В 1968 г. Никсону было 55 лет, и как политик он уже более 20 лет удерживался в самых высших эшелонах партии. Конгрессмен, сенатор, вице-президент, кандидат партии на пост президента, он был ведущей либо одной из ведущих фигур в республиканской партии и в ее избирательных кампаниях с конца 40-х годов.

Никсон родился в местечке Йорба Линда в 30 милях ют Лос-Анджелеса (штат Калифорния). Его предки по линии как отца, так и матери были выходцами из Ирландии, переселившимися в Новый Свет еще в XVIII в. Родители Никсона, владельцы небольшой цитрусовой плантации, являлись исключительно набожными квакерами: четырежды посещали они богослужения по воскресеньям и не пропускали всех других церковных служб. Юные годы Никсона были окрашены в религиозные тона, будущий президент начинал воспринимать мир через призму библейских сказаний, до конца учебы в колледже играл на церковном органе. Когда родители Никсона перебрались в городок Уиттиер и основали там продовольственный магазин, ему пришлось принимать участие в семейном бизнесе, заведовать овощным отделом, что не доставляло молодому человеку никакого удовольствия.

Со школьной скамьи Никсон испытывал большую тягу к гуманитарным знаниям и проявлял известные способности и трудолюбие в их освоении. В старших классах он всерьез увлекся ораторским искусством. Его товарищ по школьной скамье вспоминает: "Он был прекрасным дебатером, входил в команду по дебатам и завоевал много первых мест на этом поприще. Он был замечательным оратором"1. Никсон успешно окончил школу, и у него появилась даже возможность учиться в престижном Йельском университете в Коннектикуте, где ему была предложена стипендия. Но в годы "великой депрессии", когда финансовое положение семьи заметно ухудшилось, он не мог позволить себе путешествовать с Западного побережья США на Восточное и оплачивать проживание в стенах элитарного учебного заведения. Никсон остается в Уиттиере, где поступает в квакерский колледж, начинает изучать историю и оттачивать свое ораторское мастерство, участвуя в дебатах во всех Тихоокеанских штатах. Учился он хорошо, добиваясь высоких оценок умением логично анализировать факты, хотя преподаватели и отмечали его неспособность или нежелание подниматься до теоретических обобщений. "Он был прагматиком, — отмечал профессор колледжа П. Смит. — Его экзаменационные работы раздражали меня своей краткостью (в высших учебных заведениях США все экзамены сдаются письменно. — В. Н.). Он не был склонен философствовать, и, я думаю" это отличало его на протяжении всей жизни"². Закончив колледж, Никсон продолжает учебу в университете Дьюк в штате Северная Каролина и в 1937 г. с дипломом юриста возвращается в Уиттиер. Через год он уже совладелец юридической фирмы "Уингерт, Бьюли и Никсон" и одна из заметных фигур в кругах власть имущих в своем графстве. "К 1941 году я уже был достаточно хорошо устроен, — пишет Никсон в своих мемуарах. — Я был избран президентом Клуба 20–30 (туда входили молодые бизнесмены графства. — В. Н.), президентом ассоциации преподавателей и студентов колледжа Уиттиер, президентом ассоциации университета Дьюк в Калифорнии, президентом ассоциации городов графства Орандж и самым молодым членом совета попечителей колледжа Уиттиер"³. Перед ним открывались широкие возможности для начала политической карьеры на местном уровне: республиканские лидеры, зная его консервативные убеждения, предлагали выдвинуть его кандидатуру на выборах в законодательное собрание штата. Но рамки локальной политики уже тогда казались слишком узкими идущему в гору адвокату, его потянуло в Вашингтон. Весть о вступлении США во вторую мировую войну в декабре 1941 г. застала Никсона в столице, в управлении администрации цен, куда он попал по протекции одного из профессоров университета Дьюк. Он проработал младшим юристом в отделе, занимавшемся нормированием производства и закупок резины и автомобильных шин, лишь несколько недель, после чего подал заявление о своем желании служить в армии. Военных лавров он себе не снискал: лишь в течение 28 дней офицер военно-воздушного транспортного командования в южной части Тихого океана находился в зоне военных действий. В 1944 г. Никсон вернулся в США, но до конца войны оставался на военной службе, работал над свертыванием ставших ненужными контрактов министерства военно-морского флота.

"Приглашение" вступить в большую политику Никсон получил от владельца отделения Первого национального банка в Уиттиере Г. Перри, который от своего и от имени группы других крупных бизнесменов направил Никсону письмо с предложением баллотироваться от республиканской партии на выборах в палату представителей американского конгресса в 12-м избирательном округе штата. Не снимая военной формы, Никсон поспешил в Калифорнию, где предстал перед комитетом из 100 бизнесменов и политиков, оценивавших достоинства возможных кандидатов, и произвел на них самое благоприятное впечатление своими ораторскими способностями и исключительно консервативными взглядами. Поддержка республиканской партии и большого бизнеса была ему обеспечена. Никсон стал готовиться к своей первой политической схватке — с либеральным демократом Дж. Вурхисом. Конек для успеха на выборах подсказала сама послевоенная обстановка в Соединенных Штатах, где начинала нагнетаться истерия "холодной войны" и лозунги "коммунистической подрывной деятельности" активно входили в оборот. "Тема "коммунистической опасности" открывала в США в конце 40-х — начале 50-х годов широкие возможности перед кандидатами на всевозможные посты; и Ричард Никсон был далеко не единственным начинающим политическим деятелем США, решившим построить на ней свою будущую карьеру, — замечал Э. А. Иванян. — Но он был, несомненно, одним из наиболее изобретательных и удачливых"⁴. Никсон обвинил Вурхиса в связях с коммунистами, в качестве главного аргумента приведя факт поддержки его Комитетом политического действия Конгресса производственных профсоюзов, а также взвалил на демократическую партию и ее представителя всю ответственность за неблагополучное экономическое положение страны и нехватку некоторых продуктов, с чем США сталкивались в военные и первые послевоенные годы.

В 1947 г. 34-летний конгрессмен занимает место в Капитолии, а в конце того же года входит в состав комитета по расследованию антиамериканской деятельности палаты представителей, который занимался "разоблачением" коммунистических и "сочувствующих" им организаций. Первым законопроектом, который вышел из недр комитета, был билль Мундта — Никсона, предусматривавший объявление Компартии США "подрывной организацией" и регистрацию всех ее членов. Билль не был тогда принят, но он предвосхитил все положения известного антикоммунистического закона Маккарэна, который будет проведен в 1950 г. В 1947 г. Никсона назначают в комитет К. Гертера и отправляют в Западную Европу для подготовки доклада конгрессу по поводу оказания "помощи" ряду стран в рамках "плана Маршалла". Из этой поездки Никсон вынес одно главное убеждение: "Я увидел, что большая часть демократической (капиталистической. — В. Н.) Европы была лишена настоящего руководства или, того хуже, ее руководящие классы просто капитулировали перед коммунистами"⁵. Идеи американского лидерства, которое призвано "спасти" весь мир от "коммунистической угрозы", пронизывали теперь всю деятельность Никсона. Свой путь на верх партийной иерархии он связал исключительно с "разоблачениями" коммунистов, и атмосфера тех лет как нельзя лучше способствовала реализации его честолюбивых планов. Общенациональную известность, хотя и весьма скандальную, Никсон получил в результате расследования дела О. Хисса, известного юриста и дипломата, бывшего сотрудника госдепартамента, которому было предъявлено обвинение в принадлежности к коммунистической партии и шпионаже. Стараниями Никсона Хисс получил пять лет тюремного заключения, хотя было очевидно, что состряпанные против него обвинения были, мягко говоря, бездоказательными. "Дело Хисса" сыграло большую роль в дальнейшей политической карьере Никсона, снискав ему, с одной стороны, "признательность" в ультраправых кругах республиканской партии, репутацию 100-процентного антикоммуниста и вызвав ненависть многих либералов — с другой. В своих мемуарах Никсон напишет: "Хотя, вне всякого сомнения, моя репутация, приобретенная в результате дела Хисса, открыла мне дорогу к посту вице-президента, она также превратила меня из довольно популярного молодого конгрессмена, который получал пусть нечастые, но положительные отзывы прессы, в одну из наиболее противоречивых фигур в Вашингтоне, которую остро критиковали уважаемые и влиятельные либеральные журналисты и лидеры общественного мнения того времени"⁶.

"Слава" главного борца против "коммунистической подрывной деятельности" в США позволяла Никсону замахнуться уже на место в верхней палате конгресса. В 1950 г. он вступает в схватку за пост сенатора от Калифорнии с Хелен Дуглас, бывшей бродвейской эстрадной звездой. Лейтмотив избирательной кампании Никсона, которая получила широкий резонанс в стране, был незамысловат. "Никсон говорил, что она замужем за Мелвином Дугласом, который зарегистрирован в списке симпатизирующих коммунистам"⁷, — замечал участник кампании Р. Дэй. И вновь этого оказалось достаточно для успеха на выборах. Страна вступила в печально известный период маккартизма.

Стоит ли удивляться, что Джо Маккарти и Никсон, идейные близнецы, находили друг с другом общий язык? Никсон был без ума от Маккарти, и тот отвечал ему полной взаимностью. Это в немалой степени предопределило выдвижение начинающего калифорнийского сенатора на пост вице-президента в 1952 г., когда в роли кандидата партии на президентских выборах выступал Д. Эйзенхауэр, позиции которого казались ультраправым чрезмерно "либеральными" и нуждались, по их мнению, в корректировке в "истинно консервативном" духе. Эту корректировку и призван был обеспечить Никсон.

Заняв вице-президентское кресло, Никсон поначалу не думал смягчать свою антикоммунистическую позицию. Он призывал президента публично одобрить деятельность Маккарти, что Эйзенхауэр делать опасался; в преддверии промежуточных выборов в конгресс 1954 г. Никсон, разъезжая по стране, преподносил свои открытия о связях демократов с Компартией США. Однако, когда корабль Маккарти пошел ко дну, Никсон оказался в двусмысленном положении. Убежденный маккартист, он вынужден был принести свои принципы в жертву лояльности республиканской администрации, которая ополчилась на вконец зарвавшегося Маккарти. Сам Никсон не критиковал Маккарти и предпочел отмалчиваться. "Он не занял никакой позиции в отношении Маккарти, даже когда сенат обсуждал его поведение, — говорил сенатор П. Буш, отец нынешнего вице-президента США Джорджа Буша. — Я помню, когда мы после выборов (1954 г. — В. Н.) вернулись на специальную сессию, я спросил Никсона, скажет ли он хоть слово в его осуждение, но он отказался"⁸. Позднее, задним числом отвергая крайние, дискредитировавшие себя методы борьбы со всем прогрессивным, Никсон не ставил под сомнение целей маккартистской травли: "Намерения Маккарти были правильными, но его тактика настолько не соответствовала времени, что, возможно, принесла нашему делу больше вреда, чем пользы"9.

Чтобы не быть потопленным вместе с Маккарти, Никсон вынужден был уже сам сбалансировать свою позицию и сблизиться с умеренным курсом администрации.

Президент Эйзенхауэр, который не был профессиональным политиком, когда пришел в Белый дом, мало внимания уделял делам республиканской партии, стремясь оставаться выше внутрипартийных дрязг. И всеми вопросами, связанными собственно с партией, ведал Никсон. "Он всегда был человеком партии. Он всегда старался помочь, не вступая в конфликт с президентом, по всем вопросам патронажа и другим подобным проблемам" ¹⁰, — замечал сенатор Л. Солтонстолл. Никсон постоянно заботился о расширении своей опоры в организационной структуре партии, надеясь в скором времени возглавить ее на президентских выборах. "В течение семи лет, в любое время года, вице-президент колесил по всей стране, отдавая себя в распоряжение регулярных партийных организаций, помогая им на партийных банкетах и кампаниях. Он делал их рутинную работу"¹¹, — писал известный в США исследователь избирательных кампаний Т. Уайт. Эта деятельность приносила свои плоды. В 1960 г. Национальный комитет республиканцев в специальной резолюции поставил знак равенства между заслугами Никсона и самого Эйзенхауэра во всех "достижениях" администрации в 50-е годы.

К президентским выборам 1960 г., когда Эйзенхауэр уже не мог согласно 22-й поправке к конституции баллотироваться на третий срок, Никсон оказался во главе мощной правоцентристской группировки партии, отбивавшей атаки как справа, со стороны нового лидера республиканских ультра Б. Голдуотера, так и слева, где активизировались либералы во главе с Нельсоном Рокфеллером. Вице-президент выступил в роли главного связующего звена между противоборствовавшими флангами партии. Его безупречные антикоммунистические верительные грамоты импонировали правым, тогда как либералам рокфеллеровского склада всегда по душе были призывы Никсона к проведению более активной экспансионистской внешней политики.

Победив на партийных первичных выборах (праймериз), Никсон выступил на всеобщих выборах против кандидата демократов на пост президента Джона Кеннеди. В избирательной борьбе вице-президент проповедовал преемственность политического курса и призывал американцев не рисковать, вверяя кормило государственной власти "наивному молодому президенту, который никогда не знал, что такое быть бедным или как обращаться с коммунистами". В активе Никсона был его политический опыт, он воспринимался многими избирателями как умудренный государственный деятель, хотя был старше Кеннеди всего на четыре года. Его кредо импонировало еще далеко не окончательно порвавшей с маккартизмом Америке. Однако против него работал фактор экономического кризиса, разразившегося в канун выборов, последствия которого испытывали на себе большинство американцев, но для борьбы с которым администрация мало что предпринимала. На фоне обещаний Кеннеди стимулировать экономический рост и создать новые рабочие места, расширить социальные программы защита Никсоном экономической политики правительства звучала малоубедительно.

Кеннеди победил и в "соревновании личностей", выиграв у Никсона телевизионные дебаты между кандидатами, которые впервые были использованы в качестве средства предвыборной политики. Ораторские способности не спасли Никсона, Кеннеди лучше него умел нравиться публике, вызывать симпатии людей.

В 1960 г. Никсон потерпел первое в своей жизни поражение на выборах. Но оно оказалось не последним. Через два года республиканский комитет Калифорнии, который возглавлял тогда Каспар Уайнбергер (будущий министр обороны США), настоял на том, чтобы Никсон испробовал свои силы на выборах губернатора штата. И тот согласился, рассчитывая, что пост руководителя крупнейшего штата станет хорошим трамплином для повторной попытки завоевать Белый дом. Но кампания Никсона против Э. Брауна обернулась новым провалом. "Никсона рассматривали как человека, желающего сбросить действующего губернатора, который не сделал ничего плохого. А эту роль играть очень трудно"¹², — объяснял Уайнбергер причины неудачи Никсона. Формальный лидер республиканской партии, а Никсон продолжал им оставаться как ее кандидат на последних президентских выборах, стремительно терял популярность. Ее новый, неформальный предводитель Б. Голдуотер напишет, что в начале 60-х годов "Никсон имел незначительное влияние в республиканской партии" ¹³. Поражение в Калифорнии принесло Никсону репутацию деятеля, не способного одержать серьезные победы, а с такой репутацией политику в США чаще всего ничего другого не остается, как уйти на покой. Казалось, он так и поступил, покинув Калифорнию и перебравшись в Нью-Йорк, где вновь занялся юридической практикой. Потеряв политическую базу в своем родном штате, Никсон не мог рассчитывать на то, что добьется доминирующих позиций в партийной организации в Нью-Йорке, где господствовали либеральные политические традиции, а республиканскую машину контролировал Н. Рокфеллер, один из ведущих конкурентов Никсона во внутрипартийной борьбе. Но Никсон и не намерен был соперничать с Рокфеллером в его штате, как и не собирался расставаться с большой политикой. Он был не из тех людей, которые опускают руки после первых серьезных неудач. Его "уход" был временным и чисто внешним. Тактика Никсона была направлена теперь на то, чтобы возродить свой престиж политического лидера общенационального масштаба, поборника партийного единства, крупного дипломата и не ввязываться в избирательные кампании с непредсказуемыми итогами.

Едва обосновавшись в Нью-Йорке, он как частное лицо отправляется в длительное зарубежное турне. На экранах телевизоров и страницах газет снова появляется Никсон, беседующий с президентом де Голлем, генералиссимусом Франко, президентом Насером. В начале 1964 г. американцы могли видеть Никсона в обществе глав государств и правительств Ливана, Пакистана, Малайзии, Таиланда, Южного Вьетнама, Филиппин, Японии. Имидж Никсона-политика таким путем гораздо быстрее восстанавливался в сознании американцев, чем если бы он участвовал в кампаниях на уровне штата.

Вернувшись в США, Никсон "позволил" втянуть себя в водоворот президентской избирательной кампании. Нет, на сей раз он не посягал на кресло в Овальном кабинете Белого дома. Он прекрасно понимал, что Голдуотер уже завоевал прочные позиции в республиканском партийном аппарате и бороться с ним было бессмысленно. Проблематичны были и перспективы победы Никсона в качестве кандидата партии над президентом Л. Джонсоном, который занял этот пост после трагической гибели Дж. Кеннеди и пользовался в то время большой популярностью как продолжатель его дела и инициатор широковещательных планов создания "великого общества". В этих условиях Никсон берет на себя роль "верховного арбитра" в республиканской партии. Подыгрывая настроениям большинства центристов и либералов, недовольных чрезмерным экстремизмом Голдуотера, в июне 1964 г. на национальной конференции губернаторов в Кливленде он заявляет: "Для республиканской партии было бы трагедией не бросить вызов Голдуотеру и не отвергнуть его взгляды"14. Но когда выдвижение Голдуотера было уже окончательно предрешено, Никсон сам председательствовал на партийном конвенте, предложил его кандидатуру и выступил с призывом к партийному единству. После съезда даже большинство консерваторов, заботясь о собственном переизбрании, не рискнули связывать свое имя с поддержкой кандидата, обреченного на поражение, и не принимали какого-либо участия в избирательной кампании Голдуотера. Но Никсон занял особую позицию. Он сознавал обреченность кандидата партии и в своих мемуарах напишет: "Для меня было большим разочарованием наблюдать за тем, как столь неподходящий человек, как Голдуотер, вел кампанию за пост президента… С самого начала кампании я знал, что мы потерпим серьезное поражение"¹⁵. Но Никсон боролся за него до последнего, рассчитывая после выборов выступить в роли "лояльного республиканца", лучше других способного объединять все фракции расколотой партии.

Тактика Никсона сработала. После выборов он вновь превращается в наиболее популярную и влиятельную фигуру в партии. Он добивается смены проголдуотеровского руководства Национального комитета, входит в состав Республиканского координационного комитета, возглавляет Клуб Бустере, состоявший из крупных предпринимателей и созданный для пополнения партийной казны. "Никсон возник как основной источник силы, с которым в наибольшей степени считались республиканские лидеры, как человек, который контролирует средства, который определял судьбу партии в хорошие и плохие времена, который нёс полную ответственность за поддержание жизнеспособности партии" ¹⁶, — подчеркивал журналист Г. Спэлдинг.

В ходе избирательной кампании по выборам в конгресс в 1966 г. Никсон вновь путешествует по стране, выступая в поддержку республиканских кандидатов и заодно готовя почву для собственной президентской кампании в 1968 г. Почувствовав растущее недовольство внутренней и внешней политикой Джонсона, он становится одним из наиболее рьяных критиков администрации. С середины 60-х годов, когда начался заметный подъем массовых демократических движений, Никсон все более решительно обвинял Джонсона в том, что он якобы попустительствовал негритянским и молодежным бунтам и провоцировал их щедрой раздачей обещаний, выполнять которые правительство не собиралось. На первый план Никсон выдвинул лозунг "закон и порядок" и призвал к усилению репрессивных акций против движений протеста, что было по душе значительной части американских обывателей, уставших от гражданских беспорядков. Никсон активно выступал против политики администрации в Индокитае, настаивал на более решительном использовании вооруженных сил США для скорейшего завершения войны.

В 1967 г. Никсон создал в Вашингтоне штаб своей будущей избирательной кампании, но не спешил объявлять себя официальным кандидатом. Он предпринял новый вояж по странам мира и был принят премьер-министром Великобритании Г. Вильсоном, канцлером ФРГ К. Кизингером, премьер-министром Италии А. Моро, другими видными политическими деятелями. Постоянно находясь в центре внимания средств массовой информации, Никсон в то же время как частное лицо был избавлен от необходимости раскрывать свое политическое кредо и связывать себя какими-либо программными обязательствами. На его стороне были симпатии партийного аппарата. "Именно Никсон обладает поддержкой подавляющей части регулярной армии республиканцев, Никсон, который говорит их языком, Никсон, который всегда щедро расточал свое время и энергию для жизненно необходимого дела — пополнения партийных фондов"¹⁷, — писали популярные обозреватели Р. Эванс и Р. Новак. Его кампания была блестяще подготовлена как в финансовом отношении, так и организационно. "С технической точки зрения люди Никсона были великолепны, — писал Дж. Макджинис, специально изучавший деятельность машины Никсона. — Это была самая компетентная организация по проведению избирательной кампании в истории республиканской партии и, пожалуй, в истории всей страны" ¹⁸. На стороне Никсона находились большинство представителей крупного капитала, особенно "молодых денег" Юга и Запада США.

Выйдя победителем во внутрипартийной борьбе с Н. Рокфеллером и губернатором Калифорнии Р. Рейганом, Никсон на всеобщих выборах нанес поражение кандидатам демократов Г. Хэмфри и Американской независимой партии Дж. Уоллесу. Главной причиной, позволившей Никсону занять президентский пост, стало разочарование американцев в результатах либерального реформаторства демократов. "В течение пяти последних лет мы утонули в правительственных программах для безработных, программах для городов, программах для бедных, и, посеяв эти программы, мы собрали по всей стране ужасный урожай несбывшихся надежд, насилия и провалов… — возмущался Никсон. — Я не обещаю, что мы можем искоренить бедность, покончить с дискриминацией и устранить все опасности войны в течение четырех или даже восьми лет. Но я обещаю действовать" ¹⁹. Большую роль в его успехе сыграли заверения, пусть даже весьма расплывчатые, закончить войну во Вьетнаме. В программе Никсона, выдержанной в канонах классического антикоммунизма, имелся и ряд весьма реалистических положений. В ней, в частности, было зафиксировано: "Пришла пора осознать, что не каждый международный конфликт может быть решен с помощью американских наземных сил"²⁰. Это создавало впечатление о возможности проведения республиканцами внешней политики, в большей степени соответствовавшей интересам международной безопасности. В 1968 г. Никсону удалось убедить избирателей, что они голосуют не за прежнего фанатика-маккартиста, а за "нового Никсона", умеренного и респектабельного консерватора, наследника традиций Эйзенхауэра.

Победа Никсона на президентских выборах не была подкреплена успехами республиканской партии на выборах в конгресс. Несмотря на то, что она отвоевала у демократов пять мест в палате представителей и семь — в сенате, "великая старая партия" по-прежнему имела меньшинство в обеих палатах, что обещало острые межпартийные столкновения между главой исполнительной власти и конгрессом.

Разногласия сохранились и в самой республиканской партии, которая никогда не была идеологически монолитным организмом.

Когда Никсон пришел в Белый дом, в возглавлявшейся им партии существовало несколько фракций. Линии водоразделов между ними были, конечно, весьма подвижными. С известной условностью можно выделить три основные внутрипартийные группировки.

На левом фланге располагалась либеральная фракция, признанным лидером которой был губернатор Нью-Йорка Н. Рокфеллер, представитель могущественного финансово-промышленного клана. Либералы являлись самой малочисленной группой в высших партийных эшелонах и оказывали, пожалуй, наименьшее влияние на реальную политику национального руководства партии. Они олицетворяли собой "великую старую партию" в крупных индустриальных центрах страны, где преобладающую часть избирателей составляли рабочие, расовоэтнические меньшинства и другие категории населения, в наибольшей степени заинтересованные в активной социальной политике государства и с готовностью откликающиеся на лозунги социального реформаторства. В сенате к лагерю либералов относились Дж. Джавитс и Ч. Гуделл (Нью-Йорк), К. Кейс (Нью-Джерси), Ч. Перси (Иллинойс), М. Хэтфилд (Орегон), единственный негр в верхней палате конгресса — Э. Брук (Массачусетс). Их объединяющим центром в конгрессе был Клуб среды, еженедельно по средам собиравшийся для выработки совместного плана законодательной деятельности. Интеллектуальным ядром либерального республиканизма являлось Общество Рипона, созданное в начале 60-х годов на базе профессуры Гарвардского университета. Среди органов партийной иерархии либералы в наибольшей степени были представлены в ассоциации республиканских губернаторов, что было неудивительно. Губернаторы, несущие на себе всю полноту ответственности за поддержание общественной стабильности в своих штатах, вынуждены часто идти на большие уступки трудящимся, чем предписывается консервативной партийной догмой. Либеральные республиканцы завоевывали губернаторские посты не только в Нью-Йорке, но и в Пенсильвании (У. Скрэнтон, Р. Шэфер), Мичигане (Дж. Ромни), Массачусетсе (Ф. Сарджент), Иллинойсе (Р. Огилви), Вашингтоне (Д. Эванс). Ассоциацию губернаторов они рассматривали как силу, способную заставить всю республиканскую партию повернуть на более умеренные позиции. "Я уверен, что если все мы будем активно работать в своих штатах для расширения массовой базы партии, то мы сможем по-настоящему реформировать партию на национальном уровне"²¹, — писал Рокфеллеру Ф. Сарджент, подчеркивая растущее (что явно не соответствовало действительности) влияние ассоциации губернаторов в начале 70-х годов.

