе. Но есть новый Квинт Сервилий Цепион. Так он назван в завещании и скоро должен быть официально усыновлен.

Цезарь ахнул:

– Брут?

– Да, Брут. Он говорит, что теперь его имя будет Квинт Сервилий Цепион Брут, а не Цепион Юниан. Брут важнее Юния.

– Юпитер!

– Tata, ты так удивился. Почему?

Он шутя ударил себя по щеке:

– Никогда бы не подумал. – Он засмеялся. – Юлия, ты выйдешь замуж за самого богатого человека в Риме! Если Брут – наследник Цепиона, то третье состояние, которое он добавит к своему наследству, превращает в ничто первые два. Ты будешь богаче царицы.

– Брут такого не говорил.

– Да он, наверное, и не знает. Твой жених нелюбопытен, – сказал Цезарь.

– Думаю, он любит деньги.

– А кто не любит? – спросил Цезарь с горечью. Он поднялся, усадил Юлию в кресло. – Я скоро вернусь, – пообещал он и быстро прошел в столовую, а потом, как подумала Юлия, в свой кабинет.

Почти сразу в комнату влетела возмущенная Помпея и в ярости уставилась на Юлию.

– Что случилось? – спросила Юлия.

С мачехой у нее сложились неплохие отношения. Помпея – хорошая тренировка для будущей совместной жизни с Брутом, хотя Юлия и не считала своего жениха таким же глупым.

– Он прогнал меня из кабинета! – возопила Помпея.

– Я уверена, ненадолго.

Действительно, это было ненадолго. Цезарь написал письмо Сервилии, которую не видел с мая прошлого года (сейчас уже был март). Конечно, иногда ему хотелось увидеть ее, но время шло, у него были другие женщины. Поразительно. Молодой Брут сделался наследником золота Толозы! Определенно, настало время уделить внимание его матери. Эту помолвку нельзя расторгнуть ни в коем случае.

Клодий так полюбил Амис, что решил остаться в Понте с легатами Сорнатием и Фабием Адрианом. Участие в военном походе потеряло для него привлекательность в тот самый момент, как он услышал, что Лукулл планирует тысячемильный марш.

Но желания Клодия рассыпались в прах. Ему приказали сопровождать Лукулла в личном обозе командующего. «Ну хорошо, – думал Клодий, – по крайней мере, я буду жить в относительном комфорте!» И только потом он узнал, каково представление Лукулла о комфорте во время кампании. Никакого комфорта не было и в помине. Тот изнеженный эпикуреец, которого Клодий знал в Риме и Амисе, бесследно исчез. Лукулл на марше во главе фимбрийцев жил как рядовой солдат. И если таков был образ жизни командующего, то и все члены его штаба обязаны были подражать ему. Фимбрийцы шли пешком, а не ехали – и все штабные шагали следом. Фимбрийцы ели кашу и черствый хлеб – и штабные ели кашу и черствый хлеб. Фимбрийцы спали на земле, накрываясь сагумом, нагребая в кучку землю вместо подушки, – и весь штаб командующего спал на земле, накрываясь сагумом и нагребая в кучку землю вместо подушки. Фимбрийцы мылись в ручьях, где вода по краям уже покрылась тонким льдом, – и они мылись в тех же ледяных ручьях. Что хорошо для солдат, было хорошо и для Лукулла.

Но – недостаточно хорошо для Публия Клодия, который через несколько дней пути резко выразил недовольство своему родственнику.

Бледно-серые глаза командующего равнодушно смерили его с ног до головы. Взгляд был холоден, как местность, по которой проходила армия.

– Если тебе необходимы удобства, Клодий, возвращайся домой, – сказал Лукулл.

– Я не хочу домой, мне просто хочется комфорта! – возразил Клодий.

– Или то, или другое. Со мной ты удобств не получишь, – отрезал его зять и с презрением отвернулся.

Это был их последний разговор. Небольшая группа младших легатов и военных трибунов тоже не хотела водить дружбу с заносчивым юнцом – дружбу, в которой Клодий, как теперь ему стало понятно, очень нуждался. Друзья, вино, кости, женщины и проказы – этого ему так не хватало. Дни тянулись и казались годами, а края, куда занесла Клодия судьба, были так же негостеприимны, как сам Лукулл.

Они ненадолго остановились в Евсевии-Мазаке, где царь Ариобарзан Филоромей, Друг Римлян, одарил Лукулла всем, чем мог, и печально пожелал счастливого пути. Затем они продолжили путь по суровой земле, изрезанной глубокими расселинами и ущельями. Их окружала беспорядочная масса туфовых башен-останцов и валунов, высоко сидящих на тонких ненадежных каменных шеях. Обход всех этих ущелий сделал марш вдвое длиннее, но Лукулл продолжал идти, требуя, чтобы его армия проходила минимум тридцать миль в день. Это значило, что они шагали с рассвета до заката, разбивали лагерь почти в темноте и сворачивали его тоже почти в темноте. И каждый вечер это был настоящий лагерь, окопанный и укрепленный. «Против кого? Кого?!» – хотел бы Клодий громко выкрикнуть в мертвенно-бледное небо, которое плыло над ним выше, чем ему полагалось. А потом: «Зачем?» – еще громче, громче, чем гром во время бесконечных весенних гроз.

Наконец они пришли к Евфрату, к переправе у Томисы, и увидели мрачные молочно-синие воды, бурлящую массу талого снега. Клодий облегченно вздохнул. Теперь выбора нет! Полководец вынужден будет отдохнуть и подождать, когда река очистится. Не тут-то было. Как только армия остановилась, Евфрат начал успокаиваться и течение замедлилось, превращаясь в покорный водный путь. Лукулл и фимбрийцы приплыли в Софену, и, как только последний солдат сошел на берег, река снова забурлила.

– Мне повезло, – сказал Лукулл. – Это знак.

Теперь путь проходил по более гостеприимной местности: горы здесь были ниже, трава и дикая спаржа покрывали их склоны. Деревья росли маленькими рощами там, где вода позволяла им укорениться. Но что это значило для Лукулла? Только то, что по такой легкой дороге армия могла двигаться быстрее! Клодий всегда считал, что он в хорошей форме, сильный и крепкий, как и полагается римлянину, привыкшему ходить пешком. Но вот поди ж ты, Лукулл, которому уже почти пятьдесят, совсем загнал двадцатидвухлетнего Публия Клодия.

Они переправились через Тигр – очень легко по сравнению с Евфратом, потому что он был нешироким и течение в нем было не такое быстрое. А потом, преодолев за два месяца более тысячи миль, армия Лукулла приблизилась к Тигранокерту.

Тридцать лет назад этой столицы Армении не существовало. Царь Тигран возвел ее в соответствии со своим представлением о славе и громадном государстве: великолепный город из камня, с высокими стенами, крепостями, башнями, площадями, дворами, висячими садами, изящной глазурованной черепицей ярко-голубого, едко-желтого и медно-красного цвета, с огромными статуями крылатых быков, львов, царей с курчавой бородой и тиарой на голове. Место было выбрано с учетом всех важнейших факторов, от обороны до внутренних источников воды и ближнего притока Тигра, уносившего с собой содержимое огромных сточных труб, которые Тигран построил в подражание Пергаму. Целые народы были ограблены, чтобы оплатить это строительство. Богатство бросалось в глаза даже на большом расстоянии, когда фимбрийцы поднялись на горный хребет и увидели Тигранокерт. Огромный город, высокий, красивый. Поскольку царь царей мечтал об эллинизированном царстве, он начал строить город в греческом стиле. Тем не менее годы его детства и молодости прошли под влиянием парфян, которое оказалось очень сильным. И когда строгая дорическая и ионическая простота надоела царю, он и добавил яркую глазурованную черепицу, крылатых быков, мощных каменных правителей. Затем, неудовлетворенный всеми этими низкими греческими зданиями, он соорудил висячие сады, квадратные каменные башни, пилоны и оставил еще множество свидетельств своего парфянского воспитания.

За двадцать пять лет никто не смел огорчить царя Тиграна. Никто не хотел, чтобы ему отрубили голову или руки. Так реагировал царь на плохие вести. Однако кто-то должен был известить его о том, что римская армия быстро приближается к городу с западных гор. Понятно, военное командование (возглавляемое сыном Тиграна, принцем Митрабарзаном) решило послать с этой ужасной новостью самого младшего офицера. Царь царей запаниковал, но сначала все же приказал повесить гонца. Потом он бежал, и так поспешно, что бросил царицу Клеопатру вместе с остальными женами, наложницами, детьми, казной и гарнизоном под командованием Митрабарзана. От берегов Гирканского моря до берегов Срединного моря раздался клич ко всем подданным Тиграна: прислать ему войска, прислать ему катафрактов, прислать ему бедуинов из пустынь, если нельзя будет найти других солдат! Тигран и подумать не мог, что Рим посмеет вторгнуться в Армению и постучать в ворота его новой столицы.

Пока его отец метался в горах между Тигранокертом и озером Тоспитис, Митрабарзан повел навстречу римлянам оставленный ему гарнизон вместе с несколькими соседними племенами бедуинов. Лукулл разбил их и приступил к осаде Тигранокерта, хотя его армия была слишком малочисленна, чтобы ее можно было растянуть на всю длину стен. Поэтому римский полководец сосредоточил свои силы на воротах и на неусыпных дозорах. Поскольку он тоже был бдителен, из города выпускали очень мало людей, а в город вообще никого не пускали. Не то чтобы Лукулл был уверен в том, что Тигран не сможет противостоять длительной осаде. Просто он рассчитывал на то, что длительной осады не захочет сам Тигранокерт. Первый шаг – побить Тиграна в бою. Это приведет ко второму шагу – сдаче Тигранокерта, жители которого не любили, но очень боялись Тиграна. Он населил новую столицу, расположенную далеко от Северной Армении и от старой столицы Артаксаты, греками, привезенными против их воли из Сирии, Каппадокии, Восточной Киликии. Это была основная часть программы эллинизации, которую Тигран намеревался осуществить над своим народом, в основном мидянами. Греческие культура и язык – залог цивилизованности. Мидийская культура и язык – признак людей низшего сорта. И Тигран похищал греков.

Хотя два великих царя помирились, Митридат был слишком хитер, чтобы быть сейчас рядом с Тиграном. Вместо этого он расположился со своей армией в десять тысяч человек к северо-востоку от того места, куда убежал Тигран. Его мнение о Тигране как о военачальнике было не слишком высоким. С Митридатом находился его лучший полководец, его кузен Таксил. Когда они услышали о том, что Лукулл осадил Тигранокерт и что Тигран собирает огромные силы, чтобы снять осаду, Митридат послал своего кузена Таксила увидеться с царем царей.

«Не сражайся с римлянами!» – передавал Митридат.

Тигран был склонен прислушаться к этому совету даже после того, как ему удалось собрать сто двадцать тысяч пехоты от Сирии до Кавказа и двадцать пять тысяч страшной кавалерии – катафрактов, с головы до ног облаченных в броню. Он стоял приблизительно в двадцати пяти милях от своей столицы, в уютной долине, но ему надо было двигаться. Большая часть запасов осталась в зернохранилищах и на складах Тигранокерта. Поэтому Тиграну требовалось установить надежный контакт с городом, чтобы кормить свою огромную армию. И это, рассуждал он, нетрудно будет сделать, если действительно, как сообщали ему шпионы, римская армия не в состоянии окружить сплошным кольцом такой огромный город, как Тигранокерт.

Тигран не верил этим сообщениям, пока сам не поднялся на вершину высокого холма позади столицы и не увидел, какой мелкий гнус осмелился ужалить его.

«Слишком много для посольства и слишком мало для армии», – так он выразился и приказал атаковать.

Однако огромные восточные армии не представляли собой единого организма. Ни Сулла, ни Марий ни на минуту не польстились бы на такие армады – если бы им когда-либо предложили командовать подобными. Войско должно быть небольшим, гибким, маневренным. Таким, чтобы его легко можно было накормить, легко контролировать, легко перемещать. У Лукулла имелись два великолепных легиона, пусть даже с плохой репутацией. Он командовал солдатами, которые знали его тактику не хуже его самого. И еще имелись две тысячи семьсот очень ловких кавалеристов из Галатии, которые были с ним уже несколько лет.

Осада, конечно, не обошлась без потерь для римлян, главным образом из-за таинственного зороастрова огня, который имелся у царя Тиграна. Греки его называли нафтой. Его привезли из персидской крепости, расположенной где-то на юго-западе от Гирканского моря. Маленькие светящиеся капли влетали в осадные башни, и навесы для укрытия сразу занимались огнем. Горело ярко и яростно, и ничто не могло погасить огонь, пока все сооружение не падало, раскидывая во все стороны ослепительные искры, от которых загоралось все вокруг. Огонь калечил людей. Но что еще хуже, он повергал в ужас. Никто никогда прежде подобного не видел.

Таким образом, когда Тигран двинул свои мощные силы на это мелкое насекомое, он не понимал, как скверное настроение может эту мошку изменить. Каждый римлянин в маленькой армии Лукулла был уже сыт по горло однообразной едой, зороастровым огнем, отсутствием женщин, катафрактами на их огромных нисейских конях, внезапно нападающими на фуражирные отряды, Арменией вообще и Тигранокертом в частности. От самого Лукулла до последнего галата в его вспомогательной кавалерии все рвались в бой. И кричали до хрипоты от радости, когда разведчики сообщили, что царь Тигран наконец близко.

Обещая Марсу Непобедимому специальную жертву, Лукулл был готов к бою на рассвете, на шестой день октября. Сняв осаду, римский военачальник занял холм между приближающейся лавиной армян и городом и расставил свои войска. Хотя Лукулл не мог знать, что Митридат посылал Таксила предостеречь царя царей, он точно знал, как спровоцировать Тиграна на сражение: собрать свою маленькую армию в одном месте и сделать вид, что она пришла в ужас от гигантских размеров армянского войска. Поскольку все восточные цари убеждены в том, что сила армии в ее численности, Тигран обязательно нападет.

И Тигран атаковал. Эта атака закончилась полным разгромом. Никто из армян, включая Таксила, казалось, не понимал преимущества возвышенной местности. Когда огромная масса хлынула на холм, Лукуллу стало очевидно: никто в армянском командовании даже не подумал выработать тактику или стратегию. Чудовище выпустили на волю, больше ничего не надо.

Воспользовавшись благоприятным моментом, Лукулл обрушился с высоты своего холма, беспокоясь только о том, что горы трупов в конце концов окружат их непреодолимой стеной и помешают одержать полную победу. Он приказал своей галатийской кавалерии прорубить проходы в нагромождениях павших армян, и фимбрийцы расползлись во все стороны и вниз, как косари по пшеничному полю. Фронт армян распался, тесня тысячи сирийских и кавказских пехотинцев к рядам катафрактов, пока лошади и всадники не начали падать. В этой давке погибло куда больше армян, чем могли убить бесстрашные, но малочисленные фимбрийцы.

Как сообщил Лукулл в своем отчете сенату в Рим: «Свыше ста тысяч армян мертвы, павших римлян – пять тысяч».

Царь Тигран бежал во второй раз. Он настолько был уверен, что попадет в плен, что отдал свою тиару и диадему на хранение одному из сыновей, заклиная того, куда более молодого и легкого, скакать вперед быстрее. Но юноша передоверил тиару и диадему подозрительного вида рабу. В результате через два дня армянские символы власти оказались у Лукулла.

Греки, вынужденные жить в Тигранокерте, открыли городские ворота с огромной радостью и на плечах внесли Лукулла в город. Все перенесенные ими лишения ушли в прошлое. Фимбрийцы наконец утонули в нежных объятиях, на мягких постелях, они ели, пили, распутничали, грабили. Трофеи были потрясающие: восемь тысяч талантов золота и серебра, тридцать миллионов медимнов пшеницы, неслыханные сокровища и произведения искусства.

И полководец превратился в человека! Пораженный Публий Клодий увидел, как несгибаемый, холодный, безжалостный солдат вновь стал тем Лукуллом, которого он знал в Риме. Он наслаждался изучением редких манускриптов и обществом прелестных детей, которых держал для своего удовольствия, особенно радуясь возможности лишить невинности девочку, едва достигшую половой зрелости. А эти девочки были мидянки, не гречанки! На рыночной площади была устроена церемония дележа добычи – по справедливости, присущей Лукуллу. Каждый из пятнадцати тысяч его солдат получил не менее тридцати тысяч сестерциев, хотя, конечно, их не выплатят, пока добычу не пересчитают на твердые римские деньги. Пшеницу оценили в двенадцать тысяч талантов. Практичный Лукулл продал все это парфянскому царю Фраату.

Публий Клодий не собирался прощать Лукуллу те месяцы, что он вынужден был тащиться пешком и жить в жутких условиях. Несмотря даже на то, что его собственная доля трофеев составила сто тысяч сестерциев. Где-то между Евсевией-Мазакой и переправой у Томисы Клодий добавил имя своего зятя в список тех, кто заплатит ему за оскорбления. Катилина. Мелкая рыбешка Цицерон. Фабия. И теперь еще Лукулл. Увидев золото и серебро, сложенные в хранилищах – он помогал пересчитывать добычу, – Клодий захотел понять, как Лукуллу удалось обмануть всех при дележе. Не менее тридцати тысяч каждому легионеру, каждому всаднику? Смешно! Счеты сообщали ему, что восемь тысяч талантов, разделенные на пятнадцать тысяч человек, дают всего по тринадцать тысяч сестерциев на каждого. Откуда он возьмет еще семнадцать тысяч? От продажи пшеницы, лаконично ответил военачальник, когда Клодий обратился к нему за объяснением.

Однако это напрасное упражнение в арифметике подало Клодию идею. Если он вообразил, что Лукулл обманывает своих людей, что в таком случае подумают они, если кто-нибудь посеет среди них недовольство?

До падения Тигранокерта у Клодия не было шанса завести знакомства вне узкого круга неразговорчивых легатов и трибунов. Лукулл придерживался протокола и не одобрял дружбу между рядовыми солдатами и своим штабом. Но теперь, когда наступила зима и этот новый Лукулл был готов дать полную свободу всем, кто ему служил, контроль ослабел. Да, конечно, оставалась необходимость выполнять определенную работу. Лукулл приказал собрать всех актеров и танцовщиков и заставил их дать представление для его армии. Цирковое представление далеко от дома для людей, которые больше никогда этого дома не увидят. Развлечений была масса. И вина – тоже.

Вожаком фимбрийцев был primus pilus – центурион, который возглавлял старший из двух фимбрийских легионов. Звали его Марк Силий. Семнадцать лет назад, юнец, еще не начавший бриться, он вместе с остальными шел маршем на Восток, через Македонию, с Флакком и Фимбрией. Марк Силий тогда одобрил убийство Флакка в Византии. Он пришел в Азию, сражался против царя Митридата, потом его передали Сулле, когда Фимбрия покончил с собой, и он дрался на стороне Суллы, Мурены, а теперь – Лукулла. Вместе с другими он осаждал Митилену. К тому времени он уже был pilus prior – очень высокий ранг в сложной иерархии центурионов. Год тянулся за годом, сражение за сражением. Когда нынешние фимбрийцы покидали Италию, они все были еще подростками, потому что в то время Италия истощила свои резервы закаленных воинов. Теперь, в Тигранокерте, они все были немолодыми людьми, которые половину своей жизни прослужили в армии. Но бесконечные петиции, которые они подавали в сенат с просьбой дать им возможность с честью выйти в отставку, все время отклонялись. Марк Силий, их вожак, ожесточился. Ему было тридцать четыре года. Он просто хотел домой.

Клодию не трудно было добывать информацию. Легаты, даже такие угрюмые, как Секстилий, время от времени разговаривают. Обычно они говорили о Силии или о центурионе другого легиона, Луции Корнифиции, который, несмотря на имя, не был из влиятельной семьи.

Оказалось совсем нетрудно найти, где в Тигранокерте обосновался Силий. Он и Корнифиций обитали в малом дворце, принадлежавшем сыну Тиграна. Они там жили с восхитительными женщинами, и им прислуживало столько слуг, что хватило бы на целую когорту.

Публий Клодий, патриций знатного рода, явился к ним в гости и, как греки под Троей, принес дары. Конечно, не размером с деревянного коня! Небольшой мешочек грибов, которые дал ему Лукулл (он любил экспериментировать с такими вещами), и сосуд великолепного вина, такой большой, что потребовалось трое слуг, чтобы нести его.

Приняли его неохотно. Оба центуриона хорошо знали, кто такой Клодий, кем он приходился Лукуллу, как он вел себя на марше, в лагере у стен города и во время сражения. И личность Клодия не производила на них впечатления. Он был среднего роста, слишком заурядного телосложения, чтобы выделяться из толпы. Их восхитила его наглость – он явился словно хозяин. Не переставая болтать, Клодий удобно устроился на большой расшитой подушке между ложами, где оба легионера развлекались с подвернувшимися в данный момент женщинами, вынул свой мешок с грибами и принялся рассказывать им, что произойдет, когда они попробуют этот необычный продукт.

– Поразительная вещь! – разглагольствовал Клодий. – Попробуйте! Но жевать надо медленно, и не ждите, что нечто произойдет мгновенно. Надо подождать.

Силий не торопился воспользоваться приглашением. Он заметил, что и Клодий не подал примера и не стал жевать сморщенные кусочки – ни быстро, ни медленно.

– Чего ты хочешь? – резко спросил он.

– Поговорить, – ответил Клодий и впервые улыбнулся.

Это был всегда шок для тех, кто никогда не видел улыбающегося Публия Клодия. Улыбка преображала его вечно напряженное, недовольное лицо, делая таким обаятельным, что все вокруг тоже начинали улыбаться. И как только Клодий улыбнулся, тотчас расцвели улыбки на лицах Силия, Корнифиция и обеих женщин.

Но фимбрийца не так-то просто было провести. Клодий был враг – и намного серьезнее, чем любой армянин, сириец или кавказец. Поэтому после того, как улыбка исчезла с лица Клодия, Силий по-прежнему смотрел на него с недоверием.

Клодий ожидал именно такого развития событий. Это входило в его план. За те четыре года, что он слонялся по Риму, он обратил внимание на то, что простолюдины всегда с подозрением смотрят на знать. Они не могли понять, что высокородному римлянину нужно в их трущобах.

Клодий, никем не руководимый, отвергнутый своим классом, отчаянно желавший делать хоть что-то, поставил себе целью устранить эту преграду. Сознание одержанной победы согревало его. И еще он обнаружил, что ему нравится находиться в такой компании. Ему нравилось быть самым образованным и умным среди присутствующих. Это давало ему преимущество, которого он был лишен, находясь среди равных. Он ощущал себя гигантом. Всем своим видом он давал понять: вот знатный человек, которого действительно волнует судьба народа, вот аристократ, которому нравятся простые люди, их жизнь. Он знал, как втереться к ним в доверие и чувствовать себя среди них как дома. Он наслаждался новым способом лести.

Его методом была беседа. Никаких громких слов, никаких небрежных ссылок на греческих драматургов и поэтов, ни одного намека на то, что эта компания, или это вино, или его окружение ему не нравятся. И пока он говорил, он усердно угощал аудиторию вином, делая вид, что и сам много пьет, но внимательно следил за тем, чтобы оставаться самым трезвым. Он умел притвориться очень пьяным. Он валился под стол, падал со стула, выбегал из комнаты, делая вид, что его рвет. Первый раз, когда он попытался заговорить со своей намеченной жертвой, все держались довольно отчужденно. Но он пришел во второй раз, потом в третий, потом и в четвертый… Он ходил до тех пор, пока даже самый осторожный из компании не вынужден был признать: да, Публий Клодий действительно замечательный человек, свой парень, который просто имел несчастье родиться аристократом. После того как доверие было завоевано, Клодий почувствовал, что может манипулировать всеми как хочет – при условии, что никогда не выдаст своих тайных мыслей и чувств. Перед ним были неотесанные, необразованные солдафоны, отчаянно жаждущие похвалы вышестоящих. Только и ждущие, чтобы ими кто-то занялся.

Марк Силий и Луций Корнифиций ничем не отличались от прочих завсегдатаев римских таверн, даже если они и оставили Италию в семнадцать лет. Суровые, грубые, безжалостные – да. Но Публию Клодию эти двое центурионов казались податливыми, как глина в руках скульптора. Он был уверен в успехе. Это совсем легко…

Силий и Корнифиций признались себе, что Клодий им нравится, что он их забавляет. И Клодий делал вид, что дорожит их мнением. Он стал спрашивать, что они думают о том, об этом, всегда выбирая вещи, им известные, позволяя им чувствовать себя знатоками. Он притворялся, что восхищается ими – их энергией, их выносливостью в солдатской службе, такой важной для Рима. Наконец он стал им ровней, другом, милым юношей, светом в темноте. Он был своим, рассуждали центурионы, и, как свой, он сможет обратить внимание сената и комиций на наше ужасное положение. О, он молод, почти мальчик! Но мальчики вырастают, и, когда ему будет лет тридцать, он войдет в священные врата сената, он поднимется по cursus honorum так же беспрепятственно, как скатывается вода по полированному мрамору. В конце концов, он – из Клавдиев, он представитель семьи, которая много поколений существования Республики давала Риму консулов. Он – один из них. Но и – один из нас.

И только во время пятого визита Клодий затронул тему трофеев и дележа Лукуллом добычи.

– Несчастный скряга! – не очень внятно произнес Клодий.

– Э-э? – спросил Силий, навострив уши.

– Да мой уважаемый зять Лукулл. Всучил такому войску, как вы, парни, жалкие гроши. Тридцать тысяч сестерциев каждому, когда в Тигранокерте было восемь тысяч талантов!

– Он нас обделил? – поразился Корнифиций. – Он всегда говорил, что предпочитает делить трофеи сразу после сражения, а не после своего триумфа, чтобы казначейство не могло нас обмануть!

– Он хочет, чтобы вы так думали, – сказал Клодий, проливая вино из чаши. – Вы знаете арифметику?

– Арифметику?

– Ну, складывать, вычитать, умножать и делить числа.

– А-а, немного, – сказал Силий, не желая показаться неграмотным.

– Одно из преимуществ наличия собственного преподавателя, когда ты маленький, – тебя учат решать задачи, решать, решать. И тебя больно секут, если не можешь решить задачу! – пьяно хихикал Клодий. – Я вот сел и сделал несколько расчетов, например умножил таланты на добрые старые римские сестерции, потом разделил их на пятнадцать тысяч. И могу сказать тебе, Марк Силий, что люди в твоих двух легионах должны были получить в десять раз больше каждый! Этот mentula – мой зятек – вышел на ту рыночную площадь с видом щедрого начальника, а сам сунул кулак в задницу каждого фимбрийца! – Клодий с силой хлопнул кулаком по ладони левой руки. – Слышите? Это еще что по сравнению с кулаком Лукулла в ваших задницах!

Они поверили ему. Не только потому, что хотели верить, но и потому, что он говорил это очень убедительно. А потом стал быстро сыпать цифрами – перечислял случаи казнокрадства Лукулла с тех пор, как он шесть лет назад перебрался на Восток, еще до того, как фимбрийцы перешли под его командование. Как человек, который так много знал, мог ошибиться? Силий и Корнифиций верили каждому слову.

После этого было уже совсем легко. Пока фимбрийцы буйствовали всю зиму в Тигранокерте, Публий Клодий шептал в уши их центурионов, центурионы шептали в уши рядовым, а рядовые шептали в уши галатийским всадникам. Некоторые оставили своих женщин в Амисе, и, когда два киликийских легиона под командованием Сорнатия и Фабия Адриана пришли из Амиса в Зелу, женщины потянулись за ними, как всегда делают женщины солдат. Грамотных практически не было, и все же слух распространился от Тигранокерта до Понта: Лукулл систематически обманывает свою армию, лишая солдат справедливой доли трофеев! И никто из рядовых даже не подумал проверить расчеты Клодия. Они предпочитали верить в то, что их обманывают. В мыслях они уже получили в десять раз больше того, что обещал им Лукулл. Кроме того, ведь Клодий – такой умный! Он не может ошибиться ни в арифметике, ни в статистике. Все, что говорил Клодий, конечно, было правдой. Умный Клодий. Он знал секрет демагогии: говори людям то, что они больше всего хотят слышать, и никогда не говори им того, чего они слышать не хотят.

Цезарь оставил себе одну жемчужину, огромную, размером с клубничину и такого же цвета. Почему он это сделал, он не знал. Наверное, потому, что она стоила вдвое дороже тех пятисот талантов, которые он получил за все остальные. Просто какой-то инстинкт нашептал ему поступить так – и это произошло после того, как жаждавший приобрести жемчужину покупатель видел ее.

– Я бы дал за нее шесть или семь миллионов сестерциев, – сказал этот человек с легкой завистью.

– Нет, – отозвался Цезарь, подбрасывая жемчужину на ладони, – думаю, я сохраню ее. Фортуна подсказывает мне, что я должен оставить ее себе.

Легко относящийся к деньгам, Цезарь тем не менее умел их считать. И когда к концу февраля он их пересчитал, сердце его упало. В сундуке эдила собралось всего пятьсот талантов. Бибул дал понять, что внесет сто талантов на их первые игры, ludi Megalenses, празднество в честь матери богов Кибелы в апреле, и двести талантов на большие игры, ludi Romani, которые состоятся в сентябре. Цезарь вынужден был выложить тысячу талантов личных средств – это все, что у него было, кроме его бесценной земли, с которой он не мог расстаться. Благодаря этой земле он сохранял место в сенате.

Согласно подсчетам Цезаря, ludi Megalenses обойдутся в семьсот талантов, а ludi Romani – в тысячу семьсот. Тысяча семьсот талантов – почти все, что у него было. Дело в том, что Цезарь намеревался устроить больше двух игр. Каждый курульный эдил должен организовывать игры, и чем грандиознее окажутся эти игры, тем больше почета заслужит эдил. Цезарь хотел еще провести на Форуме погребальные игры в честь своего отца. Он полагал, что они обойдутся ему в пятьсот талантов. Придется занять денег, затем обидеть всех, кто голосовал за него, продолжая штрафовать нарушителей для пополнения фонда. Неразумно! Марк Красс вытерпел все это только потому, что, несмотря на скупость и глубокое убеждение в том, что человек обязан помогать своим друзьям даже за счет государства, он действительно любил Цезаря.

– Ты можешь взять у меня все сбережения, Павлин, – сказал Луций Декумий, присутствовавший при подсчете.

Усталый и немного обескураженный, Цезарь тепло улыбнулся этому странному старику, который составлял важную часть его жизни.

– Что ты, отец! На то, что у тебя есть, не нанять и пару гладиаторов.

– У меня почти двести талантов.

Цезарь присвистнул:

– Я понял, что выбрал не ту профессию! И это ты сумел скопить за все годы, что обеспечивал покой и защиту жителей между Священной дорогой и спуском Фабрициев?

– Вроде того, – смиренно ответил Луций Декумий.

– Придержи их, отец. Не давай мне.

– Но где же ты собираешься достать остальные деньги?

– Я займу их в счет того, что заработаю пропретором в хорошей провинции. Я уже написал Бальбу в Гадес, и тот согласился дать мне рекомендательные письма нужным людям здесь, в Риме.

– А ты не можешь занять у него?

– Нет. Он – друг. Я не могу занимать у своих друзей, отец.

– Да, ты странный человек! – сказал Луций Декумий, качая седой головой. – Ведь для этого и существуют друзья.

– Только не в моем случае, отец. Если что-то произойдет и я не смогу вернуть долг, пусть лучше это будут незнакомые люди. Мне невыносима сама мысль о том, что мой идиотизм может стать причиной банкротства моих друзей.

– Если ты не сможешь вернуть деньги, Павлин, тогда я скажу, что с Римом покончено.

Цезарь вздохнул с некоторым облегчением.

– Согласен, отец. Я верну деньги, не тревожься. Тогда о чем же я сам-то беспокоюсь? – радостно продолжал он. – Я займу денег столько, сколько надо, чтобы стать величайшим эдилом в истории Рима!

И Цезарь начал занимать. В конце года у него накопилось тысяча талантов долга. Тысяча, а не пятьсот, как он предполагал. Немного помог Красс, пошептав ростовщикам, что у Цезаря блестящее будущее, так что не стоит заламывать большие проценты. Бальб тоже помог, сведя его с людьми благоразумными и не очень жадными. Легальная ставка – десять процентов. Единственное условие – Цезарь должен был начать выплачивать долг в течение года, иначе процент изменится с простого на сложный. И тогда он должен будет выплачивать проценты с тех процентов, под которые он занимал, а также с занятого капитала.