В период пребывания у власти администраций демократов в 60-е годы либеральные республиканцы поддерживали большинство планов "великого общества", с одобрением отзывались о политике наращивания военной мощи США. Однако, когда позорная агрессия во Вьетнаме обернулась сокрушительным провалом и порожденный ею стремительно растущий поток военных расходов похоронил значительную часть социальных программ, они перешли на позиции сторонников скорейшего прекращения войны в Индокитае и сохранения, насколько было возможно, в неприкосновенности программ помощи. Но левый фланг "великой старой партии" никогда не уподоблялся либеральным демократам, имел собственные нюансы в подходе ко многим проблемам, главным образом внутриполитическим. Республиканцы рокфеллеровского склада поддерживали активное государственное вмешательство, но в отличие от демократов только в тех формах, которые не затрагивали непосредственных прерогатив частного сектора. Они также в большей степени проявляли традиционную для всех республиканцев заботу об интересах аграрного бизнеса. И, как все другие их коллеги по партии, они считали предпочтительным государственное регулирование на уровне отдельных штатов, а не на федеральном.

Либеральное крыло республиканской партии представляло интересы в основном (но не только) промышленников и финансистов влиятельных кругов Северо-Востока США, которых часто объединяют понятием "восточный истэблишмент", или "Уолл-стрит". Это наиболее старая и рафинированная часть правящей элиты США, куда входят крупнейшие бизнесмены Нью-Йорка, Филадельфии, Бостона, Питтсбурга. Эти предприниматели, в большинстве своем чувствующие "особую ответственность" за сохранение устоев капиталистического строя в США и имеющие за плечами вековой опыт противоборства с организованным рабочим движением в старых индустриальных центрах, достаточно охотно соглашались с доктриной так называемой социальной ответственности бизнеса. Смысл ее заключался в том, что в условиях обострения социальных антагонизмов в стране, ухудшения отношения американцев к большому бизнесу последний должен брать на себя инициативу в решении наиболее острых проблем американского общества. "Восточный истэблишмент" был также не против концепций ограниченной социальной ответственности государства при условии, что правительство в своей деятельности не будет посягать на "священные права" частного предпринимательства и увлекаться уступками широким слоям трудящихся.

В центре "великой старой партии", но гораздо правее центра всего американского политического спектра, располагалась наиболее многочисленная и влиятельная фракция консерваторов, определявшая лицо партии. Представители этой фракции, по словам американского исследователя Дж. Ричли, "стремились заморозить социальную систему в форме, близкой к существующей. Но они не возражали против любых изменений. Они хотели, чтобы перемены происходили медленно и на основе накопленного опыта, а не в соответствии с абстрактными теориями. С начала нового курса в 30-е годы они возражали против каждого шага к созданию государства благосостояния, от социального страхования до медицинского страхования престарелых. Но после принятия всех этих мер они обычно просто отодвигали линию обороны на новые позиции, а не стремились восстановить прежний статус-кво"²².

Консервативные республиканцы представляли практически все регионы США: аграрные части крупных промышленных штатов Северо-Востока и Среднего Запада, малонаселенные штаты Западного побережья и некоторые районы Юга. Их социальную опору составляли бизнесмены всех рангов, верхушка служащих, крупное и среднее фермерство, зажиточная прослойка рабочего класса. Промышленно-финансовые группировки, готовые поддерживать республиканских консерваторов, имелись также во всех областях страны.

К моменту прихода Никсона к власти консерваторы твердо держали в своих руках руководство всем партийным аппаратом. Их лидером и непререкаемым кумиром был сам президент. Под контролем консерваторов находился Национальный комитет партии. Его председатель Р. Блисс, которому принадлежала немалая заслуга в восстановлении жизнедеятельности республиканской партийной организации после катастрофического провала Голдуотера, в 1968 г. осмелился негласно высказать свою поддержку Рокфеллеру, за что и был уволен президентом с этого поста уже в начале 1969 г. Новым главой НК стал последовательный приверженец никсоновской линии Р. Мортон. Одним из самых влиятельных консервативных республиканцев являлся их многолетний лидер в сенате Э. Дирксен. В 1969 г. он скончался, и ему на смену пришел X. Скотт, который хотя и был несколько либеральнее Дирксена, но тоже вполне вписывался в рамки консервативной фракции. К ней принадлежал и лидер республиканского меньшинства в палате представителей Дж. Форд, следующий президент США.

Наконец, правые в республиканской партии были представлены быстро набиравшей силу на протяжении 70-х годов ультраконсервативной группировкой. Она объединялась общими для ее членов стремлениями свести к минимуму любые формы государственного вмешательства в социально-экономические процессы, демонтировать здание государства "всеобщего благосостояния" путем отмены всех основных социальных завоеваний трудящихся, развязать механизм капиталистического нерегулируемого рынка для реализации социал-дарвинистских принципов ("в борьбе за существование в человеческом мире выживает сильнейший"). Наиболее подходящим средством социальной политики ультра считали полицейский кулак, обрушивающийся на всех протестующих против своего бесправного и бедственного положения. Для ультраконсерваторов альфой и омегой в подходе ко внешнеполитическим вопросам являлись обеспечение абсолютного военного превосходства США и культ силы. Любые попытки решения международных конфликтов мирными средствами с порога отвергались ими как "национальное предательство", а сама возможность каких-либо переговоров с социалистическими странами вызывала панический ужас, коль скоро эти переговоры могли наложить, пусть даже самые минимальные, ограничения на военную машину Соединенных Штатов.

Основным источником силы ультраконсервативной фракции являлись "молодые деньги" американского "южного пояса", протянувшегося от Флориды до Калифорнии, где в послевоенные годы стремительно выросла по существу новая промышленная база. Природные богатства, обширные массивы неиспользуемых земель, самая дешевая в стране и наименее организованная в профсоюзы рабочая сила — все это обеспечило превращение Юга в важный центр экономической и политической жизни США. "В сознании представителей этих "молодых" кругов бизнеса их собственная и в значительной степени уникальная успешная карьера оказалась воспринятой и интерпретированной в качестве убедительного подтверждения жизненной силы "американской мечты", гарантирующей предпринимательский успех тем, кто идет на риск и соблюдает правила "свободной конкуренции", — замечал советский исследователь А. Ю. Мельвиль. — Для них их личный опыт предстал в виде универсальной общесоциологической модели, доказывающей непреходящее значение и истинность основополагающих принципов частнопредпринимательского капитализма свободной конкуренции. Именно поэтому господствующие тенденции развития американского общества, идущие от традиций рузвельтовского "нового курса", были расценены ими как злонамеренное извращение "американского пути", которое надлежит как можно скорее ликвидировать"²³. Представителям "молодых" монополистических групп, среди которых выделялись конгломераты, связанные с новейшими и наиболее прибыльными отраслями производства, военно-промышленные концерны, транснациональные корпорации, выкачивавшие баснословные прибыли за счет эксплуатации труда на всех континентах, были чужды идеи социальной ответственности бизнеса и государства, они видели в федеральном регулировании лишь ненужную преграду на пути к получению сверхприбылей.

На президентских выборах 1968 г. ультраконсервативное крыло в республиканской партии представлял губернатор Калифорнии Рональд Рейган. Но тогда его час еще не настал. Рейгану с его откровенно реакционной программой трудно было рассчитывать на успех, когда недовольство конкретными мероприятиями Джонсона не означало еще отказа избирателей от поддержки его политики социального лавирования и государственного регулирования экономики, а "вьетнамский синдром" менее всего благоприятствовал популярности ультраправой, интервенционистской внешнеполитической риторики. Многие ведущие ультраконсервативные республиканцы — Голдуотер, сенаторы С. Тэрмонд (Южная Каролина), Дж. Тауэр (Техас) — предпочли тогда кандидатуру Никсона. Но в то же время большим успехом правых в 1968 г. было выдвижение на пост вице-президента ультраконсерватора Спиро Агню.

Переход президентской власти после восьмилетнего правления демократов в руки "великой старой партии" был воспринят с большим воодушевлением представителями всех ее фракций. Перед ней, казалось, забрезжила наконец возможность перехватить статус партии большинства у демократов, которые обладали им с рузвельтовского "нового курса". К тому же многочисленные исследования общественного мнения показывали, что на выборах 1968 г. большая часть избирателей, проголосовавших за кандидата Американской независимой партии, реакционера и расиста Джорджа Уоллеса (он получил 13,5 % голосов), испытывала тягу к республиканцам, а не к демократам. Один из ведущих идеологов "нового республиканского большинства", молодой политолог К. Филлипс, доказывал: "Хотя большинство голосовавших за Уоллеса были демократами, а не республиканцами, они были консерваторами: южане, немцы, ирландские католики, которые еще до 1968 г. проявляли тенденцию к переходу в республиканскую партию"²⁴. "Новое большинство" виделось республиканцам как коалиция их традиционных приверженцев; разочаровавшихся демократов, которые в возраставшей степени начинали ставить "личную свободу" выше "диктата" государства благосостояния; белых южан, все дальше отходивших от поддержки демократической партии, недовольных ее позицией в расовом вопросе; черных бизнесменов и "молчаливого большинства" — людей, которые воспринимали подъем движений социального протеста как подрыв устоев американского общества и с готовностью откликались на республиканский лозунг "закон и порядок". "Мы собираемся покончить с 35-летним преобладанием демократического большинства, — самонадеянно заявлял вице-президент Агню, — и заменить его республиканским большинством, которое будет доминировать в последней трети века"²⁵.

Особенно большие надежды республиканцы связывали с "южной стратегией", нацеленной на расширение позиций партии на юге страны. Американские южные штаты всегда отличались исключительно консервативной политической культурой. Традиции однопартийности, засилье демократической партии в регионе сохранялись с периода гражданской войны XIX в., ведь именно эта партия возглавила южную Конфедерацию. После "нового курса", когда демократы открыто заявили о себе как о буржуазно-реформистской партии, приверженность им консервативного Юга рассматривалась как полная аномалия, дань инерции истории. Рост разочарований южных демократов (диксикратов) политикой национального руководства их партии, массовый приток выходцев из других штатов на быстро развивающийся в промышленном отношении Юг и "исход" негритянского населения оттуда в индустриальные центры Севера, усиление национализирующего воздействия средств массовой информации вызвали в политической модели южных штатов зримые перемены. "Общей тенденцией политического развития двухпартийной системы США является размывание демократической партии на Юге и расширение там влияния республиканцев"²⁶, — писал в начале 70-х годов советский историк И. А. Геевский. В 60-е годы республиканцы, ранее соперничавшие с демократами на Юге только на президентских выборах, начинают составлять им конкуренцию и на выборах губернаторов штатов и членов конгресса США. Доля республиканцев в числе представителей южных штатов в сенате к 1968 г. составила 25 %, тогда как еще в 1960 г. ни один из южных сенаторов не принадлежал к "великой старой партии". Если в 1952 г. лишь 8,8 % избирателей Юга регистрировались для участия в выборах как республиканцы, то в 1968 г. — около 23 %.

Республиканцы могли рассчитывать на завоевание Юга двумя путями: либо ориентируясь на либеральные силы региона и предлагая альтернативу слева диксикратам — отъявленным сегрегационистам и противникам государственного вмешательства в социально-экономические процессы, либо перехватывая лозунги диксикратов в надежде перещеголять последних в реакционности. Никсону и южным республиканцам по душе явно был второй путь. Джимми Картер, будущий президент США, а тогда губернатор Джорджии, говорил: "…южная стратегия Никсона имела в своей основе апелляцию к расистским предрассудкам на Юге"²⁷. Ему вторил сенатор-демократ Р. Ярборо, анализировавший положение в его родном южном штате — Техасе: "Республиканская партия и те люди, которые контролируют демократическую партию, исповедуют идентичную идеологию"²⁸. В справедливости этих замечаний мы еще убедимся, когда рассмотрим политику администрации Никсона в расовом вопросе. Пока же скажем, что первым осязаемым результатом "южной стратегии" стал переход в лоно республиканской партии самого, пожалуй, реакционного из диксикратов — сенатора из Северной Каролины Дж. Хелмса, который весьма органически влился в ряды ультраконсервативных республиканцев.

"Новое республиканское большинство" могло стать реальностью только в том случае, если партии удалось бы добиться на последующих выборах преобладающего числа мест в конгрессе США, на губернаторских постах и в легислатурах штатов. В достижении этой цели определенную помощь могла оказать активизация всех элементов партийной организационной структуры.

По организационному строению американские буржуазные партии, в том числе и республиканская, отличаются во многих отношениях от партий других капиталистических стран. Партии в США — весьма аморфные формирования. Большой автономией пользуются организации отдельных штатов и избирательных округов. В партиях отсутствуют сколь-либо жесткая дисциплина, в том числе и парламентская, индивидуальное членство или членские взносы. Так, республиканцем считается любой гражданин, который на прошедших выборах зарегистрировался на избирательном участке как сторонник этой партии. Единственным общенациональным органом партии является ее Национальный комитет, куда помимо председателя и постоянного контингента сотрудников входят по два представителя от каждого штата. Функции НК весьма ограничены. Вот как определял их новый его председатель Р. Мортон: "Продолжать создавать и совершенствовать активную, конкурентоспособную организацию в штатах с привлечением всех слоев общества… повышать ее способность оказывать помощь для победы на выборах… поддерживать администрацию перед лицом народа и партии… добиваться собственного признания и поддержки партии администрацией… координировать свою деятельность с комитетами по выборам в палату представителей и в сенат… вести подготовку к конвенту 1972 г… поощрять организацию молодых республиканцев, республиканскую федерацию женщин и другие автономные группы в партии эффективно сотрудничать с НК и партией в целом… собирать необходимые средства"²⁹. Из этого перечня ясно, что НК даже не претендовал на выработку партийной политики, а был больше озабочен тем, чтобы президент и его окружение не забыли о его существовании.

Основания для подобных опасений были, поскольку, как правило, когда партия приходит к власти, она начинает уделять собственным организационным судьбам гораздо меньше внимания, чем в период пребывания в оппозиции. Казалось, что в связи с задачами создания "нового большинства" Никсон не позволит НК ослабить свою работу. Но президент позволил. Точнее, он практически просто игнорировал этот орган, с самого начала взяв курс на то, чтобы поставить аппарат Белого дома над партией и превратить Национальный комитет в слепого пропагандиста всех политических шагов администрации. Количество рабочих подразделений НК сократилось с 21 до 5. Единственным его новым органом, созданным после выборов 1968 г., стало управление по связям с конгрессом. Финансовое положение НК катилось под гору, систематически недобирал запланированных средств Клуб Бустерс. Национальный комитет при Никсоне достаточно эффективно осуществлял лишь функцию патронажа — распределение доходных местечек в государственных учреждениях в отдельных штатах. "Я прошу, чтобы политическое руководство в каждом штате организовало комитет по патронажу, чтобы помочь нам сделать правильный выбор. Я бы также попросил, чтобы в каждом штате было достигнуто согласие по вопросу, кто будет тем лицом, с которым мы будем поддерживать контакты… — конфиденциально разъяснял ведущим республиканским лидерам Мортон в июне 1969 г. их задачи. — В течение ближайших дней мы дадим вам информацию о всех вакансиях в ваших штатах"³⁰. Отношение Никсона к НК особенно отчетливо проявится в ходе избирательной кампании 1972 г., когда последнему не найдется места в кампании по переизбранию президента.

В партии намечался позднее дорого стоивший Никсону разрыв между ее лидерами в Белом доме и остальными звеньями партийного аппарата. Это было следствием все более отчетливой и целенаправленной концентрации процесса принятия решений непосредственно в руках самого правительства в условиях, которые известный либеральный политолог А. Шлезингер-младший назвал "имперским президентством". Сенатор-республиканец из Теннеси У. Брок вспоминал: "Я помню разочарование начала 70-х годов, когда я впервые попал в сенат. "Они против нас" — таковы были настроения многих людей, окружавших президента. В Белом доме было чувство, близкое к паранойе. Не было желания доверять людям и разрешать другим участвовать в принятии решений"³¹. Стараниями прежде всего самой администрации республиканская партия в конце 60-х — начале 70-х годов так и не смогла существенно окрепнуть организационно и превратиться в более или менее монолитное образование.

Но даже и без крепкой организации республиканцы могли рассчитывать на успех их стратегии "нового большинства", если бы они были в состоянии предло-жить сколько-нибудь действенную программу решения кардинальных проблем американского общества. "Администрация не сможет построить долговременную коалицию великой старой партии до тех пор, пока она не выработает позитивную философию и программу взамен либерализма, провалившегося в удовлетворении нужд средней Америки" ³², — доказывал помощник Никсона по внутриполитическим вопросам Дж. Эрлихман.

Однако реализация этой задачи оказалась делом чрезвычайно непростым. Никсон унаследовал от своих предшественников незавидный набор нерешенных проблем. "Вместо "великого общества" мы имеем общество, в котором недовольство, нигилизм, цинизм и политическая индифферентность характеризуют общественные настроения; мы имеем страну, экономика которой расстроена, безработица соседствует с инфляцией, где растущее число людей и даже гигантских корпораций существуют за счет государственных пособий; страну, где две расы продолжают физически и социально изолироваться друг от друга; страну, основные политические институты которой пользуются все меньшим доверием граждан, а системы образования, транспорта, охраны правопорядка, здравоохранения далеко не выполняют свои функции; страну, чьи крупнейшие города близки к тому, чтобы стать неуправляемыми и необитаемыми; страну, оказавшуюся не в состоянии примирить свои международные обязательства с нерешенными внутренними проблемами"³³, — подводил итог 60-м годам политический обозреватель Д. Броудер. Весь этот клубок проблем был весьма на руку Никсону, когда он являлся кандидатом в президенты и мог свалить ответственность за них на Джонсона. Теперь же их разрешение ложилось на его плечи.

Логика консервативного политического мышления приводила Никсона и его приближенных к выводам о том, что причины разочарования и цинизма жителей США коренились в недовольстве "среднего американца" раздутыми в 60-е годы социальными программами, чрезмерным "попустительством" правительства нарушителям "законности и порядка" и "ненужным" государственным регулированием. Таким образом, ведущей предпосылкой создания коалиции "нового республиканского большинства" рассматривалось разочарование американцев в возможностях либерального реформаторства в стиле "великого общества". Исходя из этого, в первые годы пребывания у власти администрации Никсона республиканцы старались делать упор в своей политике на развязывание инициативы частного сектора, децентрализацию государственного управления, урезание отдельных статей социальных расходов, усиление репрессивных мер против участников демократических движений, отказ от расширения законодательства в области гражданских прав негров.

В чистом виде, однако, и Никсону очень скоро пришлось в этом убедиться, данная программа при всем его желании не могла быть проведена в жизнь. Тому препятствовало множество обстоятельств, с которыми правительство вынуждено было считаться. Во-первых, объективные закономерности развития современного американского общества таковы, что без правительственных подпорок, без достаточно разветвленной системы госрегулирования, без важнейших социальных программ оно не может существовать, не подвергаясь неизбежному риску полного расстройства хозяйственного механизма и мощных взрывов недовольства низов общества. Во-вторых, в стране все еще сохранялась взрывоопасная обстановка, продолжали бушевать волны движений общественного протеста. В-третьих, Никсону пришлось столкнуться с серьезной оппозицией в конгрессе в лице демократов, подправивших в либеральном ключе или похоронивших многие из начинаний президента. "Не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что мои энтузиазм и решительность не смогли преодолеть реальность, которая заключалась в том, что я был первым президентом за последние 120 лет, который начинал свой срок, имея обе палаты конгресса под контролем оппозиционной партии, — жаловался Никсон. — Я направил более сорока внутриполитических предложений в конгресс в течение своего первого года… Только два из этих предложений были приняты"³⁴. Наконец, администрация не могла не считаться с реальной экономической обстановкой в стране.

Уже относительно неглубокий экономический кризис 1969–1971 гг. подорвал основу республиканской стратегии — догмат о необходимости серьезного ограничения государственного вмешательства в социально-экономические процессы. Рост диспропорций капиталистического хозяйства, переплетение падения производства с высоким уровнем инфляции и массовой безработицы резко сузили возможности применения традиционных методов регулирования и толкали республиканцев на поиски выхода из создавшегося положения. Первоначально в экономической политике Никсона факторы кризиса и роста безработицы просто игнорировались. Отдавая приоритет борьбе с инфляцией, правительство стремилось прежде всего снизить хозяйственную активность и "охладить" перегретую экономику. В своих выступлениях перед бизнесменами Никсон призывал их "затянуть пояса и подготовить себя к неприятной экономической паузе" ³⁵. Сам факт ослабления экономической активности республиканцы пытались представить как желательный противовес инфляции, а рост безработицы — как якобы неизбежные издержки сдерживания дороговизны.

Обещанные администрацией после прихода к власти "устойчивое процветание", "прогресс без инфляции" обернулись спадом, дальнейшим ростом инфляции на 5–6 % в год, 5-процентной безработицей (в начале правления Никсона она достигла 3,3 %). Столь же быстро лопнули ее надежды на обеспечение положительного сальдо федерального бюджета. В результате кризиса и снижения промышленного производства вместо намечавшегося превышения доходов над расходами уже в 1971 фин. г. в бюджете образовался дефицит в 23 млрд долл. Для борьбы с ним правительство Никсона предложило провести налоговую реформу, которая позволила бы увеличить поступления в казну. Однако в сенате многие либеральные демократы настаивали на сокращении непомерно возросших налогов. Лишь угроза президента наложить вето на любой неугодный администрации законопроект заставила конгресс пойти на компромисс. Согласно закону, принятому в конце 1969 г., отменялась 7-процентная скидка с налогов на новые капиталовложения корпораций, введенная при президенте Кеннеди; облагались налогом вклады в благотворительные фонды; несколько повышался уровень доходов, не облагаемых налогом; снижена была с 10 до 5 % надбавка к подоходному налогу, принятая годом ранее для финансирования вьетнамской войны. Все эти меры свидетельствовали бы об известной демократизации налоговой системы, если бы не одно "но". Одновременно были значительно снижены ставки налога для лиц с размером доходов более 100 тыс. долл. в год, т. е. для самых привилегированных слоев общества, которые и получили львиную долю средств от сокращения налогов. "С одной стороны, она представляет собой вынужденную частичную уступку настойчивым требованиям широких общественных слоев, с другой стороны, реформа не устраняет дискриминационной структуры налогообложения и сохраняет все атрибуты государственно-монополистической машины налоговой эксплуатации трудящихся" ³⁶, — писал о никсоновской налоговой реформе советский исследователь А. С. Богданов. Робкая и непоследовательная, она не могла серьезно повлиять на экономическую конъюнктуру в стране.

Кризис неизбежно подтачивал популярность республиканской администрации. Опрос Гэллапа летом 1970 г. зафиксировал, что 44 % американцев отдавали предпочтение демократам при ответе на вопрос о том, какая из партий лучше справится с экономическими трудностями, и лишь 29 % — республиканцам. В этих условиях лидеры "великой старой партии" немало потрудились над тем, чтобы свалить ответственность за спад и инфляцию на оппозицию, которая не давала сокращать "несущественные" расходы (к ним республиканцы неизменно относили социальные программы и никогда — военные ассигнования) и "провоцировала" тем самым бюджетные дефициты. "Наша политика находится перед лицом критической угрозы — не со стороны профсоюзов, управляющих или потребителей. Правда заключается в том, что наши неимоверные усилия подрываются безответственным расточительством в сенате Соединенных Штатов"³⁷, — негодовал Агню. В ответ лидер демократической партии в палате представителей К. Альберт назвал атаку правительства на конгресс "еще одной попыткой закамуфлировать провал экономической политики администрации"³⁸.

Нарастание трудностей в капиталистическом хозяйстве США, падение престижа правительства заставили республиканское руководство пойти на активизацию-экономической политики. В 1971 г. Никсон провозглашает "новую экономическую политику", которая включала в себя такие беспрецедентные для практики республиканцев шаги, как регулирование цен и заработной платы. Конечно, предприниматели достаточно легко могли обходить ограничения на потолок цен, тогда как замораживание заработной платы всегда осуществлялось с большой эффективностью. Однако остается фактом", что в начале 70-х годов республиканская партия по существу взяла на вооружение многие из отвергавшихся ею ранее методов из арсенала правительств демократов. "Глубинной причиной повышения гибкости экономической политики Никсона являлась, похоже, его боязнь того, что строгое следование консервативным подходам приведет к политической катастрофе"³⁹, — справедливо замечал Дж. Ричли. Никсон не стал "либералом" в экономических вопросах, а лишь еще раз продемонстрировал свой прагматизм.

Если в реализации своей ведущей философской установки — на сокращение государственного регулирования экономики — республиканская администрация! мало преуспела, то в передаче значительной части федеральных средств в руки правительств штатов она достигла большего. Республиканцы стремились предоставить штатам федеральные субсидии без всяких условий и ограничений в их расходовании, чем сопровождались традиционные программы помощи, чтобы добиться децентрализации государственного управления и переложить ответственность за многие социальные программы на штаты. Демократы с большим недоверием отнеслись к идее передачи многих социальных мероприятий на откуп законодательным собраниям штатов, где нередко доминировали консервативные силы. "Большие города всегда чувствуют себя сиротами-попрошайками перед легислатурами: легислатуры возлагают на них дополнительную ответственность, определяют источники финансирования, но никогда не дают им достаточно денег" ⁴⁰, — объяснял озабоченность демократов конгрессмен У. Миллс.

Лишь в 1972 г. была принята программа никсоновского "нового федерализма", в соответствии с которой в 1972–1976 гг. 30 млрд долл, были переданы в виде субсидий штатам и местным администрациям без какой-либо регламентации их использования. Но чтобы добиться ее одобрения, правительство вынуждено было пойти на известные уступки демократам, предусмотрев, в частности, передачу 2/3 суммы субсидий городам и лишь 1/3 — штатам. В целом сама практика "нового федерализма" подтвердила обоснованность недоверия к нему демократов: по стране лишь около 25 % ассигнований, полученных штатами, тратились на проведение каких-либо реальных мероприятий, основная их часть шла на покрытие бюджетных дефицитов и уменьшение местного налогообложения.

Социальная политика никсоновского руководства в целом была весьма противоречивой. Республиканцы оказались не в состоянии добиться сокращения социальных расходов, да это было и невозможно в условиях, когда они рассматривались американским правящим классом в качестве важнейшего инструмента поддержания общественной стабильности. За годы деятельности правительства Никсона увеличивались размеры пенсий, пособий, выплачиваемых в связи с потерей трудоспособности или кормильца. Было предоставлено право на получение пособий по безработице еще 4,8 млн рабочих и служащих, увеличены их размеры. В рамках системы вспомоществования бедноте вчетверо возросло число получателей продовольственных талонов, а всего к середине 70-х годов пользовались различными формами государственной помощи уже 33 млн человек. Если в первый год проведения программ "великого общества" Джонсона федеральное правительство израсходовало на социальные нужды 37 млрд долл., то в 1970 г. эта сумма составила 77 млрд, а к концу пребывания Никсона в Белом доме — 137 млрд долл.

Но при этом усиление консервативных элементов в социальной политике все же было налицо. "Внутренние расходы были не ниже в годы Никсона, чем при предыдущих администрациях, и республиканский Белый дом использовал бюджетные дефициты так же, как и его демократические предшественники, — замечал американский политолог П. Гальперин. — Однако расходы осуществлялись не на те программы, которые были нужны представителям коалиции нового курса и администраторам великого общества, и не в тех количествах, которые ассигновывал конгресс" ⁴¹.

Действительно, Никсон не упускал случая, чтобы торпедировать предложения демократического большинства в конгрессе о выделении денег на социальные нужды. Только в 1970 г. правительство заморозило около 13 млрд долл. из средств, отпущенных конгрессом на осуществление внутренних программ. А в 1971 фин. г. было заморожено около 192 млн долл, на городское жилищное строительство, 200 млн — на реконструкцию городов, 200 млн — на водоснабжение и улучшение санитарной системы. В июне 1971 г. президент наложил вето на законопроект об ассигновании 5,7 млрд долл. на общественные работы. В августе 1972 г. Никсон вновь использовал вето при утверждении законопроекта о выделении 30,5 млрд долл, на нужды министерства здравоохранения, образования и социального вспомоществования. Сокращение ассигнований на эти программы неизменно подавалось как мера по борьбе с инфляцией.

С первых дней пребывания у власти администрация взяла курс на демонтаж мероприятий "войны с бедностью", проводившихся, пусть и в очень ограниченных размерах, демократами в 60-е годы. "Войной с бедностью" ведало управление экономических возможностей, созданию которого республиканская партия противилась еще в 1964 г. Никсон сразу поспешил заявить, что его конечной целью является ликвидация управления. Для начала же многие из проводимых им программ отменялись, другие передавались в ведение различных министерств, а само управление с сильно подрезанным бюджетом превращалось "в источник экспериментальных программ" ⁴².

Центральным моментом своей политики по реорганизации социальных программ Никсон сделал реформу системы вспомоществования, рассчитанной на помощь беднейшим слоям населения. Тот факт, что данная система, построенная на основе разрозненных программ для различных категорий населения, переживала глу-бокий кризис, был общепризнан в США. С этим соглашались и либералы и правые. Либеральные политики выражали свою озабоченность постоянным увеличением числа получателей пособий в условиях непрекращающегося роста нищеты в стране, неспособностью системы вспомоществования обеспечить действенную помощь оказавшимся в нужде и ее неадекватностью реальным потребностям беднейших слоев населения. Консерваторы негодовали по поводу разрастания бюрократического аппарата, ведающего программами помощи, "разбазаривания" средств десятками дублирующих друг друга агентств, что в известной мере отражало реальное положение дел, но в первую очередь эта критика маскировала их стремление добиться свертывания социальных мероприятий. "Расточительство Пентагона вызывает национальное возмущение. Расточительство в программах вспомоществования и борьбы с бедностью никто предпочитает не замечать" ⁴³, — фарисейски заявлял Агню.

Зажатый между требованиями либерального крыла в конгрессе увеличить размеры вспомоществования и призывами правых к "наведению порядка" в соответствующей системе, Никсон предложил полностью ее перестроить. Его проект получил название "План помощи семьям", и без всякого намека на скромность президент объявил его "самым важным законодательным предложением, рассматриваемым конгрессом за последние тридцать пять лет. Это один из дюжины или полудюжины наиболее важных внутриполитических законопроектов в американской истории вообще"⁴⁴. Суть "Плана" сводилась к унификации всех программ помощи, ликвидации различий между ее уровнями в штатах и установлению в общенациональном масштабе единого уровня пособий для семьи из четырех человек в размере 1600 долл. в год. Следует заметить, что эти изменения, которые администрация преподносила как "революционные", предлагались еще в 60-е годы под названием "негативного подоходного налога" ультраконсервативным экономистом М. Фридманом и с тревогой уже тогда воспринимались многими либералами в качестве пути к свертыванию программ помощи. Журнал "Нью-Йорк таймс мэгэзин" в 1968 г. писал" что план "негативного подоходного налога предложит свободу выбора только в одном: как распорядиться нехваткой денег"⁴⁵. Действительно, даже после того, как Никсон под давлением общественного недовольства его "Планом" согласился на увеличение суммы пособия до 2400 долл. в год, его размер оставался почти вдвое ниже официально установленного уровня нищеты.

Нетрудно было предсказать, что мизерный уровень пособия вызовет недовольство либеральных демократов. Но "План помощи семьям" встретил и ожесточенную оппозицию ультраконсерваторов, поскольку не предусматривал сокращения общей суммы ассигнований на вспомоществование. "Как и ожидалось, консерваторы отвергли план как "супервспомоществование" и левацкую схему"⁴⁶, — скорбел Никсон. Оппозицию никсоновскому "Плану" в сенатском комитете по финансам возглавили ультраправый республиканец из Делавэра Дж. Уильямс и южный демократ Р. Лонг. "Пришло время, когда мы должны прекратить программы, которые вознаграждают безделие и лишают стимула тех, кто сам в состоянии себя обеспечить"⁴⁷, — заявлял Уильямс. Ультраконсерваторы требовали установления жестких условий включения в списки лиц, получающих пособия. В частности, они отвергали предложение администрации зачислять в них все нуждающиеся семьи, вне зависимости от того, работает ли кто-либо из их членов или нет, и настаивали на предоставлении пособий только семьям с детьми до 6 лет, в которых родители нетрудоспособны. Либеральные демократы в свою очередь склонялись к поддержке билля сенатора А. Рибикова об увеличении размера пособия до 3000 долл., что, конечно, также было далеко от нижней границы уровня нищеты.

Администрация не пожелала идти на компромиссы, и "План помощи семьям", вокруг которого в течение нескольких лет шла острейшая борьба, так и не стал законом. Смертный приговор ему вынес сенат, где либеральные демократы объединились в несколько непривычном альянсе с диксикратами и ультраконсервативными республиканцами.

В годы правления Никсона заметно замедлились темпы десегрегации в стране. "Администрация Никсона не была откровенно расистской, — писал историк М. Виорст. — Она просто дала понять, что сторонники расового равенства не могут больше рассчитывать на федеральное правительство" ⁴⁸. Конечно, трудно оценить глубину расовых предрассудков всех членов администрации, но, безусловно, ее глава расистом был. Прямое свидетельство этому приводит в своих мемуарах Дж. Эрлихман: "Дважды, объясняя мне эти вопросы, Никсон говорил, что, по его мнению, черные в Америке могут извлечь минимальную выгоду из федеральных программ, поскольку черные генетически неполноценны в сравнении с белыми. Федеральные деньги и программы, которые могли бы быть разработаны, по его мнению, не в состоянии изменить этого факта. "Черные никогда не смогут достичь равенства в интеллекте, экономическом успехе или в социальных качествах", — говорил он" ⁴⁹. Само собой разумеется, что принародно Никсон всегда заявлял о своем извечном стремлении к расовому равенству, но поступал он все-таки в соответствии со своими истинными убеждениями.

Вскоре после вступления в должность президент встретился с сенатором С. Тэрмондом и другими южными республиканцами и обсудил с ними основные направления своей политики в расовом вопросе, которая, в соответствии с постулатами "южной стратегии", должна была прекратить насаждение расового равенства федеральным правительством. Результатов этой политики не пришлось долго ждать.

Уже в апреле 1969 г. подает в отставку председатель комиссии по равным возможностям в области занятости (она должна была бороться с фактами расовой дискриминации при найме на работу), заявив, что комиссия "потеряла работоспособность из-за отсутствия поддержки администрации"⁵⁰. Тогда же Никсон обратился с запросом к конгрессу об изъятии из бюджета 4 млн долл., предназначенных на проведение в жизнь закона 1968 г. о запрете дискриминации при аренде жилья.

В июне министерство юстиции выступило против продления действия закона об избирательных правах 1965 г. до тех пор, пока из него не будут исключены статьи о федеральном контроле за их соблюдением в южных штатах. К осени 1969 г. федеральные суды приняли решения о десегрегации 33 школьных округов в оплоте расизма — штате Миссисипи, но с прямой санкции министра юстиции Митчелла они открыто саботировались. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН), крупнейшая негритянская организация США, апеллировала к Верховному суду, который единогласно подтвердил правильность решений судов низшей инстанции. В ответ президент не постеснялся публично высказать свое несогласие с мнением Верховного суда. Против сотрудников министерства юстиции и министерства здравоохранения, образования и социального вспомоществования, которые, не уловив настроения в Белом доме, добивались исполнения законов о гражданских правах негров, применялись жесткие санкции, вплоть до увольнения. В марте 1970 г. Никсон выступил с речью, где заявил, что десегрегация школ должна быть заботой местных органов власти, а не федерального правительства. После этого на какое-то время все федеральные ведомства прекратили работу в данном направлении, а те школьные округа на Юге, которые не имели в течение ряда лет федеральной помощи из-за отказа покончить с "чисто белыми" школами, ее получили.

Особое недовольство Никсона вызывала система басинга, которая в соответствии с судебными решениями использовалась в стране для преодоления расизма в школьной системе. Дело в том, что белая и негритянская общины в США обособлены друг от друга: черные, как правило, живут в гетто, а зажиточные белые — в богатых пригородах. Естественно, что в таких условиях неизбежны не только огромные различия в качестве образования, но и существование школ, где расовый баланс не соблюден. Поэтому Верховный суд под влиянием подъема борьбы негритянского населения за свое равноправие признал законными перевозки детей на автобусах из черных кварталов в школы для белых и наоборот (басинг). Но такое положение дел не устраивало республиканских консерваторов и ультра. "Насильственный басинг — это дискриминация наоборот. Приписывание детей к школе на другом конце города для достижения некоего "расового баланса" — это принесение их в жертву прихотям и капризам какого-то бюрократа, судьи или обоих вместе"⁵¹, — возмущался Дж. Хелмс, в расизме которого в США никто и никогда еще не усомнился. Никсон вновь вступает в откровенную полемику с Верховным судом, требует от конгресса принять закон о запрете басинга. Не добившись взаимопонимания с большинством законодателей, он в 1972 г. предлагает "немедленно прекратить новые судебные предписания по поводу басинга, ввести мораторий на новый басинг"⁵². Этот запрос успешно прошел палату представителей, но в сенате либеральные демократы прибегли к тактике обструкции, бесконечного затягивания дебатов, и басинг был спасен.

Была ли у республиканской партии позитивная программа в негритянском вопросе? Была, и называлась она "черный капитализм". Смысл ее заключался в том, чтобы поддерживать программы обучения и даже финансовой помощи, которые позволили бы представителям расово-этнических меньшинств изучить деловые операции и стать владельцами и управляющими мелких предприятий в районах гетто. Поощряя развитие "черного капитализма", республиканцы стремились укрепить буржуазную прослойку среди негритянского населения, удержать его протест в рамках существующего строя, усилить среди негров влияние частнособственнических идеологии и ценностей. Этот план использовался администрацией также в качестве своеобразной альтернативы лозунгу "власть черных", выдвинутому во второй половине 60-х годов некоторыми радикальными негритянскими организациями. Никсон еще в ходе своей избирательной кампании говорил: "Черная собственность порождает гордость черных, работу для черных, возможности для черных и, значит, власть черных в лучшем, конструктивном смысле этого часто неправильно употребляемого термина"⁵³.

Вскоре после прихода к власти правительство республиканцев объявило о выделении 500 млн долл. на помощь черным бизнесменам и призвало частные корпорации подключиться к усилиям администрации. Но уже через месяц руководитель программы помощи расовым меньшинствам в администрации по делам мелкого бизнеса подал в отставку, заявив перед уходом: "В правительстве было много риторики по поводу помощи неграм, но поступления денег не предвидится"⁵⁴. Таким образом, и планы "черного капитализма" остались по большей части на бумаге и в высказываниях президента. "Впервые со времени Вудро Вильсона мы имеем национальную администрацию, которую можно прямо охарактеризовать как антинегритянскую" ⁵⁵, — с полным основанием констатировал председатель НАСПЦН. В январе 1971 г. 13 конгрессменов-негров в знак протеста против политики правительства покинули совместное заседание сената и палаты представителей, на котором президент выступал с посланием "О положении страны". В мае того же года в Чикаго состоялось закрытое заседание лидеров 37 негритянских организаций, где обсуждался вопрос о методах противодействия политике Никсона и борьбе против его переизбрания в 1972 г. Республиканцы почти полностью лишились поддержки черных избирателей.

Неутешительно для администрации складывались ее отношения и с организованным рабочим движением. В первые два года пребывания Никсона у власти руководство американской профбюрократии воздерживалось от критики президента. Но это объяснялось не столько удовлетворением профсоюзов деятельностью Никсона, сколько давними дружескими связями председателя крупнейшего профсоюзного объединения АФТ— КПП Дж. Мини с министром труда, бывшим деканом школы бизнеса в Чикагском университете, а ныне государственным секретарем США — Джорджем Шульцем. Но когда место Шульца занял бывший управляющий корпорации "Локхид" Дж. Ходжсон, "личная уния" разрушилась и профсоюзы стали выражать свое несогласие с правительством.

В центре их критики была экономическая политика Никсона, в результате которой число безработных в стране увеличилось на 2 млн человек, тогда как американские предприниматели в 1971 г. впервые в истории получили общую прибыль в размере более 100 млрд долл. Замораживание цен и заработной платы в период "новой экономической политики" профсоюзы назвали "открытой дискриминацией против тех, кто находится в самых сложных экономических условиях, — в угоду большому бизнесу". Предоставив корпорациям эффективное право на замораживание зарплаты, администрация добивалась сдерживания роста цен лишь путем… телефонных переговоров с бизнесменами правительственных чиновников, которые выражали "пожелание" президента "проявить сознательность". Уже через четыре дня после объявления "новой экономической политики" исполнительный комитет АФТ — КПП заявил, что он "не доверяет способности президента управлять экономикой страны" ⁵⁶. Для "умиротворения" профсоюзов Никсон ввел пять их представителей во главе с Мини в правительственные советы по ценам и заработной плате. Но вскоре профбоссы демонстративно покинули совет по зарплате, ибо он принял решение о сокращении размеров ставок, завоеванных докерами Западного побережья страны в ходе переговоров с предпринимателями. Недовольство организованного рабочего движения вызывали также многие аспекты социальной политики республиканцев, и в первую очередь явное нежелание Белого дома принимать экстренные меры для рассасывания безработицы — выделять средства на организацию общественных работ.

Если на многих социальных программах администрация Никсона при каждом удобном случае старалась экономить, то для мероприятий по водворению "закона и порядка" в стране денег она никогда не жалела. В своем послании "О положении страны" в январе 1970 г. президент говорил: "Я предлагал бюджетные сокращения, но есть одна область, где я распорядился увеличить, а не урезать расходы. Это запрос о финансировании агентств, несущих ответственность за поддержание законности. В 60-е годы мы были по горло сыты риторикой, в которой, пожалуй, слишком часто звучало слово "война". Война с бедностью, война с нищетой, война со спадом, война с голодом. Но есть одна область, где это слово уместно, — это война с преступностью" ⁵⁷. Растоптав одной фразой надежды неимущих американцев на решение правительством проблем нищеты и голода, Никсон обещал расправиться с преступностью в стране.

Задача сама по себе благородная, если бы президент действительно имел в виду искоренение организованной преступности, пресечение деятельности мафии, держащей под своим контролем многих политиков и ворочающей многомиллионными средствами, борьбу с подпольным бизнесом разврата, миром рэкета. Но ни о чем подобном Никсон не помышлял. Напротив, в том же 1970 г. сенатор-демократ Дж. Тайдингс прямо заявил: "В настоящее время действия федерального правительства по борьбе с организованной преступностью лишены руководства, адекватной организационной структуры или постоянного фундамента, на который могли бы опереться долговременные и концентрированные усилия" ⁵⁸. Карающую десницу американского правосудия правительство намеревалось обрушить не на мафию, а на представителей негритянских, студенческих и других демократических организаций, а также на всякого рода "либералов", якобы мешавших принятию решительных мер по устранению "беспорядков" и "бунтов", как в кругах республиканцев принято было называть массовые движения общественного протеста. Спекулируя на растущем страхе обывателя перед угрожающими масштабами преступности, наркомании и насилия, республиканское руководство старалось изобразить это делом рук "радикальных смутьянов", не желающих признавать "ценности" американского буржуазного общества.

Демократические движения протеста в США в конце 60-х — начале 70-х годов достигли своего апогея. Их центр все больше перемещался в университетские городки, студенты все активнее выступали против продолжения позорной агрессии в Индокитае и произвола властей. Часты были столкновения в негритянских кварталах, где полиция репрессивными методами усмиряла всех протестующих против расизма. "По мере того как вьетнамская война затягивалась, а расовое напряжение сохранялось, конец 60-х — начало 70-х годов становились периодом почти непрекращающегося протеста в Америке, — замечал публицист Дж. Лукас. — Беспорядки в кампусах, усиливавшиеся на протяжении десятилетия, достигли пика в 1969–1970 гг., когда произошло около 1800 демонстраций, многие из которых сопровождались взрывами бомб и другими проявлениями насилия"⁵⁹. Для выяснения причин студенческих волнений и определения путей их прекращения была создана специальная президентская комиссия во главе с бывшим губернатором Пенсильвании Скрэнтоном, в 1970 г. опубликовавшая свой доклад. В нем, в частности, говорилось: "Действия и бездействие правительства на всех уровнях внесли свой вклад в студенческие беспорядки. Их помогли раздуть слова некоторых политических лидеров. Официальные лица, ответственные за поддержание порядка, слишком часто реагировали неправильно или слишком рьяно. В некоторых случаях их действия выливались в бесконтрольное насилие.

Страна слишком медленно решает проблемы прекращения войны и расовую, что углубляет раскол в американском обществе и ведет к нарастанию студенческого протеста и беспорядков". На основании этих достаточно взвешенных выводов комиссия давала Никсону рекомендации: "Мы советуем президенту, чтобы он убедил официальных лиц и протестующих, что конфронтационная и оскорбительная риторика опасна… Ничто не сравнится по своей важности с прекращением войны в Индокитае… Мы призываем президента возобновить усилия по достижению полной социальной справедливости, учитывая растущие обвинения в усилении репрессий. Мы рекомендуем ему предпринять шаги, призванные доказать, что слова и дела администрации не соответствуют этим обвинениям"⁶⁰. Однако этот доклад, в котором каждое слово дышит заботой о стабилизации устоев капиталистического строя, по существу был проигнорирован администрацией. Республиканское правительство взяло курс не на искоренение подмеченных комиссией, пусть даже самых поверхностных, причин студенческих волнений, а на чисто полицейские меры. Как писал И. А. Геевский, "правительство в еще больших масштабах, чем предыдущее, использует военно-полицейские силы для подавления массовых выступлений протеста и наказания его участников. Развернута целенаправленная кампания судебных преследований руководителей и активистов демократических движений, с тем чтобы обезглавить массовые организации и запугать их участников" ⁶¹. Риторические выпады самого президента, его ближайшего окружения против "смутьянов" и "подрывных элементов" не прекращались. Полицейские расправы над участниками демократических движений нередко приводили к кровопролитию, гибели ни в чем не повинных людей.

Администрация была не одинокой в своей "войне" с массовыми выступлениями протеста. Ее усилия поддержали многие республиканские деятели на местах. Особенно прославился своей бесцеремонностью и жестокостью в расправах со студентами губернатор Калифорнии Рональд Рейган. Перед "сочувствующими" аудиториями он позволял себе призывы к организации "кровавой бани" для участников студенческих волнений. И действия его вполне отвечали этой установке. "Губернатор смог, по крайней мере в Калифорнии, добиться фактического объявления состояния войны против демонстрантов, — писал либеральный публицист У. Тэрнер. — В соответствии с его планами чрезвычайного положения демонстрация в народном парке Беркли (здесь находится крупнейшее отделение Калифорнийского университета. — В. Н.) в мае 1969 г. была встречена действиями, похожими на военные акции во Вьетнаме. Когда полиция загородила путь маршу, в нее полетели камни, что стало удобным поводом для репрессий. Тактическое подразделение, состоявшее из помощников шерифов, неистовствовало на улицах Беркли, убив одного человека, ослепив другого и ранив сотни прохожих" ⁶². В мае 1970 г. всю страну потрясли известия о бессмысленных убийствах студентов в университетах Кент и Джексона, после чего в знак протеста прекратили работу 440 колледжей и университетов.

"Крикливо призывая наводнить города полицией, послать больше агентов ФБР в университетские городки, вооружаться для достижения глобального военного превосходства, продолжая войну в Юго-Восточной Азии и войну против молодежи, мы вплотную подходим к упреждающему применению насилия как инструмента национальной политики" ⁶³, — выражал тревогу многих: трезвомыслящих представителей либеральной интеллигенции У. Тэрнер. Но эта озабоченность вызывала лишь неприкрытое раздражение у республиканских лидеров, которые разворачивали настоящую травлю либеральной профессуры. "В стране возобладали настроения национального мазохизма, созданные безответственной группой наглых снобов, которые называют себя интеллектуалами, — обрушивался на думающих о судьбах страны людей Агню. — Среди нас есть бойкие, активные элементы, которые заявляют, что наши ценности ложны, и я называю их наглыми… Ни один настоящий интеллектуал, ни один действительно образованный человек не может так презирать наши демократические институты" ⁶⁴.

Трудно найти пример большего лицемерия в американской политике, чем кампания в защиту "закона и порядка" в годы президентства Никсона. Топя в крови демократические движения и преследуя их участников, правительство закрывало глаза не только на организованную преступность, но и на многочисленные факты злоупотреблений и преступлений, творимых в самой администрации и в различных правительственных органах. Прикрываясь ширмой "привилегии исполнительной власти", тайные противозаконные операции проводили ЦРУ и ФБР, люди из окружения президента. Да и сам Никсон вскоре столкнулся с перспективой сесть на скамью подсудимых. Но в начале 70-х годов лозунг "закон и порядок" был важнейшей козырной картой в республиканской политической колоде, под этим лозунгом, в частности, "великая старая партия" рассчитывала одержать решительную победу на промежуточных выборах в 1970 г.

Однако выборы обернулись достаточно серьезным провалом администрации. Республиканцы не только не добились создания "нового большинства", но и не преуспели в изменении в свою пользу баланса сил в конгрессе. Они получили два дополнительных места в сенате, но потеряли девять в палате представителей. Катастрофически для партии закончились выборы губернаторов. В 11 штатах республиканцы были отстранены от руководства, и партия контролировала теперь исполнительную власть в 21 штате. Но Никсон был удовлетворен исходом выборов, и в первую очередь тем, что "некоторые крайние либералы были среди тех сенаторов, которым избиратели отказали в доверии" ⁶⁵.

Президент имел в виду в первую очередь поражение своего главного критика в рядах республиканской партии сенатора из Нью-Йорка Ч. Гуделла, который уступил пользовавшемуся поддержкой администрации ультраправому кандидату Дж. Бакли. Гуделл был одним из тех немногих республиканских либералов, кто позволял себе выражать прямое несогласие с внутриполитическим курсом правительства. "Я видел, что администрация Никсона делала много вещей, вызывавших у меня тревогу… пренебрегала основными правами человека в стране, осуществляла южную стратегию, назначения в Верховный суд (куда Никсон не без труда сумел провести отъявленных консерваторов. — В. Н.), стремилась не реорганизовать программы помощи обездоленным и голодным, а отменить их" ⁶⁶, — скажет Гуделл.

Однако в целом в период первой администрации Никсона его социально-экономическая программа пользовалась достаточно стабильной, хотя и не безоговорочной поддержкой всех фракций его партии. Большинство республиканцев расценивали "новую экономическую политику" как меру временную, полезную в чрезвычайной экономической обстановке и даже помогающую проводить наступление на права профсоюзов и рабочего класса. Одобрения заслужил реакционный политический курс администрации в отношении массовых движений протеста. В расовом вопросе республиканская партия поддерживала акции президента по насаждению "черного капитализма" и приостановку в десегрегации. Лидеры партии находили немало точек соприкосновения и когда речь заходила о претворении в жизнь разработанных "великой старой партией" в прежние годы планов "перераспределения доходов" в форме "нового федерализма", а также идей "негативного подоходного налога", лежавших в основе проектов реформы вспомоществования. Даже Рокфеллер, выражая свое отношение к "Плану помощи семьям" и "новому федерализму", говорил, что президент продемонстрировал "озабоченность реализацией основных человеческих ценностей, глубокое понимание федеральной системы управления, веру в наши способности как нации осуществлять радикальные перемены в нашей системе, которые необходимы для удовлетворения человеческих потребностей в быстро меняющиеся времена"⁶⁷. Безусловно, что подобная позиция Рокфеллера, усиленно игравшего в тот период роль лояльного "своему" правительству республиканца, помогала удерживать либералов, коллег по партии, в кильватере правительственной политики.