Ludi Megalenses были первые игры года и с религиозной точки зрения наиболее торжественные. Вероятно, потому, что они возвещали приход весны (в те годы, когда календарь совпадал с сезонами). И появились они после второй войны, которую Рим вел с Карфагеном. Именно тогда Ганнибал прошел по всей Италии. Именно тогда поклонение Великой Матери, великой азиатской богине земли, было введено в Риме. Храм ее воздвигли на Палатине с видом на долину Мурции и Большой цирк. Во многих отношениях культ Великой Матери был чужд консервативному Риму. Римляне питали отвращение к евнухам и ритуалам самобичевания. Это считалось религиозным варварством. Однако культ богини был введен в тот момент, когда весталка Клавдия чудесным образом сдвинула севшую на мель баржу со священным камнем Великой Матери. И теперь Рим вынужден был страдать от последствий ее подвига, например когда жрецы-кастраты, истекающие кровью от нанесенных себе ран, орали на улицах в четвертый день апреля, таская за собой изображение Великой Матери и выпрашивая подаяния у тех, кто вышел посмотреть на эту прелюдию к играм.

Сами игры были типично римскими и длились шесть дней, с четвертого по десятое апреля. В первый день – процессия, затем церемония в храме Великой Матери и наконец зрелища в Большом цирке. Следующие четыре дня посвящались театральным представлениям в нескольких временных деревянных строениях, специально для этого воздвигнутых. В последний день игр процессия богов шествовала от Капитолия к цирку, а затем в течение нескольких часов проходили гонки на колесницах в самом цирке.

В качестве старшего курульного эдила Цезарь должен был председательствовать в первый день игр и приносить Великой Матери на удивление бескровную жертву. На удивление – потому что Кубаба Кибела была известна своей кровожадностью. Жертвой служило блюдо трав.

Некоторые называли эти игры «Играми патрициев», потому что вечером первого дня, согласно обычаю, патрицианские семьи ходили друг к другу в гости. Принимать в эти дни они могли только патрициев. Считалось благоприятным знаком для патрициата, когда курульный эдил, приносящий жертву, принадлежал к их сословию – как, например, Цезарь. Бибул был плебеем и в день открытия игр чувствовал себя изгоем. Цезарь занимал специальное место на широких ступенях храма вместе с патрициями, оказывая особую честь роду Клавдиев Пульхров, имевших непосредственное отношение к присутствию Великой Матери в Риме.

Хотя в этот первый день эдилы и должностные лица не спускались в Большой цирк, а наблюдали за происходящим со ступеней храма Великой Матери, Цезарь устроил пышное представление. Обычно толпа, следовавшая за кровавой процессией богини, довольствовалась борьбой. Время не позволяло устроить гонки на колесницах. Но Цезарь придумал нечто более оригинальное. Он отвел воду из Тибра через Бычий форум, чтобы имитировать реку на арене цирка, где spina – перегородка – служила островом, разделяющим этот поток. Под восторженные крики толпы весталка Клавдия с усилием тащила баржу от того конца Бычьего форума, где в последний день будут установлены стартовые ворота для колесниц, обвела ее вокруг spina и поставила у Капенских ворот. Баржа блестела позолотой, ее пурпурные паруса украшала вышивка. Все жрецы-евнухи собрались на палубе вокруг черного стеклянного шара, представляющего священный камень. Высоко на корме стояла статуя Великой Матери в колеснице, запряженной парой львов в натуральную величину. Цезарь не стал нанимать силача, одетого весталкой Клавдией. Он взял хрупкую, стройную красивую женщину, а мужчин спрятал в воде по самые плечи, чтобы они незаметно толкали баржу с позолоченным корпусом.

После этого трехчасового зрелища восторженная толпа начала расходиться по домам. Цезарь стоял, окруженный восхищенными патрициями, принимая их преувеличенные комплименты по поводу его вкуса и воображения. Бибул понял намек и ушел рассерженный, потому что никто не обращал на него внимания.

Не менее десяти театров было построено от Марсова поля до Капенских ворот. Самый большой из них вмещал десять тысяч зрителей, самый маленький – пятьсот. Не желая, чтобы театры выглядели тем, чем они являлись на самом деле, то есть времянками, Цезарь настоял на том, чтобы их покрасили и позолотили. Фарсы и мимы ставили в больших театрах, пьесы Теренция, Плавта и Энния – в меньших по размеру, а Софокла и Эсхила – в самых маленьких, построенных в греческом стиле. Трагедии исполнялись на любой вкус. В течение четырех дней все десять театров играли с раннего утра и почти до сумерек. Наслаждение. Истинное наслаждение, Цезарь устроил бесплатные закуски и напитки во время перерывов.

В последний день процессия собралась на Капитолии и прошла вниз через Римский форум и по улице Триумфаторов к Большому цирку, неся позолоченные статуи богов – Марса и Аполлона, Кастора и Поллукса. Поскольку платил за все Цезарь, было неудивительно, что Поллукс оказался куда меньше размером, чем его близнец Кастор. Смех, да и только!

Хотя предполагалось, что игры финансировало государство, и гонки на колесницах были дороги сердцу каждого зрителя, фактически государство никогда не давало денег на развлечения. Это не остановило Цезаря, который в тот последний день ludi Megalenses устроил такие гонки, каких Рим никогда прежде не видел. Как старший курульный эдил, Цезарь должен был объявлять забеги. В каждом забеге по четыре колесницы – красная, синяя, зеленая и белая. Первый забег – для колесниц, запряженных четырьмя конями в ряд. В других забегах участвовали колесницы, запряженные парой или попарно цугом. Цезарь также устроил забеги с участием одиночных всадников. Каждый забег объявлялся на пять миль – семь кругов вокруг перегородки-spina, украшенной множеством статуй. На одном ее конце находились семь золотых дельфинов, на другом – семь золотых яиц в больших кубках. Когда один круг кончался, нос одного дельфина опускался, а хвост поднимался и одно яйцо убирали из кубка. Каждый забег занимал четверть часа, что означало огромную скорость – дикий галоп. Если случались падения, то это обычно происходило, когда огибали metae, где каждый возничий с намотанными на талию вожжами и заткнутым за пояс кинжалом, чтобы освободиться от них при падении, ловко держался внутренней, более короткой стороны дорожки.

Толпа была в восторге, потому что Цезарь не делал длинных перерывов после каждого забега, а выпускал колесницы почти сразу друг за другом. Букмекеры пробирались между возбужденными зрителями, записывая ставки. Им приходилось безумно спешить, чтобы не отстать от хода событий. Все места были заняты. Жены сидели на коленях у мужей. Ни детей, ни рабов, ни даже вольноотпущенников не пускали, но женщины сидели рядом с мужчинами. На играх Цезаря в Большом цирке собрались более двухсот тысяч свободных римлян, а еще тысячи наблюдали происходящее со всех высоких точек на Палатине и Авентине.

– Это лучшие игры, когда-либо проводившиеся в Риме, – сказал Красс Цезарю в конце шестого дня. – Великолепная инженерная работа – отвести воду из Тибра, а потом убрать ее всю, чтобы земля высохла для гонок на колесницах.

– Эти игры – ничто, – усмехнулся Цезарь, – совсем нетрудно было использовать воду распухшего от дождей Тибра. Подожди до сентября, когда ты увидишь ludi Romani. Лукулл будет просто раздавлен, если, конечно, пересечет померий, чтобы посмотреть на это диво.

Но между ludi Megalenses и ludi Romani Цезарь затеял еще нечто столь необычное и эффектное, что Рим говорил об этом несколько лет. Когда в начале сентября город задыхался от наплыва сельских жителей, которые ринулись туда посмотреть большие игры, Цезарь устроил погребальные игры в честь своего отца и использовал для этого весь Римский форум. Конечно, было жарко, на небе ни облачка. И он натянул над всей ареной тент из пурпурной парусины, прикрепив ее края к высоким зданиям на каждой стороне площади. Там, где не было зданий, вкопали столбы. Цезарь любил инженерное дело, ему нравилось изобретать, и он всегда лично следил за осуществлением своих проектов.

Но когда началось это невероятное строительство, прошел слух, будто Цезарь собирается показать бой тысячи пар гладиаторов. Катул срочно созвал сенат.

– Что ты задумал, Цезарь? – грозно вопросил Катул. – Я всегда знал, что ты намерен подорвать Республику, но тысяча пар гладиаторов, когда нет легионов, чтобы защитить наш любимый город? Это не тайно прорыть туннель для воды, это – использовать боевой таран!

– Что ж, – медленно произнес Цезарь, встав с кресла на курульном возвышении, – это правда, что у меня есть мощный таран. Правда также и то, что я тайно прорыл не один туннель. Но я всегда делал одно с помощью другого. – Он оттянул ворот туники и опустил голову, словно обращаясь к чему-то скрытому там, в глубинах одежды. – Я правду говорю, мой боевой таран? – Рука его упала, ворот туники встал на место. Цезарь поднял голову и пленительно улыбнулся. – Он говорит, что это правда.

Красс испустил нечто среднее между мяуканьем и воем, но прежде, чем его смех набрал силу, послышался радостный вопль Цицерона. Весь сенат грохнул от хохота. Катул потерял дар речи и побагровел.

После этого Цезарь назвал количество выступающих, которое он собирается выставить, – триста двадцать пар гладиаторов в серебряных доспехах.

Но перед началом погребальных игр новая сенсация привела в ярость Катула и его коллег. Когда занялся рассвет и Форум явился перед домами на краю Гермала – северо-западного склона Палатинского холма – подобно гомеровскому мягко колышущемуся винно-чермному морю, римляне, пришедшие сюда очень рано, чтобы занять лучшие места, увидели на Римском форуме кое-что еще помимо натянутого тента. Этой ночью Цезарь поставил все статуи Гая Мария на их пьедесталы и вернул боевые трофеи Гая Мария обратно в храм Чести и Доблести, который тот построил на Капитолии. И что могли поделать с этим консерваторы из сената? Ничего. Рим никогда не забывал – и не переставал любить – великолепного Гая Мария. Из всего, что сделал Цезарь за тот памятный год, когда был курульным эдилом, возвращение Гая Мария оказалось его величайшим свершением.

Естественно, Цезарь не упустил возможности напомнить всем выборщикам, кем он является. На каждой маленькой арене, где сталкивались пары гладиаторов, – на дне колодца комиция, в пространстве между трибуналами, около храма Весты, перед портиком Маргаритария, на Велии – везде он вывесил родословную своего отца, вплоть до Венеры и Ромула.

Через два дня Цезарь и Бибул открыли ludi Romani, которые на этот раз длились двенадцать дней. Шествие от Капитолия через Римский форум к Большому цирку заняло три часа. Старшие магистраты и сенат возглавляли процессию, за ними следовали юноши на красивых конях, затем все колесницы, которым предстояло участвовать в гонках, и атлеты, которые должны были состязаться. Сотни танцоров, фигляров, музыкантов; карлики, наряженные сатирами и фавнами; все проститутки Рима, облаченные в алые тоги; рабы, несущие сотни великолепных серебряных и золотых урн и ваз; ряженые воины в алых туниках с бронзовыми поясами, в удивительных шлемах с гребнем, угрожающе размахивающие мечами и пиками; жертвенные животные… И наконец, в последних, самых почетных рядах на открытых носилках из золота и пурпура – статуи двенадцати главных богов и множества других богов и героев, все искусно расписанные, в изысканных одеждах.

Поскольку римляне обожали цветы, Цезарь украсил Большой цирк мириадами живых цветов. Огромная аудитория доходила до обморочного состояния от запаха роз, фиалок, левкоев, желтофиолей. Раздавались бесплатные прохладительные напитки. Зрителей ожидали новшества всех видов, от канатоходцев до изрыгателей огня и полуголых женщин, готовых, казалось, вывернуться наизнанку.

Каждый день игр приносил что-то новое, а гонки на колесницах вообще превзошли все виденное Римом раньше.

Бибул жаловался всем подряд:

– Он обещал мне, что я буду Поллуксом при нем, Касторе. Он оказался прав! Лучше бы я сберег мои триста талантов. Ведь они пошли лишь на еду и вино, изливающееся в жадные глотки двухсот тысяч бездельников, а он поставил себе в заслугу все остальное.

Цицерон поделился с Цезарем:

– Вообще я не любитель игр, но, должен признаться, твои были великолепны. Самые роскошные в истории. Это похвально. Но вот что мне понравилось больше всего – они не были вульгарными.

Тит Помпоний Аттик, всадник-плутократ, сказал Марку Лицинию Крассу, сенатору-плутократу:

– Блестяще. Ему удалось дать заработать всем. Что за год выдался для цветочников и оптовиков! Они будут теперь голосовать за него на протяжении всей его политической карьеры. Не говоря уже о пекарях, мельниках… О, очень, очень умно!

А молодой Цепион Брут так объявил Юлии:

– Дяде Катону очень не понравились игры. Конечно, он дружит с Бибулом. Но почему твой отец всегда должен так выставляться?

Катон ненавидел Цезаря.

Вернувшись наконец в Рим – как раз в то время, когда Цезарь стал курульным эдилом, – он приступил к исполнению завещания своего брата Цепиона. Для этого пришлось пойти к Сервилии и Бруту, который в свои неполных восемнадцать лет уже преуспевал на Форуме, хотя еще не участвовал ни в одном судебном процессе.

– Мне не нравится, что теперь ты патриций, Квинт Сервилий, – сказал Катон, пунктуальный в отношении личных имен, – но поскольку я не хотел быть никем другим, кроме как Порцием Катоном, то полагаю, что должен это одобрить. – Он вдруг наклонился вперед. – Что ты делаешь на Форуме? Ты должен быть на поле сражения в чьей-нибудь армии, как твой друг Гай Кассий.

– Брут получил освобождение, – высокомерно пояснила Сервилия, подчеркивая имя своего сына.

– Никого нельзя освобождать от службы отечеству, кроме калек.

– У него слабая грудь, – сказала Сервилия.

– Его грудь скоро поправится, если он выполнит свой долг и начнет служить в легионах. Да и кожа станет получше.

– Брут пойдет служить тогда, когда я сочту, что он здоров.

– У него что, языка нет? – строго спросил Катон. Не так агрессивно, как до своей поездки на Восток, хотя и довольно напористо. – Неужели он не может отвечать за себя сам? Ты подавляешь мальчика, Сервилия. А это не по-римски.

Все это Брут слушал молча, обдумывая очень трудную дилемму. С одной стороны, он хотел, чтобы в этом – как и в любом другом – его мать потерпела поражение. Но с другой стороны, он очень боялся армии. Кассий с радостью пошел служить в легионы, а у Брута появился кашель, который все ухудшался. Больно было видеть, как он падает в глазах дяди Катона. Но дядя Катон не выносит слабость любого рода. Дядя Катон, обладатель множества наград за храбрость в бою, никогда не поймет людей, которые не испытывают радостного трепета, беря в руки меч. И Брут закашлялся. Кашель начался где-то внизу груди, поднимаясь к горлу и выдавая обильную мокроту. Брут в отчаянии посмотрел на мать, на дядю, пробормотал извинения и вышел.

– Видишь, что ты наделал? – упрекнула Сервилия, оскалив зубы.

– Ему следует заниматься физкультурой и больше бывать на воздухе. Я также подозреваю, что ты лечишь всякими снадобьями его кожу. Она выглядит ужасно.

– Брут – не твоя забота.

– По условию завещания Цепиона – моя.

– Им занимается дядя Мамерк, и он в тебе не нуждается. На самом деле, Катон, ты никому не нужен. Почему бы тебе не пойти и не броситься в Тибр?

– Я нужен всем, это очевидно. Когда я уезжал на Восток, твой мальчик стал ходить на Марсово поле, и некоторое время была надежда, что из него может получиться настоящий мужчина. А теперь я вновь вижу маменькину собачку! Более того! Как ты могла позволить ему заключить брачный контракт с девочкой без приличного приданого, еще с одной презренной патрицианкой? Какие же хилые дети у них будут!

– Надеюсь, – ледяным тоном произнесла Сервилия, – что у них родятся сыновья, подобные отцу Юлии, и дочери, похожие на меня. Что бы ты ни говорил о патрициях и о старой аристократии, Катон, отец Юлии обладает всеми римскими достоинствами – солдат, оратор, политик. И кстати, Брут сам желал этого брака. Мне даже жаль, что это была не моя идея. Кровь невесты так же хороша, как и его, а это намного важнее, чем приданое! Однако – чтобы ты знал! – ее отец гарантирует приданое в сто талантов. Впрочем, Брут не нуждается в девушке с большим приданым – теперь, когда он наследник Цепиона.

– Если он готов ждать невесту несколько лет, он мог бы подождать еще немного и жениться на моей Порции, – сказал Катон. – Я был бы очень рад этому союзу! Деньги моего дорогого Цепиона перешли бы к детям обеих ветвей его семьи.

– О, понимаю! – фыркнула Сервилия. – Так вот в чем дело, Катон? Не пожелал изменить имя ради наследства Цепиона, но зато какой блестящий замысел – получить деньги через женскую линию! Чтобы мой сын женился на рабском отродье? Только через мой труп!

– И все же это может случиться, – самодовольно сказал Катон.

– Если это случится, я накормлю девчонку горячими углями!

Сервилия напряглась, понимая, что ее уколы не выводят Катона из себя так, как раньше. Он стал холоден, отчужден, его трудно было ранить. И она выпустила свое самое мерзкое жало.

– Помимо того, что отец Порции – потомок рабыни, следовало бы подумать и о ее матери. Уверяю тебя, что никогда не разрешу моему сыну жениться на дочери женщины, которая не в состоянии дождаться, пока ее муж вернется домой!

В прежние дни он набросился бы на нее с оскорблениями и криками. Сегодня же он словно окаменел и долго молчал.

– Я думаю, этот факт следует прояснить, – наконец вымолвил он.

– С удовольствием. Атилия – очень шаловливая девочка.

– О Сервилия, ты – одна из самых веских причин, по которым Риму необходимы законы, обязывающие женщин держать язык за зубами.

Сервилия нежно улыбнулась:

– Спроси любого из твоих друзей, если не веришь мне. Спроси Бибула, Фавония или Агенобарба. Они были здесь и все видели. Это не секрет!

Он стиснул губы так плотно, что их не стало видно.

– Кто? – спросил он.

– Ну конечно, этот римлянин из римлян! Цезарь. И не спрашивай, который Цезарь. Ты знаешь, у какого Цезаря такая репутация. Да, это будущий тесть моего дорогого Брута.

Катон молча поднялся.

Он немедленно пошел в свой скромный дом, расположенный на скромной улице на Палатине, где он, не успев поздороваться с женой и детьми, разместил в единственной гостевой комнате своего друга-философа Афинодора Кордилиона.

Поразмыслив, Катон решил, что злая выходка Сервилии имела под собой основания. Атилия изменилась. Во-первых, она теперь редко улыбалась и позволяла себе заговаривать первой, не дожидаясь, когда к ней обратятся. Во-вторых, ее груди налились, и это почему-то оскорбляло его. Прошло целых три дня с тех пор, как Катон прибыл в Рим, но он еще не посетил ее спальню, чтобы утолить естественную потребность. Даже его глубокоуважаемый прадед Катон Цензор считал близость между мужем и женой (или рабыней и хозяином) вполне дозволенной. Более того, воистину восхитительной!

О, какой добрый, великодушный бог помешал ему? А ведь он мог воспользоваться ею, не зная, что она уже побывала в чьих-то руках! При этой мысли Катон содрогнулся и постарался подавить в себе отвращение. Цезарь. Гай Юлий Цезарь, худший из этой испорченной и развращенной компании аристократов. Что он нашел в Атилии, которую сам Катон выбрал только потому, что она была абсолютной противоположностью хорошо сложенной, смуглой, прелестной Эмилии Лепиде? Катон знал, что он немного туповат, потому что это вдалбливали ему с детства, но ему не пришлось долго отгадывать причину поступка Цезаря. Будучи патрицием, тот собирался сделаться демагогом, еще одним Гаем Марием. Сколько жен доблестных приверженцев традиций он соблазнил? Слухов ходило много. А он, Марк Порций Катон, еще даже не достиг сенаторского возраста… и все же его считают достойным противником. Это хорошо! Это говорит о том, что он, Марк Порций Катон, обладает силой и волей и может впоследствии приобрести большое влияние на Форуме и в сенате. Цезарь наставил ему рога! Ни на секунду не приходило Катону в голову, что причиной этого послужила Сервилия, поскольку он не знал о ее связи с Цезарем.

То, что начала смерть Цепиона, завершило предательство Атилии. Никогда не любить! Никогда, никогда не любить. Любовь означает бесконечную боль.

Катон не стал говорить с Атилией. Он просто позвал в свой кабинет управляющего и велел ему собрать вещи бывшей жены и выкинуть ее из дома, отослав обратно к брату. Несколько наскоро нацарапанных слов – и все. Атилия была разведена. И Катон не вернет ни сестерция из приданого распутницы. Сидя в кабинете, Катон слышал ее голос, вопли, рыдания, отчаянный зов детей, и все это время голос управляющего перекрывал все прочие звуки – от горестных криков до беготни рабов, торопящихся выполнить приказание хозяина. Наконец хлопнула входная дверь. После этого управляющий постучал в дверь кабинета:

– Госпожа Атилия ушла, господин.

– Пришли ко мне детей.

Ждать пришлось недолго, они вошли, сбитые с толку суматохой, не зная, что произошло. Оба ребенка были рождены от Катона. Он не мог отрицать этого даже теперь, когда его грызли сомнения. Порции исполнилось шесть лет. Высокая, худенькая, угловатая, с каштановыми волосами, густыми и вьющимися. У девочки были отцовские серые, широко расставленные глаза, его длинная шея, его нос, только поменьше. Катону-младшему – четыре года. Тощий мальчик, он всегда напоминал отцу, каким он сам был в те дни, когда этот выскочка-марс Силон высунул его из окна и грозился бросить на острые камни. Только Катон-младший рос скорее застенчивым, чем смелым, его легко было довести до слез. И, увы, уже сейчас было видно, что Порция умна. Она рождена маленьким оратором и философом. Бесполезные способности для девочки.

– Дети, я развелся с вашей матерью по причине ее неверности, – сказал Катон своим обычным жестким немелодичным голосом. – Она вела себя непристойно, доказав, что не может быть ни женой, ни матерью. Я запретил ей приходить в этот дом и вам не разрешаю видеться с ней.

Маленький мальчик едва ли понимал все эти взрослые слова, он почувствовал только, что случилось что-то ужасное и это касается мамы. Его большие серые глаза наполнились слезами, губы задрожали. Он не разрыдался только потому, что сестра вдруг крепко схватила его за руку – сигнал, что он должен держать себя в руках. А она, маленький стоик, готовая умереть, лишь бы доставить удовольствие отцу, стояла перед ним – преданная, несгибаемая, ни слезинки в глазах.

– Маму выслали, – сказала она.

– Можно и так сказать.

– Она еще гражданка? – спросила Порция неприятным голосом, очень похожим на голос отца.

– Я не могу лишить ее этого, Порция, да и не хочу. Я только лишил ее участия в нашей жизни, ибо она не заслуживает этого. Ваша мать – плохая женщина. Проститутка, шлюха, распутница, прелюбодейка. Она общалась с человеком по имени Гай Юлий Цезарь. Он – воплощение всего, что дорого патрициату: продажный, аморальный, устаревший.

– И мы никогда больше не увидим маму?

– Не увидите, пока вы живете под моей крышей.

Смысл взрослых слов наконец дошел до детей. И четырехлетний Катон-младший неутешно зарыдал:

– Я хочу мою маму! Я хочу мою маму! Я хочу мою маму!

– Плакать нехорошо, – сказал отец, – когда слезы льют по недостойному поводу. Ты будешь вести себя как настоящий стоик и перестанешь плакать. Это не по-мужски. Ты не должен встречаться с мамой. Порция, уведи его. В следующий раз, когда я буду разговаривать с вами, я хочу видеть мужчину, а не глупого сопливого мальчишку.

– Я объясню ему, – сказала Порция, глядя на отца со слепым обожанием. – Раз мы с тобой, папа, значит все хорошо. Мы больше любим тебя, чем маму.

Катон застыл.

– Никогда не любите! – крикнул он. – Никогда, никогда не любите! Стоик не любит! Стоик не хочет, чтобы его любили!

– Не думаю, чтобы Зенон запретил любовь, он порицал только недостойные поступки, – возразила дочь. – Разве неправильно любить все хорошее? Ты – хороший, папа. Я должна тебя любить. Зенон говорит, что это правильно.

Что же ответить на такие слова?

– В таком случае контролируй себя и никогда не допускай, чтобы любовь управляла тобой, – сказал он. – Ничто из того, что затуманивает ум, не должно управлять тобой. А эмоции затуманивают ум.

Когда дети удалились, Катон покинул комнату. Совсем недалеко, если пройти по колоннаде, его ждали Афинодор Кордилион, бутыль вина, несколько хороших книг и беседа. Отныне вино, книги и беседы должны заполнить образовавшуюся пустоту.

Да, Катону дорого стоила встреча с блестящим курульным эдилом, тем более что он так превосходно справлялся со своими обязанностями. И с таким вкусом!

– Он ведет себя так, словно он – царь Рима, – поделился Катон с Бибулом.

– Думаю, он и сам считает себя царем Рима, раздавая зерно и устраивая цирковые представления. И все грандиозно, от легкости, с какой он общается с простыми людьми, до высокомерия в сенате.

– Он – мой заклятый враг.

– Он – враг каждого, кто стоит за соблюдение mos maiorum: никто ни на йоту не должен быть выше представителей своего класса, – сказал Бибул. – Я буду бороться с ним, пока жив.

– Он – новый Гай Марий, – произнес Катон.

– Марий? Нет, Катон, нет! Гай Марий знал, что он никогда не станет царем Рима, ведь он был простым землевладельцем из Арпина, как и его сельский родственник Цицерон. Цезарь – не Марий, поверь мне. Цезарь – еще один Сулла. И это хуже, намного хуже.

В квинтилии того года Марк Порций Катон был выбран квестором и вытащил жребий старшего из троих городских квесторов. Двумя его коллегами оказались влиятельный плебей Марк Клавдий Марцелл и некий Лоллий из той пиценской семьи, которую Помпей Великий успешно забросил в самое сердце римского господства – сенат и комиции.

За несколько месяцев до вступления в должность, открывавшую путь в сенат, Катон занялся изучением торгового дела и соответствующих законов. Он нанял ушедшего в отставку счетовода казначейства, чтобы тот объяснил ему, каким именно образом tribuni aerarii, которые возглавляли эту сферу, ведут учет. Он зубрил эту науку до тех пор, пока не стал знать о государственных финансах столько, сколько знал Цезарь. Однако Катон не понимал того, что премудрости, запомнить которые ему стоило огромного труда, Цезарь схватывал на лету.

Квесторы легко относились к своим обязанностям, не утруждая себя контролем за казной. Важная часть работы городского квестора заключалась во взаимодействии с сенатом, который сначала обсуждал, а потом определял, куда следует направить государственные ресурсы. Квесторы обычно бегло просматривали казначейские книги и утверждали все цифры. Они также оказывали услуги своим друзьям и семьям, если эти люди почему-либо задолжали государству, закрывая глаза на этот факт или приказывая вымарать их имена из регистрационных книг. Короче говоря, квесторы, работающие в Риме, попросту предоставляли постоянным работникам казначейства самим заниматься всеми денежными вопросами. И конечно, никто из чиновников казначейства, не говоря уж о Марцелле и Лоллии, двух других городских квесторах, не имел ни малейшего понятия, что скоро все радикально изменится.

Катон, как всегда, решил и здесь навести порядок. Более того, он вознамерился явить себя большим ревнителем порядка, нежели Помпей Великий на Нашем море. На рассвете пятого дня декабря, в день вступления в должность, он постучал в дверь цокольного этажа храма Сатурна и понял, что, хотя солнце уже взошло, на работу еще никто не пришел.

– Рабочий день начинается с рассвета, – заявил Катон главе казначейства Марку Вибию, когда этот достойный человек прибыл, запыхавшийся, после того как за ним срочно послали.

– Такого правила нет, – вкрадчиво принялся объяснять Марк Вибий. – Мы работаем по расписанию, которое определили для себя сами. И это гибкое расписание.

– Чушь! – презрительно изрек Катон. – Я – избранный куратор этого учреждения. Я намерен следить за тем, чтобы сенат и народ Рима всегда точно знали, куда идет каждый сестерций налогоплательщиков. Не забывай: ты и все, кто здесь работает, получаете жалованье из тех же налоговых денег!

Не очень хорошее начало. И с этого момента дела для Марка Вибия пошли все хуже и хуже. Ему подкинули фанатика. Когда в прошлом Фортуна изредка наказывала его беспокойным квестором, Вибий ставил человека на место, не знакомя его со спецификой работы казначейства. Ретивый квестор делал только то, что ему разрешали. К сожалению, с Катоном эта тактика не сработала. Он обнаружил такие же знания, какими обладал и Марк Вибий. А может быть, и большие.

С собой Катон привел нескольких рабов, которых он обучил различным аспектам ведения финансовых дел. Ежедневно он являлся на рассвете с маленькой свитой и приступал к своему основному занятию – сводить с ума Вибия и его чиновников. «Что это? Почему это? Где был такой-то? Когда получал такой-то?» И так далее, и тому подобное. Катон был настойчив и придирчив. И от него нельзя было отделаться каким-нибудь небрежным ответом. Он оказался невосприимчив ни к иронии, ни к сарказму, ни к оскорблениям, ни к лести, ни к извинениям, ни к обморокам, ни к истерическим и сердечным приступам.

После двух месяцев такой жизни Марк Вибий собрался с духом и явился к своему патрону Катулу – в поисках утешения.

– У меня такое ощущение, – с возмущением жаловался Марк Вибий, – словно все фурии преследуют меня яростнее, чем преследовали Ореста. Мне все равно, что ты сделаешь, чтобы заткнуть рот Катону и выслать его, но я хочу, чтобы это было сделано! Я был твоим верным и преданным клиентом более двадцати лет, я – tribunus aerarius первого класса, и вот теперь мой рассудок и мое положение под угрозой. Избавься от Катона!

Первая попытка провалилась. Катул предложил сенату дать Катону специальное задание проверять армейские счета, коль скоро он так блестяще умел это делать. Но Катон просто рекомендовал четырех человек, которым можно было временно поручить эту работу, не входящую в сферу деятельности избранного квестора. Спасибо, он будет исполнять то дело, на которое поставлен народом Рима.

После первого провала Катул разработал более хитрые тактические ходы. И опять его постигла неудача. А метла тем временем тщательно выметала каждый угол казначейства, при этом не изнашиваясь и потому оставаясь в употреблении. В марте покатились головы. Сначала один, потом два, потом три, четыре, пять чиновников узнали, что Катон уволил их и очистил их рабочие столы. Затем, в апреле, опустился топор: Катон изгнал Марка Вибия, да еще и обвинил в мошенничестве.

Катул оказался в ловушке. Как патрон Вибия, он вынужден был лично защищать того в суде. Одного дня знакомства с документами оказалось достаточно: Катул понял, что проиграет. Пора было воззвать к сознательности Катона, к уважению освященных временем правил системы «клиент – патрон».

– Дорогой мой Катон, ты должен остановиться, – сказал Катул, когда суд прервался на день. – Я знаю, что бедняга Вибий был не особенно аккуратен. Да, ему следовало быть более внимательным к работе! Но он – один из нас. Увольняй всех счетоводов, выгоняй кого хочешь, но оставь на работе бедного Вибия. Пожалуйста! Я даю тебе слово консуляра и бывшего цензора: отныне Вибий будет вести себя безупречно. Отзови это ужасное обвинение! Оставь человеку хоть что-то.

Это было сказано вежливо, спокойно. Но у Катона имелась только одна градация громкости – голосить что есть мочи. Ответ он прокричал, как обычно, громогласно, так что все присутствующие замерли и повернулись к собеседникам, чтобы уловить смысл происходящего.

– Квинт Лутаций, тебе должно быть стыдно! – заорал Катон. – Как ты можешь быть таким безразличным к собственному dignitas? Откуда у тебя наглость напоминать мне о том, что ты консуляр и экс-цензор, а потом уговаривать не выполнять долг, которому я присягал? Вот что я скажу тебе: мне будет очень стыдно, если ты вынудишь меня позвать судебных приставов, чтобы они выгнали тебя за попытку извратить ход римского правосудия! Ибо именно это ты делаешь! Извращаешь римское правосудие!