Взаимоотношения Никсона с ультраконсервативными республиканцами складывались, пожалуй, даже менее гладко, чем с либералами. "Он выступил с предложениями, которые традиционно отвергались республиканцами. Он отмежевал настоящих консерваторов от прагматиков"68, — объяснял рост оппозиции Никсону справа один из признанных лидеров современных ультраконсерваторов П. Уэйрич. Правые проявляли, как уже отмечалось, растущее недовольство по поводу правительственных мер в области социального обеспечения и образования, особенно "Плана помощи семьям". "Постепенно конфликт достиг таких масштабов, что президенту Никсону пришлось принести в жертву своего давнего друга, министра здравоохранения, образования и социального обеспечения Р. Финча, который навлек на себя гнев правых. В вашингтонских политических кругах в это время ходили упорные слухи о том, что удаление Финча из состава кабинета было одним из условий соглашения между Р. Никсоном и Р. Рейганом, согласно которому губернатор Калифорнии обещал не выставлять своей кандидатуры на пост президента в 1972 г." ⁶⁹

Но в целом расхождения в республиканской партии по внутриполитическим проблемам в первые четыре года правления Никсона не были глубокими и не грозили ей расколом. Более серьезные разногласия вызывала внешняя политика Никсона, где попытки выйти из плена политических стереотипов "холодной войны", реалистического подхода сочетались с продолжением гонки вооружений и агрессивной войны в Юго-Восточной Азии.

Конец 60-х — начало 70-х годов были переломным периодом во внешней политике Соединенных Штатов, переходом от эры конфронтации к эре переговоров. "Переход от "холодной войны", от взрывоопасной конфронтации двух миров к разрядке напряженности был связан прежде всего с изменениями в соотношении сил на мировой арене, — отмечалось в Отчетном докладе ЦК КПСС XXV съезду партии. — Но потребовались большие усилия, чтобы люди — и особенно те, кто руководит политикой государств, — стали привыкать к мысли, что естественным делом является не балансирование на грани войны, а переговоры по спорным вопросам, не конфронтация, а мирное сотрудничество" ⁷⁰. Этот поворот был в решающей степени обусловлен укреплением экономического и оборонного могущества СССР и всего социалистического содружества, их активной и целеустремленной внешней политикой, которая отвечает коренным интересам народов не только социалистических стран, но и всего человечества и потому пользуется широкой поддержкой прогрессивных сил.

В то же время накапливавшиеся в течение послевоенных десятилетий просчеты и провалы силовой империалистической политики США к концу 60-х годов стали настолько очевидными, что господствующие круги страны уже не могли их игнорировать. Явный крах потерпели послевоенные планы "сдерживания", а тем более "отбрасывания коммунизма", экономического изматывания и международной изоляции СССР, развала социалистического содружества, установления американского мирового господства. Основополагающие ценности антикоммунизма, "балансирования на грани войны", политики "с позиции силы" были в значительной степени дискредитированы.

Большое значение имело растущее понимание республиканской администрацией того, что в военной области между Советским Союзом и США установилось состояние паритета, при котором наша страна располагает примерно равными с Соединенными Штатами ракетно-ядерными силами стратегического назначения и готова ответить сокрушительным ударом в случае развязывания войны против нее.

Обладание ядерным оружием не предотвратило серьезных провалов США на международной арене. Попытки использовать его как средство политического шантажа или давления не дали желаемых результатов в отношениях ни с социалистическими государствами, ни с развивающимися странами, ни с основными западными союзниками. Отражая широкое, разочарование в ядерной оружии как внешнеполитическом инструменте, помощник президента Никсона по национальной безопасности, а затем государственный секретарь Генри Киссинджер в своей книге "Американская внешняя политика" вынужден был признать, что на современном этапе ядерная мощь не может быть прямо трансформирована в политические дивиденды для американских интересов ⁷¹.

Еще до своего вступления на пост президента Никсон поручил Киссинджеру исследовать состояние и перспективы в соотношении стратегических сил СССР и США. Основные оценки недвусмысленно показали, что никакие стратегические программы не могут предоставить США такое превосходство, какое они имели даже в начале 60-х годов. Поэтому правительство Никсона вынуждено было отказаться от идеи достижения "безоговорочного превосходства". "Классическая концепция баланса сил включала в себя постоянные маневры для достижения ограниченных преимуществ над другими. В ядерный век это и нереалистично и опасно. Это нереалистично потому, что когда обе стороны обладают такой огромной мощью, небольшие добавления не могут быть переведены в осязаемое превосходство или даже в употреби-мую политическую силу. И это опасно потому, что попытки добиться тактических преимуществ могут привести к конфронтации, которая может обернуться катастрофой" ⁷², — подчеркивал президент.

В пользу реалистического пересмотра многих постулатов американской внешней политики действовали и факторы изменения в соотношении сил между Соединенными Штатами и их главными капиталистическими, конкурентами — западноевропейскими странами и Японией — в экономической сфере, что приводило к дальнейшему ослаблению позиций США на международной арене. В дипломатической области эти государства, оставаясь в рамках военно-политических блоков империализма, стали все чаще проводить во многих международных вопросах курс, не зависимый от Вашингтона, Западноевропейские партнеры — соперники США неоднократно стремились отмежеваться от их позиции в периоды международных кризисов, все более решительно выступали за нормализацию отношений на Европейском континенте между странами, принадлежащими к различным общественно-политическим системам.

После краха колониальной системы, несмотря на активнейшее противодействие Соединенных Штатов, значительная часть развивающихся стран встала на путь независимой внешней политики, неприсоединения, самостоятельного социально-экономического развития и в ряде случаев — по некапиталистическому пути.

Кроме того, США, взяв на себя роль "мирового полицейского", считающего своим долгом предпринимать постоянные усилия, чтобы противодействовать мировому революционному процессу, поддерживать военное превосходство над СССР, явно "перенапрягли" при этом свою собственную экономику. "Поражение милитаризма в политике привело к потерям и для милитаристов в экономике, сложившийся баланс интересов в правящем классе был направлен против роста военных расходов, за высвобождение средств для гражданских отраслей"⁷³, — отмечали советские исследователи. Министр обороны в администрации Джонсона Кларк Клиффорд, обосновывая бюджетные приоритеты Пентагона, говорил незадолго до отставки правительства демократов: "При выработке наших рекомендаций президенту по поводу программ на 1970–1974 фин. гг. и бюджета на 1970 фин. г. мы в первую очередь имели в виду чрезвычайно сложную финансовую ситуацию, с которой нация сталкивается как внутри страны, так и за рубежом" ⁷⁴.

Серьезнейшим катализатором изменений в американском внешнеполитическом курсе стали провалы военщины США в Индокитае. Многострадальная земля Вьетнама была превращена в полигон для испытания не только новейшей боевой техники, но и новых методов политики. Во Вьетнаме прошли проверку и обнаружили свое банкротство и доктрина "локальной" войны, и "открытия" в области противоповстанческой деятельности, и пресловутая концепция "эскалации", и попытки вести игру на разногласиях в социалистическом лагере. В результате в глазах правящих кругов США происходила известная девальвация военно-силовых подходов к решению международных конфликтов — разочарование в возможностях обеспечения американских внешнеполитических интересов чисто военными методами. Конечно, Соединенным Штатам и прежде доводилось совершать военные авантюры, которые заканчивались провалом. "Но по меньшей мере в одном отношении значение неудач, которые постигли американский империализм во Вьетнаме, выходит за рамки всего, с чем ему приходилось сталкиваться раньше: на сей раз выяснилась несостоятельность не только планов очередной "локальной" авантюры, но и всей "глобальной" политической стратегии Вашингтона.

Основой этой стратегии всегда была ставка на военную силу. Война во Вьетнаме показала, что одна военная мощь уже не может принести США победу не только в борьбе против "главного" противника, но и на периферии, в борьбе против такого противника, которого по всем традиционным канонам военного искусства можно было бы оценить как намного уступающего Соединенным Штатам. Выяснилось, что даже огромная военная мощь, созданная США, имеет свои пределы, причем пределы эти являются более узкими, чем того требуют политические планы Вашингтона"⁷⁵, — писал академик Г. А. Арбатов.

Агрессия в Юго-Восточной Азии стала одной из важнейших причин роста оппозиции правительственному курсу, все более глубокого раскола в самом американском обществе. Война размывала внутренние устои, которые уже не удавалось цементировать с помощью ура-патриотизма. Миллионам граждан становилось очевидно, что обострение хронических социальных и экономических антагонизмов, таких как расовые конфликты, рост преступности, безработица, инфляция и другие, в немалой степени было порождено интервенционистским внешнеполитическим курсом. "Впервые не только узким прослойкам, скажем, мелких бизнесменов, фермеров, провинциальных политиков, но и более широким общественным кругам, включающим университетскую интеллигенцию, студенчество и даже определенную часть крупной буржуазии, внешняя политика стала казаться слишком дорогой, неэффективной, лишенной здравого смысла"⁷⁶. Усилилось недовольство либеральных политиков сокращением необходимых для поддержания внутренней стабильности социальных программ, которые нередко приносились в жертву машине агрессии. Представители крупного бизнеса начали проявлять беспокойство перенапряжением экономики, ростом инфляции и бюджетного дефицита в результате эскалации военных расходов, подъемом антивоенного движения в стране, а также высказывать озабоченность в связи с критикой американской политики во Вьетнаме ведущими деятелями иностранных, в том числе союзных США, государств. Сенатор Дж. Джавитс, выражая настроения либерального крыла республиканской партии и значительной части "восточного истэблишмента", говорил: "Разве наша страна может выиграть во Вьетнаме что-нибудь такое, что стоило бы разрушения и раскола — экономического, социального, морального, — в которые эта война ввергает нашу нацию? Приведу лишь несколько примеров. Вьетнамская война ослабила международное доверие к доллару настолько, что наше финансовое положение в мире находится в серьезной опасности. Она настолько подорвала стимулы к труду американских рабочих, что наше промышленное и технологическое превосходство — наша величайшая сила — под угрозой. Она вызвала такой ужас американской молодежи, что значительная ее часть потеряла веру в эффективность, порядочность и гуманизм нашей системы, в ее культуру, в возможность нам доверять. Она привела к такому напряжению наших ресурсов, что результатом явилась инфляция и опасная эрозия доверия к нашей экономике из-за серьезной безработицы" ⁷⁷.

В Соединенных Штатах в условиях набиравшего силу "вьетнамского синдрома" все более широко распространялись антиинтервенционистские настроения, Пентагон и военно-промышленные круги становились объектом острой критики не только со стороны левых группировок, но и значительной части членов конгресса, буржуазных средств массовой информации. Как признавал сам Никсон, "некоторые американцы, похоже, желают возвращения к основной философии 30-х годов и сопротивляются вмешательству США в мировые дела. Консенсус, который поддерживал нашу национальную приверженность американскому военному могуществу в послевоенные годы, больше не существует" ⁷⁸. В этот период, как никогда после второй мировой войны, оказался подорванным престиж наиболее реакционных, экспансионистских сил в стране.

К концу 60-х годов многие влиятельные деятели в республиканской партии стали все больше утверждаться во мнении, что надежды с помощью агрессивной политики укрепить свои международные позиции и одновременно ослабить влияние СССР, других социалистических стран, сил социального прогресса в мире оказались несостоятельными. Правительство Никсона вынуждено было считаться с реальной ситуацией внутри страны и за рубежом и занялось поисками новой внешнеполитической стратегии, отвечавшей изменившимся возможностям американского капитализма. Однако следует учитывать, как подчеркивал Анат. А. Громыко, что "при этом оно не отказывалось от многих старых политических целей и к тому же все время находилось под давлением ультрареакционных сил, не одобряющих какой бы то ни было положительный сдвиг в американской внешней политике в сторону реализма" ⁷⁹.

На съезде республиканской партии 1968 г. Никсон заявил в своей речи по поводу его выдвижения на пост президента: "После эры конфронтации пришло время для эры переговоров". Однако он тут же дал понять, что главным элементом его политики, направленной на обеспечение международных позиций Соединенных Штатов, станет опора на силу, прежде всего военную: "Поскольку мы вступаем в период переговоров, мы восстановим силу Америки настолько, чтобы всегда вести переговоры с позиции силы и никогда с позиции слабости" ⁸⁰. Эту же мысль Никсон подтвердил и в своем инагурационном выступлении.

Никсон определил три столпа, на которых республиканское руководство собиралось строить свою военнополитическую стратегию, — партнерство (в рамках руководимых США военных блоков), сила и переговоры. Включение переговоров с "потенциальным противником" в число равноправных элементов стратегии наряду с традиционными ее компонентами — силой и партнерством — явилось новым обстоятельством, свидетельствовавшим о повороте в какой-то мере к реализму во внешней политике США. Генеральной целью военно-политической стратегии объявлялось уже не приобретение абсолютно доминирующих позиций в мире, а сохранение "динамичного статус-кво" путем поддержания "равновесия сил". Однако это не означало, что администрация Никсона собиралась сдать в архив теорию и практику американской силы, она задавалась целью перестройки внешней политики на прежних военно-силовых основах, но более приспособленных к новым мировым реальностям. При этом правительство ставило перед собой, как отмечал советский историк Ю. М. Мельников, задачи "некоторого "видимого" отступления США при сохранении их "невидимого" присутствия, влияния и силы (так называемая политика низкого профиля), поддержания на достаточно высоком уровне и, более того, по возможности дальнейшего наращивания военного потенциала и силы США при более осторожном, выборочном отношении к вопросу об ее прямом применении… использования в более широких масштабах военного потенциала и силы союзников США и "невоенных" элементов их собственной силы для достижения своих внешнеполитических целей, игры на балансе сил между "другими мировыми центрами силы". — СССР, КНР, Западная Европа, Япония — при проведении дипломатических переговоров… заключения соглашений для обеспечения военно-стратегических, экономических и политических интересов США с другими государствами, для предотвращения вовлечения Америки в местные конфликты" ⁸¹.

Признавая факт стратегического паритета между СССР и США и набрасывая покров туманности на основные принципы американского военного строительства, администрация Никсона взамен концепции "превосходства" выдвинула концепцию "достаточности". Уже на одной из своих первых пресс-конференций президент заявил: "Мне кажется, достаточность была бы лучшим термином, нежели превосходство и паритет" ⁸². Позднее он прямо скажет: "Доктрина достаточности представляет собой открытое признание изменившихся обстоятельств, которые мы застали в сфере стратегических сил. Соединенные Штаты и Советский Союз достигли сейчас такого рубежа, где небольшие военные преимущества в стратегических силах имеют малое военное значение"⁸³. Такое публичное признание примерного военного равновесия между СССР и США явилось одной из важнейших перемен в сфере формирования американского внешнеполитического курса.

Основным политическим документом, определившим контуры новой военно-политической стратегии республиканской администрации, явилась "доктрина Никсона", или "гуамская доктрина". (Во время поездки по странам Азии в июле 1969 г. Никсон использовал посадку самолета для дозаправки на острове Гуам для часовой пресс-конференции, в ходе которой и была обнародована эта доктрина.) Объясняя ее суть конгрессу США, Никсон говорил: "Ее центральный тезис заключается в том, что Соединенные Штаты будут участвовать в защите и способствовать развитию своих союзников и друзей, но что Америка не может и не будет замышлять все планы, разрабатывать все программы, принимать все решения и брать на себя во всем объеме оборону всех свободных стран мира. Мы будем оказывать помощь в тех случаях, когда в этом есть реальная необходимость и когда это будет отвечать нашим интересам"⁸⁴. Президент давал понять своим союзникам, что обязательства США по военным договорам отныне будут выполняться не автоматически, а в зависимости от обстоятельств и заинтересованности в этом самих Соединенных Штатов. Тем самым республиканская администрация обеспечивала себе большую свободу маневра. Обещание президента, выраженное в "гуамской доктрине", не вовлекаться больше в ситуации, подобные вьетнамской, не только было призвано успокоить общественное мнение, но и отражало известное осознание в высших республиканских эшелонах опасности дальнейших военных авантюр. При этом в развитие "доктрины Никсона" правительство осуществляло ряд шагов к распределению "бремени" ответственности за сохранение устоев капитализма между США и их союзниками. "Правительство Никсона стремилось снять с США основное бремя и свести в будущем к минимуму их непосредственное участие, особенно сухопутными войсками, во "внутренних" и "локальных" конфликтах, в войнах против революционных, освободительных сил, прогрессивных режимов. Оно ставило целью проведение в новых условиях излюбленной политики империалистов — воевать и загребать жар чужими руками"⁸⁵, — удачно охарактеризовал суть "доктрины Никсона" Ю. М. Мельников.

Для реализации этой доктрины была разработана и в 1971 г. обнародована министром обороны М. Лэйрдом новая военно-политическая стратегия "реалистического сдерживания". В соответствии с ней правительство Никсона потребовало от своих союзников опоры не на сухопутные войска США, а на их собственные военные силы. И это относилось не только к партнерам Соединенных Штатов в Азии, где в рамках программ "вьетнамизации", "кореизации" и т. д. стала осуществляться замена американских вооруженных сил местными, но и к союзникам по блоку НАТО. "Мы не собираемся оставаться мировым жандармом, — пояснял Лэйрд. — Многие из наших союзников уже достаточно преуспевают, другие приближаются к этому состоянию. Поэтому будет реалистично и более эффективно, если наши союзники и друзья более полно разделят бремя по защите мира и свободы. Мы стремимся к созданию такой структуры мира, в которой свободные нации (капиталистические страны. — В. Я.) поддерживают друг друга против общей угрозы в соответствии с их силой и ресурсами, при этом каждая из них несет основную ответственность за собственную оборону" ⁸⁶. Свою же миссию США стали рассматривать прежде всего в улучшении качества основного ядра вооруженных сил — ракетно-ядерного оружия стратегического назначения — при одновременном совершенствовании обычных вооружений. "Наши стратегические силы останутся краеугольным камнем сдерживания ядерного нападения и должны быть достаточны для выполнения этой роли, — говорил министр обороны. — Обеспечивая адекватное сдерживание на уровне стратегического и тактического ядерного оружия, нам и нашим союзникам необходимо также поддерживать сильные обычные вооружения"⁸⁷.

Согласно новой стратегии правительство Никсона объявило, что в военном строительстве будет ориентироваться на обеспечение способности США вести не две с половиной, как прежде (большие войны в Европе и в Азии и малую войну в любом регионе земного шара), а полторы войны. При этом не делалось секрета, что речь шла об отказе Соединенных Штатов вести "большую азиатскую войну", т. е. против Китая. "И хотя на деле США никогда не имели способности к ведению "двух с половиной войн" (даже "половинная", с точки зрения Вашингтона, война во Вьетнаме потребовала использования значительной части вооруженных сил США), это декларированное изменение доктринальных установок явилось недвусмысленным сигналом Вашингтона о намерении существенно уменьшить военную угрозу Китаю со стороны США, — подчеркивал Г. А. Трофименко. — Этот шаг Вашингтона, безусловно, подтолкнул КНР на улучшение отношений с Соединенными Штатами"⁸⁸.

В этой связи перед вооруженными силами США ставились более узкие боевые задачи, изменялся критерий численности и районы дислокации американских соединений. В 1969 г. началась частичная эвакуация гарнизонов из-за границы. Наибольшая часть сокращений пришлась на районы Юго-Восточной и Северо-Восточной Азии. Снижалась (с 76 % в 1968 г. до 58 % в 1975 г.) доля военного бюджета страны в общих военных расходах НАТО. С учетом огромной инфляции, т. е. в реальном исчислении, военные расходы США в 1969–1976 гг. сократились на 35 %, хотя размер ассигнований на военные нужды постоянно повышался в текущих ценах. Эти изменения, которые дали пищу для развертывания ультраправыми кругами кампании об "отставании" США от СССР, на деле не были столь уже разительными. Они в первую очередь коснулись сил, не предназначенных для использования против Советского Союза. Кроме того, военные расходы сокращались по сравнению с уровнем 60-х годов, когда при администрациях Кеннеди и Джонсона был предпринят беспрецедентный рывок в гонке вооружений, и периодом агрессии в Индокитае. "Наконец, нельзя сбрасывать со счетов, что сокращение военной мощи в количественном отношении Пентагон стремился компенсировать качественным путем, то есть посредством реорганизации военной машины, внедрения более совершенных образцов оружия и техники, повышения огневой мощи и мобильности войск"⁸⁹, — замечал советский историк А. Г. Арбатов.

В 1969–1970 гг. республиканская администрация проявляла еще явную осторожность в процессе улучшения отношений с Советским Союзом, был достигнут самый незначительный успех в плане вовлечения в двусторонний диалог крупных спорных вопросов. Ведущая причина отсутствия на первых порах президентства Никсона прогресса в отношениях между двумя странами заключалась прежде всего в продолжении агрессивного внешнеполитического курса Вашингтона, который не только не прекращал военных действий во Вьетнаме, но, напротив, расширял зону военных операций в Индокитае.

Обещания закончить войну во Вьетнаме были одной из важных причин, по которой американцы в 1968 г. отдавали свои голоса за Никсона. Но обещания эти никогда не были конкретными, Никсон не оговаривал ни сроков, ни путей прекращения военных действий. "Он не расшифровывал содержания своей политической программы главным образом потому, что у него ее не было, — иронизировал по поводу выступлений Никсона в избирательной кампании по вьетнамской проблеме популярный в США политический публицист Д. Хэлберстам. — Он удовлетворялся тем, что говорил различным аудиториям, будто у него есть план прекращения войны, даже трогал свой нагрудный карман, как будто план был у него именно там, в пиджаке, намекая, что его оглашение может нарушить секретность. Но правда заключалась в том, что никакого плана он не имел" ⁹⁰. Хэлберстам заблуждался, на самом деле план существовал, и об этом поведал в своих мемуарах помощник президента по внешнеполитическим вопросам Боб Холдеман. Он сообщил, что Никсон в соответствии с этим планом откровенно угрожал правительству ДРВ и ее союзникам, что пойдет на такую эскалацию войны, которая будет включать использование ядерного оружия⁹¹. Но устрашения, раздававшиеся из Белого дома, массированные бомбардировки, напалм, карательные экспедиции не сломили стойкости вьетнамских патриотов. Советский Союз, другие социалистические страны и все прогрессивные силы мира оказывали вьетнамскому народу огромную материальную и моральную помощь.

Упорная приверженность республиканского правительства старым методам империалистической политики в Индокитае на долгое время обрекла на неудачу все попытки сдвинуть с мертвой точки Парижские мирные переговоры между представителями США и ДРВ. Один из руководителей американской делегации на переговорах опытнейший дипломат А. Гарриман говорил в июне 1969 г.: "Нам удалось добиться того, что он (Никсон) публично называл поездом мира, стоящим на рельсах под полными парами. 18 января мы пришли к соглашению по всем процедурным вопросам, но в течение пяти месяцев после этого президент Никсон так ничего и не сделал. Пар вышел. Вся ситуация осложнилась"92.

В течение первых месяцев после вступления Никсона в Белый дом многие политики — сторонники скорейшего вывода американских войск из Вьетнама — воздерживались от критики президента, надеясь, что тот начнет реализацию своих предвыборных обещаний. Когда в апреле 1969 г. либеральные конгрессмены-республиканцы П. Макклоски из Калифорнии и Д. Ригль из Мичигана испросили аудиенцию у Киссинджера и поинтересовались, собирается ли администрация выполнить предвыборные заверения, последовал ответ: "Будьте терпеливы. Дайте нам еще 60 или 90 дней. Пожалуйста, пока молчите"⁹³. Но на деле, прикрываясь словами о приверженности идее прекращения войны путем переговоров, правительство осуществляло одну за другой самые жестокие военные акции, рассчитанные на навязывание народам Индокитая силой американских условий.

К лету в Соединенных Штатах возобновились протесты против продолжения войны. Либеральные, круги в политическом истэблишменте, средствах массовой информации все более решительно обвиняли Никсона в фактическом следовании политике эскалации его предшественника Линдона Джонсона, в поддержке прогнившей антинародной клики в Сайгоне, в нежелании добиваться мирного урегулирования. Серьезное беспокойство либералов, в том числе и в республиканской партии, вызвал новый всплеск массовых движений протеста в самих США против вьетнамской агрессии и растущее обособление участников антивоенного движения от правящей элиты. "На той стадии положение вещей почти полностью вышло из-под контроля истэблишмента… — вспоминал сенатор Гуделл об антивоенном движении в 1969 г. — Любой человек на выборной должности был частью истэблишмента и потому врагом (для движения. — В. Н.). Только после тяжелых переговоров антивоенные группы все-таки разрешили (леволиберальному сенатору-демократу) Джорджу Макговерну и мне участвовать в марше по Пенсильвания-авеню"⁹⁴. Американские потери во Вьетнаме стремительно нарастали. Из 55 тыс. военнослужащих США, погибших в ходе вьетнамской авантюры, 10 тыс. сложили свои головы в 1969 г.

В июне Никсон счел необходимым дать отповедь своим "безответственным критикам" в конгрессе⁹⁵. Президента поддержали "ястребы" в рядах республиканцев. Ультраконсервативный сенатор из Небраски К. Кэртис потребовал от своих коллег проявлять сдержанность в осуждении президента, чтобы дать ему шанс успешно закончить Парижские переговоры. Но многие республиканские лидеры не вняли этому призыву, прекрасно сознавая, что все разглагольствования о переговорах — чистый блеф.

С программой мирного завершения вьетнамской агрессии выступил сенатор Джавите. В октябре 1969 г. законопроект с требованием вывода всех американских войск из Вьетнама до 1 декабря 1970 г. внес Ч. Гуделл. "Я был убежден, что план Никсона был именно таким, каким он оказался на самом деле: оставаться там, сократить призыв в армию в самих США и разбомбить их к черту, используя все возможные виды оружия; сократить американские потери, но значительно увеличить там число жертв среди ни в чем не повинного гражданского населения"⁹⁶, — объяснял он причины своей оппозиции Никсону по вопросу о войне в Индокитае. Против предложения Гуделла решительно выступил Лэйрд, заявив, что его принятие будет означать "капитуляцию Соединенных Штатов". Во многом благодаря стараниям лидера республиканцев в сенате X. Скотта законопроект Гуделла был провален. Опасаясь возможного расширения географии военных действий в Юго-Восточной Азии, либеральные сенаторы Дж. Купер (республиканец от Кентукки) и Ф. Черч (демократ от Айдахо) предложили законопроект о запрещении выделения средств на возможное использование американских сухопутных сил против Лаоса и Таиланда. Поправка Купера — Черча к закону об ассигнованиях министерству обороны была принята конгрессом подавляющим большинством голосов, но она не помешала США перенести военные действия на территорию соседних с Вьетнамом государств.

29 апреля 1970 г. по приказу Никсона американские и южновьетнамские войска вступили в Камбоджу.

Военные действия против Камбоджи по существу начались еще за год до этого, хотя в США мало кто знал об этом. Лишь в 1973 г. правительство официально признало, что систематические бомбардировки ее территории начались 18 марта 1969 г. Эта военная операция планировалась и осуществлялась в глубокой тайне от американского народа и даже конгресса. Для того чтобы правда о масштабах американских варварских бомбардировок никогда не стала достоянием гласности, администрация Никсона потребовала от всех лиц, принимавших в них участие, — от пилотов до командования ВВС — фальсифицировать даже официальные отчеты о боевых вылетах в Камбоджу. Но и в таком виде они доходили лишь до самого узкого круга официальной верхушки Пентагона и до самого президента. "Для сохранения военной и дипломатической секретности, чего требовали высшие гражданские власти страны, был создан специальный канал, по которому информация после бомбовых ударов поступала только тем, кому она была абсолютно необходима по всей цепочке командования"⁹⁷, — свидетельствовал в 1973 г. на слушаниях в сенатском комитете по вооружениям начальник штаба американских ВВС Дж. Райан.

Решение о бомбардировках Камбоджи якобы для ликвидации "убежищ" национально-освободительных сил, "угрожающих" американским частям в Южном Вьетнаме, Никсон принял вопреки прямой оппозиции даже со стороны Лэйрда и государственного секретаря У. Роджерса. Бомбардировок требовали командование войск США в Юго-Восточной Азии и Объединенный комитет начальников штабов. В самом кабинете Никсона "суперястребы" получали полную поддержку и со стороны вице-президента Агню. "Мне было грустно наблюдать Никсона на заседаниях Совета национальной безопасности, сидящего за одним массивным столом для совещаний с голубями по обе стороны — Билом Роджерсом по правую руку и Мелом Лэйрдом — по левую, — напишет он в своих мемуарах. — Роджерс… и Лэйрд оба были способными и патриотичными американцами, но они полагали, что война уже проиграна и идеей фикс обоих было убраться из Вьетнама как можно скорее"⁹⁸. Но Никсон последовательно проводил линию "ястребов". Один из них, генерал Б. Палмер, выражая свой восторг по поводу решения президента перенести бомбардировки на территорию Камбоджи, сожалел лишь о том, что администрация не проявила достаточного вкуса и бомбовые удары под общим кодовым названием "меню" получали неблагозвучные наименования: "завтрак", "десерт", "закуска" и т. д." Воистину, американским ястребам в цинизме не откажешь.

Впервые информация о секретных бомбардировках Камбоджи была предана гласности корреспондентом "Нью-Йорк таймс" У. Бичером в мае 1969 г. Тогда она не вызвала какого-либо общественного резонанса: сведения Бичера были настолько чудовищными, что американцы отказались в них верить. Но Никсон и Киссинджер сразу отдали приказ директору ФБР Э. Гуверу установить подслушивающие устройства в телефонах четырех журналистов и 13 чиновников Пентагона, и госдепартамента, чтобы выявить источник "утечки" секретных данных. Киссинджер обещал "уничтожить этого, человека, кем бы он ни был"¹⁰⁰. Волна тотальной внутренней слежки, многие факты которой всплывут в ходе разбирательства "уотергейтского" скандала, набирала силу. Позднее сенатор Дж. Макговерн напишет: "Секретные, неконституционные бомбардировки этой страны" были явным основанием для импичмента Никсона. Это было более серьезным преступлением, чем Уотергейт… Сотни тысяч камбоджийцев были убиты. Воздушные бомбардировки, более интенсивные, чем рейды против Германии и Японии в период второй мировой войны, обрушивались на нищую сельскохозяйственную страну, где не было даже никакой — системы противовоздушной обороны"¹⁰¹.

Вторжение вооруженных сил США и сайгонских войск в Камбоджу в апреле 1970 г. было логическим развитием военно-силовой политики администрации республиканцев. США рассчитывали в первую очередь воспользоваться ситуацией, которая сложилась там после свержения принца Сианука, и быстро поставить под свой контроль эту стратегически важную страну в Юго-Восточной Азии. "Организаторы интервенции в Камбодже преследовали также цели, связанные непосредственно с осуществлением политики Соединенных Штатов во Вьетнаме, — отмечал В. В. Журкин. — В частности, она должна была послужить демонстрацией силы в этом районе мира, посредством чего предполагалось уравновесить начатое в 1969 г. сокращение численности войск в Индокитае. Вынесение фронта за пределы Южного Вьетнама призвано было обеспечить более благоприятные условия для осуществления в самом Южном Вьетнаме политики "вьетнамизации" и установить, насколько боеспособными стали в результате осуществления этой программы сайгонские вооруженные силы"^102. Но, несмотря на введение на территорию Камбоджи около 40 тыс. солдат, в том числе 16 тыс. американских, вторжение обернулось серьезной неудачей. Решительное предупреждение, сделанное Советским правительством, заявления других социалистических стран сочетались с активными протестами всех миролюбивых сил планеты. Героический отпор патриотов Камбоджи вскоре остановил продвижение войск интервентов, а в середине мая патриотические силы перешли в контрнаступление.

В самих Соединенных Штатах прокатилась волна многотысячных демонстраций протеста, центром которых стали университетские городки. Агрессия в Камбодже вызвала резкое осуждение ее либеральными силами в конгрессе. "Многие из нас восприняли вторжение в Камбоджу не только как серьезную военную и политическую ошибку, но и как плевок в лицо конгрессу, который неоднократно официально и неофициальна требовал, чтобы наши военные операции по крайней мере были ограничены Южным Вьетнамом"¹⁰³, — выражал свое негодование сенатор-демократ Т. Иглтон.

В сенате быстро родилась новая поправка Купера — Черча, которая предусматривала вывод всех американских войск из Камбоджи до 1 июля 1970 г. и дальнейшее невмешательство военными средствами в дела этой страны. Но на сей раз Никсон готов был пойти на все, чтобы не допустить ее принятия. Сотрудники Белого дома получили от президента недвусмысленные инструкции в отношении способов борьбы с критиками администрации в конгрессе: "Если мы вынули меч, его надо не опускать, а твердо держать в руке… Выпустите им все кишки. Никакой оборонительной позиции"¹⁰⁴. С помощью ультраконсервативных и многих консервативных республиканских сенаторов ими была организована кампания обструкции, затягивания дебатов по поправке Купера — Черча до окончания американских военных операций в Камбодже.

Под давлением явных военных провалов, широких протестов мировой и американской общественности правительство в конце июня было вынуждено вывести войска США из Камбоджи. Действия же сайгонских войск, поддерживаемых американской авиацией, продолжались. В ходе дебатов в конгрессе США по поправке Купера — Черча ее содержание во многом было выхолощено, и даже после ее принятия администрация сохранила себе свободу рук для продолжения бомбардировок Камбоджи. "Никсон и Киссинджер могли продолжать отдавать приказы о бомбардировках в Камбодже… не потому, что конгресс дал согласие на проведение такой-политики, а потому что конгресс не запретил этого"¹⁰⁵, — констатировал внешнеполитический эксперт П. Хейли.

Летом 1970 г. для "умиротворения" оппозиции внутри страны Никсон неожиданно объявил о своем желании отменить "тонкинскую резолюцию" 1964 г., дававшую администрации полномочия на ведение военных действий во Вьетнаме. Либералам поначалу даже показалось, что тем самым президент согласился немедленно вывести все войска из Индокитая. Но правительство вскоре дало понять, что это не так. Разъясняя позицию администрации, сенатор-республиканец из Канзаса Р. Доул заявил, что президент "не нуждается в резолюции, которая позволяла ему вести военные действия во Вьетнаме, поскольку эти действия сейчас сопровождаются постепенным выводом войск, и президент, в соответствии со своими конституционными полномочиями главнокомандующего, имеет полное право заботиться о безопасности этих войск" ¹⁰⁶. Иными словами, пребывание войск во Вьетнаме теперь оправдывалось необходимостью защиты выводимых оттуда частей.

Начав постепенно эвакуировать свои сухопутные силы из Индокитая, правительство Никсона перекладывало ответственность за продолжавшиеся боевые операции на плечи южновьетнамского режима в рамках программы "вьетнамизации". Но эта политика все больше демонстрировала свою несостоятельность. "Вьетнамизация не превратила Южный Вьетнам в могущественную в военном отношении силу, — замечали американские авторы. — Хотя американские корабли, самолеты, вертолеты, автоматы и миллионы долларов направлялись в Южный Вьетнам, пагубные последствия этого перевешивали позитивные. Южный Вьетнам стал полностью зависим от продолжения американской помощи для поддержания своей прожорливой армии на полях сражений… Американская помощь… обогатила пресловутый коррумпированный режим генерала Тхиеу" ¹⁰⁷. Явным провалом политики "вьетнамизации" явилась американо-сайгонская агрессия в Лаосе в феврале 1971 г. Как подчеркивал В. В. Журкин, "ей отводилась особенно большая роль в деле проверки боеспособности сайгонской армии, которая была переоснащена и переобучена в рамках программы "вьетнамизации"¹⁰⁸. Вторжение в Лаос осуществлялось силами сухопутных войск южновьетнамского режима при активной американской поддержке с воздуха. Но в течение месяца интервенты были сломлены, и к 24 марта их остатки выброшены из Лаоса.

Несмотря на растущий протест в Соединенных Штатах против продолжения войны, когда 60 против 26 % американцев в 1971 г. считали необходимым немедленно вывести американские войска и 58 против 29 % полагали, что война во Вьетнаме была неоправданной с моральной точки зрения, администрация не прекращала военные операции. Выдвигавшиеся Никсоном "мирные" инициативы были заведомо неприемлемы для патриотических сил Вьетнама. Широко разрекламированный в начале 1972 г. "мирный план из 8 пунктов" не предусматривал конкретной даты вывода американских войск, имел целью заставить южновьетнамский народ примириться с существованием проамериканского марионеточного режима в Сайгоне.

В мае 1972 г. президент отдал приказ об установлении полной военно-морской блокады Северного Вьетнама и начале новой серии бомбардировок его территории, в ходе которой за семь месяцев на землю ДРВ упало более 155 тыс. тонн бомб. "День за днем мы превращаемся в монстров, — писал осенью 1972 г. журнал "Нью-Йоркер". — По сотне причин, а на деле — безо всяких причин — мы взрываем нашими бомбами мужчин, женщин и детей"¹⁰⁹. 18 декабря США начали "рождественские" бомбардировки ДРВ, которые даже помощник Киссинджера назвал "преднамеренным варварством" ¹¹⁰.

Курс на "вьетнамизацию" и непрекращавшиеся бомбардировки не могли остановить ход истории. Боевые наступательные операции вьетнамских патриотов сорвали все усилия США стабилизировать положение марионеточного правительства в Южном Вьетнаме и вынудили их пойти на мирное урегулирование, которое давно уже предлагалось ДРВ и Временным революционным правительством РЮВ.

Соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме было подписано 27 января 1973 г. Оно явилось огромной победой вьетнамского народа, достигнутой при поддержке Советского Союза, всех сил социализма и национального освобождения.

Проводившийся администрацией Никсона внешнеполитический курс отражал стремление в максимальновозможной степени сохранить позиции и интересы американского империализма, "упорядочить" свое отступление там, где это оказывалось неизбежным, и готовить "ситуацию силы" для начала рано или поздно перехода к "эре переговоров". Намереваясь вести переговоры с СССР "с позиции силы", Вашингтон очень задерживал начало и ход советско-американского диалога по жизненно важным для всего человечества проблемам.

В качестве эффективного, хотя и дорогостоящего инструмента манипулирования силой в советско-американских отношениях правительство США рассматривало-систему противоракетной обороны "Сейфгард". В 1969 г. многомесячные дебаты вокруг программы ее создания едва не закончились поражением администрации. Голосование в сенате по поправке Купера — Харта к бюджету на 1970 фин. г., предлагавшей изъять ассигнования на строительство первых комплексов ПРО, раскололо законодателей поровну — 50 против 50, и лишь голос вице-президента Агню, формально председателя сената, решил вопрос в пользу Белого дома. Другой важнейшей военно-стратегической программой явилось создание разделяющихся головных частей с боеголовками индивидуального назначения (РГЧ, или "МИРВ" — по американской терминологии). "Руководство Соединенных Штатов, — указывал А. Г. Арбатов, — пришло к выводу о необходимости поддерживать в будущем по ряду параметров преимущество ядерного потенциала США над другой стороной. В условиях примерного количественного равновесия между СССР и Соединенными Штатами по носителям главным путем к поддержанию такого опережения было избрано наращивание боеголовок типа "МИРВ" в стратегических силах США"¹¹¹.

Переход советско-американских переговоров в первую очередь по ограничению стратегических вооружений в конструктивную стадию сдерживался также выдвинутой правительством США концепцией "увязки", когда решение одного из вопросов ставилось в зависимость от положения с другим. "В период между моим избранием в 1968 г. и первой инагурацией в 1969 г. Генри Киссинджер и я разработали то, что сейчас хорошо известно как концепция увязки, — писал Никсон. — Мы решили, что те вещи, которые Советы хотели, — хорошие отношения, обеспечиваемые встречами на высшем уровне, экономическое сотрудничество и соглашения о контроле над стратегическими вооружениями (как будто все эти позитивные изменения не отвечали интересам самих США! — В. Н.) — они не получат без выполнения ряда предварительных условий"¹¹².

Тем не менее республиканское руководство сознавало существование объективных факторов, диктующих необходимость конструктивного диалога с Советским Союзом, — стратегического паритета, невозможности перевести военное превосходство в политические дивиденды, экономические трудности в самих Соединенных Штатах.

Выдвинутая на XXIV съезде КПСС историческая Программа мира предусматривала в числе важнейших задач урегулирование советско-американских отношений. Последовательная деятельность советской дипломатии по претворению ее в жизнь привела к развитию связей Советского Союза со многими капиталистическими государствами, к существенным сдвигам в направлении безопасности и сотрудничества в Европе. Под воздействием этого ускорился и процесс перехода во внешней политике республиканской администрации США от конфронтации к переговорам.

Позитивные изменения в советско-американских отношениях нашли свое выражение не только в оздоровлении политической атмосферы, но и в выработке нескольких десятков конкретных договоров и соглашений, схватывающих ключевые сферы взаимоотношений между двумя странами. В ходе официального визита в Советский Союз президента Никсона 22–30 мая 1972 г. был принят ряд важнейших документов, и прежде всего "Основы взаимоотношений между СССР и США", где впервые за послевоенные годы американское руководство признавало, что краеугольным камнем отношений двух государств должны стать принципы мирного сосуществования. Стороны заявили, что они будут делать все возможное, чтобы избежать военных конфронтаций и предотвратить возникновение ядерной войны, разрешать разногласия за столом переговоров. В документе подчеркивалось, что необходимыми предпосылками для поддержания и укрепления между СССР и США отношений мира являются признание интересов безопасности сторон, основывающейся на принципе равенства, и отказ от применения силы или угрозы ее применения.

Были сделаны первые серьезные шаги по сдерживанию гонки оборонительных и наступательных стратегических вооружений. Подписанный Договор об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО) обязывал обе стороны не развертывать такие системы противоракетной обороны, которые прикрывали бы всю территорию страны или ее отдельные районы, за исключением двух — в пределах одного района радиусом в 150 км вокруг столицы и в пределах одного района радиусом в 150 км, где расположены шахтные пусковые установки межконтинентальных баллистических ракет (МБР). Каждая из сторон могла иметь в сумме не более 200 противоракет и 200 пусковых установок. СССР и США договаривались не создавать системы ПРО морского, воздушного, космического или наземно-мобильного базирования. Временное соглашение о некоторых мерах в области ограничения стратегических наступательных вооружений (ОСВ-1) обязывало стороны в период действия соглашения, подписанного сроком на 5 лет, не начинать строительства дополнительных стационарных пусковых установок МБР, ограничить общее число пусковых установок баллистических ракет на подводных лодках (БРПЛ) и современных подводных лодок с такими ракетами на борту.

Кроме перечисленных документов в ходе визита Никсона в Москву были подписаны соглашения о сотрудничестве в области охраны окружающей среды, в области медицинской науки и здравоохранения, в исследовании и использовании космического пространства в мирных целях, о сотрудничестве в области науки и техники. Была утверждена советско-американская комиссия по вопросам торговли.

Встреча в Москве наглядно продемонстрировала, что, несмотря на глубокие различия в общественном строе и идеологии двух стран, разногласия и даже противоположность их позиций в отдельных вопросах мировой политики, улучшение отношений между СССР и США возможно и необходимо в интересах обеспечения прочного мира.

Итоги советско-американской встречи 1972 г. на высшем уровне получили широкий положительный резонанс во всем мире. Они с воодушевлением приветствовались подавляющим большинством американской общественности. Необходимость приспособления политики. США к изменившимся мировым реалиям была настолько очевидной, что в то время сколько-нибудь существенной борьбы вокруг этого вопроса в американском правящем классе не было. "Одной из особенностей формирования курса США в отношении СССР в рассматриваемый период было то, что его осуществление на первых порах не вызывало открытого сопротивления со стороны многих консервативных группировок, составляющих политическую базу президента-республиканца Никсона, — отмечают советские авторы. — В большинстве своем эти консервативные силы рассматривали нормализацию отношений с СССР как вынужденную временную передышку в конфронтации, необходимую для перегруппировки сил США в ходе их приспособления к новой мировой ситуации"113. В августе 1972 г. сенат ратифицировал Договор об ограничении систем ПРО (против него голосовали только ультраправые Дж. Бакли и Р. Аллен), в сентябре — ОСВ-1.

Рассматривая американскую внешнюю политику начала 70-х годов, нетрудно поддаться соблазну отнести ее положительные итоги к полной переоценке республиканским руководством взглядов времен "холодной войны", а ее негативные проявления — к пережиткам прошлого. Безусловно, последние реально воздействовали на политику администрации. Но правительство Никсона располагало целым рядом собственных концепций, которые по многим параметрам значительно расходились с целями мирного сосуществования, присущими политике Советского Союза, и недалеко отстояли от доктрин "холодной войны".

Многие американские обозреватели и исследователи справедливо заметили, что внешнеполитическое мышление самого президента мало изменилось по сравнению с тем временем, когда он находился в первых рядах кампании "охоты на ведьм". Вашингтонский корреспондент Ф. Вандерлинден подчеркивал: "Никсон по-прежнему остается ястребом в душе и придерживается прежнего убеждения, что мир может быть обеспечен только силой, мужеством и железной волей"¹¹⁴. Даже Киссинджер в своих мемуарах написал, что Никсон "был твердым приверженцем переговоров с позиции силы; он был, короче говоря, классическим воином холодной войны"¹¹⁵.

Открытый антикоммунизм, концепция "сдерживания", составлявшие основу внешнеполитического курса США в послевоенные годы, отнюдь не были сданы правительством республиканцев в архив. "Никсон и Киссинджер, выступая за разрядку, за мирную планету независимых людей, — замечал профессор Калифорнийского университета Р. Даллек, — одновременно исповедовали знакомый глобализм и сдерживание советской: мощи и настаивали на существовании всемирной коммунистической угрозы, требующей решительного ответа Соединенных Штатов" Говоря словами самого Никсона, Америка лишь перемещала акценты, переходила "от сдерживания путем конфронтации к сдерживании" путем переговоров" 1¹⁷.

Уже в ходе обсуждения в сенатском комитете по иностранным делам подписанных в Москве договоров об ограничении оборонительных и наступательных стратегических вооружений отчетливо выявилось стремление представителей администрации добиваться значительного увеличения военных расходов с тем, чтобы создавать "ситуацию силы" на последующих переговорах с Советским Союзом. Государственный секретарь Роджерс, в частности, заявлял: "Одна из причин, по которой мы смогли достичь эти соглашения, заключалась в том, что мы поддерживали нашу силу, развивали систему ПРО и могли вести переговоры с позиции силы… Мы должны продолжать увеличивать мощь нашей обороны, которая обеспечивает нашу национальную безопасность. Мы полагаем, что любые изменения в этом курсе осложнят переговоры на второй фазе ОСВ"¹¹⁸. Эта позиция правительства была решительно осуждена либеральными демократами, которые (как и любые люди, наделенные хоть каплей здравого смысла) не могли найти логики в стремлении администрации, с одной стороны, добиваться ограничения вооружений, а с другой — требовать увеличения ассигнований на создание тех же самых или новых вооружений. Председатель комитета сенатор-демократ Фулбрайт прямо заявил: "Если соглашение (ОСВ-1) будет использовано для оправдания ускоренной гонки вооружений, то у меня возникает сомнение, серьезно ли мы относимся к этому соглашению" ¹¹⁹. "Это совершенная бессмыслица, когда президент возвращается из Москвы с договором об ограничении вооружений и тут же просит конгресс добавить еще 4 млрд долл, на военные расходы" ¹²°, — выражал возмущение многих либералов Дж. Макговерн.

Но правительство республиканцев вовсе не собиралось отказываться от реализации планов, нацеленных на достижение в перспективе военно-стратегического превосходства над Советским Союзом. Именно в начале 70-х годов было начато осуществление тех программ создания стратегических вооружений, которые дали реальный результат в форме новых их видов в конце 70-х — начале 80-х годов. "После подписания ОСВ-1 наш военный бюджет вырос, — констатировал Киссинджер, — и администрации Никсона и Форда провели программы создания стратегических вооружений (ракет MX, бомбардировщика Б-1, крылатых ракет, подводных лодок "Трайдент" и более совершенных боеголовок), которые и десятилетие спустя составляют костяк программ обороны и которые блокировались конгрессом до начала ослабления напряженности с Москвой" ¹²¹.

Администрация Никсона не проявляла заинтересованности в подлинном ослаблении напряженности. Ее концепция разрядки, в которой словесное признание необходимости сохранения стратегического паритета сочеталось с реальным наращиванием вооружений, с иллюзорными надеждами на "перерождение" СССР, его отказ от поддержки национально-освободительных движений, была данью прошлому. Республиканская внешнеполитическая мысль не выработала нового мировоззрения, философии разрядки и в значительной мере осталась в плену прежних идеологических стереотипов.

Последние два года президентства Ричарда Никсона проходили под мрачной тенью грандиозного политического скандала, который выявил многие ранее сокрытые пороки и противоречия американской системы управления. Малозначительный факт проникновения группы сотрудников комитета по переизбранию президента в штаб-квартиру демократической партии в гостинично-квартирно-театральном комплексе "Уотергейт" летом 1972 г., первоначально не доставивший республиканской партии особых неприятностей, впоследствии стал той искрой, из которой был раздут пожар острейшего общественно-политического кризиса. Его результатом явились отставка президента, вице-президента, множества высокопоставленных сотрудников Белого дома и министров, серьезная дискредитация всех звеньев государственного руководства и политических партий, в первую-очередь республиканской.

Но обо всем по порядку.

Избирательная кампания 1972 г., в ходе которой президент намеревался получить мандат на пребывание на этом посту еще на один срок, начиналась для Никсона не совсем удачно. В начале года популярность его была низкой, менее половины американцев одобряли его деятельность на посту президента. Экономическое положение страны в то время многие обозреватели сравнивали с периодом конца 20-х годов, когда надвигалась "великая депрессия". Большинство избирателей, как показывали опросы общественного мнения, были неудовлетворены результатами "новой экономической политики" и считали, что правительственный контроль над ценами должен быть более жестким. Кровопролитная война в Индокитае, несмотря на начавшуюся "вьетнамизацию" и постепенный вывод американских войск, была далека от своего завершения. "Администрация мало что могла преподнести в качестве конкретных результатов своей политики, — замечало Общество Рипона. — Реформа системы вспомоществования была остановлена.

"Новый федерализм" еще не был принят… Только в области внешней политики администрация могла похвастаться успехами"¹. Заявления Никсона о его намерениях посетить в 1972 г. Москву и Пекин вызвали положительный резонанс в США, однако многие другие внешнеполитические акции администрации, особенно агрессия в Юго-Восточной Азии, порождали у американцев серьезные сомнения относительно искренности стремлений президента улучшить международный климат.

В первые месяцы 1972 г. тревогу республиканским политикам внушала возросшая популярность оппозиционной партии и ее потенциальных кандидатов на президентский пост. В опросах общественного мнения Никсон лишь немного опережал сенатора-демократа Э. Маски. Вновь о своих президентских амбициях во весь голос заявил Дж. Уоллес, который намеревался, как и в 1968 г., возглавить на выборах ультраправую Американскую независимую партию. Подобная перспектива — ставила под вопрос возможность реализации "южной стратегии": Уоллес мог собрать голоса расистски настроенных белых южан, реакционеров всех мастей и тем самым отрезать от республиканской партии весомую долю электората из правой части политического спектра.

Но прежде чем вступить в непосредственную борьбу с демократами, Никсон должен был навести порядок в собственном, республиканском доме и добиться выдвижения своей кандидатуры на второй срок, учитывая, что недовольных его политикой в "великой старой партии" было немало.