Сказав это, Катон гордо отошел, оставив Катула стоять с открытым ртом. Катул пребывал в таком замешательстве, что, когда слушание возобновилось на следующий день, он вообще не явился в суд для защиты. Вместо этого Катул попытался исполнить свои обязанности патрона, уговорив жюри вынести оправдательный приговор, даже если Катону удалось представить больше улик, чем Цицерону в деле против Верреса. Катул не будет никого подкупать. Разговор дешевле и этичнее. Одним из присяжных был квестор Марк Лоллий, коллега Катона. И Лоллий согласился голосовать за вердикт ABSOLVO. Но он был очень болен, и Катул приказал принести его в суд на носилках. Вибия оправдали. Благодаря Лоллию голоса разделились поровну. А раз поровну – значит приговор оправдательный.

Расстроило ли это Катона? Ничего подобного. Когда Вибий появился в казначействе, Катон преградил ему дорогу. Катон не согласился вновь принять Вибия на работу. В конце даже Катул, которого позвали присутствовать при этой неприятной публичной сцене у дверей казначейства, вынужден был отступить. Вибий лишился места – и разговор окончен. После этого Катон отказался выплатить Вибию положенные деньги.

– Ты должен! – кричал Катул.

– Нет, не должен! – кричал Катон. – Он обманывал государство, он должен государству намного больше, чем положено ему при увольнении. Пусть это послужит Риму хотя бы малой компенсацией.

– Но почему? Почему? Почему? – требовал Катул. – Ведь Вибий был оправдан!

– Я не собираюсь засчитывать голос больного человека! – кричал Катон. – Из-за лихорадки Лоллий ничего не соображал!

Катул вынужден был отступить. Абсолютно уверенные в том, что Катон проиграет, уцелевшие чиновники казначейства уже собирались отпраздновать это событие. Но после того как Катул увел плачущего Вибия, они поняли все. Словно по волшебству все отчеты, все книги оказались на своих местах. Должников заставили выправить годы неплатежей, а кредиторам вдруг возвратили суммы, занятые несколько лет назад. Марцелл, Лоллий, Катул и сенат тоже поняли намек. Великая казначейская война закончилась. Только один человек устоял на ногах: Марк Порций Катон. Весь Рим хвалил его, пораженный тем, что правительство наконец-то получило деятеля столь некоррумпированного. Его нельзя ни уговорить, ни купить. Катон стал знаменитым.

– Знаешь, чего я не понимаю? – сказал потрясенный Катул своему любимому зятю Гортензию. – Что Катон делает со своей жизнью? Он действительно думает, что может набрать голоса своей неподкупностью? Это сработает во время трибутных выборов – может быть. Но если он будет продолжать так, как начал, то никогда не победит на выборах в центуриях. Никто из первого класса не захочет за него голосовать.

Гортензий был склонен к компромиссу:

– Я понимаю, в какое оскорбительное положение он тебя поставил, Квинт, но должен сказать, что восхищаюсь им. Потому что ты прав. Он никогда не победит на консульских выборах в центуриях. Вообрази, какая страсть нужна, чтобы сделать такого честного человека, как Катон!

– Ты – разводящий рыбу дилетант, – огрызнулся Катул, теряя терпение, – и денег у тебя куда больше, чем мозгов!

Выиграв Великую казначейскую войну, Катон принялся искать новые поля сражений. И преуспел, начав проверять финансовые записи, хранимые в Табуларии Суллы. Они могли быть устаревшими, но один комплект очень хорошо сохранившихся отчетов дал ему идею для следующей войны. Это были записи, перечисляющие всех тех, кому во время диктатуры Суллы были уплачены суммы в два таланта за убийство людей, объявленных государственными изменниками. Сами по себе списки ничего не говорили. Только цифры. Но Катон стал изучать каждого человека в этих списках. Всех, кому заплатили два таланта, и иногда не по одному разу. Он желал обвинить тех, кто получил их, прибегнув к насилию. В то время это было законно – убить человека из списка проскрибированных, но дни Суллы миновали. Катон мало задумывался о том, какие шансы будут в сегодняшнем суде у этих, тогда ненавистных и поносимых, людей. Даже если сегодняшние суды – детище Суллы.

К сожалению, одна маленькая червоточина испортила чистоту побуждений Катона. Ибо в этом новом проекте он увидел возможность затруднить жизнь Гаю Юлию Цезарю. Закончив год в должности курульного эдила, Цезарь получил другую должность. Он был назначен судьей в уголовном суде.

Катон никогда не думал, что Цезарь захочет сотрудничать с одним из boni и судить получателей двух талантов, которые совершали убийства ради вознаграждения. Он ожидал, что Цезарь применит привычную тактику председателя суда, которую обычно используют, желая вывести кого-либо из-под суда. К огорчению Катона, Цезарь не только согласился с ним, но даже предложил помощь.

– Присылай – я буду их судить, – весело сказал Цезарь Катону.

Разумеется, весь Рим гудел, когда Катон развелся с Атилией и отослал бывшую супругу к ее брату без приданого, указав на Цезаря как на ее любовника. Однако Цезарь полагал, что это еще не повод чувствовать неловкость при общении с Катоном. Не в характере Цезаря были и угрызения совести по поводу печальной участи Атилии. Сама виновата: могла ведь и отказать Цезарю. Таким образом, председатель суда по делам об убийствах и неподкупный квестор хорошо поладили между собой.

Спустя некоторое время Катон оставил в покое мелких рыбешек – всех этих рабов, вольноотпущенников и центурионов, которым зловещие два таланта потребовались для того, чтобы обеспечить себе более-менее приличное существование. Он решил выдвинуть обвинение против Катилины, повинного в убийстве Марка Мария Гратидиана. Это случилось после того, как Сулла одержал победу в сражении у Квиринальских ворот Рима. Марий Гратидиан был в то время шурином Катилины. Позднее Катилина наследовал его поместье.

– Катилина – дурной человек, и я намерен покончить с ним, – сказал Катон Цезарю. – Если я этого не сделаю, то в будущем году он станет консулом.

– Как, по-твоему, он решит действовать, став консулом? – полюбопытствовал Цезарь. – Я согласен с тобой, он дурной человек, но…

– Став консулом, он превратится в Суллу.

– В диктатора? Не сможет.

В эти дни в глазах Катона всегда стояла боль, но он сурово и твердо посмотрел в холодные, светлые глаза Цезаря:

– Он – из рода Сергиев, старейшего в Риме, как и твой, Цезарь. Если бы Сулла не был знатного происхождения, он не стал бы диктатором. Вот почему я не доверяю вам, аристократам древней крови. Вы все – потомки царей и поэтому сами хотите быть царями.

– Ты не прав, Катон. По крайней мере, в отношении меня. А что касается Катилины… Его деятельность при Сулле была, конечно, отвратительной. Так почему бы не попытаться? Просто я не думаю, что ты выиграешь.

– Нет, я выиграю! – крикнул Катон. – У меня десятки свидетелей, готовых поклясться, что видели, как Катилина отрубил Гратидиану голову.

– Тебе лучше отложить слушание до выборов, – посоветовал Цезарь. – Мой суд быстрый. Я не теряю зря времени. Если ты привлечешь его сейчас, слушание закончится прежде, чем завершится регистрация кандидатов на курульные выборы. Это означает, что в случае оправдательного приговора Катилина сможет баллотироваться. Но если ты обвинишь его позднее, перед самыми выборами, мой кузен Луций Цезарь как наблюдатель никогда не допустит в число кандидатов человека, обвиненного в убийстве.

– Это только отодвигает черный день, – упрямился Катон. – Я желаю, чтобы Катилину выгнали из Рима. Пусть и не мечтает стать консулом!

– Ну хорошо. После не пеняй, – сказал Цезарь.

Голова у Катона немного кружилась от одержанных побед. Суммы по два таланта потекли в казну, поскольку Катон настоял на исполнении закона, который консул-цензор Лентул Клодиан записал на таблицах несколько лет назад. А закон требовал возвращения этих денег, каким бы способом они ни были собраны. Катон не предвидел препятствий в деле Луция Сергия Катилины. Как квестор, он не выдвигал обвинение сам. Выбор обвинителя – Луция Лукцея, близкого друга Помпея и знаменитого оратора, – был хорошо продуман. Тонкий ход. Он показывал, что суд над Катилиной является отнюдь не прихотью фракции boni, но делом, к которому все римляне должны отнестись исключительно серьезно. Очень важное дело, объединившее представителей самых разных группировок. Один из друзей Помпея согласился ради этого даже на сотрудничество с boni. И Цезарь тоже участвует в этом!

Когда Катилина услышал, что именно для него готовят, он стиснул зубы и ругнулся. Дважды подряд ему отказывали в регистрации на консульских выборах из-за судебного процесса. И теперь вот – опять судебный процесс. Пора покончить с этими непонятными преследованиями, нацеленными в самое сердце патрициата. И кто этим занимается? Такой выскочка, как Катон, потомок раба! На протяжении жизни многих поколений Сергиям отказывали в высоких должностях из-за их бедности. Так происходило и с Юлиями Цезарями, пока богатства Гая Мария не позволили им вновь подняться. Что ж, Сулла вознес Сергиев еще выше, и Луций Сергий Катилина собирался усадить весь свой род в курульные кресла из слоновой кости, даже если для этого ему придется перевернуть весь Рим! Кроме того, у него была очень амбициозная жена – прекрасная Аврелия Орестилла. Он любил ее до безумия и хотел доставить ей удовольствие. А это означало – стать консулом.

И только когда Катилина понял, что суд состоится перед выборами, он решился на активные действия. На сей раз его оправдают вовремя, чтобы он успел баллотироваться. И он отправился к Марку Крассу и заключил сделку с этим сенаторским плутократом. В обмен на поддержку Красса в суде Катилина, став консулом, проведет в сенате и трибутных комициях два любимых Крассовых проекта: жители Галлии по ту сторону Пада станут полноправными римскими гражданами, а Египет официально войдет в империю Рима как область, подконтрольная Крассу.

Хотя Красс никогда не считался выдающимся адвокатом и не блистал ни техникой построения защиты, ни особым умом, ни великим ораторским искусством, он тем не менее обладал репутацией грозного сутяги – из-за упрямства и огромного желания всеми силами защитить даже самого бедного из своих клиентов. Его также уважали во всаднических кругах и искали дружбы с ним, потому что в основе всех деловых предприятий Рима лежал капитал Красса. В ту пору все жюри были тройственные: на треть они состояли из сенаторов, на треть – из всадников, принадлежавших к восемнадцати старшим центуриям, и на треть – из всадников младших центурий, tribuni aerarii. Поэтому Красс имел огромное влияние по меньшей мере на две трети любого жюри, и это влияние распространялось на тех сенаторов, которые заняли у него деньги. Все вышесказанное означало, что Красс не нуждался в подкупе жюри, чтобы обеспечить желаемый приговор. Жюри было настроено вынести правильный вердикт. С точки зрения Красса, разумеется.

Защита Катилины была проста. Да, он действительно отрубил голову своего шурина Марка Мария Гратидиана. Он не отрицает этого, потому что не может этого отрицать. Но в то время Катилина являлся одним из легатов Суллы и действовал по приказу Суллы. А Сулла хотел выстрелить головой Марка Гратидиана в сторону Пренесты, дабы убедить Мария-младшего в том, что самонадеянному юнцу не удастся дольше бросать вызов Сулле.

Цезарь председательствовал в суде, он терпеливо слушал речи обвинителя Луция Лукцея и его команды помощников и очень скоро понял, что суд не намерен приговаривать Катилину. Вердикт – ABSOLVO – большинством голосов. И даже Катон потом не смог найти убедительного доказательства, что Красс подкупил жюри.

– Я же говорил тебе, – напомнил Цезарь Катону.

– Это еще не конец! – рявкнул Катон и торжественно удалился.

Было выдвинуто семь кандидатур на должность консула, когда регистрацию прекратили. Картина вырисовывалась любопытная. Поскольку Катилина был оправдан, его зарегистрировали. А это означало, что к нему надлежало относиться как к претенденту на один из двух консульских постов. Как и говорил Катон, Луций Сергий Катилина был очень знатного происхождения. Он по-прежнему был обворожителен и обладал даром убеждения. Некогда перед ним не устояла весталка Фабия. Теперь настал черед избирателей. Катилина имел немало сторонников. Возможно, среди них и нашлось бы чересчур много людей, оказавшихся в рискованном финансовом положении, близком к банкротству, однако это отнюдь не умаляло его влияния. Кроме того, теперь все знали, что его поддерживает Марк Красс, а Марк Красс управлял очень многими выборщиками из первого класса.

Другим кандидатом оказался муж Сервилии – Силан. К сожалению, его здоровье оставляло желать лучшего. Будь он здоров и энергичен, он легко набрал бы нужное количество голосов. Но все помнили о судьбе Квинта Марция Рекса, оставшегося единственным консулом из-за смерти своего младшего коллеги, а потом и консула-суффекта. По внешнему виду Силана нельзя было уверенно сказать, что он благополучно протянет этот год, и никто не считал, что разумно отдавать всю власть одному Катилине, без коллеги. И даже поддержка Красса не играла тут решающей роли.

Еще одним был отвратительный Гай Антоний Гибрида, которого Цезарь безуспешно пытался осудить за пытки, нанесение увечий и убийство греческих граждан во время войн Суллы с Грецией. Гибрида избежал справедливого возмездия. Общественное мнение в Риме вынудило его уехать в добровольную ссылку на остров Кефалления. Порывшись там в древних курганах, он стал обладателем сказочного богатства, так что, когда он вернулся в Рим и узнал, что его изгнали из сената, он попросту начал все сначала. Прежде всего он вновь вошел в сенат, став плебейским трибуном. На следующий год с помощью взяток получил должность претора, горячо поддержанный амбициозным и способным «новым человеком» Цицероном, у которого имелась причина быть ему благодарным. Бедный Цицерон оказался в безвыходном финансовом положении из-за своей страсти к собиранию греческих статуй. Гибрида попросту одолжил ему денег, чтобы тот мог выпутаться. С тех пор Цицерон всегда брал его сторону. И сейчас знаменитый оратор усердно поддерживал Гибриду, поскольку Цицерон и Гибрида намеревались баллотироваться на консульские посты вместе. Цицерон внесет в их союз респектабельность, а Гибрида – деньги.

Человеком, который мог оказаться серьезным соперником Катилины, был, без сомнения, Марк Туллий Цицерон. Но у Цицерона не было знатных предков. Он был homo novus, «новый человек». Знание законов и ораторское искусство позволили ему подняться по cursus honorum, но большинство центурий первого класса, как и boni, считали Цицерона самонадеянным селянином. Консулами, безусловно, должны становиться исключительно римляне – и обязательно из знатных семей. Все, разумеется, знали, что Цицерон – честный и очень способный человек (равно как и то, что Катилина – весьма темная личность). И все равно в Риме полагали, что аристократ Катилина более достоин консульского звания, нежели выскочка Цицерон.

После оправдания Катилины Катон посовещался с Бибулом и Агенобарбом, который был квестором два года назад. Все трое заседали теперь в сенате – иными словами, пустили корни в ультраконсервативном лагере boni.

– Мы не можем допустить, чтобы Катилина стал консулом! – пронзительно кричал Катон. – Он соблазнил ненасытного Марка Красса, чтобы тот поддержал его!

– Согласен, – спокойно проговорил Бибул. – Вместе они разрушат устои mos maiorum. В сенат набьется полно галлов, а Рим приобретет на свою голову еще одну провинцию.

– Что нам делать? – спросил Агенобарб, молодой человек, более известный своим темпераментом, чем интеллектом.

– Мы поговорим с Катулом и Гортензием, – предложил Бибул, – и разработаем способ отвлечь первый класс от пагубной идеи сделать Катилину консулом. – Он прокашлялся. – Советую отправить на переговоры Катона.

– Я отказываюсь быть переговорщиком! – выкрикнул Катон.

– Да, я знаю это, – терпеливо проговорил Бибул, – но факт остается фактом: со времени Великой казначейской войны для большинства римлян ты стал легендой. Ты можешь быть самым младшим из нас, но ты и самый уважаемый. Катул и Гортензий хорошо знают это. Поэтому держать речь будешь ты.

– Это должен быть ты, – недовольно пробормотал Катон.

– Мы, boni, против тех, кто возносит себя над равными себе по положению, а я – boni, Марк. Любой, кто в данный момент подходит на эту роль лучше остальных, должен вести переговоры. Сегодня это ты.

– Чего я не понимаю, – сказал Агенобарб, – так это почему мы вообще должны искать встречи. Катул – наш предводитель, он и должен нас собирать.

– Он сейчас сам не свой, – объяснил Бибул. – Когда Цезарь унизил его в сенате своей выходкой с «боевым тараном», Катул утратил влияние. – Холодный, ясный взгляд перешел на Катона. – Да и ты вел себя с ним не слишком тактично, Марк, когда Вибия судили за мошенничество. С Цезарем все ясно, он соперник. Но любой предводитель очень много теряет, когда его порицают собственные приверженцы.

– Он не должен был говорить того, что сказал мне!

Бибул вздохнул:

– Иногда, Катон, от тебя больше вреда, чем пользы!

Катон написал записку, приглашавшую Катула на разговор, и поставил свою печать. Приятно удивленный Катул прихватил с собой своего шурина-зятя Гортензия (Катул был женат на Гортензии, сестре Гортензия, а Гортензий был женат на сестре Катула Лутации). То, что Катон искал его помощи, пролило бальзам на его раненую гордость.

– Согласен, нельзя допустить, чтобы Катилина стал консулом, – сурово подтвердил он. – Его сделка с Марком Крассом теперь известна всем, ибо ни один человек не в силах противостоять искушению похвастать удачей. На этой стадии он был убежден, что не может проиграть. Я много думал о проблеме и пришел к выводу, что мы должны использовать хвастовство Катилины о его союзе с Марком Крассом. Немало всадников ценит Красса – но лишь потому, что существуют границы его влияния. Думаю, значительное число всадников не захочет усиления влияния Красса благодаря притоку клиентов из-за Пада и египетским деньгам. Другое дело, если бы они поверили в то, что Красс поделит с ними Египет. Но к счастью, всем известно, что Красс не поделится. Хотя формально Египет будет принадлежать Риму, фактически он станет личным царством Марка Лициния Красса. Царством, которое он тотчас начнет обирать до нитки.

– Беда в том, – заговорил Квинт Гортензий, – что все остальные ужасно непривлекательны. Силан – да, если бы он был здоров. Но он болен. Кроме того, из-за своего недуга он отказался принять провинцию, когда закончился срок его преторства, и это произведет плохое впечатление на выборщиков. А некоторые из кандидатов – Минуций Терм, например, – безнадежны.

– Еще имеется Антоний Гибрида, – напомнил Агенобарб.

Бибул скривил рот:

– Предположим, мы согласимся на Гибриду. Пусть он скверный человек, но так монументально инертен, что никакого вреда Риму принести не сможет. Однако в таком случае нам придется согласиться и на самоуверенного прыща Цицерона.

Наступившее угрюмое молчание нарушил Катул.

– Которая из двух неприятных кандидатур предпочтительнее? – медленно проговорил он. – Хотим ли мы, boni, чтобы нами командовал Катилина с Крассом, победоносно дергающим его за ниточки? Или нам больше по душе низкорожденный хвастун Цицерон?

– Цицерон, – сказал Гортензий.

– Цицерон, – сказал Бибул.

– Цицерон, – сказал Агенобарб.

– Цицерон, – очень неохотно согласился Катон.

– Превосходно, – подытожил Катул. – Пусть будет Цицерон. О боги, мне с моим слабым желудком трудно придется в сенате в будущем году! Выскочка – «новый человек» – один из консулов Рима! Фу! Меня заранее тошнит!

– Тогда предлагаю, – проговорил Гортензий с унылым видом, – перед собраниями сената в следующем году существенно ограничивать себя в пище.

Группа разошлась, чтобы приняться за дело. В течение месяца они действительно неплохо поработали. Катул с сожалением отметил, что Катон, едва достигнув тридцати лет, сделался самым влиятельным среди них. Великая казначейская война и возвращение в государственные закрома проскрипционных наград произвели огромное впечатление на первый класс, который больше всего пострадал от проскрипций Суллы. Катон был героем всаднического сословия. И уж если Катон посоветовал голосовать за Цицерона и Гибриду, за них будут голосовать все всадники первых восемнадцати центурий!

В результате консулами стали Марк Туллий Цицерон – старший консул, и Гай Антоний Гибрида – его младший коллега. Цицерон ликовал, так и не поняв, что обязан своей победой обстоятельствам, не имеющим ничего общего с заслугами, честностью или влиянием. Если бы альтернативным кандидатом не был Катилина, Цицерона никогда не выбрали бы вообще. Но поскольку никто не сказал ему об этом, он расхаживал по Римскому форуму и сенату с важным видом – в счастливом изумлении, щедро сдобренном тщеславием. О, какой год! Старший консул in suo anno, гордый отец долгожданного сына и четырнадцатилетней дочери Туллии, формально помолвленной с богатым и знатным Гаем Кальпурнием Пизоном Фруги. Даже Теренция стала к нему добрее!

Когда Луций Декумий услышал, что консулы этого года Луций Цезарь и Марций Фигул предложили ликвидировать общины перекрестков, его охватила паника, потом он пришел в ярость, ужаснулся и немедленно побежал к своему патрону Цезарю.

– Это несправедливо! – гневно воскликнул он. – Разве мы совершали преступления? Мы просто занимаемся своим делом!

Это заявление озадачило Цезаря, ибо он, конечно, знал обстоятельства, приведшие к представлению нового закона.

Эти события происходили в консульство Гая Пизона три года назад, во времена плебейского трибуната человека Помпея, Гая Манилия. Сперва Авл Габиний должен был добиться специального назначения Помпея для ликвидации пиратов. Затем Гай Манилий должен был обеспечить Помпею другое специальное назначение – в войне против двух восточных царей. С одной стороны, поручение было несложным – благодаря блестящей победе Помпея над пиратами. С другой стороны, оно оказалось более трудным, чем первое, поскольку те, кто выступал против специальных назначений вообще, ясно понимали: Помпей, человек огромных способностей, может использовать это новое назначение, чтобы сделаться диктатором, когда возвратится победителем с Востока. И в лице консула Гая Пизона Манилий встретил непреклонного и вспыльчивого врага.

На первый взгляд законопроект Манилия выглядел довольно безобидным и не относящимся к сфере интересов Помпея. Он просто просил плебейское собрание распределить вольноотпущенников, граждан Рима, по тридцати пяти трибам, вместо того чтобы ограничивать их двумя городскими трибами – Субураной и Эсквилиной. Но одурачить никого не удалось. Законопроект Манилия непосредственно касался сенаторов и всадников первых классов, поскольку и те и другие были главными рабовладельцами. Они имели среди своей клиентуры множество вольноотпущенников.

Человеку, незнакомому с обычаями Рима, простительно заблуждаться, считая, что любые меры, изменяющие статус римских вольноотпущенников, в принципе ничего не меняют. Унизительную бедность римляне определяли так: неспособность иметь хотя бы одного раба. И действительно, мало находилось в Риме таких, у кого не было хотя бы одного раба. На поверхностный взгляд плебисцит по распределению вольноотпущенников по тридцати пяти трибам практически не отражался на верхушке общества. Но проблема заключалась не в этом. Огромное количество рабовладельцев в Риме владело только одним или двумя рабами. Точнее, не рабами, а рабынями. По двум причинам. Во-первых, хозяин мог получать от женщины сексуальное удовольствие, а во-вторых, раб-мужчина представлял искушение для жены хозяина и, следовательно, хозяин мог сомневаться в своем отцовстве. В конце концов, для чего бедному человеку раб-мужчина? Обязанности раба касались хозяйства: стирка, снабжение водой, приготовление пищи, помощь в воспитании детей, мытье ночных горшков. Мужчины с такой работой справлялись плохо. Не важно, что человек имел несчастье родиться рабом, а не свободным. Склад ума от этого не меняется. Мужчинам нравится выполнять мужскую работу. Они презирают женские занятия, считая их тяжелыми и нудными.

Теоретически каждому рабу выплачивали peculium и содержали его. Небольшие суммы раб постепенно копил, чтобы купить себе свободу. Но на практике свободу мог дать только обеспеченный хозяин. Особенно с тех пор, как при освобождении от рабства приходилось платить пятипроцентный налог. В результате основную массу рабынь в Риме не освобождали до тех пор, пока они приносили пользу (а те, боясь нищеты, умудрялись оставаться полезными даже в старости). Рабы не могли позволить себе вступать в погребальное общество, где уплаченные взносы давали право после смерти на похоронную процессию и пристойное погребение. Их тела бросали в известковые ямы, даже не обозначив место могилы надписью о том, что такой-то человек когда-то жил на земле.

Только римляне с относительно высоким доходом и большим количеством домочадцев, которых необходимо обслуживать, имели много рабов. Чем выше социальный и экономический статус римлянина, тем больше у него рабов – и тем вероятнее, что среди этих рабов будут мужчины. В таких-то домах и было принято освобождать рабов. Служба ограничивалась десятью-пятнадцатью годами, после чего он (обычно это был именно он, а не она) становился вольноотпущенником и занимал свое место среди клиентов бывшего хозяина. Вольноотпущенник носил фригийский колпак – шапку свободы – и становился гражданином Рима. Если у него имелись жена и дети, они тоже освобождались.

Однако голос его значения почти не имел. И только время от времени случалось так, что у подобного человека набиралось достаточно денег, чтобы купить себе членство в одной из сельских триб. Бывало также, что по экономическим показателям он зачислялся в какой-нибудь класс в центуриях. И тем не менее огромное большинство вольноотпущенников оставалось в городских трибах Субурана и Эсквилина – самых многочисленных в Риме. Их многочисленность роли не играла, поскольку все трибы имели только по одному голосу в трибутном собрании. Следовательно, голос одного вольноотпущенника не мог влиять на результат голосования всего собрания.

Поэтому предложенный законопроект Гая Манилия имел огромное значение. Если бы вольноотпущенники Рима были распределены по тридцати пяти трибам, они получили бы возможность серьезно влиять на результаты трибутных выборов и законодательство. И это – несмотря на тот факт, что они не составляли большинство граждан Рима. Будущая опасность заключалась в том, что вольноотпущенники жили в городе. И вот, предположим, начинается голосование. Вольноотпущенники, голосуя в сельских трибах, превосходили бы численностью свободнорожденных граждан, принадлежащих к этим же трибам, потому что далеко не все свободнорожденные граждане из сельской местности находятся в Риме во время голосования. Конечно, летом многие селяне бывают в Риме. И все же такое положение дел сулило бы серьезную опасность для законодательства. Законы издаются в любое время года, но особенно активным этот процесс бывает в декабре, январе и феврале. И как раз в месяцы кульминации законотворчества новых плебейских трибунов сельские граждане не бывают в Риме.

Законопроект Манилия с треском провалился. Вольноотпущенники остались в составе двух гигантских городских триб. Неприятность для таких людей, как Луций Декумий, заключалась в том, что Манилий привлекал вольноотпущенников Рима, чтобы те поддержали его законопроект. А где собирались вольноотпущенники? В общинах перекрестков, поскольку именно такие таверны являлись местами отдыха рабов и вольноотпущенников, римских простолюдинов, где они могли повеселиться, выпить и свободно пообщаться друг с другом. Манилий ходил из одной общины в другую, везде рассказывал о том, сколь хорош его законопроект, убеждая слушателей отправиться на Форум и поддержать его. Зная, что их голоса не имеют никакой силы, многие вольноотпущенники все-таки решили помочь Манилию. Но когда сенат и всадники старших восемнадцати центурий увидели, как эти массы вольноотпущенников спускаются на Форум, они углядели в этом только одно – опасность. Любые собрания вольноотпущенников должны быть объявлены вне закона. Общины перекрестков следует ликвидировать.

Перекрестки были излюбленными местами духов, их требовалось охранять от злых сил. Там собирались лары, а лары – это мириады божеств, которые населяют подземный мир. Поэтому каждый перекресток имел алтарь ларов. Ежегодно в первых числах января проходил праздник под названием Компиталии – он посвящался задабриванию ларов, покровителей перекрестков. В ночь перед Компиталиями каждый свободный житель квартала, выходящего на перекресток, вывешивал куколку из шерсти, а каждый раб – шерстяной шар. Алтари в Риме были так обильно увешаны куколками и шарами, что одной из обязанностей общин перекрестков стало изготовление дополнительных креплений. У кукол имелась голова – подобно тому как свободный человек имел голову, сосчитанную цензором. У шаров не было головы – рабов цензоры не считали. Но рабы были важной частью празднеств. Как и во время Сатурналий, они праздновали наравне со свободными мужчинами и женщинами Рима. Именно они (на время праздника с них снимали знаки, указывающие на их рабское состояние) приносили ларам в жертву откормленную свинью. И все это происходило под наблюдением общин перекрестков и городского претора, их инспектора.

Таким образом, община перекрестка представляла собой религиозное братство. Каждая имела своего начальника, vilicus, и ее члены регулярно собирались в помещении, за которое не взималась арендная плата, недалеко от перекрестка и алтаря. Они содержали алтарь и перекресток в порядке, чтобы те не привлекали злых духов. Многие перекрестки не имели алтаря, поскольку алтари возводились только на пересечениях главных улиц.

Одна такая община располагалась на углу инсулы Аврелии, в первом этаже. Квартальным начальником в ней был Луций Декумий. Пока Аврелия, поселившись в этой инсуле, не заключила с Луцием Декумием договор, он занимался очень выгодным делом: обеспечивал защиту владельцам лавок и мастерских в его квартале. Естественно, за деньги. Когда Аврелия убедила Луция Декумия, что не потерпит вымогательств у себя под боком, он решил проблему, перенеся свое доходное занятие на Священную дорогу и улицу Фабрициев, где местные общины такими делами не занимались. Хотя его ценз был не выше четвертого класса и он входил в трибу Субурана, Луций Декумий определенно являлся силой, с которой следовало считаться.

В союзе со своими товарищами, другими квартальными начальниками, он успешно противостоял попытке Гая Пизона закрыть все общины. Что с того, что Манилий пытался их использовать? В конце концов Гай Пизон и boni были вынуждены искать другую жертву. И они выбрали самого Манилия. Тому удалось, правда, оправдаться в суде за вымогательство. Однако затем он был обвинен в измене и выслан навсегда. Его имущество было конфисковано – до последнего сестерция.

Однако угроза общинам не исчезла после окончания срока консульства Гая Пизона. Сенат и всадники первых восемнадцати центурий вбили себе в головы, что в бесплатных помещениях таких общин под прикрытием религии собирались политические заговорщики и инакомыслящие. Теперь за них взялись Луций Цезарь и Марций Фигул.

Что и послужило причиной появления разъяренного Луция Декумия в комнатах Цезаря на улице Патрициев.

– Это несправедливо! – повторил он.

– Я знаю, отец, – вздохнул Цезарь.

– Что ты будешь делать с этим? – строго спросил старик.

– Естественно, попытаюсь помочь. Однако сомневаюсь, что это в моих силах. Я знал, что ты придешь ко мне, поэтому уже поговорил с моим кузеном Луцием, но выяснил только, что он и Марций Фигул не отступят. Они намерены объявить вне закона все общины, братства и клубы в Риме. За очень немногими исключениями.

– И кто исключен из общего правила? – осведомился Луций Декумий, стиснув зубы.

– Религиозные братства, например евреи. Похоронные конторы. Коллегии государственных служащих. Торговые гильдии. Вот и все.

– Но ведь наша община религиозная!

– Как говорит мой кузен Луций Цезарь, недостаточно религиозная. Евреи не пьют и не сплетничают в синагогах, а салии, луперки, арвальские братья и прочие вообще редко встречаются. Общины перекрестков имеют помещения, где может собираться кто угодно, включая рабов и вольноотпущенников. Это делает их потенциально очень опасными. Так говорят.

– Так кто же будет заботиться о ларах и алтарях?

– Городской претор и эдилы.

– Они и без того заняты!

– Согласен, отец, конечно согласен, – проговорил Цезарь. – Я даже пытался высказать это кузену, но он и слушать не хочет.

– Ты не можешь нам помочь, Цезарь? Честно!

– Я буду голосовать против этого закона и попытаюсь убедить как можно больше других сделать то же самое. Странно, некоторые boni тоже выступают против этого закона. Для них важно то обстоятельство, что общины перекрестков – очень древняя традиция, поэтому ликвидировать их – значит оскорбить mos maiorum. Катон кричит об этом во всю глотку. Однако закон пройдет, отец.

– Нам конец.

– Вовсе нет, – улыбнулся Цезарь.

– Я знал, что ты не позволишь закрыть нашу общину! Что плохого мы делаем?

– Ты определенно потеряешь свой официальный статус, но это просто финансовая проблема. Я предлагаю тебе поставить там стойку с горшками и плошками и назвать общину таверной. А ты будешь ее хозяином.

– Я не могу этого сделать, Цезарь. Старый Росций, сосед, вмиг пожалуется городскому претору – мы покупаем у него вино еще с тех пор, как я был мальчишкой.