Оппозицию Никсону справа стимулировал в первую — очередь ультраправый идеолог и издатель ультраконсервативного "Нэшнл ревью" У. Бакли. В июле 1971 г. Бакли заявил о прекращении поддержки Никсона и организовал специальную группу, которая должна была изучить возможности создания новой правой партии или конституционализации реакционной группировки внутри республиканской партии. Причины неудовлетворенности ультраконсерваторов политикой администрации суммировал журнал "Ньюсуик": "Несбалансированный бюджет, федеральный контроль над ценами и заработной платой, предложения о введении гарантированного ежегодного дохода для бедных, переговоры о разоружении с русскими, планируемый визит в Пекин — все это не то, что правоверные американские правые имели в виду в 1968 г., когда некоторые из них полагали, что страна избрала "их собственного" президента"².

Никсон явно опасался, что в борьбу с ним может вступить кто-нибудь из авторитетных предводителей ультраправых. Еще в мае 1971 г. он пригласил в свой особняк в Сан-Клементе Р. Рейгана и приложил все усилия, чтобы тот отказался от участия в избирательной кампании 1972 г. После этой встречи и последовала упоминавшаяся отставка из кабинета Финча. Осенью 1971 г. об отсутствии желания состязаться с президентом заявил и Б. Голдуотер, предупредивший правых республиканцев, что у них нет собственного альтернативного кандидата, который способен победить на всеобщих выборах. При недостаточно высокой популярности в стране Никсон пользовался тем не менее явным расположением избирателей-республиканцев, 80 % из которых одобряли его работу на президентском посту. Нейтрализовав угрозу своему переизбранию со стороны признанных ультра, Никсон уже не испытывал особого беспокойства, когда о выдвижении своей кандидатуры заявил правый конгрессмен из Огайо Джон Эшбрук. Его поддержал У. Бакли, некоторые мелкие реакционные группы и газетенки, тогда как Рейган и Голдуотер сочли претензии Эшбрука угрозой единству республиканской партии по всей стране.

Не получила большого размаха и кампания либерального кандидата Пола Макклоски, 44-летнего конгрессмена от Калифорнии. Макклоски построил свою борьбу с президентом практически вокруг одной проблемы — войны во Вьетнаме. В 1968 г. поверивший обещаниям Никсона добиться окончания войны и потому поддержавший его, он вскоре перешел в лагерь самых последовательных критиков президента в стенах конгресса. За Макклоски стояла небольшая группа либеральных республиканских политиков (менее 20 человек) во главе с Ч. Гуделлом, которая в мае 1971 г. оформилась в подобие внутрипартийного блока, провозгласившего своей целью изменение вьетнамской политики правительства.

Что касается основной массы республиканских либералов, включая и их лидера Н. Рокфеллера, то они не проявили никакого энтузиазма по поводу возможности помериться силами с Никсоном. Напротив, Рокфеллер посвятил немало времени выступлениям в его поддержку и еще до начала первичных выборов, которые должны были определить кандидата партии на пост президента, лично возглавил комитет по переизбранию Никсона в штате Нью-Йорк. "И на международной и на внутренней арене президент продемонстрировал способность порвать с прошлым и выдвинуть новые концепции, которые отражают чаяния и нужды народа"³, — не уставал повторять Рокфеллер. Единственное, что он конфиденциально просил у Никсона, так это не присылать в Нью-Йорк для выступлений от имени общенационального комитета по переизбранию президента ультраправых. Никсон охотно шел на такую уступку. "Ставки высоки в 1972 г., и битва будет тяжелой. И меня очень вдохновляет, что Вы и я будем бороться вместе, чтобы выиграть ее"⁴, — с благодарностью писал он в письме Рокфеллеру.

В таких условиях исход первичных выборов был предопределен еще до их начала. В штате Нью-Гэмпшир, где по традиции открывается сезон праймериз, Никсон лично даже не принимал участия в кампании, действуя через своих уполномоченных. Но это не помешало ему набрать там 60 % голосов против 20 % за Макклоски и 10 % за Эшбрука. Весьма красноречивые результаты начальных первичных выборов, показавшие призрачность надежд соперников Никсона на успех, заставили их вскоре прекратить борьбу. Последующие праймериз превратились в простую ратификацию избирателями свершившегося факта — выдвижения президента на второй срок кандидатом от республиканской партии, что официально должно было произойти только в конце лета 1972 г. на национальном партийном съезде. Поэтому Никсон был избавлен от хлопот внутрипартийной избирательной кампании, но мог практически ежедневно появляться на экранах телевизоров в качестве вершителя государственных дел и судеб страны, выжимая из этой ситуации максимальный пропагандистский эффект. События 1972 г., и в первую очередь встреча на высшем уровне в Москве, обеспечили важную и своевременную рекламу его руководящей деятельности. Люди из комитета по переизбранию президента во главе с министром юстиции Дж. Митчеллом спокойно занимались подготовкой к партийному конвенту и наблюдали (хотя они не были сторонними наблюдателями) за острыми столкновениями в лагере оппозиционной партии.

После поражения на выборах 1968 г. демократическая партия активно старалась восстановить свои доминирующие позиции в стране, нащупать контуры коалиции собственного избирательного большинства⁵. Она стояла перед дилеммой: ориентироваться на силы "новой политики" (участники движений протеста, прежде всего молодежь, расово-этнические меньшинства, женщины), в полный голос заявившие о себе в 60-е годы, или предпринять попытки воссоздания традиционного блока Юга, городских партийных машин и профсоюзов. Большинство руководства демократов (экс-кандидат партии на пост президента и экс-вице-президент Г. Хэмфри, сенатор Э. Маски) склонялось ко второму пути, что в переводе на язык реальной политики должно было означать сочетание либерального экономического курса с большей жесткостью в социальной политике и в отношении расовых и студенческих волнений в духе лозунга "закон и порядок". Однако республиканская администрация, воплотившая в жизнь многие из этих социально-экономических доктрин демократов, по существу лишала их основы для эффективной оппозиции.

Кризис традиционалистского (центристского) национального руководства демократической партии и растущий раскол между ним и диксикратами (чему немало способствовала "южная стратегия" Никсона) создавали предпосылки для роста влияния в ней левых сил, увидевших в этих условиях возможности для "либерального перерождения" партии и ее переориентации на силы "новой политики". Организационное воплощение курс левых либералов нашел в реформе структуры демократической партии, проведенной комиссией Макговерна — Фрезера в 1969–1971 гг. Предложенные ею более демократичные правила отбора делегатов, последствия принятия которых первоначально явно недооценивались центристами и диксикратами, привели к увеличению удельного веса в партии ранее мало представленных в 4 В. А. Никонов ней сил "новой политики", что в значительной степени предопределило успех во внутрипартийной борьбе и 1972 г. Джорджа Макговерна вопреки сопротивлению аппарата демократов. Его выдвижению способствовало и изменение внешнеполитического мышления многих либералов, которые начинали понимать возросшую несовместимость внутриполитического реформизма с интервенционистской политикой. Осознание пределов возможности американской военной мощи, негативных последствий гонки вооружений (отвлечение ресурсов, необходимых для смягчения внутренних напряжений, ухудшение экономического положения) подталкивало либералов в сторону признания важности политики разрядки, сокращения военных расходов и военного присутствия США за рубежом. В начале 70-х годов впервые, пожалуй, за послевоенный период закрепилась взаимосвязь внутриполитического либерализма с критическим отношением к целям и методам "холодной войны".

Характер социальных сил, на которые предполагал опереться Макговерн, потребовал выдвижения программы, выходившей за рамки привычного либерализма демократов и представлявшей собой ярко выраженную альтернативу позиции республиканской партии. В ней содержался план радикальной налоговой реформы, которая предусматривала обложение доходов крупного капитала по тем же правилам, что и доходов рядовых граждан. Это должно было решительно повысить долю средств в государственном бюджете, собираемых с "жирных котов", и не случайно министр финансов Дж. Шульц назвал этот план Макговерна "почти кон-фискаторским"⁶. Макговерн призывал также к немедленному и безоговорочному завершению вьетнамской войны и к объявлению амнистии уклонявшимся от военной службы, выступал за резкое (на 30 млрд долл.) сокращение военных расходов и переключение высвободившихся средств на внутренние нужды, обеспечение каждой семье реального гарантированного минимума доходов, требовал усиления антитрестовского законодательства и дробления монополий. Даже несмотря на то" что Макговерн был вынужден в ходе кампании, повинуясь логике борьбы за средние слои населения, сделать, свою платформу более "умеренной", она была значительно левее привычных стандартов американской двухпартийной политики и тех позиций, которые занимали все из свыше десятка его конкурентов в борьбе за звание кандидата на пост президента от демократической партии в 1972 г. И не случайно, что основная масса лидеров демократов заняла откровенно негативную позицию в отношении Макговерна.

Острые баталии, которые разворачивались в стане демократов, на несколько месяцев практически вытеснили из поля зрения избирателей деятельность комитета по переизбранию Никсона. Но в середине июня он неожиданным образом напомнил о своем существовании.

Ранним субботним утром 17 июня 1972 г. молодой негр Ф. Уиллс, сотрудник охраны комплекса "Уотергейт", проходя мимо двери номера, в котором размещалась штаб-квартира Национального комитета демократической партии, услыхал подозрительный шум. Уиллс вызвал наряд полиции, и вскоре пятеро взломщиков были арестованы. При них были найдены переговорные коротковолновые устройства, наборы отмычек, две фотокамеры, 40 катушек фотопленки, пистолеты со слезоточивым газом и другие атрибуты "рыцарей плаща и кинжала". Все они оказались бывшими сотрудниками ЦРУ, четверо из них — контрреволюционеры, которые эмигрировали с Кубы, участвовали в 1961 г. в позорно провалившейся операции в заливе Кочинос, пятый — Дж. Маккорд — работал в службе обеспечения безопасности комитета по переизбранию президента. Вскоре был арестован и шестой — Г. Хант, по рации руководивший "уотергейтской командой" из соседнего мотеля "Говард Джонсон".

Естественно, что эти события сразу были донесены до американцев средствами массовой информации, и, казалось, неминуем был громкий политический скандал. Но первая реакция на взлом штаб-квартиры демократов была далеко не яростной. В Соединенных Штатах настолько привыкли к фактам политического шпионажа, шантажа, подлога, подкупа и тому подобным вещам, что трудно было кого-либо чем-нибудь удивить. Поэтому "Уотергейт" поначалу вызывал по большей части иронические улыбки. Не проявлял особого беспокойства "по этому поводу и сам президент. В мемуарах он напишет: "Моя реакция на взлом в Уотергейте была полностью прагматической. Если она была еще и циничной, то этот цинизм был порожден моим опытом. Я очень-долго занимался политикой и видел все — от грязных приемов до фальсификации подсчета голосов. Поэтому установка подслушивающих устройств в политических целях не могла вызвать у меня морального возмущения" ⁷. Не встретил этот факт особого осуждения и у других республиканцев. Р. Рейган в интервью агентству ЮПИ заявил, что арестованные в "Уотергейте" в душе-своей не являются преступниками и все они "благонамеренные люди"⁸.

Однако закрыть глаза на возможные негативные последствия "Уотергейта" для судеб президентских и всех других выборов в 1972 г. республиканцы не могли. Уже 18 июня Дж. Митчелл заявил, что комитет по переизбранию президента не имел ни малейшего отношения к случившемуся, и взломщики действовали без какой-либо санкции сверху. Через четыре дня в полной своей непричастности к "Уотергейту" клялся сам Никсон. Но первые круги от скандала уже начали расходиться по воде. Председатель Национального комитета демократической партии Л. О’Брайен потребовал официального расследования. В конце июня — начале июля комитет по переизбранию президента один за другим без особого шума покинули: Г. Лидди, непосредственно отвечавший, как стало известно позднее, за "уотергейтскую" операцию, Дж. Митчел и X. Слоан — руководитель финансового отдела комитета. Все эти события, однако, практически никак не влияли на ход избирательной кампании, которая шла своим чередом. В июле состоялся съезд демократов, выдвинувший кандидатом партии Макговерна. К своему конвенту усиленно готовились и республиканцы.

Местом для проведения съезда "великая старая партия" избрала курортный центр Майами-Бич, где нет ни крупных предприятий, ни университетов, что должна было гарантировать республиканцев от неприятностей со стороны "нереспектабельной" публики. Но этот замысел не вполне сработал. Тысячи молодых американцев в дни работы съезда прибыли туда, чтобы протестовать против продолжения вьетнамской агрессии. Расположившихся в палаточных городках и просто под открытым небом участников антивоенного движения власти города приветили полицейскими дубинками, слезоточивым газом; по официальным отчетам, более 1100 молодых людей были брошены за решетку. А делегаты съезда отгородились от требований протестующей Америки стеной охраняемого зала заседаний конвента.

Выдвижение Никсона и Агню на второй срок было предрешено задолго до открытия съезда, который превратился в хорошо отрепетированную демонстрацию партийного единства. "На этот раз Рейган, — писал со съезда В. С. Зорин, — орудовал председательским молотком, внимательно наблюдая за тем, чтобы ни один делегат не выступил против партийного руководства, а Нельсон Рокфеллер, выпустивший в не столь отдаленном прошлом немало ядовитых стрел в Никсона, стал именно тем деятелем, который предложил делегатам съезда его кандидатуру на второй срок"⁹. И в то же время несогласные республиканцы, такие как П. Макклоски, вовсе не были допущены в зал заседаний. Зато на гостевых трибунах нашлось несколько тысяч мест для благовоспитанных молодых людей, в нужный момент скандировавших здравицы президенту. У специально подобранной "протестующей" молодежи, которую полицейские власти подпускали в поле зрения телекамер, установленных вблизи Ковеншн-холла, был подчеркнуто неопрятный внешний вид, что должно было показать американцам, какие подонки выступают против республиканской политики.

Платформа, принятая на съезде, состояла в основном из перечисления тех сдвигов, которые произошли в стране в год выборов. К 1972 г. циклический спад производства прекратился, начался подъем, и республиканцы не замедлили занести это в актив администрации Никсона. Непривычно большое место в ней занимали внешнеполитические проблемы, которым отводилась роль главной козырной карты в предвыборной колоде президента. Играя на естественной тяге американцев к достижению прочного мира, "великая старая партия" поставила себе в заслугу первые успехи на пути к разрядке. "В течение всего четырех лет мы разработали внешнюю политику, основанную на новом духе эффективных переговоров с нашими противниками и новом содержании настоящего партнерства с нашими союзниками. Очевидно, что сегодня перспективы для длительного мира лучше, чем когда-либо после второй мировой войны", — говорилось в программе республиканцев. Лейтмотивом ее, да и всей последующей кампании Никсона, стало противопоставление респектабельно-консервативных ценностей республиканской партии "экстремизму" Макговерна. Избирателей запугивали призраком "социализации" страны в случае прихода к власти кандидата демократов, который, однако, вовсе не посягал на основы буржуазного правопорядка. "В этом году предстоит выбирать между умеренными целями, которые на протяжении всей истории отстаивались ведущими партиями, и экстремистскими целями крайне левых. Соперничество разворачивается не между теми двумя великими партиями, которые американцы знали в прошлые годы. В 1972 г. демократическая партия захвачена радикальной кликой, которая презирает национальное прошлое и разобьет будущее"¹⁰, — стращали рядового американца авторы республиканской программы.

По части же выдвижения позитивных предложений в области руководства страной платформа "великой старой партии" была явно слаба. На это обращал внимание даже такой симпатизирующий ей журнал деловых кругов, как "Форчун": "Республиканская стратегия, проявившаяся в Майами-Бич и в первые недели осенней кампании, похоже, построена главным образом на общественном недоверии к оппозиции. Она предусматривает в основном обыгрывание негативных призывов: не увеличивать налоги, не сокращать военный бюджет, не возлагать тяготы расовой интеграции на школьников, не ослаблять борьбу с преступностью… Она, вероятно, позволит победить на выборах в этом году, но вряд ли сможет послужить прочной основой, на которой могло бы строиться будущее партии и страны"¹¹.

Ко всеобщим выборам кандидаты ведущих буржуазных партий подходили в явно неравных условиях. Опросы общественного мнения осенью 1972 г. показывали огромный перевес президента. Его поддерживали свыше 70 % американских ежедневных газет, тогда как Макговерна — около 5 %. Большая пресса вносила немалый вклад в раздувание тезиса об "экстремизме" и "левачестве" Макговерна, склоняя общественное мнение к поддержке Никсона. В комитет по переизбранию президента широким потоком лились денежные средства от крупных корпораций. Администрация еще задолго до выборов заключила целый ряд более чем сомнительных с точки зрения закона сделок с компаниями, производившими молочные продукты, монополиями "Интернэшнл Телеграф энд Телефон", "Эль-Пасо Нэчурэл Гэс" и другими о солидных пожертвованиях с их стороны в фонд избирательной кампании Никсона взамен на государственные субсидии и прочие привилегии. "Судебные иски государства против ведущих монополистических объединений и крупных компаний по поводу нарушения ими производственных стандартов, требований техники безопасности, антитрестовского законодательства отзывались администрацией из судов высших инстанций в случае получения от этих компаний обещания сделать крупный взнос в кассу республиканцев; с идентичной легкостью и на тех же условиях сговорчивым представителям деловых кругов давались экспортные и импортные лицензии, разрешалось повышение цен на выпускаемую продукцию, снижались федеральные налоги, оформлялись выгодные государственные заказы" ¹², — писал Э. А. Иванян. В ходе кампании 1972 г. лица, имевшие состояние более 150 млн долл., внесли в казну президента в 11 раз больше денег, чем в фонды Макговерна.

Макговерн остался практически в полной изоляции в своей собственной партии. Кандидата демократов отказалось поддерживать, что случилось впервые в его истории, профсоюзное объединение АФТ — КПП. Макговерна открыто атаковали многие признанные лидеры демократической партии. Хэмфри заявлял, что предложенное им сокращение военных расходов низведет США до положения "второразрядной державы", а планы установления для населения минимального гарантированного уровня расходов называл "безрассудными и непрактичными" 13.

В создавшейся ситуации одной из немногих возможностей, которые оставались у Макговерна, чтобы переломить ход предвыборной борьбы, было привлечение внимания общественности к "уотергейтским" событиям. В октябре он неоднократно в своих выступлениях обращался к теме злоупотребления властью в никсоновском Белом доме. Он заявлял, что "Уотергейт" представлял собой "самую гнусную тайную операцию в истории американской политики", что страна сталкивается с "моральным и конституционным кризисом небывалых масштабов", полную ответственность за который несет администрация ¹⁴. Тогда же газета "Вашингтон пост" стала помещать просочившуюся из министерства юстиции и ФБР информацию о многих других фактах грязных махинаций, использовавшихся комитетом по переизбранию президента. Их список был весьма впечатляющим, и позднее, уже в ходе расследования "уотергейтского" скандала, он будет серьезно дополнен показаниями Д. Сергетти, который специально был нанят в 1971 г. сотрудниками аппарата Белого дома для "операций по насаждению раскола между кандидатами демократов, чтобы помешать объединению демократической партии вокруг одного кандидата" ¹⁵. С этой целью была установлена тотальная слежка за всеми видными демократами и даже членами их семей, сотрудники аппарата демократической партии становились для ФБР и налоговых служб объектом специального расследования, во многие организации демократов внедрялись осведомители. Сенатор-демократ В. Хартке, вспоминая обстановку начала 70-х годов, возмущался: "Происходили вещи, которые я тогда не мог объяснить. Я готовил речь, и еще до того, как я ее произносил, у республиканцев был готов на нее ответ. Мы тогда не подозревали, что они проникли во все наши штабы" ¹⁶. В конвертах за подписью Э. Маски в период праймериз избирателям-демократам рассылались письма с обвинениями его конкурентов Г. Джексона и Г. Хэмфри в аморальном поведении и алкоголизме. Тысячи американцев просыпались, разбуженные среди ночи телефонными звонками якобы сотрудников кампании того или иного демократического кандидата, их призывали за него голосовать. Специально нанятые провокаторы устраивали беспорядки на многих собраниях демократической партии, а часть их отменялась по телефону "шутниками" из комитета по переизбранию президента. На мероприятия, проводимые демократами, в тысячах экземплярах в типографиях республиканской партии печатались приглашения. По ним проходило множество "нежданных гостей", даже иностранных дипломатов, которые заказывали за счет демократов в огромных количествах еду и горячительные напитки, вводя их в крупные непредвиденные расходы. Изготовленные республиканцами значки с призывом голосовать за Макговерна распространялись среди бродяг и хиппи, один вид которых бросал в дрожь добропорядочных граждан.

Однако попытки Макговерна и части буржуазной прессы сделать "Уотергейт" и грязные махинации серьезным фактором в избирательной кампании 1972 г. успеха не имели. Никсон с самым невинным видом продолжал отрицать причастность кого-либо из официальных лиц к политическому шпионажу. Он назначил своего помощника Дж. Дина руководителем расследования этого, как он выразился, "экстравагантного инцидента". Дж. Дин в свою очередь, спешно уничтожив значительную часть явно компрометирующих администрацию документов, подтвердил правильность слов президента. Что же касается приведенных "Вашингтон пост" фактов "грязных трюков", то руководители комитета по переизбранию президента назвали их "коллекцией абсурдных измышлений". Президент не проявлял беспокойства по поводу "Уотергейта": его расследование велось под полным контролем администрации. Дин вспоминает: "15 сентября 1972 г. я совещался в Белом доме с президентом Никсоном и Бобом Холдеманом. Для нас было большим облегчением, что к этому дню только семеро обвиняемых в уотергейтском взломе (к шести первоначальным добавился Лидди. — В. Н.) были привлечены к ответственности, и все в Белом доме полагали, что "уотергейтская" проблема исчезнет с переизбранием Никсона. Приватные опросы общественного мнения, проводимые Белым домом, показывали, что "Уотергейт" не заботит никого, кроме партийных врагов, которые заткнутся после выборов. Расследование ФБР было закончено (президент дал специальные инструкции руководству ЦРУ направить его в ложное русло. — В. Н.), судебные иски Национального комитета демократов были под нашим контролем, а некоторые журналисты, которые продолжали копать, искали не на том поле" ¹⁷. На "том" поле "копал" банковский комитет палаты представителей, который пытался выявить источники поступления крупных сумм на счет одного из "уотергейтских" взломщиков — Баркера (а поступали они через третьи руки из незарегистрированных фондов Никсона). Но и это расследование удалось заблокировать усилиями прежде всего Джеральда Форда, мобилизовавшего для этого, согласно полученным из Белого дома инструкциям, все свое влияние лидера меньшинства в палате представителей.

Появлявшиеся в прессе упоминания "Уотергейта", фактов политической слежки, провокаций, финансовых нарушений и т. п. воспринимались американской общественностью по большей части как эпизоды традиционной предвыборной борьбы. Но не только этим объяснялась приглушенность "уотергейтских" дебатов в период выборов. "Дело было в том, — пишет советский исследователь А. А. Кокошин, — что многие представители верхушки правящего класса с недоверием относились к выдвинувшемуся в лидеры демократической партии либералу Дж. Макговерну, вокруг которого консолидировались почти все силы антивоенного движения, движения за гражданские права, активные сторонники изменения "национальных приоритетов" в пользу роста внутренних социальных программ и в ущерб военным расходам, многие организации и группы, выступавшие за ограничение всевластия монополий, и т. п. Нанесение смертельного удара Никсону в таких условиях означало бы победу Макговерна, что было явно нежелательным в глазах большей части правящей элиты США" ¹⁸.

Не добившись успеха в борьбе за подрыв авторитета президента в связи с "Уотергейтом", Макговерн в поисках путей усиления своих позиций обратился к тактике умиротворения оппозиции справа, не проявляя при этом какой-либо последовательности и твердости. Он заметался, пытаясь приспособить свою программу к привычным меркам двухпартийной политики, но в результате, не снискав расположения центристов и правых, породил известное разочарование в рядах своих сторонников, и прежде всего среди молодежи. Кроме того, в 1972 г. становилось очевидным, что волна социального протеста, который собирался использовать Макговерн в борьбе за президентское кресло, пошла на убыль. "Каким-то образом избиратели поверили, что страна вернулась к "нормальным временам", — замечал американский исследователь Р. Уэйд. — Конечно, все волнующие страну проблемы оставались — расовый вопрос, несправедливость, война, отчуждение нового поколения, — но каждодневные конфликты прошлых лет исчезли. Прилив, поднявшийся в 1968 г., спал, и за безобразными обломками, которые он оставил на берегу, большинство американцев предпочли видеть спокойное море" ¹⁹.

Что же касается Никсона, то он сумел весьма успешно провести последнюю стадию кампании и обернуть в свою пользу все имевшиеся козыри. В избирательных сражениях в США вопросы внешней политики редко оказываются решающими для определения предпочтений американцев, которые обычно больше озабочены экономическим положением внутри страны и своим собственным. Выборы 1972 г. в этом плане были исключением. "Нет сомнений в том, что шаги, предпринятые республиканским руководством в деле нормализации советско-американских отношений, стали важнейшим фактором избирательной кампании нынешнего года, существенным политическим капиталом президента Никсона"²⁰, — писал тогда В. С. Зорин. В ходе выборов главным аргументом Макговерна было обещание незамедлительно прекратить войну во Вьетнаме. Но и здесь Никсону удалось нейтрализовать воздействие призывов кандидата демократов на избирателей. Незадолго до того, как они пришли к урнам для голосования, администрация прибегла к усиленному маневрированию, стремясь создать впечатление, что война будет закончена если не сегодня, то завтра.

Выборы принесли значительный успех президенту. За него отдали голоса более 60 % избирателей, за Макговерна — 37,5 %. Особенно обнадеживали Никсона успехи в южных штатах, где его поддержал 71 % голосовавших. "Южная стратегия", казалось, начинала приносить реальные плоды. Но были ли достигнуты цели создания "нового республиканского большинства"? Американские обозреватели давали отрицательный ответ на этот вопрос. Если в борьбе за Белый дом "великая старая партия" одержала внушительную победу, то с задачей покончить со статусом партии меньшинства в конгрессе она явно не справилась. В сенате демократы даже несколько увеличили свое преимущество и сохранили прочный перевес в 47 мест в палате представителей. Во многом это объяснялось тем, что Никсон по крупному счету проигнорировал свою партию в 1972 г. "Республиканский президент собрал на нужды избирательной борьбы 45 млн долл, и отказался поделиться ими с другими республиканскими кандидатами"²¹, — констатировал журнал "Нэйшн". Вместе с тем, обеспечивая свои позиции в предстоявших новых столкновениях с конгрессом, Никсон проявлял заинтересованность в переизбрании туда многих влиятельных консервативных демократов Юга, от которых в немалой степени зависело прохождение законодательных предложений администрации, а многие южные республиканцы не дождались и намека на их поддержку Белым домом. Разрыв между администрацией и республиканским аппаратом продолжал увеличиваться, ослабляя ее позиции в преддверии тогда еще непредугадываемых "уотергейтских" баталий.

Успех Никсона на президентских выборах на какое-то время отодвинул размышления об "Уотергейте" на последние страницы американской прессы. Интерес к нему лишь эпизодически вспыхивал в связи с событиями на судебном процессе, который рассматривал дело по обвинению пяти взломщиков, а также Ханта и Лидди. В декабре 1972 г. в авиакатастрофе погибла супруга Ханта, и в ее сумочке была найдена крупная сумма денег 100-долларовыми купюрами. В средствах массовой информации начали высказываться подозрения, как мы сейчас знаем, совершенно обоснованные, что подсудимым и их семьям из секретных фондов выплачивались деньги за молчание. Эти подозрения еще больше усилились в январе 1973 г., когда неожиданно для всех пятеро обвиняемых, прекратив запирательство, признали себя виновными. Хотя судье Сирике, который вел процесс, не удалось добиться от "уотергейтских" взломщиков признания в том, что они получали соответствующее вознаграждение за отрицание своих связей с Белым домом, тема "затыкания им рта" правительственными чиновниками или даже самим президентом уже не сходила с газетных полос. Газета "Нью-Йорк таймс" в редакционной статье замечала, что в ходе следствия так и не был получен ответ на основной вопрос: "Кто нанял обвиняемых?"²² Сирика после вынесения приговора Маккорду и Лидди, которые виновными себя не признали, заявил, что "подлинные факты этого дела еще не раскопаны"²³.

Президент Никсон чувствовал себя пока в безопасности, готовясь вступить во второй срок своего президентства. В начале 1973 г. после подписания Парижского соглашения о прекращении войны во Вьетнаме его популярность достигла апогея. "В январе 1973 г. десятилетие острейших внутренних конфликтов, казалось, заканчивалось вместе с вьетнамской войной, — писал Г. Киссинджер. — Внушительный мандат избирателей, полученный в прошлом ноябре, давал Никсону возможность опереться на всех людей доброй воли и залечить раны нации"²⁴. Аппарат республиканской партии, формально не связанный с комитетом по переизбранию президента, а потому не подвергавшийся прямым атакам за "Уотергейт", начинал подготовку к следующим выборам, в конгресс. Уход сенатора Р. Доула, который возглавлял НК республиканцев с 1971 г., со своего поста породил слухи о его возможной причастности к "Уотергейту", но Никсон решительно их пресек, заявив, что назначение новым председателем Джорджа Буша (ранее представителя США в ООН) связано лишь со стремлением президента иметь во главе НК "освобожденного" председателя, тогда как Доул вынужден был много времени уделять своим обязанностям в сенате.

Результаты выборов администрация Никсона истолковала однозначно — как отрицание либерализма и карт-бланш на проведение в жизнь консервативных политических принципов партии. Как правильно заметил Дж. Ричли, "Никсон начал свой второй срок с резкого поворота вправо"²⁵. Еще до своего вступления в должность он объявил о переходе к очередной фазе "новой экономической политики", которая предполагала отказ от контроля над ценами и заработной платой и перенесение акцентов на налоговые и монетаристские меры. В речи на церемонии его посвящения в президенты 20 января 1973 г. Никсон подчеркнул, что страна слишком долго "полагалась на несостоятельное мнение, будто государство может решить все проблемы", и это привело к "инфляции обещаний, сокращению индивидуальных усилий и разочарованию, которое подорвало доверие". Отсюда следовало предложение каждому американцу задаться вопросом: "Не что правительство может сделать для меня, а что я могу сделать для самого себя?"²⁶ Стране недвусмысленно давалось понять, что отныне ей не следует рассчитывать на увеличение регулирующей роли государства и его социальных функций. Реакционно-индивидуалистические мотивы усилились не только в риторике Никсона, но и в названных в числе первостепенных законодательных инициативах правительства. Они предусматривали дальнейший отход от прогрессивной шкалы налогообложения, что должно было снять значительную часть налогового бремени с имущих, и решительное сокращение государственного административного аппарата, регулирующих агентств под предлогом борьбы с бюрократизацией. Первой жертвой было намечено управление экономических возможностей (ведавшее, напомним, "войной с бедностью"), активный демонтаж которого начался вскоре после выборов 1972 г.

Крупный успех Никсона на выборах не облегчил проведение его инициатив через конгресс. Напротив, демократическая фракция в конгрессе, недовольная чрезмерным усилением прерогатив исполнительной власти, повела настоящую войну против президента. Первая сессия конгресса 93-го созыва открывалась необычно бурно. "Я не помню, чтобы конгресс когда-нибудь начинал свою работу в таком безобразном настроении"²⁷, — говорил ветеран республиканской партии сенатор Н. Коттон. Лидер демократического большинства М. Мэнсфилд заявлял с полной категоричностью: "Конгрессу необходимо стремиться к прекращению своего попустительства президенту"²⁸.

Особое возмущение законодателей вызывала широко использовавшаяся правительством Никсона практика удержаний — отказа исполнительной власти израсходовать на определенную цель сумму, ассигнованную конгрессом. Посредством удержаний Никсону удалось сэкономить за первые четыре года президентства около 40 млрд долл. (!) на различных внутренних, главным образом социальных, программах. "Практика удержаний означает полное презрение к роли конгресса в системе разделения властей. По конституции право казначея принадлежит исключительно конгрессу"²⁹, — подчеркивал влиятельный сенатор-демократ из Северной Каролины Сэм Эрвин. Лидеры демократической партии в конгрессе внесли в федеральные суды десятки исков с требованием "освобождения" удержанных средств и израсходования их на принятые конгрессом программы. И в подавляющем большинстве случаев решения судов были вынесены в пользу истцов, а не администрации. В конгресс один за другим вносились законопроекты, направленные против саботажа исполнительной властью его финансового законодательства.

Под угрозой полного срыва уже в первой половине 1973 г. оказалась вся законодательная программа президента. Конгресс довольно охотно шел навстречу ему по второстепенным вопросам, одобряя предложенные администрацией билли о строительстве газопровода на Аляске, об ассигнованиях на укрепление правоохранительных органов и строительство шоссейных дорог. Зато по основным пунктам законодательства противоречия между президентом и демократическим большинством конгресса были непримиримыми. В апреле демократы добиваются продления еще на год контроля за ценами и заработной платой. Их усилиями и вопреки сопротивлению Никсона были увеличены расходы на медицинское страхование, повышен минимум заработной платы для 7 млн рабочих и служащих. В мае палата представителей отказалась ассигновывать средства на продолжение бомбардировок Камбоджи. Принятие всех этих предложений либералов стало возможным во многом благодаря заметному ослаблению единства в стане республиканцев, которые под влиянием нараставшего вала "уотергейтских" разоблачений проявляли все меньше желания прислушиваться к голосу Белого дома. "Уотергейт ослабляет давление, которое испытывали на себе либеральные и прогрессивные республиканцы, — с удовлетворением замечал лидер демократов в палате представителей Т. О’Нил. — Это позволяет им голосовать согласно собственной воле"³⁰. Все чаще республиканцы в конгрессе присоединялись к своим оппонентам, голосуя против программы правительства.

К весне 1973 г. воздействие "Уотергейта" стало ощущаться во всех областях политической жизни США. С начала работы сессии конгресса демократы потребовали создания специального комитета для расследования этого дела. Еще 9 января Мэнсфилд в письме Сэму Эрвину сообщал: "Единогласным голосованием политический комитет демократов в сенате одобрил предложение, чтобы Вы возглавили полное и тщательное расследование так называемого уотергейтского взлома"³¹. Уже сам факт назначения председателя комитета партийным органом свидетельствовал о том, что демократы всерьез были намерены свести счеты с Никсоном. В феврале сенат проголосовал за создание комитета на двухпартийной основе, и он приступил к закрытым слушаниям. В марте судья Сирика предает гласности адресованное ему письмо Маккорда, который впервые признал участие самых высших должностных лиц в сокрытии фактов "Уотергейта", а также подтвердил предположение, что под давлением сверху занимался лжесвидетельством. Средства массовой информации требовали, чтобы ближайшие сподвижники президента предстали перед судом или дали показания в комитете Эрвина.

Однако Никсон, прикрываясь "привилегией исполнительной власти", до поры до времени не чувствовал необходимости выносить сор из избы, то бишь из Белого дома. Но сопротивляться нараставшей волне требований положить конец недомолвкам и "укрывательству преступников" под крылышком президента становилось все труднее. Под аршинными заголовками в газетах стали появляться новые сведения о "грязных трюках" комитета по переизбранию президента в 1972 г., о тотальной слежке, которая с санкции администрации была установлена за тысячами американцев, о роли ЦРУ во всех "уотергейтских" событиях. К апрелю "Уотергейт" впервые занял место в списке проблем, которые согласно опросам общественного мнения больше всего волновали американцев. Правда, тогда главной проблемой его называли только 16 % опрошенных, а инфляцию — 63 %;. но одновременно те же 63 % считали, что Никсон утаивает от страны важную информацию об "Уотергейте", и лишь 9 % не соглашались с этим. Нарастающее беспокойство стали проявлять и лидеры республиканской партии. "Республиканцы в сенате все более озабочены возможными политическими последствиями Уотергейта"³², — заявил в конце марта глава их фракции X. Скотт. Руководству партии явно не хотелось быть дискредитированным из-за махинаций, которые проделывали люди из президентского окружения. Особую настойчивость в стремлении заставить президента прекратить укрывательство преступных элементов за мантией "привилегии исполнительной власти" проявляли либеральные республиканцы, увидевшие в "Уотергейте" возможность нанести удар консервативным фракциям партии и тем самым укрепить свои собственные позиции. Сенаторы Р. Пэквуд и Ч. Метайес добивались от Никсона начала не зависимого от Белого дома расследования "уотергейтского" скандала и назначения для этой цели специального прокурора. Самым последовательным критиком злоупотребления властью исполнительными органами становится сенатор из Коннектикута Л. Уэй-кер, вошедший в состав комитета Эрвина от республиканской партии. Он прямо обвинил комитет по переизбранию президента в слежке за многими конгрессменами в 1972 г. и потребовал отставки правой руки президента, его помощника Холдемана, на которого возложил всю полноту ответственности за "широкий спектр шпионских операций" во время прошедшей кампании выборов.

В этих условиях инстинкт самосохранения подсказал президенту простейший путь к политическому выживанию: представить "Уотергейт" делом рук его нечистоплотных подчиненных, а самому продолжать отрицать какую-либо причастность к незаконным акциям. 17 апреля Никсон заявил, что все сотрудники аппарата Белого дома могут быть приглашены для дачи показаний в сенатский комитет.

В течение следующих двух недель события развивались с калейдоскопической быстротой. В отставку подают директор отдела в министерстве торговли Дж. Магрудер, который в 1972 г. занимал пост заместителя руководителя кампании по переизбранию Никсона, и исполнявший обязанности директора ЦРУ Л. Грей, обвиненный прессой в уничтожении документов, принадлежавших осужденному к тому времени Ханту (Грей подтвердил это на слушаниях в комитете Эрвина). 30 апреля Никсон объявляет об отставке своих ближайших помощников — Эрлихмана, Холдемана и Дина, министра юстиции Р. Клайндинста и члена совета президента по внутриполитическим проблемам Д. Янга. Если первых троих прямо обвинили в участии в "Уотергейте" и сокрытии его фактов, а Клайндинст признавал "тесные личные и профессиональные связи" с некоторыми непосредственными участниками скандала, то с Янгом случай был особый.

От него тянулись нити к "делу Эллсберга", о котором стали все чаще вспоминать в 1973 г. Начало ему было положено в июне 1971 г. публикацией в "Нью-Йорк таймс" секретных "документов Пентагона", которые проливали свет на всю ложь, лицемерие, жестокость политики США в Юго-Восточной Азии. Не сумев запретить в судебном порядке дальнейшее печатание документов, администрация принялась выяснять источник утечки информации и обнаружила, что таковым являлся сотрудник госдепартамента Д. Эллсберг. Эллсберга попытались представить сумасшедшим, специально подделавшим документы, но психиатр подтвердил его полное здравие Через несколько дней после обнародования "документов Пентагона" Никсон создал специальную группу, которая призвана была предотвращать любыми средствами дальнейшие утечки, за что и получила, то ли в целях конспирации, то ли в шутку, название "водопроводчики". Общее руководство ими осуществляли Эрлихман и Лидди, а также сотрудники аппарата Белого дома Э. Крог и Д. Янг. Начали свою деятельность "водопроводчики" с незаконного обыска дома Эллсберга и установки подслушивающих устройств у его психиатра, а завершили в "Уотергейте". В первых числах мая в отставку уходят Э. Крог, принявший на себя всю полноту ответственности за дело Эллсберга; сотрудник министерства сельского хозяйства Р. Одл, который в 1972 г. контролировал нелегальные денежные фонды комитета по переизбранию президента; представитель службы безопасности Белого дома Дж. Колфилд, лично-обещавший Маккорду, что президент вынесет решение о его помиловании, если Маккорд возьмет на себя всю ответственность за "Уотергейт".

После этой серии скандальных отставок отрицать незаконную деятельность комитета по переизбранию в 1972 г. становилось уже просто невозможно. Никсон поспешил выступить с заявлением, в котором, в частности, сказал: "Совершенно очевидно, что неэтичные и нелегальные действия имели место во время кампании". Но он тут же снял какую-либо ответственность с самого себя: "Ни одно из них не получило моего согласия, и ни об одном из них мне не было известно". Президент дал добро на проведение независимого расследования, но даже не упомянул о требованиях многих либералов и прессы назначить специального прокурора³³.

Реакция республиканской партии на отставки из правительства и выступление президента была весьма противоречивой. Ее удачно выразил журнал "Ньюсуик": "Республиканские лидеры желают помочь извлечь Ричарда Никсона из-под развалин Уотергейта — если эта возможно и если он действительно пожелает быть президентом, которого заботят судьбы партии. Партийные лидеры хотели бы спасти Никсона, но они более не рассматривают это необходимым для их собственного выживания"³⁴.

Никсон продолжал пользоваться сильной поддержкой лишь консервативной фракции партии. Один из ее ведущих деятелей, лидер меньшинства в палате представителей Дж. Форд, не переставал подчеркивать: "Я полностью доверяю президенту и абсолютно уверен, что он не имеет никакого отношения ко всему этому кошмару"³⁵. С призывом сплотить партийные ряды на защиту Никсона и всей партии выступал Буш. "Инциденты, подобные Уотергейту, влекут за собой множество личных трагедий. Но для партии будет настоящей трагедией, если мы позволим Уотергейту затмить достижения не только администрации, но и республиканцев в конгрессе, в штатных и местных органах власти по всей Америке"³⁶, — писал он в циркулярном письме партийному руководству. Но стремление отделить партию от администрации становилось все более характерным и для консерваторов, являвших лицо "великой старой партии". Экс-председатель Национального комитета Р. Доул прямо говорил, что люди из "команды президента" "не представляли партии; не знали политику или людей, они признавали только власть и высокомерие"³⁷. В середине мая на свою конференцию в Чикаго съехались председатели комитетов партии всех штатов. В принятой ими резолюции было записано: "Мы уверены, что силу республиканской партии нельзя измерить деятельностью нескольких излишне фанатичных индивидуумов, которые не представляют партию и американский народ" ³⁸.

Что касается представителей либеральной и ультраконсервативной фракций, то они не только отмежевывались от правительства, но и настоятельно требовали от Никсона раскрытия всех деталей "Уотергейта", даже если это могло привести к полной дискредитации президента. Обе эти фракции, каждая по своим причинам недовольная многими аспектами внутренней и внешней политики администрации, были заинтересованы не столько в спасении Никсона, сколько в скорейшем прекращении скандала, в грязном облаке которого республиканцы чувствовали себя все более неуютно. "Пока американскому народу не будет ясно продемонстрировано, что последние туманные фрагменты этой трагедии извлечены на свет, что заданы все возможные вопросы и на них получены удовлетворительные ответы, над нашими правительственными институтами будет нависать грозовая туча" ³⁹, — заявил председатель республиканской конференции в палате представителей либерал Дж. Андерсон. Ему вторил и предводитель сенатских ультра Б. Голдуотер, не исключавший уже в мае 1973 г. применения к Никсону процедуры импичмента — отстранения от должности голосованием в сенате по предложению палаты представителей. "Если будет доказано, что президент знал обо всем этом, тогда ущерб будет велик, — говорил Голдуотер. — И если дело зайдет так далеко, я ожидаю процедуру импичмента"⁴⁰.

С середины мая над Никсоном уже нависла серьезная угроза. Комитет Эрвина сделал свои слушания открытыми, в зале его заседаний установили телекамеры, перед которыми один за другим возникали бывшие и еще находившиеся на службе у администрации приближенные президента. Тогда же министерство юстиции, которое после отставки Клайндинста возглавил Э. Ридардсон, назначило специального прокурора по всем рассматривавшимся в связи с "уотергейтским" скандалом делам — Арчибальда Кокса.

С этого времени и до своей отставки в августе 1974 г. Никсон вел ожесточенные арьергардные бои, ни в одном из них он уже не мог одержать победу. К лету 1973 г. расследование злоупотреблений чинов из Белого дома и комитета по переизбранию президента вели помимо комитета Эрвина четыре других комитета конгресса, ФБР, служба внутренних поступлений, большие жюри в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, во Флориде и Техасе.

25 июня в комитете Эрвина начал давать показания Джон Дин. Этот помощник президента по поручению Никсона держал в своих руках все нити обширной операции по сокрытию фактов "Уотергейта", поиску денежных средств из различных секретных источников для выплаты подзащитным и уже осужденным участникам скандала, и ему было что рассказать. Не желая становиться козлом отпущения и отбывать длительный срок в тюрьме, Дин счел за лучшее "чистосердечно раскаяться". В течение шести дней Америка, затаив дыхание, получала с экранов телевизоров порции сенсационных разоблачений. Из уст Дина страна впервые услышала о фактах, прямо изобличавших президента в укрывательстве "уотергейтских" взломщиков и всех стоявших за ними лиц. "Джон Дин был одним из самых замечательных свидетелей, которых я когда-либо слышал. Он был первым свидетелем, который обвинил президента в серии преступлений… — вспоминал член комитета Эрвина демократ Г. Толмэдж. — Но на основании слов одного Джона Уэсли Дина невозможно было ставить вопрос об импичменте"⁴¹. Теперь уже не только демократы в комитете, но и старший представитель республиканской партии в нем консервативный сенатор из Теннесси Г. Бейкер потребовали от Никсона ответа на выдвинутые Дином обвинения; Эрвин и другие демократы настаивали на явке президента в комитет для дачи показаний, Бейкер готов был удовлетвориться ответом "в любой форме". Попытки пригласить Никсона хотя бы на неофициальную встречу с членами комитета успехом не увенчались; на соответствующее письмо Эрвина он ответил, что не видит "ни одной заслуживающей внимания цели, достижению которой могла бы способствовать такая встреча в настоящее время"⁴².

16 июля 1973 г. вскрылся еще один факт, который, имел самые фатальные последствия для президента. Бывший помощник руководителя аппарата Белого дома А. Баттерфилд объявил, что с 1971 г. все разговоры в кабинете президента записывались на магнитофон с санкции самого Никсона. Это положило начало долгой тяжбе между президентом и органами, расследовавшими "Уотергейт". Комитет Эрвина и Кокс потребовал" от Никсона передачи им всех записей. Тот, ссылаясь на соображения "национальной безопасности", ответил отказом. Тогда судья Сирика предписал Никсону выдать пленки ему лично с тем, чтобы решить, нужно ли передавать их сенатскому комитету. Президент подал апелляцию на решение судьи. Но федеральный апелляционный суд принял сторону Сирики. Попав в почти безвыходное положение, президент согласился отдать не все, а часть магнитофонных лент, что удовлетворило комитет Эрвина, но не Кокса. Никсон дал указание министру юстиции Ричардсону уволить Кокса. Ричардсон счел за благо не брать на себя лишний груз ответственности и подал в отставку. Его примеру последовал и заместитель министра У. Ракелхауз. И лишь третий человек в иерархии министерства — Р. Борк, которого президент поспешил назначить исполняющим обязанности министра, — уволил Кокса. Последовал взрыв общественного возмущения, и Никсону ничего не оставалось, как назначить нового специального прокурора — Леона Джаворски — и передать в окружной суд пленки.

Однако быстро выяснилось, что были выданы далеко не все магнитофонные записи, и скандал разгорелся с новой силой. В начале ноября в конгрессе начали раздаваться голоса не только о теоретической возможности импичмента, но уже и о необходимости отставки президента.

Во второй половине 1973 г., как будто одного "Уотергейта" было мало, на администрацию обрушивается новый политический скандал. Еще 1 августа Ричардсон, тогда еще министр юстиции, направил письмо Агню, в котором конфиденциально уведомлял вице-президента, что в отношении того ведется расследование по обвинению в получении взяток, незаконном сговоре с корпорациями, вымогательстве и неуплате налогов. Но Агню уже не успел или не смог спрятать концы в воду. Вскоре достоянием гласности становятся и подробности дела. В свою бытность губернатором Мэриленда Агню получал деньги от крупных монополий за выделение им государственных подрядов и заказов; причем деньги продолжали поступать ему и после того, как он стал вторым человеком в политической иерархии страны. Оказавшись под следствием, 10 октября он подал в отставку с поста вице-президента. На место Агню Никсон через два дня предложил кандидатуру Джеральда Форда.

Но скандал вокруг Агню не затухал. Чтобы не оказаться за тюремной решеткой, он решил добровольно признаться в том, что утаивал от налоговых инспекторов часть своих доходов, получил срок (3 года) условно и был избавлен от дальнейшего судебного разбирательства по остальным пунктам обвинения. "В свое время Спиро Агню был изворотливым продавцом нефтепродуктов. Не все покупали его продукты, но почти каждый мог купить его самого"⁴³, — подводили итог "дела Агню" популярные в США публицисты Р. Коэн и Дж. Уитковер.

Защищать администрацию ее сторонникам становилось чем дальше, тем труднее. Летом 1973 г. республиканский Национальный комитет как будто вспоминает древнюю истину: лучшая защита — это нападение. Его председатель Буш, стремясь перенести фокус внимания на демократов, объявляет: "Республиканский Национальный комитет и некоторые официальные лица республиканской партии и ее кампании за пост президента были объектом шпионажа в 1960 г." Удивительно! В течение 13 лет республиканцы об этом и не вспоминали, а теперь в лице председателя НК требовали: "Элементарная справедливость диктует, чтоб" сохранялся какой-то баланс, ведь серьезные нарушения общественного доверия допускались и до Уотергейта, и изучать под микроскопом лишь одну кампанию и полностью игнорировать все, что происходило в ходе других, — это серьезное искажение истины"44. Впрочем, дальше благих пожеланий в интересах истины покопаться и в других кампаниях республиканцы не пошли. Ведь "раскопки", которые проводили в те дни журналисты и политологи, показывали, что "великая старая партия" отнюдь не могла похвастаться примерами чистоты и честности и в остальных предшествовавших "Уотергейту" предвыборных мероприятиях. Обнажать всю подноготную этой борьбы в США было не выгодно ни республиканцам, ни стоявшим за ними монополистическим кругам.

Изъявления поддержки президенту со стороны республиканских лидеров становились все более редкими, а последствия "Уотергейта" для партии все ощутимее. В начале ноября 1973 г. демократы с небывалым в истории перевесом одержали верх на выборах мэров Миннеаполиса и Филадельфии, в легислатуры штатов; Нью-Джерси, Коннектикута, Вирджинии. При этом, как отмечал журнал "Нэйшн", "победы были достигнуты довольно безликими демократами, выступавшими против широко известных и, казалось, непобедимых оппонентов" ⁴⁵. Не случайно, что именно в эти дни из республиканских рядов раздались первые конкретные призывы к отставке Никсона. Первоначально они шли из достаточно узкого круга либералов. Первым об этом заговорил сенатор от Массачусетса Э. Брук. 4 ноября на вопрос комментатора в телепередаче Эй-би-си, не думает ли он, что Никсону следует уйти в отставку, Брук ответил: "Хоть и неохотно, но я пришел именно к такому заключению. Я не думаю, что страна может переносить те травмы, которые на нее обрушились в последние месяцы. Все это как ночной кошмар, и я знаю, что Никсон не желает повредить стране или помешать отправлению правосудия"⁴⁸.

Да и представители других фракций уже не желали разгребать "уотергейтский" жар собственными руками. Республиканские губернаторы, собравшись в ноябре на конференцию в Мемфисе, приняли резолюцию, где помимо традиционных восхвалений президента за "замечательные заслуги в международных и внутренних делах" содержался призыв "раскрыть народу все данные об Уотергейте" ⁴⁷.