– Тогда предложи Росцию концессию. Если ты закроешься, отец, он понесет большие убытки.

– Могут ли так сделать все общины?

– По всему Риму?

– Да.

– Не вижу, почему бы нет. Однако твоя община богата – благодаря определенной деятельности, не буду говорить какой. Консулы убеждены, что общины будут вынуждены закрыться, поскольку им придется платить арендную плату за первый этаж. Как ты будешь платить моей матери, отец. Она деловая женщина и настоит на этом. Ты мог бы получить небольшую скидку, но другие? – Цезарь пожал плечами. – Сомневаюсь, что количество выпитого вина покроет расходы.

Сдвинув брови, Луций Декумий погрузился в раздумья.

– Знают ли консулы, чем мы занимаемся, чтобы выжить, Цезарь?

– Если я им не сказал – а я не сказал! – тогда вряд ли найдется человек, который откроет им глаза.

– В таком случае нет проблем! – радостно воскликнул Луций Декумий. – Большинство из нас занимается таким же доходным делом. И мы будем продолжать заботиться о перекрестках. Не можем же мы позволить, чтобы лары гневались? Я созову собрание квартальных начальников – мы их надуем, Павлин!

– Вот это я понимаю, отец!

И сияющий Луций Декумий ушел.

Осень в том году принесла проливные дожди в Апеннины, и Тибр залил долины на двести миль. Уже несколько поколений Рим не знал такого. Только семь холмов выглядывали из воды. Римский форум, Велабр, Большой цирк, Бычий форум и овощной рынок, вся Священная дорога до Сервиевой стены и мастерских на улице Фабрициев ушли под воду. Из сточных труб выплеснулось все содержимое, здания с непрочными фундаментами рушились. Редко заселенные Квиринал, Виминал и Авентин стали лагерями для беженцев. Всех мучил кашель. Чудесным образом уцелел невероятно древний Деревянный мост. Вероятно, потому, что располагался ниже всех по течению. А вот каменный Фабрициев мост, соединяющий Тибрский остров и Фламиниев цирк, рухнул. Поскольку это случилось в конце года и уже поздно было выставлять свою кандидатуру на должность плебейского трибуна, Луций Фабриций, который был подающим надежды членом семьи, объявил, что будет баллотироваться в следующем году. Забота о мостах и дорогах, ведущих к Риму, лежала на плебейских трибунах, и Фабриций не собирался позволить кому-то другому восстанавливать то, что считалось гордостью его семьи. Это был Фабрициев мост, и таковым он останется.

Цезарь получил письмо от Гнея Помпея Магна, завоевателя Востока.

Ну, Цезарь, вот это кампания! Оба царя разгромлены, и теперь все хорошо. Я не могу понять, зачем Лукуллу понадобилось на них так много времени. Заметь, он не мог контролировать войска, а теперь ко мне перешли все, кто служил у него, и никто даже не пикнет. Кстати, Марк Силий передает тебе привет. Хороший человек.

Какое странное место этот Понт. Теперь я понимаю, почему царю Митридату приходилось использовать в своей армии наемников и северян. Некоторые понтийцы настолько примитивны, что живут на деревьях. Они еще гонят отвратительное пойло из прутьев. Но как они умудряются пить это и оставаться живыми, я не знаю. Несколько моих солдат шли по лесу в Восточном Понте и нашли большие чаны этого пойла прямо на земле. Ты же знаешь солдат! Они все выпили, повеселились, а потом умерли.

Трофеи невероятные. Я, конечно, взял все эти так называемые неприступные цитадели, которые он построил по всей Малой Армении и Восточному Понту. Это легко было сделать. О, ты же можешь не знать, кого я имею в виду под словом «он». Митридат. Да, и в каждой цитадели – а их было семьдесят с лишним! – спрятана казна, и казна немалая. Понадобятся годы, чтобы увезти все в Рим. У меня целая армия чиновников, делающих описи. Я считаю, что удвою римскую казну. Отныне доход Рима от дани будет тоже удвоен.

Митридату я навязал сражение. Назначил ему для встречи одно местечко в Понте, которое я переименовал в Никополь – уже есть город Помпейополь, – и разгромил его. Он убежал в Синорию, где украл шесть тысяч талантов золота и бросился вниз по Евфрату в поисках Тиграна. Тому тоже не сладко! Пока я возился с Митридатом, парфянский царь Фраат вторгся в Армению и фактически осадил Артаксату. Тигран снял осаду, и парфяне ушли домой. Но и Тиграну настал конец. Он уже не смог мне противиться, скажу я тебе! Он запросил сепаратного мира и обещал, что не впустит Митридата в Армению. Поэтому Митридат двинулся на север, в Киммерию. Он не знал, что я встречался с его сыном по имени Махар, которого он посадил в Киммерию сатрапом.

Во всяком случае, я оставил Тиграна в Армении как данника Рима и забрал у него все земли западнее Евфрата вместе с Софеной и Гордиеной. Заставил его заплатить мне те шесть тысяч талантов золота, которые украл Митридат, и потребовал еще по двести сорок сестерциев за каждого моего убитого солдата.

Беспокоился ли я о Митридате? Ответ – нет. Митридату далеко за шестьдесят, Цезарь. Тактика Фабия Медлителя. Я просто позволил старичку удрать, считая, что теперь он не представляет опасности. Но Махара я не упустил. Пока Митридат уносил ноги, я просто шел. В этом вини Варрона, который не силен на марше, что неудивительно. Он выбился из сил и мечтал сполоснуть ноги в Каспийском море. И я подумал: а почему бы и нет? И мы пошли на северо-восток.

Мало трофеев и масса змей, огромные злые пауки, гигантские скорпионы. Смешно: наши солдаты бесстрашно сражаются со всевозможными врагами-людьми, а потом орут, как бабы, увидев ползучего гада. Они прислали ко мне делегацию, умоляя меня вернуться. Это случилось, когда Каспийское море было уже в нескольких милях. И я вернулся. Пришлось. Я тоже ору, когда вижу гадов. И Варрон – тоже. Он был счастлив сохранить свои ноги, пусть и сухими.

Ты, вероятно, знаешь, что Митридат умер, но я расскажу тебе, как это произошло. Он пришел в Пантикапей на Киммерийском Боспоре и стал набирать другую армию. Он привел с собой много своих дочерей, чтобы привлечь скифских рекрутов, – предлагал их скифским царям и царевичам в жены.

Ты должен оценить настойчивость старика, Цезарь. Знаешь, что он придумал? Собрать четверть миллиона воинов и идти на Италию и Рим! Он собирался обогнуть верхний край Эвксинского моря и через земли роксоланов выйти к устью Данубия. Затем он планировал двинуться вверх по Данубию, забирая в свою армию все племена, что встретятся по пути, – даков, бессов, дарданов. Я слышал, Буребиста у даков очень умен. Митридат собирался форсировать реки Драв и Сав и вломиться в Италию через Карнийские Альпы!

О, я забыл сказать: явившись в Пантикапей, он заставил Махара покончить с собой. Своего собственного сына! Никогда я не пойму этих восточных царей! Пока он был занят вербовкой армии, Фанагория (город на другой стороне Боспора) восстала. Мятеж возглавил другой его сын, Фарнак. Я тоже ему писал. Конечно, Митридат подавил восстание. Но он допустил одну грубую ошибку. Он простил Фарнака. Видимо, у него иссякал запас сыновей. Фарнак отплатил ему, опять собрав мятежников и напав на крепость в Пантикапее. Это был конец, и Митридат понял это. Он приказал убить тех дочерей, которые оставались у него непристроенными, и нескольких жен и наложниц. И даже пару сыновей, которые были еще детьми. Затем он принял огромную дозу яда. Но яд не подействовал. Он многие годы приучал себя к ядам, чтобы выработать невосприимчивость к ним. Боялся, что его отравят. Один галл из его охраны заколол старика мечом. Я похоронил его в Синопе.

А тем временем я дошел до Сирии – и теперь Рим может ее наследовать. Нет больше сирийских царей. Я уже устал от восточных монархов. Сирия станет римской провинцией. Намного безопаснее. Мне также понравилась идея поставить у Евфрата добрые римские войска – пусть парфяне задумаются. Кроме того, я уладил спор между греками и арабами, которых Тигран переселил из их родных мест. Думаю, арабы будут теперь ручными. Поэтому некоторых из них я отослал обратно в пустыню. Но это для их же пользы. Царем скенитов является Абгар. Я слышал, он сделал невыносимой жизнь Публия Клодия в Антиохии и Клодий смылся оттуда. Хотя что именно сделал Абгар, я так и не выяснил. Вождем другого племени я сделал кого-то с ужасным именем Сампсикерам. Интересно этим заниматься, Цезарь. Доставляет большое удовлетворение. Здесь люди очень непрактичны. Они без конца пререкаются, ссорятся. Глупо. Такая богатая местность. Можно подумать, что они научатся ладить, но – нет. Но я не могу пожаловаться. Гней Помпей из Пицена имеет в своей клиентуре царей! Скажу тебе, что я все-таки заработал прозвание Магн.

Но хуже всего обстоит дело с евреями. Очень странный народ. Они вели себя крайне разумно, пока пару лет назад не умерла старая царица Александра. Она оставила двоих сыновей, которые теперь грызутся за престол. Их распря осложняется тем, что религия для них не менее важна, чем государство. Поэтому один сын должен быть верховным жрецом, как я догадываюсь. Другой станет царем евреев. Но верховный жрец Гиркан считает, что хорошо бы соединить эти две должности. У них получилось что-то вроде маленькой войны, и Гиркана победил брат Аристобул. Затем появляется идумейский царевич по имени Антипатр, который нашептал что-то Гиркану и убедил его стать союзником царя набатеев Ареты. Сделка заключалась в том, что Гиркан передаст Арете двенадцать арабских городов, которыми управляли евреи. Затем они осадили Аристобула в Иерусалиме, как они называют Гиеросолиму.

Я послал моего квестора, молодого Скавра, разобраться, в чем там дело. Он объявил правым Аристобула, а Арете приказал вернуться в Набатею. Аристобул поймал его в ловушку в Папироне или где-то там еще, и Арета проиграл. Я прибыл в Антиохию и узнал, что Аристобул стал царем евреев и Скавр не понимает, что делать. Я получаю подношения от обеих сторон. Ты должен увидеть подарок, который прислал мне Аристобул. Да ты увидишь его на моем триумфе. Волшебная вещь, Цезарь. Виноград, сделанный из чистого золота, с золотыми гроздьями по всей лозе.

Я приказал обеим партиям встретить меня следующей весной в Дамаске. Я считаю, что в Дамаске очень хороший климат, так что собираюсь провести зиму здесь и закончить разбирать ссору между Тиграном и царем парфян. Сначала я хочу встретиться с идумеянином Антипатром. Вроде бы умный человек. Вероятно, обрезанный. Семиты почти все обрезаны. Странный обычай. Я дорожу моей крайней плотью – и буквально, и метафорически. Вот! Все получилось очень хорошо. Это потому, что со мной Варрон, а также Леней и Феофан Митиленский. Я слышал, Лукулл шумно радуется, что привез в Италию сказочный плод под названием вишня. А я привезу все сорта растений, включая нежный и сочный сорт лимона, который я обнаружил в Мидии, – оранжевый лимон, не странно ли? Должен хорошо расти в Италии, любит сухое лето, плодоносит зимой.

Ну, хватит болтать. Время перейти к делу и рассказать, почему я пишу тебе. Ты очень проницательный и умный парень, Цезарь, и я заметил, что ты всегда поддерживаешь меня в сенате, и всегда удачно. Никто больше не поддержал меня, когда дело касалось пиратов. Я думаю, я пробуду на Востоке еще года два. Но должен быть дома к тому времени, когда у тебя закончится срок преторства, если ты собираешься воспользоваться законом Суллы, позволяющим патрициям баллотироваться на два года раньше плебеев.

Но пока я не вернусь домой, я намерен иметь в моем римском лагере хотя бы одного плебейского трибуна. В следующем году это будет Тит Лабиен. Я знаю, что ты знаком с ним, десять или двенадцать лет назад вы оба были в штабе Ватии Исаврийского в Киликии. Он очень хороший человек, он из Кингула в северо-западном Пицене – это как раз в середине моих земель. И умный. Он сказал мне, что вы двое хорошо ладили. Я знаю, что ты не будешь магистратом, но, может быть, ты сможешь иногда протянуть руку помощи Титу Лабиену. А если он может оказаться тебе полезным – распоряжайся. Все это я ему уже сказал. Через год – полагаю, в год твоего преторства – моим человеком будет младший брат Муции, Метелл Непот. Я должен вернуться домой как раз после окончания его срока.

Цезарь, понаблюдай за моими. Ты ведь далеко пойдешь, даже несмотря на то, что я не оставил тебе незавоеванных земель, которые ты мог бы захватить для Рима! Я не забыл, что это ты научил меня, как стать консулом, не беспокоя старика Филиппа, которому пришлось бы платить большие деньги.

Твой друг из Митилены, Авл Габиний, шлет тебе привет.

Да, думаю, что еще могу тебе сказать и это. Пожалуйста, сделай все возможное, чтобы я получил земли для моих солдат. Для Лабиена еще слишком рано поднимать этот вопрос, так что им займется Непот. Я отсылаю его домой, чтобы он прибыл в Рим до будущих выборов. Жаль, что ты не можешь быть консулом, когда начнется драка за мои земли. Рановато для тебя. Но эта драка может затянуться до твоего избрания. И тогда ты сможешь оказать реальную помощь. Ведь вопрос о земле – непростой.

Цезарь положил это длинное письмо, подпер рукой подбородок и задумался. Он с удовольствием прочитал убогую прозу Помпея и все его непроизвольные отступления. Помпей писал так, как говорил, создавалось впечатление, словно он сам присутствовал в комнате. Это письмо очень отличалось от стилистически безупречных донесений сенату, которые за Помпея строчил Варрон.

При их первой встрече в тот памятный день, когда пиценский толстосум явился в дом тети Юлии просить руки Муции Терции, Помпей Цезарю не понравился. Их отношения, вероятно, никогда не станут теплыми. Но годы смягчили Цезаря. Он понял, что теперь испытывает к Помпею скорее симпатию, нежели антипатию. Да, конечно, достойны сожаления его тщеславие и невоспитанность, его открытое пренебрежение законом. Тем не менее Помпей – чрезвычайно одаренный человек. Он и раньше редко ошибался, а чем старше становится, тем правильнее действует. Конечно, Красс ненавидит его, в этом заключается трудность. И Цезарю приходится как-то лавировать между ними.

Тит Лабиен. Жестокий варвар. Высокий, мускулистый, курчавый, нос крючком, цепкий взгляд черных глаз. Отличный наездник. Вопрос о том, кем же был его дальний предок, сбивал с толку всех римлян, не только Цезаря. Слышали даже, как Помпей рассказывал, будто Мормолика выкрала новорожденного ребенка из колыбели и заменила его одним из своих детей, чтобы демоненка воспитали как наследника Тита Лабиена. Лабиен сообщил Помпею, как хорошо он ладил с Цезарем в те давние дни. Интересно, что он рассказал об этом. Впрочем, это было правдой. Два прирожденных наездника, они часто ездили верхом в окрестностях Тарса и вели бесконечные беседы о тактике кавалерии в бою. Но Цезарь не чувствовал к нему расположения, несмотря на неоспоримый ум этого человека. Лабиена можно было использовать, но доверять ему – никогда.

Цезарь хорошо понимал, почему Помпей беспокоился о судьбе Лабиена. Настолько беспокоился, что даже внес Цезаря в список своих сторонников. Новая коллегия трибунов представляла собой странную смесь независимых индивидуумов. Вероятно, каждый начнет тянуть в свою сторону и накладывать вето на решения остальных. Хотя в одном отношении Помпей ошибался. Если бы Цезарь подбирал ручных плебейских трибунов для Помпея, то Лабиена он оставил бы на тот год, когда Помпей поднимет вопрос о земле для своих солдат. Метелл Непот – слишком Цецилий, в нем нет необходимого стального стержня. Вряд ли он справится с вопросом о солдатской земле. А вот вспыльчивый пиценец – пусть без предков, без состояния – добился бы больших результатов в подобном деле.

Муция Терция. Вдова Мария-младшего, жена Помпея Великого, мать детей Помпея, мальчика, девочки и еще мальчика. Почему Цезарь до сих пор не соблазнил ее? Вероятно, потому, что он все еще относился к ней так, как к жене Бибула, Домиции. Перспектива наставить рога Помпею была так соблазнительна, что он все время откладывал это событие. Домиция (кузина зятя Катона, Агенобарба) была уже пройденным этапом, хотя Бибул еще не знал об этом. Но узнает! Вот забавно! Только… действительно ли хотел Цезарь подложить свинью Помпею? Цезарь понимал, что тот никогда ему не простит подобного предательства. Помпей может понадобиться Цезарю, как и он может понадобиться Помпею. Жаль. Из всех женщин, попавших в его список, Цезарь больше всех думал о Муции Терции. И то, что он нравится ей, он знал уже много лет. Сейчас… стоит ли? Вероятно, нет. Вероятно, нет. С большим сожалением Цезарь мысленно вычеркнул имя Муции Терции из своего списка.

И оказалось, что хорошо сделал. Когда год уже подходил к концу, Лабиен возвратился из своих поместий в Пицене и переехал в очень скромный дом, который недавно купил на Палатине. И на следующий же день кинулся к Цезарю – достаточно поздно, чтобы кто-нибудь оставшийся в квартире Аврелии мог вообразить, будто он – клиент Цезаря.

– Давай не будем разговаривать здесь, Тит Лабиен, – предложил Цезарь и повел его обратно к выходу. – У меня есть своя квартирка на этой же улице.

– А здесь неплохо, – похвалил Лабиен, усаживаясь в удобное кресло рядом со столиком, где стояло разбавленное водой вино.

– Намного тише, – ответил Цезарь, сидя в другом кресле.

Стола между ними не было. Цезарь не хотел, чтобы создалось впечатление, будто они ведут чисто деловой разговор.

– Интересно, – заметил Цезарь, отпив воды, – почему Помпей не подождал с твоим выдвижением еще год?

– Потому что не ожидал, что так долго пробудет на Востоке, – пояснил Лабиен. – Он думал, что вернется домой к следующей весне, но потом решил, что не может покинуть Сирию до тех пор, пока не решен вопрос с евреями. Разве он не сообщил тебе об этом в письме?

Значит, Лабиену известно о письме! Цезарь усмехнулся:

– Ты знаешь его по крайней мере так же хорошо, как я, Лабиен. Он просил меня оказать тебе всемерную поддержку. И писал о трудностях с евреями. А вот чего он не сообщил – что планировал вернуться раньше.

Черные глаза блеснули, но не от смеха. Лабиен не понимал шуток.

– Так вот в чем дело! Значит, вместо блестящего плебейского трибуната мне предстоит добиваться разрешения для Магна носить полные триумфальные регалии на играх.

– С киноварью на лице или без нее?

Это вызвало короткий смех.

– Ты же знаешь Магна, Цезарь! Он не измажет лица даже на собственном триумфе!

Постепенно Цезарь начинал лучше понимать ситуацию.

– Ты – клиент Магна? – спросил он.

– О да. Кто в Пицене не его клиент?

– Но все-таки ты не пошел с ним на Восток.

– Он не взял с собой Афрания и Петрея, когда отправлялся очищать моря от пиратов. Но прихватил их, уходя воевать с царями. И еще Лоллия Паликана и Авла Габиния. Заметь, у меня нет сенаторского ценза, поэтому я не мог баллотироваться на должность квестора. Единственный путь в сенат для бедного человека – стать плебейским трибуном, а потом попытаться накопить достаточно денег, чтобы новые цензоры позволили ему остаться в сенате, – резко проговорил Лабиен.

– Я всегда думал, что Магн очень щедр. Разве он не предлагал тебе помощь?

– Он бережет свою щедрость для тех, кто может помочь ему в чем-либо по-крупному. Сначала он и мне обещал помощь.

– Но теперь, когда триумфальные регалии – это все, что ему нужно от трибуната, его обещания превратились в пустые слова.

– Именно.

Цезарь вздохнул, вытянул ноги.

– Я так понимаю, – сказал он, – что ты хочешь остаться в памяти Рима и после того, как твой год в коллегии трибунов закончится.

– Да, это так.

– Прошло много времени с тех пор, как мы оба были младшими военными трибунами у Ватии Исаврийского, и мне жаль, что минувшие годы были для тебя не самыми удачными. К сожалению, мои средства не позволяют мне давать в долг даже мелкие суммы. И я понимаю, что не могу быть твоим патроном. Однако, Тит Лабиен, через четыре года я стану консулом, а это значит, что через пять лет уеду в провинцию. Я не намерен быть ручным наместником в ручной провинции. Куда бы я ни пошел, везде найдется много дела для солдат. Мне понадобятся отличные люди на должность легатов. В частности, один легат со статусом пропретора, которому я мог бы доверять. Как в моем присутствии, так и без меня. Я помню, что у тебя есть военная жилка. Я заключу с тобой соглашение. Здесь и сейчас. Первое. Я подыщу для тебя какое-нибудь дело, пока ты будешь плебейским трибуном, и год твоего трибуната хорошо запомнят. И второе. Когда я поеду в свою провинцию проконсулом, я возьму тебя с собой как моего старшего легата со статусом пропретора, – сказал Цезарь.

Лабиен глубоко вдохнул:

– Я помню, Цезарь, что ты отличный воин. Как странно! Муция говорит, что ты заслуживаешь внимания. Она отзывается о тебе с большим уважением, чем о Магне.

– Муция?

Взгляд черных глаз оставался спокоен.

– Да, она.

– Ну-ну! Кто-нибудь знает? – спросил Цезарь.

– Никто, надеюсь.

– Разве он не запер ее в своей крепости, пока его нет? Обычно он так поступает.

– Она уже не ребенок. Если когда-нибудь вообще была ребенком, – сверкнул глазами Тит Лабиен. – Она – как я, у нее была трудная жизнь. Трудная жизнь учит. Мы находим выход.

– В следующий раз, когда ты увидишь ее, скажи ей, что я сохраню секрет, – улыбнулся Цезарь. – Если Магн узнает, от него помощи уже не жди. Так ты заинтересован в моем предложении?

– Очень заинтересован.

После ухода Лабиена Цезарь продолжал сидеть не шевелясь. У Муции Терции есть любовник, и ей не пришлось выезжать из Пицена, чтобы найти его. Какой необычный выбор! Цезарь не мог вообразить троих мужчин более разных, нежели Марий-младший, Помпей Магн и Тит Лабиен. Матрона экспериментирует. Неужели Лабиен нравится ей больше других двоих? Или он просто развлечение из-за одиночества и отсутствия выбора?

Помпею, конечно, все станет известно. Любовники могут считать, что никто не узнает, но, если они встречались в Пицене, разоблачение неизбежно. Из письма Помпея не видно, что кто-нибудь уже разболтал ему о прегрешениях жены, но это лишь вопрос времени. И тогда Тит Лабиен потеряет все, что мог дать ему Помпей. С другой стороны, очевидно, что надежды Лабиена на благосклонность Помпея уже испарились. Может быть, интрижка с Муцией Терцией и возникла у Лабиена из-за разочарования в Помпее? Весьма вероятно.

Все это едва ли имело значение. Цезарь принялся размышлять над тем, как сделать так, чтобы год трибуната Лабиена запомнился римлянам. Трудная задача, если не невозможная – в сегодняшнем климате политической апатии и скучных магистратов. Единственной вещью, способной как-то расшевелить всех, являлся страшно радикальный закон о земле, согласно которому все общественные земли Рима должны быть розданы бедным. Но это не понравится Помпею. Ему необходима земля для солдат.

Когда новые плебейские трибуны вступили в должность на десятый день декабря, разногласия среди них стали очевидными. Цецилий Руф выдвинул безрассудное предложение: разрешить скомпрометировавшим себя экс-консулам Публию Сулле и Публию Автронию в будущем баллотироваться на консульские должности. Неудивительно, что все девять его коллег наложили вето на предложение Цецилия. Такой же ожидаемой оказалась и их реакция на законопроект Лабиена, дающий право Помпею носить полные триумфальные регалии на народных играх, – данный законопроект прошел сразу.

Сюрприз преподнес Публий Сервилий Рулл. Все общественные земли Рима, как в Италии, так и за рубежом, нужно раздать бедным, объявил он. Тень Гракхов! Рулл зажег огонь, обративший сенаторских черепашек в волков хищных!

– Если Рулл добьется своего, то для ветеранов Магна не останется государственных земель, – сказал Лабиен Цезарю.

– Да, но Рулл упустил это обстоятельство, – спокойно отозвался Цезарь. – Когда он решил представить свой проект в сенате до его оглашения в колодце комиция, ему следовало упомянуть солдат Магна.

– Но это и так все знают.

– Правильно. Но если и существует нечто, неизменно ненавистное для состоятельного человека, так это законопроекты о земле. Общественные земли священны. Слишком много сенаторских семей, пользующихся огромным влиянием, сдают их в аренду и делают на этом деньги. Предлагать отдать общественные земли войскам победоносного полководца – это уже достаточно плохо. Но требовать, чтобы всю ее предоставили неимущим паразитам? Проклятье! Если бы Рулл прямо объявил, мол, то, чем Рим больше не владеет, не может быть передано войскам Магна, – он мог бы получить некоторую поддержку. А так – законопроект провалится.

– Ты будешь выступать против него? – спросил Лабиен.

– Нет, конечно! Я буду поддерживать его во весь голос. Очень много сенаторов, занимающих нейтральную позицию, выступят против законопроекта. Хотя бы по той причине, что им не нравится то, что нравится мне. Цицерон – отличный пример. Как он называет таких людей, как Рулл? Популяр, то есть отстаивающий интересы народа, а не для сената. Мне это нравится. Я постараюсь, чтобы и меня называли популяром.

– Магн не одобрит поддержки Рулла.

– Одобрит, если прочтет письмо, которое я ему пошлю вместе с копией моей речи. Магн умеет отличить овцу от барана.

Лабиен нахмурился:

– Все это займет очень много времени, Цезарь, но никак не затронет меня. В чем будет заключаться моя роль?

– Ты провел свой законопроект, награждающий Магна триумфальными регалиями на играх. И теперь ты будешь молчать, пока вся эта суета с Руллом не прекратится. А она обязательно прекратится! Помни, хорошо смеется тот, кто смеется последний!

– У тебя есть идея.

– Нет, – сказал Цезарь.

– Да перестань!

Цезарь улыбнулся:

– Успокойся, Лабиен. Что-нибудь я придумаю. Мне всегда что-нибудь приходит на ум.

Придя домой, Цезарь разыскал мать в ее крохотной конторе – единственной комнате, в которую никогда не входила Помпея. Ничто не страшило жену Цезаря в свекрови, вот только любовь Аврелии к складыванию цифр определенно внушала ей ужас. Кроме того, было очень умно отдать Помпее свой кабинет (Цезарь работал у себя на квартире). Кабинет и спальня позволяли держать Помпею подальше от владений Аврелии. Из бывшего таблиния доносился женский смех. Никто не вышел оттуда, чтобы встретить Цезаря.

– Кто там у нее? – спросил Цезарь, усаживаясь в кресло возле стола Аврелии.

Комната действительно была так мала, что более тучный человек, чем Цезарь, не смог бы втиснуться в то малое пространство, которое занимало кресло. Рука Аврелии была заметна в той экономности и рациональности, с которыми она организовала свое рабочее место. Полки для свитков и бумаг повешены так, чтобы не стукнуться о них головой, когда хозяйка комнаты поднимается с кресла. Многоярусные деревянные подносы установлены на краях стола, оставляя свободным место в середине. Кожаные корзины для книг задвинуты в дальние углы.

– Кто у нее? – повторил Цезарь, не услышав ответа.

Аврелия отложила перо. Нехотя подняла голову, пошевелила пальцами правой руки, вздохнула.

– Дурочки, – ответила она кратко.

– Об этом можно было и не говорить. Глупость притягивает себе подобных. Но кто конкретно?

– Обе Клодии и Фульвия.

– А-а! Энергичные и незанятые. У Помпеи есть интрижки с мужчинами, мама?

– Конечно нет. Я не разрешаю ей развлекать мужчин здесь, а когда она выходит из дому, я посылаю с ней Поликсену, мою личную служанку. Ее невозможно подкупить. Конечно, Помпея берет с собой и свою прислужницу-идиотку, но они обе вместе не стоят моей Поликсены, уверяю тебя!

У Цезаря усталый вид, подумала мать. Год председательства в суде по делам об убийствах оказался утомительным, ведь Цезарь разбирал дела очень быстро и тщательно. Другие председатели судов могли терять время попусту, устраивать длительные перерывы между слушаниями, но только не Цезарь. Естественно, Аврелия знала, что он задолжал много денег, знала точную сумму долга. Но годы научили ее быть осторожной, поскольку финансовые вопросы всегда создавали напряжение между ними. Хоть она и горела желанием спросить его о денежных делах, она прикусила язык и заставила себя умолчать об этом. Правда, Цезарь не позволял себе сокрушаться по поводу долга, который теперь быстро рос из-за того, что он не смог выплатить основную сумму. В глубине души он искренне верил, что непременно найдет денег. Но Аврелия прекрасно знала, что деньги могут серой тенью омрачить жизнь самого жизнерадостного оптимиста. И она не сомневалась: именно такая серая тень легла сейчас на Цезаря.

И он еще продолжал свои отношения с Сервилией. Эта связь казалась нерасторжимой. А Юлии, которой месяц назад исполнилось тринадцать лет, все меньше и меньше нравился Брут. Конечно, ничто не могло спровоцировать девушку на грубость или даже на скрытую невежливость. Но вместо того чтобы влюбляться в Брута теперь, когда она уже готова к браку, она становилась все холоднее. Это было очевидно. Детские симпатия и жалость уступили место… скуке? Да, пожалуй, скуке. Единственной эмоции, которая может разрушить любой брак.

Эти проблемы серьезно беспокоили Аврелию. Все прочие были пустяками. Например, эта квартира стала слишком мала для человека со статусом Цезаря. Она больше не вмещала всех его клиентов. И адрес в Субуре плох для человека, который через пять лет будет старшим консулом. А в том, что Цезарь через пять лет сделается старшим консулом, Аврелия нисколько не сомневалась. С таким именем, предками, манерами, внешностью, обаянием, простотой и интеллектом… В каких бы выборах Цезарь ни участвовал, он всегда возглавлял список избранных. Врагов у него было много, но никто не мог умалить его влияния среди первого и второго классов – влияния, жизненно важного для успеха в центуриях. Не говоря уж о том, что среди классов слишком низких, чтобы иметь значение в центуриях, он ценился гораздо выше прочих аристократов. Цезарь чувствовал себя среди простого люда так же легко, как среди консуляров. Однако было невозможно начать разговор о подходящем доме, не затрагивая неприятную денежную тему. Так заговорить об этом или нет?

Аврелия глубоко вдохнула, сложила руки на столе перед собой.

– Цезарь, в следующем году ты будешь баллотироваться на преторскую должность, – начала она, – и я предвижу одну очень большую трудность.

– Мой адрес, – тут же определил он.

Она криво улыбнулась:

– Ты очень проницателен.

– Это прелюдия к другой теме – о деньгах?

– Нет. Или, лучше сказать, надеюсь, что нет. В течение многих лет мне удалось скопить приличную сумму. К тому же под залог этой инсулы я могу занять еще. Я могла бы дать тебе средства на покупку хорошего дома на Палатине или в Каринах.

Цезарь поджал губы:

– Это очень щедро с твоей стороны, мама, но я не приму от тебя денег. Как никогда не приму их от моих друзей. Понятно?

Невозможно было поверить, что ей шел шестьдесят второй год. Ни одной морщинки на лице, на шее. Вероятно, потому, что она немного пополнела. Единственное, что выдавало ее возраст, – это складки, сбегавшие с обеих сторон носа к уголкам рта.

– Я знала, что ты так ответишь, – проговорила Аврелия невозмутимо. Затем она заметила как бы между прочим: – Я слышала, что Метелл Пий, великий понтифик, болеет.

– Кто тебе сказал? – вздрогнув, спросил он.

– Во-первых, Клодия. Ее муж Целер говорит, что вся семья очень обеспокоена. И еще Эмилия Лепида. Метелл Сципион совсем пал духом из-за состояния здоровья отца. С тех пор как умерла его жена, он и заболел.

– Действительно, в последнее время старик не ходит на собрания, – заметил Цезарь.

– И уже не будет ходить. Когда я сказала, что он болеет, я имела в виду, что он умирает.

– И? – произнес Цезарь, озадаченный впервые с начала их разговора.

– Когда он умрет, коллегия понтификов должна будет назначить другого великого понтифика.

Большие блестящие глаза – знаменитые фиалковые глаза Аврелии – сверкнули и сузились.

– Если бы тебя, Цезарь, назначили великим понтификом, это разом решило бы несколько твоих неотложных проблем! И прежде всего, это продемонстрировало бы твоим кредиторам, что ты, без сомнения, сделаешься консулом. И твои кредиторы решат спокойно ждать возврата долга и после твоего преторства, если потребуется. Я хочу сказать – предположим, став претором, ты вытащишь по жребию Сардинию или Африку. Это не те провинции, чтобы ты сумел возместить свои затраты. А если такое случится, думаю, твои кредиторы очень забеспокоятся. Твой понтификат их обнадежит.

Тень улыбки мелькнула в его глазах, но лицо осталось серьезным.

– Превосходный вывод, мама, – прокомментировал он.

Она продолжала, словно не слыша его:

– Во-вторых, пост великого понтифика обеспечит тебя великолепной резиденцией за счет государства, а это пожизненная должность. Государственный дом будет твоим на всю жизнь. Он расположен на самом Форуме, он очень большой и в высшей степени удобный. Поэтому, – закончила она свою речь ровным и, как всегда, серьезным голосом, – я уже начала агитировать за тебя среди жен твоих коллег-жрецов.

Цезарь вздохнул:

– Это замечательный план, мама, но ты можешь его осуществить не больше, чем я. У меня полно противников в коллегии. Катул, Ватия Исаврийский… не говоря уже о половине других! У меня нет шанса. Во-первых, должность великого понтифика обычно переходит к тому, кто уже побывал консулом. Во-вторых, все самые консервативные элементы в сенате обожают эту коллегию. А я им не нравлюсь.

– Тем не менее я буду продолжать свою работу, – сказала Аврелия.

Именно в этот момент Цезарь понял, как это можно осуществить. Закинув голову, он расхохотался.

– Да, мама, конечно продолжай! – сказал он, смахнув выступившие от смеха слезы. – Я знаю ответ – о, какой фурор это произведет!

– И какой ответ?

– Я пришел к тебе побеседовать о Тите Лабиене, которого, я уверен, ты знаешь. Это плебейский трибун Помпея Магна в нынешнем году. Просто чтобы проговорить вслух свои мысли. Ты так умна, что я считаю тебя самой полезной стеной для игры в мяч. Только в твоем случае это не мячи, а идеи.

Одна тонкая черная бровь взлетела вверх, углы рта задрожали.

– О, благодарю! Неужели я лучшая стена, нежели Сервилия?

Цезарь опять засмеялся. Аврелии было несвойственно реагировать на намеки, но когда она это делала, то оказывалась не менее острой на язык, чем Цицерон.

– Серьезно, – сказал Цезарь, отсмеявшись, – я знаю, какого ты мнения об этом союзе, но не считай меня глупым, пожалуйста. У Сервилии сильно развито политическое чутье. И она влюблена в меня. Однако она – не член моей семьи, и ей нельзя полностью доверять. Когда я использую ее в качестве стены, я стараюсь контролировать все мои мячи.

– Ты меня очень успокоил, – вежливо произнесла Аврелия. – Так что это за блестящая идея?

– Когда Сулла упразднил lex Domitia de sacerdotiis, он шагнул чуть дальше, чем диктовали обычай и традиция, изъяв должность великого понтифика из трибутных выборов. До Суллы великого понтифика всегда выбирали. Его никогда не назначали коллеги-жрецы. Я заставлю Лабиена выдвинуть законопроект, согласно которому народ снова получит право выбирать жрецов и авгуров. Включая и великого понтифика. Народу понравится эта идея.

– Им нравится все, что аннулирует законы Суллы.

– Именно. В таком случае единственное, что я должен сделать, – сказал Цезарь, поднимаясь, – это стать великим понтификом.

– Заставь Тита Лабиена провести закон сейчас, Цезарь. Не откладывай! Неизвестно, сколько еще протянет Метелл Пий. Он одинок без своей Лицинии.

Цезарь взял руку матери и поднес ее к губам:

– Спасибо, мама. Дело будет ускорено, потому что это – закон, который поможет Помпею Магну. Он умирает от желания сделаться жрецом или авгуром, но знает, что его никогда не назначат. В то время как на выборах он может попытать счастья.

Смех и болтовня в кабинете становились все громче. Цезарь отметил это, входя в приемную. Он хотел сразу же уйти, но вдруг изменил решение и нанес визит жене.

Ну и собрание, подумал он, стоя незамеченным на пороге. Помпея полностью переделала некогда строгую комнату. Теперь там было полно лож с перинами из гусиного пуха, множество пурпурных подушек и покрывал, масса дорогих, но банальных безделушек, картин и статуй. Когда-то скромная спальня, заметил он через открытую дверь, ныне тоже носила следы безвкусицы.

Помпея возлежала на лучшем ложе. Она была там не одна. Аврелия могла воспрепятствовать ей развлекать мужчин, но не в силах оказалась пресечь визиты родного брата Помпеи, Квинта Помпея Руфа-младшего. Двадцати с небольшим лет от роду, он имел дурную славу. Без сомнения, это через него Помпея познакомилась с женщинами из семьи Клавдиев, ибо Помпей Руф был лучшим другом не кого-то, а самого Публия Клодия. Клодий был на три года старше его. И такой же неуправляемый.

Запрет Аврелии распространялся на самого Клодия, но не на двух его сестер, Клодию и Клавдию. «Жаль, – подумал Цезарь бесстрастно, словно ставя диагноз, – что красивая внешность подталкивает этих двух молодых матрон к разным вольностям». Клодия, жена Метелла Целера (старшего из двоих сводных братьев Муции Терции), была намного красивее, чем ее младшая сестра Клодилла, после громкого скандала разведенная с Лукуллом. Как все Клавдии Пульхры, сестры были очень смуглыми, с большими и ясными темными глазами, длинными, загнутыми вверх ресницами, пышными и волнистыми черными волосами. Их оливковая кожа была идеальна. Несмотря на маленький рост, обе обладали отличными фигурами, одевались со вкусом, в их движениях чувствовалась грация. Они были начитанны, особенно Клодия, которая любила высокую поэзию. Гостьи сидели рядом на ложе, лицом к Помпее и ее брату, спустив платья с гладких плеч так, чтобы чуть продемонстрировать полные, восхитительной формы груди.

Фульвия внешне ничем не была на них похожа. Бледная, с каштановыми волосами и фиолетовыми глазами – чем-то ее внешность напомнила Цезарю облик Аврелии. Очень решительная молодая женщина с твердыми убеждениями, набитая глупыми идеями, рожденными ее романтической преданностью братьям Гракхам – деду Гаю и двоюродному деду Тиберию. Ее брак с Публием Клодием пришелся не по вкусу ее родителям. Впрочем, это не остановило Фульвию, которая настояла на своем. После замужества она очень сдружилась с сестрами Клодия, во вред всем троим.

Однако никто из этих женщин не беспокоил Цезаря так, как две зрелые дамы известной репутации, занимавшие третье ложе: Семпрония Тудитана, жена одного Децима Юния Брута и мать другого (странный выбор подруги для Фульвии – все Семпронии Тудитаны были непримиримыми врагами обоих Гракхов, равно как и семья Децима Юния Брута Галлецийского, деда мужа Семпронии), и Палла, жена цензора Филиппа и цензора Попликолы, родившая по сыну каждому из мужей. Семпронии Тудитане и Палле должно было быть лет по пятьдесят, хотя они использовали все известные косметические средства, чтобы скрыть этот факт, – от краски и пудры на лице и шее до сурьмы вокруг глаз и кармина на щеках и губах. Они также следили за тем, чтобы тело не обвисало. Они усердно голодали, чтобы оставаться худыми как палки, носили легкие, летящие одежды, считая, что те возвращают им ушедшую юность. «Результат подобного вмешательства в процесс старения, – думал Цезарь, внутренне ухмыляясь, – жалок и смешон». Его мать выглядела намного привлекательнее, хотя и была на десять лет старше этих кокеток. Но Аврелия не искала общества мужчин, в то время как Семпрония Тудитана и Палла были аристократками-шлюхами, отнюдь не обделенными мужским вниманием, так как считались лучшими fellatores в Риме, даже по сравнению с профессионалами по оральному сексу обоих полов.

Их присутствие означало, заключил Цезарь, что Децим Брут и молодой Попликола также являются приятелями Помпеи. О Дециме Бруте нельзя сказать ничего особенного: молодой, скучающий, горячий. Вечно попадает в неприятности, проистекающие от неумеренного употребления вина, интриг с женщинами и игры в кости. Но молодой Попликола совратил свою мачеху, пытался убить своего отца-цензора и сделался изгоем, без состояния и перспектив. Ему никогда не будет дозволено войти в сенат. Однако, когда Публий Клодий женился на Фульвии и получил неограниченный доступ к деньгам, молодой Попликола стал вновь появляться в высших кругах.

Клодия первая заметила Цезаря. Она выпрямилась на ложе, выставила вперед грудь и одарила его соблазнительной улыбкой.

– Цезарь, какое божественное удовольствие видеть тебя! – промурлыкала она.

– Взаимно, конечно.

– Входи же! – пригласила его Клодия, похлопав по ложу рядом с собой.

– Я бы с удовольствием, но боюсь, что мне пора идти.

Выходя на улицу, Цезарь решил, что эта компания у него в доме – рассадник сплошных неприятностей.

Предстояло повидать Лабиена, но сначала он должен увидеть Сервилию, которая, наверное, уже ждет его в квартире. Женщины! Сегодня положительно день женщин – и по большей части женщин нехороших. Кроме Аврелии, конечно. Вот это женщина! Жаль, подумал Цезарь, поднимаясь по лестнице в свою квартиру, что другой такой нет.

Некоторое время любовники молчали. Сначала были умопомрачительные, длительные поцелуи, потом томные объятия, сплетение обнаженных тел. Сервилия – такая восхитительная, такая умная, такая изобретательная в любви, она позволяла ему делать с собой все, что он хотел, и сама ничем себя не ограничивала. И он был таким идеальным, таким чувствительным и мощным, таким знающим. Абсолютно удовлетворенные друг другом, восхищенные тем, что близость вызывает у них не брезгливость, а удовольствие, Цезарь и Сервилия забывали обо всем, пока вода в хронометре не истекала несколько раз.

Он будет говорить не о Лабиене, а о Помпее, решил Цезарь. Поэтому когда они лежали, обнявшись, он сказал:

– Моя жена подобрала себе странную компанию.

Память о нескольких месяцах бешеной ревности еще жила в Сервилии, поэтому ей нравилось слышать из уст Цезаря любые слова, свидетельствующие о его недовольстве супругой. О-о, в первые же моменты их примирения после рождения Юнии Терции Сервилия поняла, что брак Цезаря – фикция. Тем не менее проклятая девчонка Помпея была восхитительна. Ни одна женщина возраста Сервилии не может сохранять полную уверенность в любовнике, когда соперница почти на двадцать лет моложе.

– Странная компания? – переспросила она, лаская его.

– Обе Клодии и Фульвия.

– Этого следовало ожидать, учитывая круги, в которых вращается братец Помпеи.

– Да, но сегодня этот зверинец пополнился новыми тварями!

– Кем?

– Семпронией Тудитаной и Паллой.

– О-о! – Сервилия села на постели, забыв о ласках. Она нахмурилась, подумала немного, потом проговорила: – В принципе, это не должно меня удивлять.

– И меня. Если вспомнить о том, кто друзья Публия Клодия.

– Нет, я не это имела в виду, Цезарь. Ты знаешь, конечно, что моя младшая сестра Сервилилла развелась с Друзом Нероном, изменив ему.

– Я слышал.

– А вот то, чего ты не знаешь: она собирается выйти замуж за Лукулла.

Цезарь тоже сел.

– Это значит поменять дубину на слабоумного! Он уже многие годы проводит эксперименты с веществами, которые искажают реальность. По моему мнению, один из его вольноотпущенников занимается лишь тем, что готовит ему всякие снотворные снадобья и вещества, вводящие в транс: сироп из опийного мака, грибы, настои из листьев, ягод, корней.

– Сервилилла говорит, что ему приятно опьянение от вина, но не нравится похмелье. Очевидно, все эти вещества не вызывают такого болезненного ощущения. – Сервилия пожала плечами. – В любом случае, кажется, Сервилилла не жалуется. Она надеется бесконтрольно наслаждаться деньгами мужа – такого мужа, который не будет мешать ей жить в свое удовольствие.

– Он развелся с Клодиллой по причине прелюбодеяния и инцеста.

– В этом виноват Клодий.

– Ну что ж, я желаю твоей сестре счастья, – сказал Цезарь. – Лукулл все еще стоит на Марсовом поле, требуя триумфа, в котором сенат продолжает ему отказывать. Поэтому, находясь со своим женихом, она не увидит Рима из-за высоких стен.

– Скоро он получит свой триумф, – уверенно сказала Сервилия. – Мои информаторы сообщают, что Помпей Магн не захочет делить Марсово поле со своим старым врагом, когда вернется домой с Востока, покрытый славой. – Она фыркнула. – О-о! Какой позер! Любой здравомыслящий человек понимает, что это Лукулл сделал за него всю тяжелую работу! Магну оставалось только снять урожай.

– Согласен. Но Лукулл меня мало интересует, – молвил Цезарь, беря в ладонь грудь Сервилии. – И не в твоем характере отклоняться от темы, любовь моя. Какое отношение это имеет к друзьям Помпеи?

– Они называют свою компанию «Клубом Клодия», – сказала Сервилия, выгибаясь от его прикосновения. – Сервилилла рассказала мне об этом все. Разумеется, Публий Клодий – глава этого клуба. Основная и, я думаю, единственная цель «Клуба Клодия» – шокировать наш мир. Вот как они развлекаются. Все они скучают от безделья, но работать не любят и имеют слишком много денег. Вино, проститутки, азартные игры. Скандалы – вот все, что им нужно. Отсюда – беспутные женщины, такие как Семпрония Тудитана и Палла, публичное заявление об инцесте и поощрение столь бесподобных образцов человеческой природы, как молодой Попликола. Мужчины клуба – это несколько очень молодых людей, которые еще плохо понимают жизнь, например Курион-младший и твой кузен Марк Антоний. Я слышала, одно из их любимых занятий – делать вид, что они любовники.

Цезарь фыркнул:

– Я готов поверить почти всему, что говорят о Марке Антонии, только не этому! Сколько ему сейчас? Девятнадцать или двадцать? Но он послужил причиной появления на свет множества незаконнорожденных детей во всех слоях римского общества. И преуспел в этом больше, чем кто-либо иной из известных мне мужчин.

– Согласна. Но населить Рим ублюдками – это почти не шокирует. Гомосексуальная связь, особенно между сыновьями столпов консерватизма, добавляет определенный шик к образу юных негодяев.

– Значит, вот к какой компании принадлежит моя жена! – вздохнул Цезарь. – Интересно, как мне ее вырвать оттуда?

Такая идея не нравилась Сервилии. Она быстро встала с постели.

– Не знаю, как ты сможешь это сделать, Цезарь, не провоцируя скандала, который так понравится «Клубу Клодия». Разве что разведешься с ней.

Но подобное предложение оскорбило его чувство справедливости. Он энергично замотал головой:

– Нет, я этого не сделаю без причины более веской, нежели простая дружба, которую она не может превратить в нечто худшее, потому что моя мать зорко следит за ней. Мне жаль бедняжку. У нее нет ни ума, ни здравого смысла.

Ванна манила его (Цезарь сдался и поместил в квартире небольшую печь, чтобы была горячая вода). Сервилия решила не огорчаться по поводу Помпеи.

С Титом Лабиеном Цезарь увиделся только на следующий день, когда тот пришел в его квартиру.

– Две задачи, – заговорил Цезарь, откидываясь в кресле.

Лабиен насторожился.

– Первая обеспечит тебе одобрение со стороны всадников и очень понравится Магну.

– В чем она заключается?

– Узаконить возвращение к старому обычаю – избирать жрецов и авгуров в трибутных комициях.

– Естественно, включая выборы великого понтифика, – спокойно добавил Лабиен.

– Edepol, ты соображаешь!

– Я слышал, что Метелл Пий в любое время может стать кандидатом на государственные похороны.

– Именно так. Верно также и то, что я задумал сделаться великим понтификом. Однако сомневаюсь, что мои коллеги-жрецы хотят видеть меня во главе коллегии. С другой стороны, выборщики могут с ними не согласиться. Так почему не дать выборщикам шанс самостоятельно решить, кто будет следующим великим понтификом?

– Действительно! Почему бы не дать?

Лабиен пристально посмотрел на Цезаря. Многое в этом человеке ему нравилось, но смешливость, которая прорывалась по любому поводу, была, по мнению Лабиена, важным недостатком. Никогда нельзя понять, шутит он или говорит серьезно. О, амбиции Цезаря безграничны, в этом нет сомнений, но, как и Цицерон, время от времени он готов все обратить в шутку. Однако в данный момент лицо Цезаря выглядело вполне серьезным. Лабиен также знал, что у Цезаря огромные долги. Должность великого понтифика повысит доверие к нему со стороны ростовщиков.

– Я думаю, что ты хочешь как можно скорее провести новый lex Labiena de sacerdotiis.

– Да, хочу. Если Метелл Пий умрет до изменения закона о выборах жрецов, народ может решить не менять его. Мы должны торопиться, Лабиен.

– Ампий будет рад помочь. Полагаю, что и вся коллегия трибунов. Новый закон находится в абсолютном соответствии с mos maiorum, а это большое преимущество. – Темные глаза сверкнули. – Что еще у тебя на уме?

Цезарь нахмурился:

– Ничего потрясающего, к сожалению. Если бы Магн вернулся домой, было бы проще. Единственное, что, я думаю, расшевелит сенат, – это законопроект, восстанавливающий права сыновей и внуков граждан, проскрибированных Суллой. Конечно, законом он не станет, но дебаты получатся шумные и многолюдные.

Идея явно нравилась Лабиену. Он широко улыбнулся, вставая:

– Превосходно, Цезарь. Это шанс потянуть Цицерона за его бойкий хвост!

– В анатомии Цицерона важен не хвост, – возразил Цезарь. – Язык – вот аппендикс, который надо удалить. Предупреждаю, он сделает из тебя фарш. Но если ты представишь оба законопроекта одновременно, ты отвлечешь внимание от того единственного, который действительно хочешь провести. И если ты хорошо подготовишься, то сможешь даже извлечь некоторый политический капитал из языка Цицерона.

Свиненок умер. Квинт Цецилий Метелл Пий, великий понтифик, преданный сын Метелла Свина и преданный друг диктатора Суллы, скончался мирно, во сне, от болезни, которую не смогли диагностировать. Признанное светило медицины в Риме, врач Суллы Луций Тукций попросил разрешения у приемного сына Свиненка сделать вскрытие. Но приемный сын не был ни умным, ни практичным – в отличие от своего отца. Кровный сын Сципиона Назики и старшей из двух Лициний Красса Оратора (младшая была его приемной матерью, женой Свиненка), Метелл Сципион прославился главным образом своим высокомерием и сознанием собственного аристократизма.

– Никто не прикоснется к телу моего отца! – сказал он сквозь слезы, судорожно сжимая руку жены. – Он взойдет на костер неизуродованным!

Похороны, конечно, были организованы за государственный счет и оказались вполне достойными покойного, известного своей безупречной репутацией. Надгробное слово произнес с ростры Квинт Гортензий, после того как Мамерк, отец жены Метелла Сципиона, Эмилии Лепиды, отказался от этой чести. Все присутствовали там, от Катула до Цезаря, от Цепиона Брута до Катона. Но большой толпы эти похороны не собрали.

На следующий день после кремации Метелл Сципион позвал на совещание Катула, Гортензия, Ватию Исаврийского, Катона, Цепиона Брута и старшего консула Цицерона.

– До меня дошел слух, – сказал потерявший отца сын с красными от слез, но уже сухими глазами, – что Цезарь намерен стать кандидатом на должность великого понтифика.

– Это неудивительно, – отозвался консул Цицерон. – Мы знаем, кто в отсутствие Магна дергает за веревочки Лабиена. Хотя в данный момент я не уверен, интересно ли Магну, кто именно это делает. Право народа выбирать жрецов и авгуров не может интересовать Магна, а вот Цезарю даст шанс, которого у него никогда бы не появилось, если бы коллегия понтификов сама назначала своего главу.

– Она никогда и не выбирала своего великого понтифика, – напомнил Катон Метеллу Сципиону. – Единственный неизбранный великий понтифик в истории Рима – твой отец – был лично назначен Суллой.

У Катула нашлось другое возражение Цицерону.

– Как же ты заблуждаешься относительно твоего дорогого героического друга Помпея Магна! – воскликнул он, обращаясь к Цицерону. – Это Магну-то все равно? Брось ты! Магн спит и видит себя жрецом или авгуром. С народными выборами он может осуществить свою мечту, а вот в коллегии – никогда.

– Мой зять прав, Цицерон, – подтвердил Гортензий. – Lex Labiena de sacerdotiis вполне подходит и Помпею Магну.

– Проклятье на этот lex Labiena! – воскликнул Метелл Сципион.

– Не трать эмоций понапрасну, Квинт Сципион, – заметил Катон своим жестким, монотонным голосом. – Мы здесь для того, чтобы решить, как помешать Цезарю выставить свою кандидатуру.

Брут сидел, переводя взгляд с одного сердитого лица на другое и недоумевая, зачем его пригласили на такое важное совещание, где все участники значительно старше его. Он предположил, что это входит в тактику упорной войны дяди Катона с Сервилией за право влиять на него – войны, которая и страшила его, и влекла. И влекла тем больше, чем старше он становился. Конечно, Брут еще подумал, что они пригласили его из-за помолвки с дочерью Цезаря – чтобы расспросить что-нибудь о самом Цезаре. Но в ходе дискуссии никто не обращался к Бруту. В конце концов он вынужден был заключить, что его присутствие объясняется просто желанием Катона насолить Сервилии.

– Мы можем легко сделать тебя рядовым понтификом, – сказал Катул Метеллу Сципиону, – убедив любого, кто будет выдвигаться, снять свою кандидатуру.

– Ну что ж, это уже кое-что, – ответил Метелл Сципион.

– Кто будет баллотироваться? – спросил Цицерон.

Вот еще один участник совещания, не понимающий, зачем его пригласили. Он предположил, что это была инициатива Гортензия и что его функция – найти лазейку, которая помешает Цезарю выставить свою кандидатуру на должность великого понтифика. Но беда заключалась в том, что он знал: никакой лазейки не существует. Lex Labiena de sacerdotiis составлял не Лабиен, в этом он был уверен. Во всем чувствовалась рука Цезаря. Закон был безупречен.

– Я, – сказал Катул.

– И я тоже, – вступил Ватия Исаврийский, молчавший до сих пор.

– Тогда, поскольку на религиозных выборах голосуют только семнадцать из тридцати пяти триб, – сказал Цицерон, – нам нужно подтасовать жребии, чтобы обеспечить участие в голосовании обеих ваших триб, исключив трибу Цезаря. Это повысит ваши шансы.

– Я не одобряю взятки, – проговорил Катон, – но думаю, что на этот раз мы должны подкупить кое-кого. – Он повернулся к своему племяннику. – Квинт Сервилий, ты среди нас самый богатый. Ты согласен вложить свои деньги в такое хорошее дело?

Брут покрылся холодным потом. Так вот зачем он им понадобился! Он облизал губы, затравленно глядя на всех.

– Дядя, я очень хотел бы помочь вам, – заговорил он дрожащим голосом, – но не имею права! Моя мать полностью контролирует мой кошелек.

Великолепный нос Катона стал тонким-тонким, ноздри раздулись.

– В двадцать лет, Квинт Сервилий? – рявкнул он.

Все смотрели на него в изумлении. Брут вжался в кресло.

– Дядя, пожалуйста, постарайся понять, – захныкал он.

– Да, я понимаю, – презрительно отозвался Катон и демонстративно отвернулся. – Тогда, кажется, – обратился он к остальным, – придется нам найти деньги для взяток в собственных кошельках. – Он пожал плечами. – Как вам известно, моя мошна отнюдь не набита деньгами. Но я внесу двадцать талантов.

– А я ничего не могу предложить, – сказал Катул с несчастным видом, – потому что Юпитер Всеблагой Всесильный забирает каждый лишний сестерций, который у меня появляется. Но где-нибудь уж наскребу пятьдесят талантов.

– Пятьдесят талантов от меня, – отрывисто произнес Ватия Исаврийский.

– Пятьдесят талантов от меня, – молвил Метелл Сципион.

– И от меня пятьдесят талантов, – добавил Гортензий.

Теперь и Цицерон понял, зачем он здесь. Своим великолепным мелодичным голосом он провозгласил:

– Скорбное состояние моих финансов слишком хорошо известно, чтобы предположить, будто вы ожидаете от меня чего-то большего, чем атака на выборщиков моими речами. Но эту услугу я окажу с удовольствием.

– Теперь остается только, – сказал Гортензий таким же мелодичным голосом, как и у Цицерона, – решить, который из вас двоих в конечном счете сделается соперником Цезаря.

Но тут в совещании произошла неожиданная заминка. Ни Катул, ни Ватия Исаврийский не хотели уступить друг другу, ибо каждый считал, что именно он должен быть следующим великим понтификом.

– Совершенная глупость! – рявкнул в гневе Катон. – Вы кончите тем, что разделите голоса между собой, а это значит, что шансы Цезаря возрастут. Если останется один из вас – предстоит схватка один на один. А если вас будет двое, то произойдет тройная борьба.

– Я не откажусь, – упрямился Катул.

– И я не откажусь, – сказал Ватия Исаврийский.

На этой печальной ноте совещание закончилось. Униженный, Брут медленно шагал от великолепного жилища Метелла Сципиона к непритязательной квартире своей невесты в Субуре. Он никуда больше не хотел идти, потому что дядя Катон убежал, даже не взглянув на своего племянника. А мысль о том, чтобы отправиться к матери и бедному Силану, совсем ему не нравилась. Сервилия начнет выпытывать у него все подробности – где он был, что он делал, кто еще там находился, чего хотел дядя Катон. А его отчим просто будет сидеть, как старая кукла, из которой высыпалась половина опилок.

Его любовь к Юлии с годами росла. Он никогда не переставал восхищаться ее красотой, ее мягким отношением к его чувствам, ее добротой, живостью. И ее пониманием! О, как благодарен он был ей за это последнее качество!

Получилось так, что именно ей он рассказал о сути собрания у Метелла Сципиона, и она, самое дорогое и нежное существо, слушала его со слезами на глазах.

– Даже Метелл Сципион не чувствовал такой родительской опеки, – произнесла она в конце рассказа, – а другие уже слишком стары, чтобы помнить, каково им было жить с paterfamilias.

– С Силаном-то все в порядке, – угрюмо сказал Брут, стараясь подавить слезы, – но я так боюсь свою мать! А дядя Катон не боится никого. Вот в чем беда.

Ни один из молодых людей не имел понятия об отношениях между отцом невесты и матерью жениха. Тем более не знал об этой связи и дядя Катон. Поэтому Юлию ничто не сдерживало, когда она говорила Бруту о своей неприязни к Сервилии.

– Я понимаю, Брут, дорогой. – Она вздрогнула, побледнела. – В ней нет сострадания, она не осознает свою силу, свою способность подавлять других. Я думаю, она так сильна, что может даже затупить ножницы Атропы.

– Согласен, – вздохнул Брут.

Пора взбодрить его, заставить лучше думать о себе. Улыбнувшись, Юлия протянула руку и погладила его черные, до плеч, кудри.

– Я думаю, ты очень хорошо решаешь проблему со своей матерью, Брут. Ты стараешься не попадаться ей на глаза и не делать ничего, что раздражало бы ее. Если бы дяде Катону пришлось с ней жить, он понял бы твое положение.

– Дядя Катон с ней жил, – печально сказал Брут.

– Да, но тогда она была девочкой, – возразила Юлия, поглаживая его по голове.

Ее прикосновения вызвали у него желание поцеловать ее, но Брут сдержался, лишь коснулся тыльной стороны ее ладони, когда она перестала ласкать его волосы. Недавно ей исполнилось тринадцать лет. Хотя сквозь платье уже были различимы два замечательных маленьких острых бугорка, Брут знал, что Юлия еще не готова для поцелуев. К тому же у него было развито понятие о чести, воспитанное на чтении таких приверженцев традиций, как Катон Цензор, – и он считал неправильным вызывать в юной невесте плотское желание, которое потом осложнит их супружескую жизнь. Аврелия доверяет им и никогда не присутствует при их встречах. Поэтому Брут не мог злоупотребить этим доверием.

Конечно, было бы лучше для них обоих, если бы он все-таки поддался искушению, ибо в таком случае растущая сексуальная антипатия Юлии к нему проявилась бы намного раньше, что облегчило бы разрыв помолвки. Но поскольку он не дотронулся до нее и не поцеловал, Юлия не могла найти разумной причины пойти к отцу и умолять освободить ее от ужасного брака. Ужасного – какой бы покорной женой она ни заставляла себя быть!

Но все дело в том, что у Брута так много денег! Это было достаточно плохо в период заключения помолвки, но в сто раз хуже теперь, когда он наследовал состояние семьи своей матери. Как и все в Риме, Юлия знала историю золота Толозы. Ей было известно, на что его потратили Сервилии Цепионы. Деньги Брута будут существенной помощью ее отцу, в этом нет сомнения. Avia сказала, что ее долг как единственной дочери – сделать карьеру отца на Форуме еще более блестящей, повысить его dignitas. И имеется лишь один способ для девушки сделать это. Она должна выйти замуж за человека богатого и влиятельного. Брут мог не быть воплощением мечты о счастливом замужестве, но в отношении денег и влияния ему не найдется равных. Поэтому Юлия исполнит свой долг и выйдет замуж за того, с кем она не хочет заниматься любовью. Tata важнее.

Таким образом, когда Цезарь пришел навестить их в тот день, Юлия вела себя так, словно Брут был тем женихом, которого она видела в своих мечтах.

– Ты растешь, – сказал Цезарь, чье присутствие в этом доме было таким редким событием в эти дни, что он не мог наблюдать за тем, как постепенно развивается дочь.

– Осталось пять лет, – торжественно сказала она.

– Всего?

– Да, – сказала она, вздохнув, – всего, tata.

Он поднял ее на руки и поцеловал в макушку. Цезарь не знал, что Юлия принадлежит к тому типу девочек, которые мечтают иметь такого мужа, как их отец: мужественного, знаменитого, красивого, влиятельного.

– Какие новости? – спросил он.

– Брут приходил.

Он засмеялся:

– Это не новость, Юлия!

– Может быть, и новость, – серьезно возразила она и пересказала все, что услышала о собрании в доме Метелла Сципиона.

– Какая наглость со стороны Катона, – воскликнул он, когда она закончила рассказ, – требовать денег у двадцатилетнего мальчишки!

– Они ничего не получат благодаря его матери.

– Тебе не нравится Сервилия, да?

– Я представляю себя на месте Брута. Сервилия приводит меня в ужас.

– Почему?

Ей трудно было объяснить это отцу, который в своих суждениях всегда основывался на неоспоримых фактах.

– Это просто ощущения. Каждый раз, когда я ее вижу, я думаю о ядовитой черной змее.

Он шутливо вздрогнул:

– А ты когда-нибудь видела ядовитую черную змею, Юлия?

– Нет, только на рисунках. И Медузу. – Юлия закрыла глаза и уткнулась в его плечо. – Тебе она нравится, tata?

На этот вопрос Цезарь мог ответить ей честно:

– Нет.

– Ну вот, и тебе тоже, – сказала его дочь.

– Ты права, – согласился Цезарь, – и мне тоже.

Естественно, Аврелия удивилась, когда Цезарь пересказал ей услышанное от Юлии.

– Сознайся, приятно думать, что даже их отвращение к тебе не может подавить амбиции Катона и Ватии Исаврийского? – спросила мать, чуть улыбаясь.

– Катон прав: если они оба будут выставляться, то разделят голоса. Пусть мне известно мало, – во всяком случае, теперь я точно знаю, что они подтасуют жребии. В этих выборах не будет выборщиков от трибы Фабия.

– А их трибы будут голосовать.

– С этим я справлюсь, если они оба выставят свои кандидатуры. Некоторые из их сторонников уступят силе моих доводов. Я постараюсь убедить их быть объективными и не голосовать ни за одного из двоих.

– О-о, умно!

– Предвыборная кампания, – задумчиво продолжал Цезарь, – вовсе не ограничивается вопросом о взятках, хотя никто из дураков не может этого понять. Взятка – лишь инструмент, которым я не осмелюсь воспользоваться, даже если бы у меня были желание и деньги. Когда я сделаюсь кандидатом, полсотни сенаторских волков возжаждут моей крови, и ни один голос, ни одна запись, ни один чиновник не останутся непроверенными. Но существует много других уловок.

– Жаль, что семнадцать триб будут выбраны непосредственно перед голосованием, – сказала Аврелия. – Если бы их определили за несколько дней до выборов, ты мог бы ввести несколько сельских выборщиков. Для любого сельского выборщика имя Юлий Цезарь значит намного больше, чем имя Лутаций Катул или Сервилий Ватия.

– Тем не менее, мама, кое-что сделать можно. Должна быть по меньшей мере одна городская триба – и Луций Декумий окажется здесь неоценим. Красс заручится поддержкой своей трибы, если ее выберут. И Магн тоже. А я имею влияние и в других трибах, помимо Фабии.

Наступила пауза. Лицо Цезаря помрачнело. Если Аврелия и собралась что-то сказать, одного взгляда на лицо сына было достаточно, чтобы она промолчала. Он мысленно решал вопрос: заговорить ли на менее приятную тему. И ее сдержанность повышала шансы, что он все-таки заговорит. А какая тема может быть менее приятна, чем денежная? Поэтому Аврелия промолчала.

– Красс приходил ко мне сегодня утром, – сказал наконец Цезарь.

Но Аврелия опять промолчала.

– Мои кредиторы беспокоятся.

Аврелия как воды в рот набрала.

– Счета растут с тех пор, как я побывал курульным эдилом. Мне не удалось выплатить ничего из того, что я занимал.

Она опустила глаза, стала рассматривать столешницу.

– Теперь уже приходится платить проценты с процентов. Они говорят, что цензоры должны проверить мое состояние, даже если один из них – мой дядя. А цензоры поступят так, как предписывает закон. Я потеряю место в сенате, и все принадлежащее мне будет распродано, включая и мои земли.

– Красс что-нибудь предлагает? – наконец спросила она.

– Я должен стать великим понтификом.

– Сам он не даст тебе денег?

– Это последнее средство. Красс – большой друг, но не напрасно у него сено на обоих рогах. Он дает деньги без процентов, зато ему надлежит отдавать долг по первому требованию. Помпей Магн вернется еще до того, как я стану консулом, и мне нужно, чтобы Магн был на моей стороне. Но Красс ненавидит Магна со времен их совместного консульства. И я должен балансировать между ними. А это значит, что мне не следует брать взаймы ни у кого из них.

– Понимаю. Справится ли с этим великий понтифик?

– Очевидно, имея таких серьезных соперников, как Катул и Ватия Исаврийский. Победа скажет моим кредиторам, что я буду претором и старшим консулом. А когда я поеду в свою провинцию, я возмещу мои потери. Может быть, даже и раньше. И если не в начале, то в конце срока я все выплачу. Хотя сложный процент совершенно жуткий и должен быть объявлен вне закона, он имеет одно преимущество: кредиторы, требующие сложных процентов, получают огромные прибыли, когда долг выплачивается, даже если и по частям.

– В таком случае тебе необходимо стать великим понтификом.

– Я тоже так думаю.

Выборы нового великого понтифика и нового члена коллегии понтификов должны были состояться через двадцать четыре дня. Кто станет этим новым лицом – все знали: единственным кандидатом был Метелл Сципион. А Катул и Ватия Исаврийский объявили себя кандидатами на должность великого понтифика.

Цезарь вступил в предвыборную кампанию энергично и с удовольствием. Как и Катилине, имя и предки оказали ему огромную помощь, несмотря на тот факт, что никто из двух других кандидатов также не являлся «новым человеком». Должность обычно переходила к тому, кто уже побывал консулом, но это преимущество, которым обладали Катул и Ватия Исаврийский, было в некоторой степени сведено на нет. Хотя бы их возрастом: Катулу – шестьдесят один год, Ватии Исаврийскому – шестьдесят восемь. В Риме вершиной всех способностей гражданина считался возраст в сорок три года – срок вступления в консульскую должность. После этого у человека наблюдается спад, какими бы огромными ни были его auctoritas или dignitas. Он мог стать цензором, принцепсом сената и даже второй раз консулом через десять лет. Но когда мужчина переходил шестидесятилетний рубеж, его лучшие годы бесспорно оставались позади. Хотя Цезарь еще не был претором, он уже много лет входил в сенат, десять лет был фламином Юпитера, великолепно справился с обязанностями курульного эдила. Он носил гражданский венок, появляясь на публике. Он был известен среди выборщиков не только как один из знатнейших аристократов в Риме, но и как человек огромных способностей и потенциала. Его работа в суде по делам об убийствах, его адвокатская деятельность не прошли незамеченными, равно как и его неустанная забота о своих клиентах. Короче, Цезарь – это будущее. Катул и Ватия Исаврийский – определенно прошлое, с еле уловимым душком фавора Суллы. Большинство выборщиков были всадниками, а Сулла безжалостно преследовал всадническое сословие. Чтобы нейтрализовать тот неоспоримый факт, что Цезарь по браку был племянником Суллы, Луцию Декумию было поручено распространять историю о том, как Цезарь не подчинился Сулле, отказавшись развестись с дочерью Цинны, и чуть не умер от болезни, когда скрывался от агентов диктатора.

За три дня до выборов Катон позвал Катула, Ватию Исаврийского и Гортензия к себе домой. На этот раз не было ни этого выскочки Цицерона, ни юноши Цепиона Брута. Даже Метелл Сципион послужил бы помехой.

– Я говорил, – начал Катон, как обычно, бестактно, – что было ошибкой вам обоим выставлять свои кандидатуры. И теперь я прошу, чтобы один из вас снял свою кандидатуру и поддержал другого.

– Нет, – сказал Катул.

– Нет, – сказал Ватия Исаврийский.

– Как вы не поймете, что вы оба делите голоса? – крикнул Катон, грохнув кулаком по своему немодному письменному столу.

У него был нездоровый вид, он похудел. Прошлую ночь он провел с бутылкой. С тех пор как умер Цепион, Катон прибегал к вину для успокоения – если это можно было назвать успокоением. Он не мог заснуть. Тень Цепиона преследовала его. Рабыня, которая утоляла его сексуальный голод, внушала отвращение. И даже беседы с Афинодором Кордилионом, Мунацием Руфом и Марком Фавонием отвлекали его лишь на время. Катон читал, читал, читал, но его одиночество и несчастье вставали между ним и словами мыслителей – Платона, Аристотеля, даже его прадеда Катона Цензора. Отсюда и вино, отсюда и раздражительность, когда он смотрел на этих упрямых престарелых аристократов, которые отказывались видеть, какую ошибку совершают.

– Катон прав, – раздраженно сказал Гортензий.

Он тоже был уже немолод, но, как авгур, не мог претендовать на должность великого понтифика. Амбиции не затмили его ум, хотя тот образ жизни, который он вел, отнюдь не способствовал ясности рассудка.

– Один из вас еще может одержать верх над Цезарем, но вы оба разделяете те голоса, которые мог бы получить один из вас.

– Тогда пора давать взятки, – сказал Катул.

– Взятки? – гаркнул Катон, стукнув по столу так, что стол зашатался. – Нет смысла даже говорить об этом! Двести двадцать талантов не купят вам достаточно голосов, чтобы побить Цезаря!

– Тогда почему бы не купить самого Цезаря? – предложил Катул.

Все уставились на него.

– У Цезаря почти две тысячи талантов долга, и этот долг с каждым днем растет, потому что он не в состоянии уплатить ни сестерция, – продолжал Катул. – Можете мне поверить, я знаю точно.

– Тогда предлагаю, – заговорил Катон, – сообщить об этой ситуации цензорам и потребовать, чтобы они немедленно исключили Цезаря из сената. Так мы отделаемся от него навсегда!

Его предложение вызвало у присутствующих ужас.

– Дорогой мой Катон, мы не смеем этого сделать! – проблеял Гортензий. – Он может быть чумой, но он – один из нас!

– Нет, нет, нет! Он – не один из нас. Если его не остановить, он всех нас раздавит, уверяю вас! – взревел Катон, снова и снова колотя кулаком по беззащитному столу. – Сдать его! Сдать его цензорам!

– Категорически нет, – отказался Катул.

– Категорически нет, – сказал Ватия Исаврийский.

– Категорически нет, – сказал Гортензий.

– Тогда, – с хитрым видом предложил Катон, – выберем кого-нибудь вне стен сената, кто сделает это. Кого-нибудь из его кредиторов.

Гортензий закрыл глаза. Более непоколебимого столпа у boni, чем Катон, не существовало. Но иногда тускуланский крестьянин и кельтиберская рабыня в нем брали верх над римлянином. Цезарь всем им приходился родственником, даже Катону, какой бы дальней ни была эта родственная связь.

– Забудь об этом, Катон, – устало проговорил Гортензий, открывая глаза. – Так римлянин не поступает. И больше не будем говорить на эту тему.

– Мы поступим с Цезарем по-римски, – предложил Катул. – Если вы хотите отдать Цезарю деньги, предназначенные для подкупа избирателей, тогда я сам пойду к Цезарю и предложу их ему. Двести двадцать талантов составят первый приличный взнос его кредиторам. Я уверен, что Метелл Сципион согласится со мной.

– И я тоже, – проворчал Катон сквозь зубы. – Но вы, бесхребетные дураки, на меня не рассчитывайте! Я не положу в кошелек Цезаря даже свинцовой фальшивки!

Было решено, что Квинт Лутаций Катул условится о встрече с Гаем Юлием Цезарем в его квартире на улице Патрициев, между красильнями Фабриция и субурскими банями. Встреча произошла накануне выборов, рано утром. Изысканное великолепие кабинета Цезаря поразило Катула. Он не слышал, что его двоюродный брат разбирается в мебели и имеет тонкий вкус. «Существует ли что-нибудь на свете, чем не был бы одарен этот человек?» – спросил он себя, усаживаясь на ложе, чтобы ему не предложили кресло клиента. Однако подобное предположение было несправедливо по отношению к Цезарю. Никому ранга Катула Цезарь не указал бы на кресло клиента.

– Итак, завтра – великий день, – с улыбкой заговорил Цезарь, угощая гостя разбавленным вином в хрустальном кубке.

– По этому поводу я как раз и пришел к тебе, – сказал Катул, отпив немного, как оказалось, превосходного виноградного вина. – Хорошее вино, но мне такое неизвестно, – добавил он.

– Я сам выращиваю виноград, – сообщил Цезарь.

– Под Бовиллами?

– Нет, у меня небольшой виноградник в Кампании.

– Это все объясняет.

– Что ты хочешь обсудить, кузен? – спросил Цезарь, не позволяя отвлечь себя вопросами виноделия.

Катул глубоко вдохнул:

– Я обратил внимание, Цезарь, что твое финансовое положение крайне затруднительно. Я здесь для того, чтобы просить тебя снять свою кандидатуру на должность великого понтифика. В ответ на эту услугу я дам тебе двести талантов серебром.

Он сунул руку в складку тоги, вынул оттуда небольшой свиток и протянул Цезарю.

Цезарь даже не взглянул на свиток.

– Ты сделал бы лучше, если бы использовал деньги для подкупа выборщиков, – вздохнув, сказал он. – Двести талантов помогли бы тебе.

– Такой ход казался мне более эффективным.

– Но напрасным, кузен. Я не хочу твоих денег.

– Ты не можешь позволить себе не взять их.

– Это правда. Тем не менее я отказываюсь.

Маленький свиток остался в протянутой руке Катула.

– Пожалуйста, подумай, – повторил он, начиная краснеть.

– Убери свои деньги, Квинт Лутаций. Завтра я буду на выборах в моей разноцветной тоге, чтобы просить граждан Рима голосовать за меня. Во что бы то ни стало.

– Умоляю, Гай Юлий, подумай еще раз, возьми деньги!

– Еще раз прошу тебя, Квинт Лутаций, прекрати!

Катул со всей силой швырнул на пол хрустальный кубок и вышел.

Некоторое время Цезарь сидел неподвижно и глядел, как по мозаичным плиткам пола растекается розовая лужа. Потом поднялся, прошел в кладовку за тряпкой и принялся вытирать пол. Как только Цезарь дотронулся до кубка, тот рассыпался на мелкие осколки, покрытые трещинками. Цезарь осторожно собрал осколки в тряпку, завязал узлом и выбросил в мусор.

– Я рад, что он швырнул этот кубок на пол, – сказал Цезарь матери на рассвете следующего дня, когда зашел получить ее благословение.

– О Цезарь, как же ты можешь радоваться? Я знаю этот кубок. Мне известно, сколько ты заплатил за него.

– Я покупал его, не зная, что в нем была трещина.

– Так потребуй деньги обратно.

Цезарь с досадой поморщился:

– Мама, мама, когда ты поймешь? Дело не в стоимости кубка! Он был с трещиной. А я не хочу, чтобы у меня были вещи с изъяном.

Ничего не поняв, Аврелия отступила.

– Желаю тебе успеха, сынок, дорогой, – сказала она, целуя его в лоб. – Я не приду на Форум. Буду ждать тебя здесь.

– Если я проиграю, мама, – сказал он, улыбаясь ей самой красивой из своих улыбок, – тебе придется ждать долго! Если я проиграю, я вообще не смогу прийти домой.

И он удалился, одетый в тогу жреца с алыми и пурпурными полосами. Сотни клиентов и все жители Субуры следовали за ним по улице Патрициев. А из каждого окна выглядывала женская головка, желавшая ему удачи.

Аврелия слышала, как ее сын крикнул своим доброжелательницам:

– Придет день, и удача Цезаря войдет в поговорку!

После этого Аврелия села за свой стол и начала складывать на счетах из слоновой кости бесконечные столбцы цифр, но не записала ни одного ответа. Она даже не помнила потом, как усердно трудилась.

Он отсутствовал недолго. Потом Аврелия узнала, что выборы длились всего шесть часов. И когда она услышала из приемной его торжествующий голос, то даже не могла встать с кресла. Цезарю пришлось самому искать мать.

– Ты видишь перед собой нового великого понтифика! – крикнул он с порога, хлопнув в ладони над головой.

– О Цезарь! – воскликнула Аврелия и заплакала.

Ничто другое не могло так повлиять на Цезаря. За всю свою жизнь он не видел, чтобы его мать пролила хотя бы одну слезинку. У него перехватило дыхание, он растерялся, вбежал в комнату, поднял ее с кресла… Они обнялись – и уже плакали вместе.

– Я так не плакал даже по Циннилле, – сказал он, когда наконец смог вымолвить слово.

– А я плакала, только не перед тобой.

Цезарь вытер платком свое лицо, потом ее.

– Мы победили, мама, мы победили! Я все еще на арене и с мечом в руках!

Аврелия улыбнулась. Ее губы дрожали, но это была улыбка.

– Сколько народа в приемной? – спросила она.

– Битком.

– Ты победил с большим перевесом?

– Во всех семнадцати трибах.

– Даже в трибе Катула? И Ватии?

– В их двух трибах я получил больше голосов, чем они оба, вместе взятые. Ты можешь себе представить?

– Приятная победа, – прошептала Аврелия, – но почему?

– Кто-то из них должен был снять свою кандидатуру. А оба они разделили голоса между собой, – объяснил Цезарь, почувствовав, что теперь он может предстать перед людьми, заполнившими приемную. – Кроме того, в юности я был личным жрецом Юпитера Всеблагого Всесильного, а Сулла лишил меня этого звания. Великий понтифик тоже принадлежит Великому Богу. Мои клиенты рассказывали об этом в комициях перед голосованием, пока не проголосовала последняя триба. – Цезарь усмехнулся. – Я говорил тебе, мама, что, помимо подкупа, существует много способов успешно провести предвыборную кампанию. Не найдется голосовавшего в Риме, который не был бы убежден, что мой понтификат станет для Рима удачей, ведь я всегда принадлежал Юпитеру Всеблагому Всесильному.

– Это могло бы и помешать тебе. Они могли сделать вывод, что человек, который был flamen Dialis, не способен принести Риму удачу.

– Нет! Люди всегда ждут кого-то, кто объяснит им, как они должны относиться к богам. Я просто постарался сделать это прежде, чем соперники додумаются предложить свою версию. А они не додумались!

Метелл Сципион не жил в Государственном доме великого понтифика со времени женитьбы на Эмилии Лепиде, что произошло несколько лет назад. А потом еще умерла бесплодная Лициния, супруга Свиненка. Поэтому государственная резиденция великого понтифика пустовала.

Естественно, все на похоронах Свиненка считали неприличным вспоминать о том, что этот единственный неизбранный великий понтифик был навязан Риму Суллой как злая шутка, потому что Метелл Пий сильно заикался, когда волновался. Его несчастное заикание привело к тому, что каждая церемония была чревата дополнительным напряжением для всех. Каждый гадал, произнесет ли великий понтифик все слова внятно, без запинки. Ибо ритуалы должны быть безупречными. Если случится хоть одна заминка, все придется начинать сначала.

Новый великий понтифик едва ли когда заикнется, тем более было хорошо известно, что он не пьет вина. Это была еще одна маленькая хитрость Цезаря на выборах – распространить эту информацию о себе. А также довести до сведения широкой публики некоторые комментарии о стариках Катуле и Ватии Исаврийском. После двадцати лет беспокойства по поводу заикания Рим был рад увидеть великого понтифика, который будет безупречно выполнять свои функции.

Орды клиентов и восторженных сторонников явились предложить помощь в переезде Цезаря и его семьи в Государственный дом на Римском форуме. Только Субура была неутешна при мысли о потере своего самого престижного жителя. Особенно горевал Луций Декумий, который все силы положил на победу Цезаря, хотя старик, конечно, знал, что после отъезда Цезаря его жизнь уже никогда не будет прежней.

– Тебе всегда будут рады, Луций Декумий, – сказала ему Аврелия.

– Теперь все изменится, – мрачно сказал старик. – Обычно я всегда знал, что вы здесь, рядом, что у вас все хорошо. А там, на Форуме, среди храмов и весталок? Брр!

– Выше нос, дорогой друг, – успокоила его шестидесятилетняя матрона, в которую Луций Декумий влюбился, когда ей было девятнадцать. – Он не будет сдавать в аренду эту квартиру или отказываться от своей квартиры на улице Патрициев. Он говорит, что ему все еще нужна своя нора.

Это была лучшая новость, которую Луций Декумий услышал за последние дни! И он поспешил уйти, подпрыгивая, как мальчишка, чтобы сообщить братьям общины перекрестка, что Цезарь по-прежнему остается частью Субуры.

Цезаря совсем не беспокоил тот факт, что теперь он твердо и на законном основании стоит во главе учреждения, заполненного большей частью людьми, ненавидящими его. По завершении официального введения в должность в храме Юпитера Всеблагого Всесильного он сразу же собрал жрецов своей коллегии. Собрание новый великий понтифик провел с такой эффективностью и беспристрастностью, что жрецы – Секст Сульпиций Гальба, Публий Муций Сцевола и другие – вздохнули с облегчением. Может быть, государственная религия еще и выиграет от взлета Цезаря до должности великого понтифика. Не важно, что на политической арене они его не терпели. Дядя Мамерк, старый и страдающий одышкой, только улыбался. Никто лучше его не знал, как Цезарь умеет добиваться, чтобы работа была выполнена.

Каждый второй год предстояло вставлять в календарь лишние двадцать дней, чтобы он совпадал с сезонами. Но великие понтифики Агенобарб и Метелл Пий пренебрегали своей обязанностью. В будущем эти лишние двадцать дней будут вставляться в календарь регулярно, твердо заявил Цезарь. Никаких отговорок или религиозных уверток он не потерпит. Затем он сообщил, что обнародует в колодце комиция закон, согласно которому в календарь будут внесены лишние сто дней и наконец календарь будет совпадать с сезонами всегда. Сейчас только начинается лето, а по календарю – уже конец осени. Эта схема вызвала гневный ропот у некоторых, но яростной оппозиции не получилось. Все присутствующие (включая Цезаря) знали: Цезарю придется ждать, пока он не сделается консулом. Только тогда у него появится шанс провести этот закон.

Во время перерывов в повседневной работе Цезарь хмуро оглядывал внутреннее помещение храма Юпитера Всеблагого Всесильного. Катул все продолжал восстанавливать храм. Работа стала намного отставать от графика после того, как возвели стены. Храм уже можно было посещать, но он производил гнетущее впечатление. В нем не ощущалось прежнего великолепия. Большая часть стен была оштукатурена, но не украшена ни фресками, ни лепниной. Ясно, что Катул не обладал достаточной хваткой, чтобы заставлять иноземные государства и государей-клиентов отдавать замечательные произведения искусства своей земли Юпитеру Всеблагому Всесильному как часть их дани Риму. Ни статуй, ни славных Побед, управляющих четверками коней, впряженных в колесницы, ни картин Зевксиса. Не было даже изображений самого Великого Бога, чтобы заменить древнюю гигантскую терракотовую статую, выполненную этруском Вулкой еще до того, как Рим, словно младенец, начал карабкаться на мировую арену. Но пока Цезарь оставался спокоен. Великий понтифик – должность пожизненная, а ему еще не исполнилось и тридцати семи лет.

В конце собрания он объявил, что пир в честь его инаугурации состоится в Государственном доме через восемь дней, и направился по короткому спуску из храма Юпитера Всеблагого Всесильного в государственную резиденцию верховного жреца. Давно привыкший к неизбежной толпе клиентов, которые сопровождали его всюду, и потому научившийся не обращать внимания на их болтовню, Цезарь, погруженный в мысли, шел медленнее, чем обычно. Конечно, неоспорим тот факт, что он принадлежал Великому Богу, а значит, он победил на этих выборах по воле Великого Бога. Ему следует публично дать пинка Катулу и заняться решением неотложной проблемы: как наполнить храм Юпитера Всеблагого Всесильного сокровищами, когда все самое изысканное и роскошное уходит в частные дома и сады перистилей, вместо того чтобы украшать римские храмы, и когда лучшие художники и мастера предпочитают работать на частных лиц. Ничего удивительного: богачи платят им куда больше, чем государство, которое предлагает за украшение общественных зданий весьма скудное жалованье.

Самую важную беседу Цезарь отложил напоследок, считая, что лучше сначала закрепить свою власть в коллегии, а уж потом встречаться с весталками. Все коллегии жрецов и авгуров подчинялись ему – как фактическому главе римской религии, но коллегия весталок имела с великим понтификом особые отношения. Он не только являлся их paterfamilias, он также делил с ними жилище.

Государственный дом был очень старым. Пожары никогда не касались его. Поколения богатых великих понтификов вкладывали деньги в это здание, заботились о его состоянии, хотя и знали: что бы они ни вносили туда, от столов из золота и слоновой кости до инкрустированных египетских лож, это потом нельзя будет вынести оттуда и отдать наследникам умершего великого понтифика.

Как и все здания на Форуме раннего периода Республики, Государственный дом был расположен под необычным углом к вертикальной оси самого Форума, ибо в дни, когда его возводили, все религиозные и общественные строения должны были быть ориентированы на север и юг, а сам Форум, представляющий собой естественный склон, был ориентирован с северо-востока на юго-запад. Позднее дома располагали по линии Форума, что делало пейзаж более стройным и привлекательным. Как одно из самых больших зданий на Форуме, Государственный дом бросался в глаза и отнюдь не радовал своим видом. Частично заслоняемый регией и конторами великого понтифика, высокий фасад первого этажа был сложен из неотесанных туфовых блоков с прямоугольными окнами. Предприимчивый великий понтифик Агенобарб добавил еще верхний этаж, выстроенный методом opus incertum, из кирпича, с арочными окнами. Неудачная комбинация, которую – по крайней мере, если смотреть со стороны Священной улицы – можно было бы несколько улучшить, добавив красивый и внушительный храмовый портик и фронтон. Так думал Цезарь, решая в тот момент, каким будет его вклад в Государственный дом. Он имел статус храма, и не существовало закона, который запрещал бы великому понтифику делать с ним все, что он сочтет нужным.

В плане здание представляло собой неправильный квадрат. Позади него имелась невысокая, футов тридцать, скала, образующая нижний ярус Палатина. По верху этой скалы проходила шумная Новая улица с тавернами, магазинами и инсулами. Позади Государственного дома была проложена узкая улица, которая открывала доступ к фундаментам домов, что стояли на Новой улице. Все эти строения располагались выше уровня утеса, так что из их задних окон открывался вид на дворы Государственного дома. Они также полностью заслоняли дневное солнце, которому могли бы радоваться великий понтифик и весталки. А это значило, что в Государственном доме было всегда холодно. Портик Маргаритария, расположенный вверх по склону и ориентированный по оси Форума, фактически примыкал к его задней стене и отрезал угол дома.

Однако ни один римлянин – даже мыслящий столь логически, как Цезарь, – не находил ничего странного в необычной форме зданий, в отсутствии угла здесь, в выступе там. Вместо того чтобы выстраивать фасад к фасаду по прямой линии, римляне лепили дома вокруг прежних строений, уже находившихся на том месте. И границы домов были такими древними, что, вероятно, их когда-то жрецы определили по птичьим следам. И если смотреть на Государственный дом с этой точки зрения, он не был совсем уж неправильной формы. Просто – огромный, некрасивый, холодный и сырой.

Эскорт клиентов благоговейно попятился, когда Цезарь поднялся к входной двери из бронзовых панелей с барельефами, которые рассказывали историю Клелии. Обычно этой дверью не пользовались, так как с обеих сторон здания тоже имелись входы. Но сегодня – необычный день. Сегодня новый великий понтифик вступал во владение своей резиденцией, а это торжественная церемония. Цезарь трижды постучал ладонью правой руки по правой створке двери, которая тут же открылась. Старшая весталка впустила его с низким поклоном и тотчас закрыла дверь перед вздыхающими, печальными клиентами. Те уже примирились с тем, что им придется долго ждать патрона на улице, и принялись думать, где бы им перекусить да обменяться новостями.

Перпенния и Фонтея уже несколько лет как вышли из коллегии. Теперь старшей весталкой была Лициния, двоюродная сестра Мурены и дальняя родственница Красса.

– Я хочу как можно скорее выйти из коллегии, – сказала она, сопровождая Цезаря вверх по центральному пандусу вестибула к другой красивой бронзовой двери. – Но мой кузен Мурена баллотируется на должность консула в этом году. Он просит меня остаться старшей весталкой, чтобы помочь ему собрать голоса.

Цезарь знал Лицинию как простую и приятную женщину, хотя и недостаточно энергичную, чтобы надлежащим образом исполнять свои обязанности. Как понтифик, он уже много лет имел дела со взрослыми весталками и сожалел об их судьбе с того самого дня, как Метелл Пий Свиненок стал их paterfamilias. Сначала Метелл Пий десять лет отсутствовал, сражаясь с Серторием в Испании, потом он возвратился в Рим – уже старым, не желая брать на себя заботу о шести женщинах. А он обязан был присматривать за ними, наставлять их, давать советы! Мало пользы было и от его печальной, слабосильной жены. И ни одна из трех женщин, по очереди становившихся старшей весталкой, не могла справиться с ситуацией без твердого руководства. Как следствие, коллегия весталок пришла в состояние упадка. Да, конечно, священный огонь никогда не угасал и различные празднества и церемонии проводились как положено. Но скандал с обвинениями Публия Клодия в нарушении обетов все еще тяготел над шестью женщинами, которых было принято считать воплощением удачи Рима. Ни одна из тех, кто находился в коллегии, когда это случилось, не осталась без душевных травм.

Лициния трижды ударила по двери ладонью правой руки, и Фабия впустила их в храм, низко поклонившись. Здесь, в этих освященных порталах, собрались весталки, чтобы приветствовать своего нового paterfamilias на той единственной территории внутри Государственного дома, которая была общей для великого понтифика и для весталок.

И что же сделал их новый paterfamilias? Он одарил их веселой, совсем не торжественной улыбкой и прошел прямо сквозь их строй к третьей двери в дальнем конце слабо освещенного зала!

– Останьтесь здесь, девушки! – бросил он через плечо.

В очень холодном саду перистиля он нашел укрытие, где в колоннаде рядком стояли три каменные скамьи. Казалось, без всяких усилий он поднял одну скамью и поставил перед двумя другими. Он уселся на нее в своей великолепной ало-пурпурной полосатой тоге, под которой имелась такая же ало-пурпурная полосатая туника великого понтифика. Жестом Цезарь показал, что они тоже могут сесть. Наступила пугающая тишина. Цезарь рассматривал своих новых женщин.

Фабия, объект амурных вожделений Катилины и Клодия, считалась самой привлекательной весталкой за многие поколения. Вторая по старшинству, она заменит Лицинию, когда та уйдет. Не слишком подходящая замена. Если бы коллегия была переполнена кандидатками, эта девушка вообще никогда бы туда не попала. Но у Сцеволы, который был в то время великим понтификом, не оставалось выбора. Пришлось отказаться от намерения ввести некрасивую девочку и взять этого очаровательного отпрыска старейшей (хотя теперь уже состоявшей сплошь из приемных детей) славной семьи Фабиев. Странно. У весталки Фабии и жены Цицерона Теренции была одна мать. Но в Теренции не наблюдалось ничего от красоты или покладистости Фабии, хотя Теренция была, конечно, значительно умнее. Сейчас Фабии двадцать восемь, а это значит, что в коллегии она пробудет еще лет восемь-десять.

Еще две ровесницы, Попиллия и Аррунция. Обе обвинялись Клодием в нарушении целомудрия с привлечением к суду Катилины. Далеко не такие красивые, как Фабия, слава всем богам! Когда они пришли на судебное слушание, присяжные сразу признали их невиновными, хотя им было по семнадцать лет. Проблема! Три из этих шести уйдут друг за другом в течение двух лет. И новый великий понтифик должен будет найти трех маленьких весталок, чтобы заменить ушедших. Однако у него еще есть десять лет в запасе. Попиллия была близкой родственницей Цезаря, а Аррунция, из менее знатной семьи, не имела с ним кровной связи. Они так и не оправились от позорного обвинения. Поэтому они старались держаться друг друга и вели очень замкнутую жизнь.

Две девочки, заменившие Перпеннию и Фонтею, были еще детьми. И снова одногодки – по одиннадцать лет.

Одна была Юния, сестра Децима Брута, дочь Семпронии Тудитаны. Почему ее ввели в коллегию шести лет от роду, не было тайной. Семпрония Тудитана не выносила потенциальную соперницу, а Децим Брут оказался расточительным человеком. Большинство маленьких девочек становились весталками, будучи хорошо обеспечены своей семьей. Но Юния была бесприданницей. Ничего страшного: государство всегда предоставляло приданое тем весталкам, которых не могла обеспечить семья. Юния будет довольно привлекательной, когда преодолеет переходный возраст. И как только этим бедным существам удается справляться с муками взросления в столь узком кругу, без матери?

Другая девочка была патрицианкой из старейшей, но пришедшей в упадок семьи. Некая Квинтилия, очень толстая. Тоже бесприданница. Признак сегодняшней репутации коллегии, подумал Цезарь: никто из тех, кто может обеспечить девочке приличное приданое, чтобы найти ей подходящего мужа, не отдаст ее весталкам. Накладно для государства, да и плохой знак. Конечно, предлагали Помпею, Лукцею, даже Афранию, Лоллию, Петрею. Помпей Великий и его пиценские сторонники жаждут пустить корни в самых почитаемых институтах Рима. Но Свиненок, хоть и старый и больной, не хотел принимать никого из того стада! Намного предпочтительнее иметь детей со знатными предками, пусть и с государственным приданым. Или хотя бы с отцом, награжденным венком из трав, как, например, у Фонтеи.

Взрослые весталки знали Цезаря не лучше, чем он их. Познакомились на официальных пиршествах и в жреческих коллегиях. Поэтому знакомства эти нельзя было назвать близкими или особенно дружескими. Порой вечеринки в частных домах Рима сопровождались неумеренными возлияниями и чересчур доверительными беседами, но этого никогда не случалось на религиозных праздниках. Шесть лиц, повернутые в сторону Цезаря, скрывали… что? Понадобится время, чтобы узнать. И все же его живая и доброжелательная манера общения немного сбила их с толку. Он специально вел себя так. Он не хотел, чтобы они закрылись, как улитки в своих раковинах, или что-то утаили от него. Ни одна из этих весталок еще не родилась, когда их коллегию патронировал последний молодой великий понтифик, знаменитый Агенобарб. Поэтому очень важно дать им понять, что новый великий понтифик будет их истинным paterfamilias, к которому они могут обращаться без страха. Ни одного непристойного взгляда с его стороны, никакой фамильярности в обращении, никаких намеков. Но с другой стороны, никакой холодности, обескураживающей официальности, неловкости.

Лициния нервно кашлянула, облизала губы и отважилась заговорить:

– Когда ты переедешь сюда, domine?

Конечно, он был их господином, и он уже решил, что так они и будут к нему обращаться. Он мог называть их «своими девочками», но они не имеют права на фамильярность.

– Наверное, послезавтра, – ответил он с улыбкой, вытянув ноги и вздохнув.

– Тебе нужно будет показать все здание.

– Да, но завтра, когда я приведу свою мать.

Им было известно, что у него очень уважаемая мать. Они также были знакомы с членами его семьи, знали о помолвке его дочери с Цепионом Брутом и о сомнительных людях, с которыми общается его пустоголовая жена. Его ответ ясно показал им, кого они должны слушаться: его матери. Это было таким облегчением!

– А твоя жена? – спросила Фабия, которая считала Помпею очень красивой и соблазнительной.

– Моя жена, – холодно ответил Цезарь, – не имеет значения. Я сомневаюсь, что вы будете часто с ней видеться. Она много времени проводит с друзьями. И моя мать вынуждена заниматься в доме всем. – Последние слова он произнес с очаровательной улыбкой, подумал немного и добавил: – Мама – это бесценная жемчужина. Не опасайтесь ее и не бойтесь обращаться к ней. Хотя я ваш paterfamilias, но ведь наверняка найдутся темы, которые вы предпочтете обсудить только с женщиной. До сих пор для общения вам приходилось выходить из этого дома или ограничиваться беседами друг с другом. У моей матери богатый жизненный опыт и уйма здравого смысла. Пользуйтесь одним и учитесь другому. Она никогда не сплетничает, даже со мной.

– Мы с нетерпением ждем ее появления, – официальным тоном произнесла Лициния.

– Что касается вас, девочки, – сказал Цезарь, обращаясь к детям, – моя дочь не намного старше вас, и она – еще одна бесценная жемчужина. У вас появится подружка для игр.

Девочки застенчиво улыбнулись, но не произнесли ни слова. Ему и его семье, понял он, вздохнув, долго придется ждать, пока эти несчастные жертвы mos maiorum смогут прийти в себя и принять новое положение вещей.

Некоторое время Цезарь еще продолжал говорить, чувствуя себя совершенно свободно, потом поднялся.

– Ну хорошо, девушки, на сегодня хватит. Лициния, ты можешь провести меня по Государственному дому.

Он начал с того, что вышел на середину темного сада перистиля, куда не попадали солнечные лучи, и огляделся.

– Это общественный двор, – пояснила Лициния. – Ты знаешь это по мероприятиям, на которых присутствовал.

– Но у меня никогда не было времени и возможности побыть одному, чтобы рассмотреть его как следует, – отозвался Цезарь. – Когда нечто принадлежит тебе, ты смотришь на это совсем другими глазами.

Нигде высота Государственного дома не была так заметна, как с середины этого главного перистиля, с четырех сторон обнесенного стенами до самых крыш и окруженного крытой колоннадой из темно-красных дорических колонн. Полукруглые окна верхнего этажа были закрыты ставнями и находились над красиво расписанными стенами. На красном фоне были изображены знаменитые весталки и их деяния. Лица весталок имели портретное сходство, потому что старшие весталки обладали собственными imagines – расписанными восковыми масками, с париками того же цвета, что и волосы у живого человека. Эти маски и послужили образцами для художников.

– Мраморные статуи все изваяны Лисиппом, а бронзовые – Стронгилионом, – пояснила Лициния. – Это подарки одного из моих предков, великого понтифика Красса.

– А бассейн? Очень недурен.

– Его сделал великий понтифик Сцевола, domine.

Садом явно кто-то занимался. И Цезарь уже знал, кто будет здесь новым садовником, – Гай Матий. Он повернулся, чтобы осмотреть заднюю стену, и увидел сотни окон, глядевших вниз с Новой улицы, и в большинстве их белело чье-то лицо. Все знали, что сегодня новый великий понтифик введен в должность и явится сюда, чтобы осмотреть резиденцию и увидеть своих подопечных, весталок.

– Вы совершенно лишены уединения, – сказал Цезарь, показывая на окна.

– Да, domine, со стороны главного перистиля. Но великий понтифик Агенобарб устроил нам собственный перистиль. Он возвел такие высокие стены, что нас никто не видит. – Она вздохнула. – Увы, это скрывает от нас солнце.

Они прошли в единственное общедоступное помещение, cella – маленький храм. Хотя в нем не было статуй, он был украшен фресками и обильной позолотой. К сожалению, там было недостаточно светло, чтобы оценить качество работы. Внизу с каждой стороны был выставлен ряд миниатюрных храмов на дорогих подставках – ларцов, в которых находились imagines старших весталок. Всех – с тех самых пор, как в далекие дни ранних царей Рима был учрежден их институт. Бесполезно пытаться открыть, чтобы взглянуть, какого цвета была кожа Клавдии или как она укладывала свои волосы. Слишком темно.

– Надо подумать, что можно сделать, – сказал Цезарь, возвращаясь в вестибул.

Здесь, понял внезапно Цезарь, лучше всего ощущалась древность этого места. Оно было таким старинным, что даже Лициния многого не знала. Она не могла сказать ему определенно, почему или с какой целью вестибул был построен именно так. От входных дверей храма пол поднимался на десять футов тремя отдельными пандусами, и каждый из них покрывали сказочно красивые мозаичные плитки со спиралевидными абстрактными узорами – стеклянные или фаянсовые, насколько мог судить Цезарь. Отделяли пандусы один от другого и придавали им изгиб две так называемые amygdalae – бассейны миндалевидной формы, выложенные почерневшими от времени блоками туфа. В середине каждого водоема имелся черный каменный пьедестал, на котором стояли половинки полого сферического камня с вкраплениями кристаллов граната, сверкавшими, как капли крови.

Стены и потолок вестибула относились к более позднему времени. Их отличало изобилие гипсовых цветов и решеток, выкрашенных разными оттенками зеленого и отделанных позолотой.

– Священная колесница, на которой мы увозим наших умерших, легко спускается по любому боковому пандусу. Весталок везут по одной стороне, великого понтифика – по другой. Но неизвестно, кто пользовался центральным пандусом и для чего. Может быть, по нему съезжала похоронная колесница царя, но в точности я этого не знаю. Это тайна, – сказала Лициния.

– Где-то должны быть ответы, – предположил Цезарь. Он вопросительно посмотрел на старшую весталку. – Куда теперь?

– Какое крыло дома ты предпочитаешь посмотреть сперва, domine?

– Давай начнем с вашего.

На той половине Государственного дома, где обитали весталки, располагались также хранилища и кабинеты. Это сразу бросилось в глаза, едва только Лициния провела Цезаря в длинную комнату. Атрий, или приемная обычного дома, превратился у весталок, которые были официальными хранительницами завещаний римлян, в хранилище. Помещение было хорошо оборудовано для этой цели. До самого потолка тянулись полки с ящиками для книжных корзин или свитков; повсюду стояли столы и стулья, лестницы и скамеечки. Имелось также несколько стоек, с которых свешивались большие листы пергамента, аккуратно сшитые из маленьких прямоугольников.

– Вон там мы принимаем завещания на хранение, – пояснила старшая весталка, указывая на уголок комнаты возле входной двери, через которую входили все желающие оставить свое завещание в атрии Весты. – Как видишь, оно отделено стеной от остального помещения. Хочешь посмотреть, domine?

– Спасибо, я хорошо знаю это место, – сказал Цезарь, которому много раз приходилось выполнять роль душеприказчика.

– Сегодня feriae, поэтому двери закрыты и никто не дежурит. Но завтра там будут работать.

– А в этой части комнаты находятся завещания?

– О нет! – ахнула Лициния. – Здесь мы только регистрируем их, domine!

– Так это регистрационная комната?

– Да. Мы записываем каждое завещание, которое нам приносят. Учитывается все: имя завещателя, его триба, адрес, возраст, время, когда принесено завещание, и так далее. Когда завещание входит в силу, мы выдаем его. Но записи о нем оставляем у себя навечно и никогда не уничтожаем.

– Значит, все эти корзины с книгами и ящики набиты записями о бывших здесь некогда завещаниях, и больше ничем? Только записями?

– Да.

– А это? – спросил Цезарь, подходя к одной из стоек, чтобы сосчитать количество пергаментных листов, свисавших с нее.

– Это наши справочники. Здесь указано, как найти все: от вопроса принадлежности того или иного гражданина к той или иной трибе до списков municipia по всему миру, – все, что находится у нас на хранении. Имеется здесь и полный список римских граждан.

На стойке висели шесть пергаментных листов шириной в два фута и длиной в пять. И каждый исписан с двух сторон. Почерк отчетливый, красивый, буквы читаются легко. Ничем не хуже почерка любого натренированного грека-писаря, известного Цезарю. Он оглядел комнату и насчитал тридцать стоек:

– Здесь наверняка есть и еще кое-что.

– Да, domine. Мы записываем и храним все, что можем. Нам это нравится. Первая весталка Эмилия была достаточно умна, чтобы понять: повседневных обязанностей весталки недостаточно, чтобы полностью занять ее ум и помочь сохранить в чистоте помыслы и обеты. Мы призваны поддерживать священный огонь Весты и носить воду из колодца – во дни Эмилии это был фонтан Эгерии, который находится от нас значительно дальше, чем источник Ютурны. Все равно этого мало для молодой девушки. Мы сделались хранительницами завещаний еще с тех пор, когда весталками становились только царские дочери. При Эмилии мы расширили нашу деятельность и начали собирать архив.

– Следовательно, здесь я вижу кладезь достоверной информации о семьях Рима?

– Да, domine.

– И сколько же завещаний хранится у вас?

– Около миллиона.

– И все записаны здесь, – проговорил Цезарь, показывая рукой на высокие, заставленные полками стены.

– И да и нет. Списки действующих завещаний лежат в ящиках. Нам легче посмотреть в открытый список, чем каждый раз рыться в корзинах. Мы следим, чтобы не было пыли. В корзинах мы держим записи о завещаниях, которых у нас уже нет.

– И когда же вы начали регистрировать завещания, Лициния?

– Со времени двух младших дочерей царя Анка Марция, хотя и не так подробно, как потом установила Эмилия.

– Я начинаю понимать, почему этот новатор великий понтифик Агенобарб провел вам водопровод и превратил хождения к колодцу Ютурны в простой ритуал, сводящийся к наполнению водой единственного кувшина. У вас нашлась более важная работа. Хотя когда Агенобарб вводил свои новшества, это вызвало скандал.

– Мы никогда не устанем благодарить великого понтифика Агенобарба, – молвила Лициния, направляясь к лестнице. – Он добавил еще этот этаж. Условия проживания стали более здоровыми и комфортными. А кроме того, он выделил помещение для хранения самих завещаний. Сначала мы держали их в подвале – больше негде было. Кстати, сейчас хранение опять стало проблемой. Прежде мы заботились только о завещаниях римских граждан. По большей части – граждан, проживающих в самом Риме. А сейчас принимаем завещания от граждан и от неграждан, независимо от того, где они проживают.

Дойдя до верхней ступени, Лициния закашлялась и стала шумно дышать. Она открыла дверь в большое помещение с окнами только с одной стороны – со стороны храма Весты.

Цезарь понял, почему весталка начала задыхаться. Хранившаяся здесь бумага истлела до такой степени, что в комнате висела сухая бумажная пыль.

– Здесь лежат завещания римских граждан. Наверное, их наберется тысяч семьсот пятьдесят, – сказала Лициния. – Там – Рим, здесь – Италия. Различные провинции Рима – вон там, там, там. Здесь – другие страны. А вот здесь – новая секция для Италийской Галлии. Она появилась после Италийской войны, когда все сообщества, живущие южнее реки Пад, приобрели гражданские права. Пришлось расширить нашу секцию для Италии.

Каждая секция была снабжена полками с ящиками, каждый ящик помечен этикеткой. Цезарь вытащил одно завещание из секции Италийской Галлии, потом еще, еще. Все они различались по размеру, толщине и сорту бумаги. Все запечатаны воском и чьей-то печатью. Вот это толстое – много имущества! А то тоненькое и скромное, – вероятно, наследники получат лишь небольшой домик и свинью.

– А где лежат завещания неграждан? – спросил Цезарь Лицинию, спускавшуюся с лестницы впереди него.

– В подвале, domine, вместе с регистрациями всех армейских завещаний и смертей, случившихся во время военной службы. Конечно, мы не храним самих солдатских завещаний – они остаются у командования легиона. Когда человек заканчивает службу, они уничтожают его завещание. Он составляет новое завещание и хранит его уже у нас. – Старшая весталка печально вздохнула. – Там, внизу, осталось еще место, но, боюсь, оно недолго будет пустовать. Нам нужно перенести туда завещания некоторых граждан из провинции. А ведь там еще должны храниться предметы, необходимые для проведения священных церемоний, – и наши, и твои. И куда нам расширяться, – грустно вопросила она, – когда весь подвал заполнится так, как это было до Агенобарба?

– К счастью, Лициния, тебе не придется беспокоиться об этом, – сказал Цезарь. – Это будет уже моя забота. Удивительно! Работоспособность римской женщины и ее внимание к деталям создали хранилище, какого еще не видел мир! Все хотят, чтобы их завещание было в безопасности, чтобы никто не смог его прочесть и что-нибудь исправить. Где еще возможно такое, кроме как в атрии Весты?

Высокая оценка Цезаря осталась незамеченной. Лициния внезапно пришла в ужас, вспомнив, что упустила нечто важное.

– Domine, я забыла показать тебе секцию для завещаний женщин! – воскликнула она.

– Да, женщины пишут завещания, – подтвердил Цезарь, сохраняя серьезный вид. – Приятно узнать, что вы сохраняете раздельность полов даже в смерти. – Когда Цезарь понял, что до старшей весталки не дошел смысл сказанного, он переключился на другое: – Поразительно, как много людей оставляют свои завещания здесь, в Риме, хотя многим приходится добираться сюда по нескольку месяцев. Ведь все движимое имущество и деньги могут исчезнуть, до того как будет исполнена воля завещателя.

– Не знаю, что и ответить, domine, потому что мы никогда не сталкивались с этим. Но если люди так поступают, следовательно они уверены в надежности. Я думаю, – заключила она, – что все боятся Рима и его карающей руки. Посмотри на завещание царя Птолемея Александра! Сегодняшний царь Египта ужасно боится Рима, поскольку знает: Египет фактически принадлежит Риму согласно тому завещанию.

– Правильно, – торжественно подтвердил Цезарь.

Из кабинета (где, как он заметил, две девочки-весталки были заняты какой-то работой, несмотря на feriae) его провели в жилые помещения. Новый великий понтифик полагал, что личные покои весталок служат хорошей компенсацией за одинокое существование. Хотя столовая оказалась обычной, сельского типа. Вокруг стола стояли стулья.

– А мужчины у вас не обедают? – спросил Цезарь.

Лициния пришла в ужас:

– Только не в наших личных покоях, domine! Ты – единственный мужчина, которому позволено войти сюда.

– А как же врачи, плотники?

– Есть женщины – хорошие врачи и мастеровые на все руки. У Рима ведь нет предрассудка против женщин, занимающихся ремеслами.

– Этого я не знаю, несмотря на то что более десяти лет прослужил жрецом Юпитера, – признался Цезарь, покачав головой.

– Тебя не было в Риме, когда нас судили, – сказала Лициния с дрожью в голосе. – Тогда вынесли на публику все: и как мы развлекаемся, и как мы живем. Но обычно только великий понтифик интересуется нашей жизнью. И конечно, наши родственники и друзья.

– Да, это так. Последней Юлией в коллегии была Юлия Страбона, она безвременно скончалась. Многие из вас умирают рано, Лициния?

– Сейчас – очень мало, хотя я думаю, что прежде смерть бывала здесь частой гостьей. До того, как нам провели водопровод. Хочешь осмотреть ванные комнаты и уборные? Агенобарб считал, что все должны соблюдать гигиену, поэтому он и для слуг построил ванные комнаты и уборные.

– Удивительный человек, – произнес Цезарь. – Как они поносили его за изменения закона! И в то же время выбрали его великим понтификом! Я помню, Гай Марий рассказывал мне истории об уборных с мраморными сиденьями, когда Агенобарб закончил перестройку Государственного дома.

Хотя Цезарь не очень хотел, но Лициния настояла, чтобы он посмотрел спальни весталок.

– Великий понтифик Метелл Пий подумал об этом, когда вернулся из Испании. Видишь? – спросила она, показывая ему несколько занавешенных арочных проемов, ведущих в ее спальню. – Единственный выход – через мою спальню. Раньше у каждой спальни имелась отдельная дверь в коридор, но великий понтифик Метелл Пий заложил их кирпичом. Он говорил, что мы должны быть защищены от голословных обвинений.

Сжав губы, Цезарь не проронил ни слова. Они вернулись в кабинет весталок. Там он снова заговорил о завещаниях – теме, которая его очень заинтересовала.

– Цифры поразили меня, – сказал он, – но я понимаю, что ничего необычного в этом нет. Вся моя жизнь прошла в Субуре, и сколько раз я видел сам, как простой человек, имевший лишь одного раба, торжественно шествовал к атрию Весты, чтобы оставить там свое завещание. Ему и завещать-то особо нечего, разве что брошь, несколько стульев и стол, ценную для него плиту да своего раба. Одетый в тогу гражданина, неся в руках талон на зерно как свидетельство его статуса, гордый, как Тарквиний. Он не имеет права голосовать в центуриях, а его принадлежность к городской трибе делает его голос бесполезным в колодце комиция. Но ему позволено служить в наших легионах и хранить свое завещание у весталок.

– Ты забыл упомянуть, domine, что каждый раз он приходит сюда с тобой как со своим патроном, – сказала Лициния. – Мы ведь замечаем, кто из патронов находит время, чтобы прийти со столь ничтожным клиентом, а кто посылает вместо себя одного из вольноотпущенников.

– И кто же приходит сам? – полюбопытствовал Цезарь.

– Ты и Марк Красс – всегда. Катон – тоже. И Домиции Агенобарбы. И больше, кажется, никто.

– Я не удивлен, услышав именно эти имена!

Пора сменить тему и кое-что объявить погромче, чтобы это могли услышать усердно трудившиеся белые фигурки.

– Вы много работаете, – проговорил Цезарь. – Я принес вам достаточно завещаний. Немало их я изымал для утверждения судом, но никогда не думал, какая это трудная задача – заботиться о последних распоряжениях римлян на случай их смерти. Вас следует похвалить.

Старшая весталка была счастлива, провожая нового великого понтифика до вестибула. Там она отдала ему ключи от его половины дома.

Замечательно!

Приемная великого понтифика была зеркальным отражением кабинета весталок – тоже в форме буквы «L» и тоже пятьдесят футов в длину. Кругом – роскошь, от великолепных фресок до позолоченной мебели и произведений искусства. Мозаичный пол, потрясающий потолок с лепниной и позолотой, цветные мраморные пилястры на стенах и единственная отдельно стоящая колонна, тоже облицованная мрамором.

Кабинет и спальня великого понтифика, кабинет и спальня меньших размеров для его супруги. Столовая с шестью ложами. Сад перистиля, примыкающий к портику Маргаритария, с видом на окна инсул, стоящих на Новой улице. Кухня, которая могла накормить человек тридцать. Хотя она находилась в главном здании, большая часть внешней стены отсутствовала и представлявший опасность огонь для приготовления пищи разводили во дворе. Во дворе также стояла цистерна с водой для стирки и на случай пожара.

– Великий понтифик Агенобарб подсоединил нас к Большой клоаке, после чего он стал очень популярным и на Новой улице, – пояснила Лициния, улыбаясь, потому что говорила о своем кумире. – Когда он провел здесь сточную трубу, инсулы тоже получили возможность пользоваться ею. А также – портик Маргаритария.

– А вода? – спросил Цезарь.

– На этой стороне Римского форума – множество родников, domine. Один родник наполняет твою цистерну, другой – цистерну во дворе.

Вверху и внизу располагались комнаты для слуг, в том числе помещения, в которых Цезарь решил поселить Бургунда, Кардиксу и их неженатых сыновей. И как же рад будет Евтих получить собственное гнездышко!

Увидев переднюю часть верхнего этажа, Цезарь возблагодарил судьбу за то, что стал хозяином Государственного дома. Лестница между гостиной и его кабинетом удобно делила пространство пополам. Все комнаты, что находятся слева от лестницы, он отдаст Помпее, и они не будут ни видеть, ни слышать друг друга неделями! Юлия займет просторные апартаменты справа от лестницы. Там же находилось несколько гостевых комнат, к которым вела задняя лестница.

Так кого же хотел Цезарь поселить внизу, в апартаментах, предназначенных для супруги великого понтифика? Конечно, свою мать. Кого же еще?

– Что ты думаешь обо всем этом? – спросил Цезарь Аврелию, поднимаясь по спуску Урбия после осмотра дома на следующий день.

– Он великолепен, Цезарь. – Аврелия нахмурилась. – Только одно меня беспокоит – Помпея. Слишком легко пробраться наверх! Места много, никто не увидит, кто приходит, кто уходит.

– О мама, не заставляй меня держать ее рядом с собой! – взмолился Цезарь.

– Нет, сын мой, я не сделаю этого. Однако нам следует найти способ следить за всеми ее гостями. В субурской квартире это было легко – достаточно лишь послать за ней Поликсену, как только та выходила на улицу. Но в таком огромном доме? Мы же не узнаем, когда она решит выйти. В Субуре она не могла тайком провести мужчин в мою квартиру. А здесь? Ничего нельзя заметить.

– Но к моему новому положению, – вздохнув, сказал Цезарь, – прилагается еще множество государственных рабов. В целом они ленивые и безответственные, потому что долго находились без присмотра и никто не хвалил их за хорошую работу, равно как и не ругал за безделье. Теперь все изменится. Евтих, конечно, стареет, но он все еще замечательный управляющий. Бургунд и Кардикса могут вернуться из Бовилл с четырьмя младшими. Четверо старших справятся в Бовиллах и без них. Твоей обязанностью будет организовать новый режим работы слуг и вправить им мозги. Как тем, кого мы приведем с собой, так и здешним. У меня не будет на это времени, поэтому забота об управлении домом ляжет на твои плечи.

– Понимаю, – согласилась Аврелия, – но это не решает нашу проблему с Помпеей.

– Единственное, что необходимо, мама, – это надлежащий надзор. Мы оба знаем, что ты не можешь поставить часового возле двери. Он попросту заснет, если не от скуки, так от усталости. Поэтому у передней лестницы должны дежурить двое слуг. Днем и ночью. Будем поручать им какую-нибудь работу: складывать белье, чтобы не было ни одной морщинки, чистить ножи и ложки, мыть посуду, чинить одежду – ты лучше в этом разбираешься, чем я. В каждую смену надлежит выполнить определенную работу. К счастью, есть приличного размера ниша между подножием лестницы и боковой стеной. Я поставлю там скрипучую дверь, чтобы отделить нишу от гостиной. А это значит, что всякий, кому нужно подняться по лестнице, должен будет сначала открыть ее. Если наши часовые заснут, скрип их разбудит. Когда Помпея захочет выйти, часовой немедленно даст знать Поликсене. К счастью для нас, у Помпеи не хватит находчивости убежать прежде, чем найдут Поликсену! Если ее подруга Клодия попытается подсказать ей такое, то фокус получится лишь однажды, уверяю тебя. Я объявлю Помпее, что подобное поведение – прямой путь к разводу. Я также скажу Евтиху, чтобы он ставил на дежурство только таких слуг, которых нельзя подкупить.

– О Цезарь, мне это очень не нравится! – воскликнула Аврелия, хлопнув в ладоши. – Мы что, легионеры, охраняющие лагерь от внезапной атаки врага?

– Да, мама, думаю, что именно легионерами мы и являемся. Помпея сама, глупая, виновата. Она связалась не с теми людьми и отказывается порвать с ними.

– И в результате мы вынуждены держать ее в тюрьме.

– Не в настоящей же. Будь справедлива! Я не запретил ей общаться с подругами – здесь ли, где-нибудь в другом месте. Они могут приходить и уходить, когда захотят. Даже такие «красавицы», как Семпрония Тудитана и Палла. И этот ужасный Помпей Руф. Но Помпея теперь – жена великого понтифика Цезаря. Нешуточная высота на социальной лестнице, даже для внучки Суллы. Я не могу полагаться на ее здравый смысл, тем более что его у нее нет. Мы все знаем историю Метеллы Далматики. Мы знаем, как ей удалось – несмотря на ее безупречного супруга Скавра, принцепса сената, – сломать карьеру Сулле, когда тот пытался стать претором. Тогда Сулла отверг ее домогательства, что свидетельствует о наличии у него инстинкта самосохранения. Но можешь ли ты представить себе, чтобы Клодий, или Децим Брут, или молодой Попликола повели себя с осмотрительностью Суллы? Да они вмиг опрокинут Помпею на спинку.

– В таком случае, – решительно сказала Аврелия, – когда ты увидишь Помпею, чтобы сообщить ей о новых правилах, я советую тебе пригласить ее мать. Пусть она присутствует при вашем разговоре. Корнелия Сулла – замечательная женщина. И она знает, какая Помпея дура. Подкрепи свою власть властью ее матери. Бесполезно привлекать меня. Помпея ненавидит меня за то, что я приставила к ней Поликсену.

Решили – сделали. Хотя переезд в Государственный дом состоялся на следующий день, Помпея уже была ознакомлена с новыми правилами. Это произошло прежде, чем она и несколько личных слуг увидели ее роскошные апартаменты наверху. Конечно, она плакала, протестовала, уверяла, что она ни в чем не виновата. Но все было напрасно. Корнелия Сулла оказалась даже строже, чем Цезарь. Если ее дочь будет вести себя неподобающим образом и получит развод по причине прелюбодеяния, она не сможет вернуться в дом дяди Мамерка. К счастью, Помпея не умела долго сердиться, так что ко времени переезда она уже полностью погрузилась в хлопоты, связанные с перевозкой своих безвкусных, но дорогих безделушек и предстоящими покупками, чтобы заполнить то пространство в доме, которое она сочла пустым.

Цезарь не знал, как Аврелия переживет изменение своего статуса. Из хозяйки преуспевающей инсулы она превратилась в хозяйку роскошного здания в Риме, почти дворца. Будет ли она настаивать на том, чтобы по-прежнему вести свои бухгалтерские книги? Порвет ли сорокалетние узы, связывающие ее с Субурой? Но к тому времени, как наступил день его инаугурационного приема, Цезарь уже знал: ему не надо беспокоиться об этой воистину замечательной женщине. Аврелия сказала, что, хотя контроль она оставляет за собой, все дела, связанные со сдачей внаем помещений в инсуле, будет вести надежный человек, которого нашел Луций Декумий. Оказалось, что большая часть работы, которую она выполняла, не касалась ее собственности. Чтобы заполнить дни заботами, Аврелия сделалась агентом более десятка других домовладельцев. Ее покойный муж Гай Юлий Цезарь пришел бы в ужас, узнай он об этом! А ее сын Гай Юлий Цезарь только хихикнул.

Фактически, то, что он стал великим понтификом, возвратило Аврелии жизненные силы. Его мать присутствовала теперь везде, в обеих половинах здания, она без всяких усилий, безболезненно установила власть над Лицинией, ее полюбили все шесть весталок. Скоро Аврелия, смеялся про себя сын, с головой уйдет в работу с завещаниями.

– Цезарь, мы должны брать плату за такую услугу, – сказала она с решительным видом. – Сколько усилий! Римская казна не должна оставаться внакладе.

Но этого он не мог одобрить.

– Я согласен: плата за регистрацию завещаний у весталок увеличит доходы казны, мама, но это лишит простой народ одного из самых больших удовольствий в жизни. Нет. Рим не конфликтует с proletarii. Дать им хлеба да зрелищ побольше – и они довольны. Если мы начнем брать с них плату за их гражданские права, мы превратим их в чудовище, которое в конце концов пожрет нас самих.

Как и предсказывал Красс, избрание Цезаря великим понтификом волшебным образом успокоило его кредиторов. Кроме того, должность обеспечила ему значительный доход от государства, как и троим главным фламинам – Юпитера, Марса и Квирина. Три их государственные резиденции стояли на Священной дороге, напротив Государственного дома. Впрочем, фламинов было теперь только двое. Не было flamen Dialis – жреца Юпитера. Эта должность оставалась незанятой с того времени, как Сулла разрешил Цезарю снять шлем из слоновой кости и накидку. До самой смерти Цезаря другого flamen Dialis не будет. Несомненно, резиденция этого жреца была обречена на разрушение – с тех самых пор, как двадцать пять лет назад она потеряла своего последнего жильца Мерулу. Но поскольку теперь дом находился в ведении великого понтифика, Цезарь должен будет присматривать за ним. Надо бы прикинуть, что необходимо сделать для этой резиденции, и выделить деньги на ремонт из того неиспользованного жалованья, которое Цезарь получал бы, живи он в этом доме в качестве фламина. Приведя здание в порядок, Цезарь сдаст его в аренду за целое состояние какому-нибудь честолюбивому всаднику, умирающему от желания обосноваться на Римском форуме. Рим от этого выиграет.

Но сначала Цезарь должен решить вопрос с регией и канцелярией великого понтифика.

Регия была старейшим зданием на Форуме. Говорили, именно там некогда жил Нума Помпилий, второй царь Рима. Входить во дворец не разрешалось ни одному жрецу, кроме великого понтифика и rex sacrorum – царя священнодействий. Впрочем, весталки помогали великому понтифику, когда он приносил здесь жертву богине плодородия Опе, а царь священнодействий приглашал себе в помощь младших жрецов, жертвуя божеству барана в дни Агоналий – dies agonales.

Когда Цезарь вошел в регию, у него мурашки побежали по телу и волосы встали дыбом – такие чувства внушало ему это здание. Землетрясения то и дело вызывали необходимость восстанавливать регию. За время Республики это происходило по меньшей мере дважды. Здание всегда отстраивали на прежнем фундаменте, используя такие же необработанные туфовые блоки. «Нет, – думал Цезарь, оглядываясь, – дворец Нумы никогда не был человеческим жилищем. Он такой маленький, без окон. Форма здания, – решил новый великий понтифик, – была, наверное, выбрана специально. Слишком странная, чтобы предназначаться для чего-то еще, кроме ритуального действа». В плане дом представлял собой неправильный четырехугольник, ни одна его сторона не была параллельна другой. Какое религиозное значение имел этот дом для людей, которые жили так давно? У него даже не имелось фасада как такового, то есть одной из четырех сторон, которую можно было бы считать передней. Причина, вероятно, заключалась в нежелании обижать богов. Если невозможно определить, каким именно образом ориентировано здание, значит ни один бог не оскорблен. Да, изначально это был храм, и ничто иное. Именно здесь царь Нума Помпилий проводил первые религиозные ритуалы молодого Рима.

У самой короткой стены стоял алтарь. Это, конечно, был алтарь Опы – numen, божества без лица, без тела, без пола (хотя для удобства об Опе говорили как о женщине), божества плодородия, управлявшего силами, которые сохраняли казну Рима полной, а его жителей – сытыми. В крыше имелось отверстие, под которым в крошечном дворике росли два лавровых дерева, очень тонкие стволы, лишенные ветвей. Они тянулись вверх и наконец высунулись из отверстия, чтобы глотнуть солнца. Этот двор не был окружен стеной до потолка. Строитель ограничился туфовой оградой, достигавшей до пояса взрослому человеку. Между оградой и торцевой стеной лежали аккуратно сложенные в четыре ряда двадцать четыре щита Марса, а в углу, со стороны Священной дороги, были составлены двадцать четыре копья Марса.

Как вовремя пришел сюда Цезарь в качестве служителя! Он, из рода Юлиев, потомок Марса. Обратясь к богу войны, Цезарь осторожно снял со щитов мягкие покровы и стал смотреть на них, затаив дыхание в благоговейном страхе. Двадцать три щита представляли собой копии единственного – священного. Того, что упал с неба по повелению Юпитера, чтобы защитить царя Нуму от его врагов. И он тоже хранился здесь. Но копии были такими же древними, что и оригинал, и никто, кроме самого царя Нумы Помпилия, не узнал бы, который из них подлинный. Царь утаил правду специально, как гласила легенда, чтобы сбить с толку возможных воров, ибо только один щит из двадцати четырех обладал магической силой. Похожие щиты нарисованы на стенах – на Крите и в греческом Пелопоннесе. Они были почти в человеческий рост и имели форму двух слезинок, соединенных вместе тонкими концами, образуя что-то вроде талии. На рамы из твердой древесины натянуты черно-белые воловьи шкуры. Щиты сохранялись в довольно приличном состоянии. Это объяснялось тем, что их ежегодно выносили для проветривания в марте и октябре, когда жрецы-патриции, называемые salii, исполняли на улицах воинственные танцы, отмечая открытие и закрытие сезона военных кампаний. И вот теперь это – его щиты.

Его копья. Цезарь никогда не видел их так близко, потому что в том возрасте, когда он уже мог принадлежать к коллегии жрецов-салиев, он стал flamen Dialis.

Помещение было грязным и находилось в полном запустении. Надо будет поговорить с Луцием Клавдием, царем священнодействий, чтобы тот прислал сюда младших жрецов для уборки. Неприятный запах ощущался везде, несмотря на отверстие в крыше, а пол усеян крысиным пометом. Поистине чудо, что священные щиты не пострадали. Крысы должны были бы объесть все шкуры уже столетия назад. Свиткам в корзинах, стоящих у самой длинной из стен, не так повезло. Лишь несколько десятков каменных таблиц, лежавших рядом, оказались грызунам не по зубам. Ну что ж, пора начать ликвидировать следы разрушений, причиненных временем и животными!

– Я думаю, – сказал Цезарь Аврелии вечером за обедом, – что не смогу поселить во дворце Нумы маленькую собачку или пару кошек, это шло бы вразрез с нашими религиозными законами. Но как же мне отделаться от крыс?

– Я бы сказала, что присутствие крыс во дворце Нумы противоречит нашим религиозным законам не меньше, нежели появление там собаки или кошки. Однако я понимаю, что ты имеешь в виду. Решить проблему легко, Цезарь. Две старые женщины, которые чистят общественную уборную через дорогу от нас в Малой Субуре, могут дать мне адрес одного человека. Он делает ловушки для крыс. Они давно пользуются его услугами. Очень умно придумано! Это удлиненный небольшой ящик с дверцей на одном конце. Открытая дверца соединена с нитью, которая крепится к крючку с сыром. Когда крыса пытается съесть сыр, дверца захлопывается. Важно, чтобы человек, который будет вынимать пойманных грызунов из ловушки и убивать их, не боялся крыс, иначе они убегут.

– Мама, ты все знаешь! Могу я поручить тебе приобрести несколько таких ящиков?

– Конечно, – ответила она, довольная собой.

– В твоей инсуле никогда не было крыс.

– Еще бы! Тебе должно быть известно, что твой дорогой Луций Декумий всегда держит собаку.

– И каждую зовут Фида.

– И каждая превосходно ловит крыс.

– Я заметил, что наши весталки предпочитают держать кошек.

– Очень ловкие животные, если это именно кошки. – Аврелия озорно улыбнулась. – Понятно, конечно, почему они не держат котов, но кошки действительно более искусные охотники. В отличие от собак, у которых в этом вопросе нет различия между полами. Проблема с их потомством, как сказала мне Лициния. Но она неумолима, даже в тех случаях, когда девочки-весталки просят ее сохранить котят. Всех котят при рождении топят.

– А Юния и Квинтилия тонут в слезах.

– Мы все должны привыкать к смерти, – сказала Аврелия, – и не поддаваться желаниям сердца.

Поскольку это обсуждению не подлежало, Цезарь сменил тему:

– Я смог спасти около двадцати книжных корзин. Их содержимое немного попорчено, но в целом сохранилось. Такое впечатление, что мои предшественники перекладывали свитки в новые корзины, когда старые приводились в негодность крысами. Но было бы разумнее ликвидировать крыс. Некоторое время я подержу документы здесь, в моем кабинете, – хочу прочитать их и составить каталог.

– Архивы, Цезарь?

– Да, но не Республики. Они относятся ко времени самых первых царей.

– А-а! Я понимаю, почему они так тебя интересуют. Тебя всегда привлекали древние законы и архивы. Но сумеешь ли ты прочесть их? Наверняка разобрать их содержание невозможно.

– Нет, они написаны хорошим латинским языком – так, как писали лет триста назад. На пергаменте. Я так и вижу, как один из великих понтификов той эпохи разбирает оригиналы и делает с них копии. – Он откинулся назад на своем ложе. – Я еще нашел каменные таблицы, на которых начертано такими же буквами, как и на Черном камне. Они такие старые, что я едва узнал латынь. Думаю, это самая древняя латынь, ровесница песни салиев. Но я расшифрую ее!

Его мать с любовью смотрела на него.

– Надеюсь, Цезарь, среди всех религиозных и исторических исследований ты найдешь время вспомнить, что в этом году ты выставляешь свою кандидатуру на должность претора. Тебе нужно уделять внимание обязанностям великого понтифика, но нельзя пренебрегать карьерой на Форуме.

И Цезарь не забыл об этом. Свою предвыборную кампанию он провел с надлежащим размахом и энергией. А каждый вечер в его кабинете допоздна горели лампы, пока он работал над тем, что называл «Хрониками царей». И благодарил всех богов за того неизвестного великого понтифика, который расшифровал и переписал эти тексты на пергамент. Где хранились оригиналы и какими они были, Цезарь не знал. Их не оказалось на таблицах, которые он нашел. Те, решил Цезарь, предварительно просмотрев их, относились к периоду ранних царей. Может быть, даже ко времени Нумы Помпилия. Или Ромула? Что за мысль! Даже страшно! Ничто на пергаменте и на камне не было исторической летописью. И то и другое имело отношение исключительно к законам, правилам, религиозным ритуалам, наставлениям, должностным обязанностям и чинам. Их необходимо опубликовать как можно скорее. Весь Рим должен знать, какое сокровище находится во дворце Нумы. Варрон будет в восторге. И Цицерон – тоже. А Цезарь устроит званый обед.

Венцом этого необычного года взлетов и огорчений стала для Цезаря первая строчка на курульных выборах, проводимых в начале квинтилия. Все центурии называли его имя. А это значило, что его непременно изберут. Цезарь мог быть в этом уверен еще до того, как проголосует последний выборщик. Филипп, его друг еще с осады Митилены, будет его коллегой. И еще – вспыльчивый младший брат Цицерона, хрупкий Квинт Цицерон. Но, увы, и Бибул тоже стал претором.

Когда бросили жребий, чтобы решить, кому какая работа достанется, Цезарь одержал полную победу. Он будет городским претором, самым старшим среди восьмерых. Это означало, что Бибул не сможет донимать его (он получил суд по делам о насилии), а вот Цезарь как раз сможет донимать Бибула!

Пора разбить сердце Домиции, бросив ее. Она оказалась настолько осторожной, что Бибул ни о чем не подозревал. Но он непременно обо всем узнает, как только она начнет рыдать и стенать. Все они так делают. Кроме Сервилии. Может быть, поэтому их связь и продолжается так долго.

Гордость диктовала не отступать, поэтому Цицерон председательствовал на курульных выборах – с кирасой под тогой. Предварительно он расставил вокруг септы несколько сотен молодых людей, чтобы предотвратить беспорядки. Среди них находился и Публий Клодий, чья ненависть к Катилине была намного сильнее того слабого раздражения, которое вызывал в нем Цицерон. И естественно, там, где был Клодий, околачивались молодой Попликола, молодой Курион, Децим Брут и Марк Антоний – все члены ныне процветающего «Клуба Клодия».

С огромным облегчением Цицерон видел: в отличие от сенаторов, все сословие всадников безоговорочно поверило Цицерону. Нет ничего ужаснее для делового человека из всаднических кругов, чем призрак всеобщей отмены долгов, даже если сам он был в долгах по уши. Одна за другой центурии проголосовали за Децима Юния Силана и Луция Лициния Мурену как консулов следующего года. Катилина отстал от Сервия Сульпиция, но набрал больше голосов, чем Луций Кассий.

– Ты злобный клеветник! – прорычал Цицерону один из преторов нынешнего года, патриций Лентул Сура, когда центурии разошлись после долгого дня: выбирали двух консулов и восемь преторов.

– Что? – тупо переспросил Цицерон, с трудом выдерживая вес проклятой кирасы и страстно мечтая освободить от ее тисков талию, слишком располневшую, чтобы чувствовать себя комфортно в доспехах.

– Ты слышал меня! Это ты виноват в том, что Катилину и Кассия не выбрали, ты, злобный клеветник! Ты специально отпугнул от них выборщиков своими дикими слухами о долгах! О-о, очень умно! Зачем обвинять их и тем самым давать им шанс ответить? Ты нашел в политическом арсенале отличное оружие, не правда ли? Неопровержимое заявление? Клевета, инсинуация, грязь! Катилина был прав насчет тебя: ты наглый, безродный выскочка! И пора поставить на место зарвавшихся крестьян вроде тебя!

Цицерон застыл с открытым ртом. Он глядел вслед уходящему Лентулу Суре и чувствовал, как на глазах его выступают слезы. Он был прав в отношении Катилины, он был прав! Катилина закончит тем, что уничтожит Рим и Республику.

– Если это может послужить тебе утешением, Цицерон, – послышался голос рядом с ним, – я буду держать ухо востро и нос по ветру следующие несколько месяцев. Поразмыслив, я подумал, что ты мог быть прав в отношении Катилины и Кассия. Сегодня они недовольны!

Цицерон повернулся, увидел Красса и не выдержал.

– Ты! – с ненавистью заорал он. – Это ты во всем виноват! Это ты вытащил Катилину на его последнем суде! Купил присяжных и дал ему понять, что в Риме найдутся люди, которые хотели бы видеть его диктатором!

– Я не покупал присяжных, – сказал Красс, казалось без всякой обиды.

– Ха! – сердито бросил Цицерон и быстро отошел прочь.

– И что все это значит? – спросил Красс у Цезаря.

– Просто он думает, что в Риме назревает кризис, и он никак не может понять, почему никто в сенате не согласился с ним.

– Но я как раз говорил, что согласен с ним!

– Оставь, Марк. Пойдем отметим мое новоселье в Государственном доме великого понтифика. Такой славный адрес! А что касается нашего Цицерона, то бедняга попросту умирает от желания видеть себя в центре сенсации. И теперь, когда он считает, что нашел эту сенсацию, никто не проявляет к ней интереса. А ведь он мечтал спасти Республику, – усмехнулся Цезарь.

Ночь уже кончалась, когда Тит Лабиен, Квинт Цецилий Метелл Целер и Луций Юлий Цезарь явились в Государственный дом. Цезарь не ложился, но выглядел, как всегда, свежим. На консольном столике в глубине комнаты были расставлены кувшины с водой и слабым сладким вином, свежий хлеб, масло и отличный мед с горы Гимет. Цезарь терпеливо ждал, пока гости насыщаются. Сам он небольшими глотками пил что-то горячее из резной каменной чаши, но ничего не ел.

– Что ты пьешь? – полюбопытствовал Метелл Целер.

– Очень горячую воду с небольшим добавлением уксуса.

– О боги, это же невкусно!

– Привыкаешь, – спокойно ответил Цезарь.

– Как можно такое пить?

– По двум причинам. Первая – я считаю, что это полезно для моего здоровья, которое я хочу сохранить до старости. Вторая – это приучает мое нёбо к неприятным вкусам, от прогорклого масла до кислого хлеба.

– Первый довод понятен, но зачем приучать себя к плохой пище?

– Во время военных походов плохая пища не редкость. По крайней мере, в тех кампаниях, в которых я участвовал. Ты хорошо питался на службе у Помпея Магна, Целер?

– Вполне! Как и у любого другого полководца, под чьим командованием я служил. Напомни мне, чтобы я не служил у тебя!

– Зимой и весной питье не такое отвратительное, потому что я заменяю уксус лимонным соком.

Целер вытаращил глаза. Лабиен и Луций Цезарь засмеялись.

– Ну ладно, пора переходить к делу, – объявил Цезарь, усаживаясь за свой рабочий стол. – Пожалуйста, простите меня за позу патрона, но мне кажется, что так всем будет удобнее. Я вас всех буду видеть, и все вы тоже будете меня видеть.

– Ты прощен, – серьезно ответил Луций Цезарь.

– Тит Лабиен был здесь вечером и растолковал мне, почему вчера он голосовал за мое предложение, – начал Цезарь. – И я очень хорошо понимаю, почему ты голосовал со мной, Луций. Но мне не вполне ясны твои мотивы, Целер. Скажи мне сейчас.

Многострадальный муж своей двоюродной сестры Клодии, Метелл Целер был также зятем Помпея Великого, так как мать Целера и его младшего брата Метелла Непота являлась также матерью Муции Терции. Целера и Непота любили и ценили в Риме, поскольку они были симпатичными и приятными в общении людьми.

Целер никогда не казался Цезарю особенно радикальным в политике, а теперь он стал почтенным консерватором. От его ответа зависел исход дела. Цезарь не мог надеяться на успех, если Целер не поддержит его во всем.

С выражением решимости на красивом лице Целер наклонился вперед, сжав кулаки:

– Начать с того, Цезарь, что мне не нравятся такие выскочки, как Цицерон. Какой-то уроженец Арпина диктует сенату, как должны поступать настоящие римляне. Я никогда не прощу казни римских граждан без суда! Я заметил, что союзник Цицерона – тоже квазиримлянин, Катон. Во что мы превратимся, если наши законы начнут толковать потомки рабов или деревенщины, не имеющие достойных предков?

Подобный ответ – понимал ли это Целер? – также оскорблял его родственника Помпея Великого. Однако, поскольку никто из присутствующих не был достаточно глуп, чтобы упомянуть данное обстоятельство, это можно было проигнорировать.

– Что ты можешь сделать, Гай? – спросил Луций Цезарь.

– Очень многое. Лабиен, ты извинишь меня, если я кратко повторю то, что говорил тебе вчера, а именно что́ сделал Цицерон. Казнь римских граждан без суда – не главный, а скорее побочный результат. Настоящее преступление заключается в истолковании Цицероном senatus consultum de re publica defendenda. Я не думаю, что с самого начала подобный декрет был придуман, чтобы сенат или любой другой правительственный орган мог поступать по своему усмотрению и не нести за это никакой ответственности. Это – собственное толкование Цицерона. На самом деле декрет был создан для того, чтобы подавлять кратковременные гражданские волнения. Например, как это случилось при Гае Гракхе. То же самое можно сказать о действии декрета во время восстания Сатурнина. И уже тогда обнаружились его недостатки. Он был использован Карбоном против Суллы, когда тот высадился в Италии, и против Лепида. В случае с Лепидом декрет был усилен конституцией Суллы, которая передавала сенату полную власть во всем, что относилось к военной сфере. И сенат счел мятеж Лепида войной. Сегодня положение изменилось, – сурово продолжал Цезарь. – Полномочия сената опять ограничены тремя комициями. Ни один из пятерых казненных вчера не вел на Рим вооруженное войско. Фактически никто из них не поднял оружия ни на одного римлянина, если не считать сопротивления Цепария на Мульвиевом мосту. А Цепарий мог принять случившееся за разбойное нападение среди ночи. Казненные даже не были объявлены врагами народа. И не важно, сколько аргументов было выдвинуто в доказательство их предательских намерений. Даже теперь, когда они мертвы, их намерения остаются только намерениями. Намерениями, а не конкретными действиями! И разоблачающие их письма – это всего лишь письма о намерениях, написанные до свершения преступления. Кто может сказать, как изменилось бы настроение этих людей после прибытия Катилины к стенам Рима? А при отсутствии Катилины в городе – чего стоило бы их желание уничтожить консулов и преторов? Говорят, что два человека – ни один из которых не был в числе тех пятерых казненных! – пытались войти в дом Цицерона, чтобы убить его. Но наши консулы и наши преторы по сей день здоровы и бодры! Ни царапины! Что же, теперь нас будут казнить без суда только за наши намерения?

– Вот если бы ты сказал это вчера! – вздохнул Целер.

– Я сожалею, что не сделал этого. Однако очень сомневаюсь, что какой-либо аргумент смог бы убедить их, коль скоро за дело взялся Катон. Несмотря на призыв Цицерона быть кратким, он ни разу не пытался остановить Катона. Я бы хотел, чтобы он болтал до захода солнца.

– В том, что все пошло не так, вини Сервилию, – бестактно сказал Луций Цезарь.

– Не сомневайся, я виню ее, – коротко бросил Цезарь.

– Если ты собрался убить ее, не вздумай сообщить об этом в письме, – ухмыльнулся Целер. – Намерения теперь вполне достаточно, чтобы лишиться жизни.

– Именно об этом я и говорю. Цицерон превратил senatus consultum ultimum в чудовище, которое способно напасть на любого из нас.

– Я не понимаю, что мы можем сделать сейчас – после того, как люди уже казнены, – сказал Лабиен.

– Натравить это чудовище на самого Цицерона, который, несомненно, в данный момент мечтает заставить сенат даровать ему титул pater patriae, – сказал Цезарь, скривив губы. – Он утверждает, будто спас свое отечество, а я говорю, что отечество вовсе не было в такой уж опасности, несмотря на Катилину и его армию. Если какое-либо восстание и было с самого начала обречено на провал, так это восстание Катилины. С Лепидом было серьезно. А Катилина – это шутка. Хотя нескольким хорошим римским солдатам пришлось бы умереть, подавляя его игрушечный мятеж.

– Что ты намерен делать? – спросил Лабиен. – Точнее, что ты сможешь сделать?

– Я хочу развенчать саму концепцию senatus consultum ultimum. Понимаете, я попытаюсь привлечь к суду за измену кого-нибудь, кто действовал под защитой этого декрета, – сказал Цезарь.

– Цицерона? – ахнул Луций Цезарь.

– Конечно не Цицерона. И не Катона, кстати. Слишком рано пытаться предъявлять встречное обвинение против кого-либо вовлеченного в последний инцидент. Если мы попробуем, нам тоже свернут шею. Для них еще настанет время, кузен, а пока – рано, рано. Нет, мы выступим против кого-нибудь, о ком все знают, что он преступно действовал значительно раньше – и тоже под защитой senatus consultum ultimum. Цицерон помог нам в этом, назвав нашу жертву по имени – Гай Рабирий.

Три пары глаз удивленно посмотрели на Цезаря, но никто не проронил ни слова.

– Конечно, ты имеешь в виду то давнее убийство, – наконец сказал Целер. – Гай Рабирий – один из тех, на крыше курии Гостилия… Но это была не измена. Это было убийство.

– Закон трактует не так, Целер. Подумай. Убийство становится изменой, когда оно совершено с целью узурпировать законные прерогативы государства. Поэтому убийство римского гражданина, который подлежит суду по обвинению в государственной измене, само по себе предательство.

– Я начинаю понимать, куда ты клонишь, – сказал Лабиен с блеском в глазах, – но тебе не удастся подать этот иск в суд.

– Perduellio не рассматривается в суде, Лабиен. Это должно быть заслушано в центуриатном собрании, – отозвался Цезарь.

– И там ничего не получится, даже если Целер будет городским претором.

– Я не согласен. Есть один способ заслушать это дело в центуриях. Мы начнем с судебного процесса, существовавшего еще до Республики, но не менее римского и законного, чем все республиканские установления. Это все содержится в древних документах, друг мой. Даже Цицерон не сумеет оспорить законность того, что мы делаем. Он сможет противостоять нам, отправив дело в центурии, – вот и все.

– Просвети меня, Цезарь, я не изучал древних законов, – сказал Целер, улыбаясь.

– Ты известен как городской претор, который скрупулезно придерживается собственных указов, – сказал Цезарь, решивший подольше подержать свою аудиторию на крючке. – Один из твоих указов гласит, что ты согласишься судить любого человека, если его обвинитель действует в рамках закона.

Слушатели сидели завороженные. Цезарь допил воду с уксусом, уже чуть теплую, и продолжил:

– Единственное описание процедуры суда, которое дошло до нас со времен правления Тулла Гостилия, – суд над Горацием за убийство собственной сестры. Такая процедура предусматривает слушание в присутствии только двоих судей. В сегодняшнем Риме лишь четыре человека имеют квалификацию подобного судьи, потому что они происходят из семей, члены которых были сенаторами в то время, когда проходил этот суд. Это – я и ты, Луций. Третий – Катилина, официально объявленный врагом народа. Четвертый – Фабий Санга. В данную минуту он находится на пути в земли аллоброгов в компании своих клиентов. Поэтому ты, Целер, назначишь судьями меня и Луция и распорядишься, чтобы суд состоялся на Марсовом поле немедленно.

– Ты уверен в исторических фактах? – спросил Целер, наморщив лоб. – В то время были сенаторами и Валерии, а Сервилии и Квинтилии прибыли из Альба-Лонги после разорения города. Равно как и Юлии.

Ответил Луций Цезарь:

– Суд над Горацием состоялся задолго до того, как Альба-Лонга была разграблена, Целер, а следовательно, Сервилии и Квинтилии не могут быть судьями. Юлии переселились в Рим, когда Нума Помпилий был еще на троне. Они были изгнаны из Альбы Клелием, который отнял у них Альбанское царство. Что касается Валериев, – Луций Цезарь пожал плечами, – они исполняли жреческие обязанности, а значит, они тоже не могут быть присяжными и судьями.

– Признаю свою ошибку, – хихикнул развеселившийся Целер, – но ведь, в конце концов, я только Цецилий!

– Иногда, – сказал Цезарь, отражая удар, – выгодно выбирать себе предков, Квинт. Удача Цезаря – в том, что ни одна каналья, от Цицерона до Катона, не сможет оспаривать твой выбор судей.

– Это вызовет фурор, – с удовлетворением заметил Лабиен.

– Непременно, Тит.

– И Рабирий последует примеру Горация – подаст апелляцию.

– Конечно. Но сначала мы покажем замечательное представление с полным набором всего древнего арсенала реквизитов: крест, сделанный из несчастливого дерева, раздвоенный столб для порки, три ликтора с фасциями и топорами, представляющие три первоначальные римские трибы, покров для головы Рабирия и ритуальные оковы для его запястий. Великолепное представление!

– Но, – заметил опять помрачневший Лабиен, – они будут продолжать выискивать предлоги, чтобы откладывать рассмотрение апелляции в центуриях в ожидании, когда утихнет общественное возмущение. Дело Рабирия не будет слушаться, пока кто-нибудь еще помнит о судьбе Лентула Суры и остальных.

– Они не смогут этого сделать, – сказал Цезарь. – Древний закон имеет преобладающую силу, поэтому апелляция должна быть рассмотрена немедленно. Апелляция Горация тоже была рассмотрена сразу.

– Я так понял, что мы будем судить Рабирия, – сказал Луций Цезарь, – но главного я все же не понимаю, кузен. В чем суть твоей затеи?

– Во-первых, наш суд будет очень отличаться от современного, установленного Главцией. Нынешним римлянам он покажется фарсом. Судьи будут решать, какие свидетельства они хотят услышать, и они же будут решать, когда выслушали уже достаточно. Что мы и сделаем, когда Лабиен представит нам свой иск. Мы не разрешим обвиняемому представлять какие-нибудь доказательства в свою пользу. Очень важно, чтобы все видели: справедливости не было! Ибо о какой справедливости можно было говорить вчера, когда казнили тех пятерых?

– А во-вторых? – спросил Луций Цезарь.

– Во-вторых, апелляция подается немедленно, то есть когда центурии еще не успокоились. И Цицерон запаникует. Если центурии осудят Рабирия, он рискует своей шеей. Цицерон – не дурак, знаешь, просто он теряет голову, когда тщеславие и уверенность в собственной правоте берут верх над его рассудительностью. Как только он услышит, что́ мы делаем, он поймет, почему мы это затеяли.

– В таком случае, – сказал Целер, – если Цицерон обладает здравым смыслом, он сразу направится в Плебейское собрание и проведет закон, по которому древняя процедура будет объявлена недействительной.

– Да, думаю, он так и поступит. – Цезарь посмотрел на Лабиена. – Я заметил, что вчера в храме Согласия Ампий и Рулл голосовали на нашей стороне. Как ты думаешь, они будут сотрудничать с нами? Мне необходимо вето в плебейском собрании, но ты будешь занят на Марсовом поле с Рабирием. Готовы ли Ампий и Рулл наложить вето от нашего имени?

– Ампий – определенно, потому что он связан со мной, а мы оба связаны с Помпеем Магном. Думаю, что и Рулл тоже будет с нами. Он сделает все, что, по его мнению, будет во вред Цицерону и Катону. Он винит их в провале его законопроекта о земле.

– Тогда пусть это сделает Рулл, а Ампий его поддержит. Цицерон попросит трибутное собрание утвердить lex rogata plus quam perfecta, чтобы он мог законно наказать нас за то, что мы воспроизвели древнюю судебную процедуру. Добавлю, что он вынужден будет обратиться к своему драгоценному senatus consultum ultimum, чтобы как можно быстрее провести закон, тем самым сосредоточив общественное внимание на senatus consultum ultimum как раз в тот момент, когда сам он будет желать, чтобы тот сгорел ярким пламенем и о нем все забыли. После этого я хочу, чтобы Рулл отвел Цицерона в сторону и предложил ему компромисс. Наш старший консул – такая пугливая душа! Он ухватится за любое предложение, которое поможет избежать насилия на Форуме. Лишь бы сам Цицерон получил при этом хотя бы половину из того, к чему он стремится.

– Тебе нужно было послушать, что говорил Магн о Цицероне во время Италийской войны, – презрительно заметил Лабиен. – Наш героический старший консул терял сознание при одном только виде меча.

– Что требуется от Рулла? – спросил Луций Цезарь, хмуро глянув на Лабиена, присутствие которого он считал неизбежным злом.

– Во-первых, чтобы закон, который будет проталкивать Цицерон, не позволил впоследствии обвинить нас. Во-вторых, чтобы апелляция Рабирия была подана в центурии на следующий день. Тогда Лабиен сможет продолжить обвинение, все еще оставаясь плебейским трибуном. В-третьих, чтобы апелляция была рассмотрена в соответствии с правилами Главции. В-четвертых, чтобы смертный приговор был заменен ссылкой или штрафом. – Цезарь глубоко вдохнул. – И в-пятых, чтобы судьей по рассмотрению апелляции в центуриях назначили меня и чтобы Целер был моим личным custos.

Целер захохотал:

– Юпитер! Цезарь, это умно!

– А зачем менять приговор? – спросил Лабиен, все еще сохраняя мрачный вид. – Центурии не выносили приговора на основании обвинения в perduellio с тех самых пор, как Ромул был еще ребенком.

– Ты слишком пессимистичен, Тит. – Цезарь положил на стол сложенные руки. – Нам необходимо раздуть чувства, уже тлеющие во многих из нас. В тех, кто видел, как сенат лишил римлян их неотъемлемого права на суд. Как следствие – первый и второй классы не согласятся следовать примеру сената, даже среди восемнадцати центурий у сенаторов не найдется сторонников. Senatus consultum ultimum дает сенату слишком много власти, и нет ни одного всадника или просто состоятельного человека, который не понимает этого. Война между сословиями идет со времен братьев Гракхов. Рабирия не любят, он – старый негодяй. Поэтому для голосующих в центуриях его судьба не будет много значить. Их больше заботит собственное право на суд. Я думаю, центурии осудят Гая Рабирия.

– И сошлют его, – немного печально добавил Целер. – Я знаю, Цезарь, он старый негодяй, но он старый. Ссылка убьет его.

– Не убьет, если приговора не будет, – ответил Цезарь.

– Как же – не будет?

– Это целиком зависит от тебя, Целер, – сказал Цезарь, хитро улыбаясь. – Как городской претор, ты отвечаешь за протокол заседаний, проходящих на Марсовом поле. Включая наблюдение за красным флагом, который ты должен водрузить на холме Яникул, когда центурии будут находиться вне стен города. Просто на тот случай, если появятся захватчики.

Целер опять засмеялся:

– Цезарь, нет!

– Дорогой мой человек, мы – в условиях действия senatus consultum ultimum, потому что Катилина – в Этрурии с армией! Проклятый декрет не имел бы силы, не будь у Катилины армии, и те пятеро были бы сегодня живы. В обычных условиях никто даже не подумал бы посмотреть на Яникул. И меньше всего – городской претор. Ведь он очень занят внизу. Но когда Катилина с армией может напасть на Рим в любой день – как только спустят флаг, поднимется паника. Центурии откажутся голосовать и разбегутся по домам вооружаться против захватчиков, как во дни этрусков и вольсков. Я предлагаю, – спокойно продолжал Цезарь, – кому-нибудь засесть на Яникуле и быть готовым спустить красный флаг. Нужно организовать нечто вроде сигнальной системы: если солнце еще не сядет, то развести костер, а если сядет, то взять мигающий фонарь.

– Все это очень хорошо, – сказал Луций Цезарь, – но каким будет финал столь извилистой цепи событий, если Рабирия не приговорят и senatus consultum ultimum останется в силе, пока не побьют Катилину и его армию? Какой урок ты на самом деле хочешь преподать Цицерону? Катон – не в счет, он слишком туп, чтобы извлечь урок из чего-либо.

– Насчет Катона ты прав, Луций. Но Цицерон совсем другой. Как я уже сказал, он – пугливая душа. Сейчас он упивается успехом. Он хотел кризиса во время своего консульства, и он получил кризис. Но он еще не понял, что осталась возможность испытать личное крушение. И если мы дадим ему понять, что центурии готовы признать Рабирия виновным, он поймет намек, поверь мне.

– Но какой именно намек, Гай?

– Что ни один человек, действующий под защитой senatus consultum ultimum, на самом деле не защищен от возмездия, которое может настигнуть его в будущем. Что ни один старший консул не может обманом заставить такой важный орган, как сенат Рима, санкционировать казнь римских граждан без суда, не говоря уже об апелляции. Цицерон все поймет, Луций. Каждый человек в центуриях, который проголосует за осуждение Рабирия, на самом деле будет говорить Цицерону, что он и сенат – не властители судеб римлян. И еще они скажут ему, что, казнив Лентула Суру и других без суда, он потерял их доверие и восхищение. И это последнее для Цицерона будет намного хуже, чем любой другой результат всего этого дела, – ответил Цезарь.

– Да он возненавидит тебя! – воскликнул Целер.

Красивые брови взметнулись вверх.

– А что мне до этого? – спросил Цезарь.

Боги услышали Цезаря, хотя как ему удалось завершить все необходимые приготовления за те пять коротких часов, которые у него оставались до отплытия из Гадеса, было выше понимания Бальба. Квестором Цезаря служил очень работящий и опытный молодой человек. Он с энтузиазмом принялся организовывать доставку собственности Цезаря по суше из Испании в Рим Домициевой дорогой. Трофеи были давно уже отправлены в сопровождении легиона, отобранного Цезарем для своего триумфа. К его удивлению, сенат согласился на просьбу о триумфе. И boni промолчали, не возражая. Однако это непонятное явление подробно растолковал Помпей в своем письме. Для «хороших людей» нет причины отказывать Цезарю в том, что, с их помощью, окажется катастрофой. Его войска должны были прибыть на Марсово поле к июньским идам, и именно на этот день Целер назначил его триумф. Если бы Цезарю разрешили зарегистрировать свою кандидатуру на должность консула in absentia и триумф состоялся бы, это было бы печальное зрелище: уставшие солдаты, нет времени для приготовления красочных представлений на платформах, трофеи в беспорядке навалены на повозки. Совершенно не тот триумф, к которому стремился Цезарь. Однако сначала надо прибыть в Рим до июньских нон. О боги, молю вас, пусть будет сильный юго-западный ветер!

И действительно, ветер дул с юго-запада, но не сильно. Парусам помогали гребцы. Почти весь путь они изматывали себя работой. Цезарь и Бургунд гребли полную смену по три часа четыре раза в сутки, что очень нравилось профессиональным гребцам. Равно как и веселое дружелюбие Цезаря. Они знали, что их ждет награда, и поэтому старались грести изо всех сил, а Бальб и штурман приносили им амфоры с водой, в которую было добавлено немного отличного испанского вина.

Когда вдали показался италийский берег и перед ними раскрылось устье Тибра, команда до хрипоты кричала от радости. По двое они налегли на каждое весло – и маленький изящный миопарон птицей влетел в гавань Остии. Дорога из Испании морем заняла двенадцать дней. В порт они прибыли через два часа после рассвета третьего июня.

Оставив Бальба и Бургунда, чтобы те заплатили штурману и гребцам, Цезарь вскочил на отличного коня, нанятого в Остии, и галопом помчался в Рим. Его путешествие закончится на Марсовом поле. Путешествие – да, но не мучения. Ему надо будет найти кого-то, кто быстро попадет в город и разыщет Помпея. Решение, которое не понравится Крассу, но решение верное. Помпей прав. Цезарь нужен ему больше, чем Крассу. Кроме того, Красс – друг. Он успокоится, когда Цезарь все ему объяснит.