Отражением глубокого кризиса, в котором оказалась не только администрация, но и вся партия, стал уже сам факт воссоздания Республиканского координационного комитета (РКК). Подобного рода комитеты с 50-х годов регулярно собирались обеими партиями, когда они находились в оппозиции, и служили своеобразным национальным мозговым центром и связующим звеном для партии, лишившейся президентского кресла. РКК был образован после поражения на выборах в 1964 г. и просуществовал до победы Никсона в 1968 г. Но никогда до этого координационный комитет не создавала правящая партия, естественным центром руководства которой был Белый дом. В конце 1973 г. республиканцы сочли положение тождественным ситуации после провала на президентских выборах. В перечне основных целей, провозглашенных при организации этого нового комитета, слово "Уотергейт" не упоминалось. РКК, по замыслу его творцов, должен был "вырабатывать позиции по вопросам национального интереса; служить представительным совещательным органом по вопросам партийной политики; помогать республиканским низовым и другим партийным работникам искать решения проблем внутри страны и за рубежом… в максимально возможной степени поощрять и укреплять единство республиканской партии"⁴⁸. Но этот представительный орган, который возглавил Буш и куда вошли бывшие кандидаты партии на пост президента, руководство республиканских фракций в конгрессе, представители ассоциаций губернаторов и членов легислатур штатов, сразу заявил о своем небезразличии к "Уотергейту". В принятой на первом же его заседании резолюции содержалось требование к Никсону "полностью раскрыть все факты, относящиеся к так называемому Уотергейту". Президент поспешил заверить координационный комитет, что будет действовать "в полном сотрудничестве" с ним, но это не вызвало энтузиазма у многих его членов. Они давали понять, что "группа должна утвердить свою независимость от Белого дома перед выборами 1974 г."⁴⁹. Таким образом, Республиканский координационный комитет становился не столько опорой администрации, сколько средством отмежевания партии от ее тонущего предводителя.

Во второй половине 1973 г. максимально обострились противоречия между исполнительной и законодательной ветвями власти. В августе Никсон попытался вновь перейти в атаку на конгресс. В своей речи он возложил на него всю ответственность за блокирование правительственной программы: "Мы достигли той точки, когда постоянная навязчивая идея "Уотергейта" заставляет страну игнорировать гораздо более важные вопросы… Законодательству, жизненно необходимому для нашего здорового процветания, не находится места в календаре конгресса"50. Через месяц президент обратился к конгрессу со вторым в течение года посланием "О положении страны", что еще не имело аналогов в американской истории. Никсон призвал к проведении" 50 законопроектов, обобщая содержание которых, журнал "Нью Репаблик" писал: "Президент стремится сократить прямые расходы на социальные программы при увеличении поддержки военному сектору, а конгресс, похоже, категорически настроен делать обратное"51. Судя по выступлениям представителей администрации, из 50 биллей приоритетными они считали три: о предоставлении президенту полномочий на введение новых внешнеторговых тарифов, о сокращении государственного регулирования добычи топлива и о военном бюджете. Но по всем этим направлениям конгресс не пошел навстречу Никсону. Внешнеторговый билль застрял в сенате, энергетическая программа была принята в сильно урезанном виде, несколько сокращенным" оказались и предложенные статьи военного бюджета. "Фактический затор (в прохождении правительственных программ. — В. Н.), судя по всему, продлится и на следующий год по целому ряду проблем, разделяющих президента и конгресс"⁵², — писал буржуазный журнал осенью 1973 г.

На это время приходится апогей борьбы демократического большинства в конгрессе за сужение военных полномочий президента, которая началась еще в 1970 г. в условиях явного нежелания Никсона прекратить военные действия в Индокитае. "Сейчас почти неограниченная власть президента в вопросах ведения войны превратилась не только в неограниченное право мудро защищать страну, но и ввергнуть ее в трясину Вьетнама или в термоядерную катастрофу" ⁵³, — говорил на слушаниях в комитете палаты представителей сенатор Джавите. Законопроекты многих либералов из обеих партий, предусматривавшие необходимость прекращения конгрессом военных действий, начатых президентом, наталкивались на противодействие Никсона и ультраправых республиканцев, которые считали эти предложения неконституционными и подрывающими обороноспособность страны. "По моему мнению, эти законопроекты, известные как билли о военных полномочиях, нереалистичны, неразумны и неконституционны, — защищал прерогативы президентской власти Б. Голдуотер. — Они не имеют смысла с точки зрения умного военного планирования. Они приведут к разрушению всей нашей системы безопасности, которая сейчас охраняет мировой порядок"⁵⁴. Для того чтобы отстоять "право" администрации на бесконтрольное вмешательство военными средствами в любые конфликтные ситуации в мире, ультраконсервативные республиканцы не стеснялись апеллировать к "славному прошлому" США, которое было наполнено примерами беззастенчивого использования кулака военной мощи. Так, Голдуотер говорил: "Всего в истории нашей республики было по крайней мере 204 вооруженных зарубежных столкновения, но лишь в пяти случаях объявлялась война. Ни разу конгресс не принял закона, который бы заблокировал или остановил хоть одно из них. Это демонстрирует последовательную практику, в соответствии с которой американские президенты отвечали на внешние угрозы всеми необходимыми и технически доступными в каждый конкретный момент силами"⁵⁵. Замечательная логика! Если правительства Соединенных Штатов ранее творили беззаконие, то это уже достаточное основание для будущих беззаконий!

Но к 1973 г., когда вера в "безгрешность" президентской власти была изрядно подорвана, подобная логика уже не устраивала большинство американских законодателей. В октябре конгресс принял сильно выхолощенный в многомесячных дебатах акт о военных полномочиях. Он предусматривал, что президент должен представлять в течение 48 часов доклад конгрессу во всех случаях, когда без объявления войны он вводит войска на театр военных действий; и обязан прекратить использование вооруженных сил США, если в течение 60 дней (президент может продлить своим решением этот срок до 90 дней) после доклада конгресс не объявит войну или не примет специального санкционирующего законодательства. Отмечая ограниченность акта о военных полномочиях, советский исследователь Ю. А. Иванов подчеркивал: "…хотя он и устанавливает некоторые формы информирования конгресса президентом и действий конгресса в связи с вооруженным конфликтом с участием США, все эти действия могут быть предприняты лишь после того, как вооруженные силы США по решению президента уже участвуют в конфликте" ⁵⁶. Но и на такой явно недалеко идущий билль Никсон наложил вето. Однако "уотергейтский" климат дал себя знать, и 7 ноября обе палаты большинством, превышающим необходимые 2/3 голосов, отклонили его. Принятие закона о военных полномочиях явилось, пожалуй, наиболее значительным проявлением наступления конгресса на исполнительную власть в условиях "Уотергейта".

1974 год оказался последним в активной политической биографии Никсона. Судебное расследование, которое вел Сирика, закончилось 1 марта вынесением обвинительных приговоров участникам "Уотергейта". К различным срокам тюремного заключения были приговорены Холдеман, Эрлихман, Митчелл, Чэпин, Магрудер, Дин и многие другие. Одновременно Сирика объявил, что он обладает всеми доказательствами участия Никсона в утаивании фактов "Уотергейта" и укрывательстве преступников. 18 марта судья передал документы в юридический комитет палаты представителей, который и должен был сформулировать обвинения Никсону для предстоявшей процедуры импичмента.

В эти дни президент остается практически в полном одиночестве среди республиканцев. Перспективы партиа на предстоящих промежуточных выборах представлялись катастрофическими. Во многих штатах республиканцы, даже те, чьи шансы на успех на выборах были велики, предпочитали вовсе не выдвигать свои кандидатуры, и кандидаты демократов не встречали оппозиции. Резко сократились поступления в казну "великой старой партии". Политический консультант Л. Нофзигер, обслуживавший некоторых республиканских кандидатов на выборах в конгресс, говорил, что в ответ на просьбы о пожертвованиях в партийные фонды он очень-часто слышал слова: "Получайте свои деньги от Никсона и Митчелла" ⁵⁷. Партия оказалась в весьма тяжелом положении. "Уотергейт окрасил отношение американского народа к республиканской партии, — говорил сенатор У. Брок. — Может быть, это и несправедливо, но он действительно нанес нам ущерб, и ущерб огромный"58.

Теперь уже все труднее было найти видных республиканцев, не считая официального руководства партии, которые бы не жаждали отставки Никсона. Большинство из них считали, что Никсону необходимо просто уйти из Белого дома и не доводить дело до импичмента и суда, которые могли нанести сокрушительный удар по престижу не только партии, но и всей политической системы США. "Президент почти наверняка будет подвергнут импичменту и суду, и, вне зависимости от решения суда, в проигрыше будут и он сам, и вся страна" ⁵⁹, — выражал настроение многих республиканцев губернатор Орегона Т. Маккол. Отдельные либералы (сенатор Р. Пэквуд, Н. Рокфеллер) утверждали, что полное "очищение" республиканской партии возможна только в результате суда над Никсоном, а не просто era отставки. Ультраконсерваторы были обеспокоены в первую очередь тем, чтобы крах президента не нанес урона реакционно-индивидуалистическим принципам, и поэтому старательно вычеркивали Никсона из списка "последовательных" консерваторов. "Я думаю, что если Уотергейт и оказал воздействие на позиции консерватизма, — вещал Дж. Хелмс, — то только в умах отдельных растерянных консерваторов, которые думают, будто Ричард Никсон — символ консерватизма, хотя он никогда им не являлся"60.

Когда в июле 1974 г. после 17 месяцев работы комитет Эрвина опубликовал свой отчет, НК республиканцев даже не обратил внимания на обвинения, высказанные в нем в адрес президента, зато с удовлетворением подчеркнул то место, где было написано: "Комитет отмечает, что он не получил свидетельств о каких-либо нарушениях со стороны Республиканского национального комитета… или его основных руководителей во время президентской кампании 1972 г." Реакция органа НК на отчет комитета была близкой к эйфорической, статья о нем была озаглавлена: "Честная репутация великой старой партии подтверждена"⁶¹. Судьба Никсона НК больше не волновала.

Летом 1974 г. еще два события ускорили низвержение Никсона.

Во-первых, юридический комитет палаты представителей, проанализировав имевшиеся в его распоряжении материалы, пришел к неутешительному для президента выводу: "Ричард М. Никсон действовал в противоречии с тем доверием, которое ему оказано как президенту, и подрывал конституционное управление, нанес ущерб делу законности и правосудия и очевидный вред народу Соединенных Штатов. Поэтому своим поведением Ричард М. Никсон заслуживает импичмента, суда и отстранения от должности"⁶². Палата представителей предъявила Никсону обвинения по трем пунктам: противодействие отправлению правосудия (сокрытие материалов, ложные заявления, вмешательство в расследование ФБР, министерства юстиции, специальных прокуроров, конгресса, нелегальная выплата денег подсудимым и свидетелям); злоупотребление президентской властью, что выразилось в установке подслушивающих устройств, использовании ЦРУ, ФБР и налогового управления для травли американских граждан; отказ предоставить магнитофонные пленки конгрессу.

Во-вторых, после тяжбы со специальным прокурором Л. Джаворски президент вынужден был 5 августа передать ему все магнитофонные ленты с записями разговоров в Белом доме. Публикация содержания даже части их произвела поистине шокирующее воздействие на общественное мнение. И дело было даже не только в том, что американцы смогли убедиться в полной виновности Никсона в совершении уголовно наказуемых деяний, но и в предельном цинизме главы администрации и его приближенных, которые к тому же изъяснялись между собой с помощью, мягко говоря, далеко не парламентских выражений.

Импичмент Никсона стал вопросом времени. Единственное, что могло предотвратить его, это либо добровольная отставка, либо защита президента представителями его партии в сенате, без которых невозможно было набрать большинство в 2/3 голосов, необходимое для импичмента. Но позицию республиканских сенаторов никак нельзя было назвать пропрезидентской. О том, какую роль лидеры партии сыграли в последнем акте криминальной драмы (или фарса?), приведшей к отставке Никсона, хорошее представление дает интервью у лидера республиканцев в сенате Хью Скотта, запись которого хранится в библиотеке конгресса США. Приведем пространную выдержку из него. "Постепенно республиканские сенаторы все больше склонялись к выводу, что положение президента было очень серьезным; и большинство из нас испытывали неприятное чувство: нам не говорили всю правду, хотя мы до самого конца оставались лояльными. Во всяком случае, пока у меня были войска, пока нас поддерживало общественное-мнение и мои республиканские коллеги, я не мог повернуться на 180° и обвинить администрацию.

В конце июля или в первую неделю августа на обеде, где обсуждались вопросы республиканской политики, возобладало мнение, что президент должен уйти в отставку. Это привело нас к заключению, что на следующий день мы должны что-то предпринять, чтобы предупредить президента об отсутствии у него поддержки на Капитолийском холме…

Через день или два на совещании в моем офисе… мы договорились, что к президенту пойдет сенатор Голдуотер и скажет ему, что, кроме отставки, у него нет другого выхода… Но 6 или 7 августа Билл Тиммонс (сотрудник аппарата Белого дома. — В. Н.) позвонил мне и сказал, что президент приглашает к себе Голдуотера, конгрессмена Родса (он возглавлял фракцию республиканцев в палате представителей после перемещения Форда на пост вице-президента. — В. Н.) и меня.

И мы отправились к президенту. Он поприветствовал нас, сидя в весьма расслабленной позе, закинув ноги на свой стол в Овальном кабинете.

Он сказал: "Что же, я не знаю, кто из вас хочет говорить первым. Я знаю, джентльмены, зачем вы пришли сюда и почему вы хотели меня видеть". Тогда Голдуотер прервал молчание и произнес: "Господин президент, Вы позвали нас, и мы считаем своим долгом сказать Вам всю правду. Я не думаю, что Вы можете рассчитывать более чем на дюжину или даже на девять голосов".

Затем президент сказал Родсу: "Джонни, я знаю ваше мнение". Накануне Джон заявил, что президент должен уйти в отставку. Джон ответил: "Да, господин президент, все слишком плохо, и я вынужден был это сказать".

Никсон повернулся ко мне и спросил: "Хью, сколько голосов у меня есть?" Я сказал: "Я думаю, Барри прав: может быть двенадцать, может тринадцать. Это очень плохо, это — трагедия. Ситуация зловещая".

"Она чертовски зловещая", — сказал президент. И продолжил: "Ну что же, джентльмены, я собираюсь подумать, и скоро вы узнаете о моем решении" ⁶³.

Решения Никсона действительно не пришлось ждать долго. 9 августа он передал бразды правления страной Джеральду Форду.

За калейдоскопом "уотергейтских" событий и сенсационных разоблачений из поля зрения американской общественности ускользали важные вопросы, без ответа на которые "Уотергейт" предстает просто уголовной хроникой. А именно: почему столь незначительный по американским меркам эпизод, как проникновение в штаб-квартиру оппозиционной партии, привел к столь серьезным политическим последствиям и какие силы в американском правящем классе были заинтересованы в низвержении президента? Ответить на эти вопросы сложнее, чем разобраться в чисто фактических хитросплетениях "Уотергейта".

В Соединенных Штатах существует немало концепций относительно зарождения и развития "уотергейтского" скандала, свое слово сказали и советские авторы.

Одна из наиболее популярных трактовок "Уотергейта" объясняет его как ловушку, подстроенную для Никсона руководством демократической партии. Конечно, демократы были в известной степени заинтересованы в дискредитации своих политических оппонентов. Имеются данные, полученные в ходе расследования комитетом Эрвина, что председатель НК демократической партии Л. О’Брайен заранее знал о планировавшемся вторжении в его штаб-квартиру. Но в то же время нельзя упускать из виду, что противоречия между американскими буржуазными партиями отнюдь не антагонистические, каждая из них верно служит господствующему классу, и одна не может существовать без другой. Поэтому демократы на деле не могли желать установления "полной истины" и решительного ослабления партнера по двухпартийной комбинации, поскольку последовательное разоблачение явных злоупотреблений власти на уровне высших эшелонов американского руководства ударяло по авторитету всей партийно-политической системы. "Я не верю, что демократическая партия может с легким сердцем надеяться извлечь выгоду из уотергейтского дела, — писал в личном письме Сэм Эрвин. — Выдвигающиеся обвинения и открывающиеся свидетельства преступлений бросают черную тень недоверия на все общество. Наше общество не знает, кому верить, и многие приходят к выводу, что весь процесс управления настолько скомпрометирован, что честное руководство оказывается невозможным"⁶⁴. И не случайно, что те обвинения, которые демократы в комитете Эрвина и юридическом комитете палаты представителей выдвигали против Никсона, "на глазах канализировались, — по меткому замечанию Н. Н. Яковлева, — в направление, не слишком опасное для строя, существующего в США"⁶⁵.

Не меньшей популярностью пользуется версия о ловушке со стороны ЦРУ. Хорошо известно, что связи с ЦРУ, формальные и неформальные, существовали у многих действующих лиц "Уотергейта". "ЦРУ имело все основания подстроить ловушку Никсону, чтобы потом использовать возникший скандал в своей борьбе с президентом, — пишет А. А. Кокошин. — Руководители ЦРУ небезосновательно опасались, что Никсон постарается установить над их деятельностью жесткий политический контроль"⁶⁶. Решительное стремление ограничить роль этой организации созрело у президента после-победы на выборах 1968 г. "Никсон считал настоятельной необходимостью исключить ЦРУ из формулирования политики"⁶⁷, — вспоминал Киссинджер беседу с Никсоном незадолго до вступления того на президентский пост. Президент с подозрительностью относился к политическим настроениям сотрудников ЦРУ. Он считал, что подавляющее их большинство стоит на либеральных позициях "восточного истэблишмента".

Мнение о том, что в раздувании "уотергейтского" скандала открыто принимало участие руководство демократической партии и тайно — ЦРУ, подтверждает в своих мемуарах такой осведомленный "герой" описываемых событий, как Холдеман. Но он явно опровергает версию о "ловушке", доказывая, что Никсон самостоятельно дал команду "водопроводчикам" проникнуть в штаб-квартиру демократов для сбора компрометирующих материалов на О’Брайена, хотя позднее полностью отрицал даже перед ближайшими сотрудниками свою роль в этой "абсурдной акции".

Были и другие влиятельные силы, заинтересованные в превращении "Уотергейта" в крупнейший политический скандал, прежде всего государственная бюрократия и пресса.

Планы реорганизации и сокращения аппарата федеральных учреждений, названные Никсоном в числе-первоочередных задач администрации, рисовали перед огромной армией чиновников мрачную перспективу предстоявших увольнений. Кроме того, между бюрократической верхушкой, сформировавшейся в основном в 60-е годы, в период правления демократов, и президентом возникали и идейные противоречия. "При Никсоне-обычные трения между администрацией в Белом доме, избранной голосованием населения, и постоянным штатом сотрудников гражданской службы были усилены идеологическими разногласиями"⁶⁸, — подтверждает эту мысль Дж. Ричли. Определенная часть высокопоставленных федеральных чиновников подлежит увольнению в соответствии с принципами патронажа после смены партии у власти. Как показали исследованиям американских авторов, в числе "политических назначенцев" Никсона 66 % были республиканцами. Но среди постоянной части бюрократического аппарата, по самым оптимистическим подсчетам, к приверженцам правящей партии относили себя не более 17 % чиновников. Особое усердие в борьбе с Никсоном обнаружила служба внутренних поступлений, предъявившая ему в разгар "Уотергейта" иск за неуплату подоходного налога в 1970–1972 гг." и президент вынужден был задним числом выплатить около полумиллиона долларов. Налоговая служба сыграла решающую роль и в отставке Агню.

"Немаловажную роль в ходе "уотергейтского кризиса" сыграла никогда не питавшая особых симпатий к президенту и многим из окружающих его лиц буржуазная печать, — заметил Э. А. Иванян. — Не упустили возможности выступить в роли блюстителей справедливости и закона магнаты американской прессы, давно претендующей на титул "четвертого органа государственной власти" в США, призванного-де осуществлять "общественный контроль" за деятельностью трех других (исполнительной, законодательной, судебной. — .В. Я.)"⁶⁹. Отношения между Никсоном и представителями средств массовой информации были весьма натянутыми. И хотя обычно пресса в основном поддерживает республиканскую партию, администрация сделала буквально все, чтобы настроить средства информации против себя.

Журналисты и телекомментаторы сидели на "голодном пайке", получая минимум информации из Белого лома, поскольку Никсон очень неохотно проводил пресс-конференции. Со стороны федеральной комиссии по средствам массовой информации, руководителем которой Никсон назначил Д. Берча (в 1964 г. был выдвинут Голдуотером на пост руководителя Национального комитета республиканцев), постоянно раздавались грубые окрики в адрес телекомпаний, которые, по мнению Берча, "несправедливо" толковали политику администрации, а также "слишком много" телевизионного времени предоставляли демократам. Известный американский карикатурист Г. Блок изобразил Берча сидящим на фоне мониторов, по которым транслируются выступления Никсона и Агню, и плаката с надписью: "Новая доктрина справедливости: все, что против администрации, — несправедливо".

Настоящую войну против средств массовой информации вел вице-президент Агню. Он обвинял их и в "драматизации ужасов войны", и в "чрезмерном увлечении вопросами охраны окружающей среды", и в "возвеличении организаторов беспорядков", и во многих других "грехах". Договорился он до того, что объявил телестудии в Нью-Йорке единственным источником "кризиса доверия". Конечно, американские телекомпании заслуживают критики, они искажают и препарируют в интересах правящего класса информацию, которую затем получает многомиллионная зрительская аудитория. Но респектабельные буржуазные средства массовой информации не намерены были терпеть принародные поучения и наставления со стороны политиканов. "Агню атаковал не только телевидение в целом, но и его комментаторов, — писал биограф вице-президента Дж. Лукас. — А эти люди к подобному не привыкли. Как и Агню, они вознеслись до статуса национальных героев. Большинство из них имели зарплату, выражавшуюся шестизначным числом, многие были миллионерами, некоторые получали 5 тыс. долл, за одно появление на экране. Вице-президент прямо бил по их кошельку"⁷⁰. В одном из своих выступлений директор Си-би-эс Стэнтон заявлял: "По-моему, весь тон, все содержание и все приемы правительственного вмешательства в содержание и методы телепередач, по существу всей журналистики имеют самые негативные последствия"⁷¹. Поэтому неудивительно, что пресса, поймав администрацию на крючок "Уотергейта", не упустила возможности для контрудара.

Таким образом, все перечисленные выше силы — демократическая партия, ЦРУ, бюрократия, пресса — были не удовлетворены многими аспектами политики исполнительной власти и, безусловно, постарались, чтобы о неблаговидных делах в Белом доме стало известно стране (в безопасных для социальной системы дозах), причем не спустя многие годы, как это обычно делается в США, а когда участники "Уотергейта" играли в ней активную политическую роль. Особенно были недовольны антиниксоновские силы в правящей элите широким использованием государственного аппарата президентом и его приближенными в своих узкокорыстных интересах. "По мнению влиятельных кругов правящего класса, Никсон нарушил традиционные "правила игры", которой следует придерживаться в политической жизни, — справедливо подчеркивал И. А. Геевский. — Он стал в широких масштабах использовать карательно-репрессивные органы… для борьбы против своих политических противников из числа буржуазных деятелей… Политические круги, добивавшиеся широкого расследования "уотергейтского" дела и отставки Никсона, хотели обезопасить себя" ⁷².

В этих условиях в США оказалось немного политических сил, на которые Никсон реально мог опереться. Преследования борцов за мир и социальную справедливость, отбрасывание многих традиционных принципов буржуазной демократии оттолкнули от Белого дома представителей либеральной части политического спектра. Поддержка Никсона в стране стала еще больше сокращаться по мере осознания широкими общественными кругами и значительной частью монополистической олигархии несостоятельности применявшихся правительством методов государственно-монополистического регулирования экономики. С 1973 г. в США разворачивался, как потом оказалось, самый глубокий в послевоенные годы экономический кризис. Промышленное производство стремительно сокращалось, уровень инфляции к моменту отставки президента приближался к 10 %, безработица возросла до 5 %. Администрация не смогла обеспечить стране обещанного экономического процветания, и за это пришлось расплачиваться. "Возвышение" аппарата Белого дома над республиканским партийным механизмом приводило к усилению изоляции правительства от собственной партии, которая в решающий момент не проявила готовности бороться за опасение своего лидера. Наконец, правые силы в республиканской партии и в стране в целом были серьезно раздражены политикой отдельных (пусть вынужденных и робких) социальных уступок администрации трудящимся и сдвигами в ее позиции к разрядке международной напряженности.

Не вызывает сомнения тот факт, что "Уотергейт" был использован многочисленными противниками политики разрядки, увидевшими возможность устранить вместе с Никсоном от кормила власти те круги правящей элиты, которые, хоть и непоследовательно и со множеством оговорок, выступали за ослабление международной напряженности. "Чем дальше развертывалось уотергейтское дело, тем все отчетливее создавалось впечатление, что наряду с коррупцией проведение курса на улучшение советско-американских отношений становилось важнейшим обвинением против президента Р. Никсона, — подчеркивает Ю. М. Мельников. — При этом для многих "антиниксоновцев" вопросы подрыва этой политики представлялись более важными, чем восстановление "справедливости", "честности", "непорочности американской демократии""⁷³.

В период "Уотергейта" позитивный импульс в развитии советско-американских отношений сохранял свою силу, но представители ультраконсервативных группировок, военно-промышленного и разведывательного комплекса уже переходили в наступление на политику разрядки. В своих мемуарах Никсон писал: "В течение года между первой и второй советско-американскими встречами на высшем уровне произошло объединение сил с противоположных концов политического спектра в любопытную коалицию. Киссинджер позднее сказал, что такое объединение столь же редко, как полное солнечное затмение. С одной стороны были либералы (типа Г. Джексона и Д. Мойнихена, исповедовавших идеалы "холодной войны". — В. И.) и американские сионисты, которые решили, что пришла пора добиваться изменений в советской иммиграционной политике… С другой стороны находились консерваторы, которые традиционно выступали против разрядки, поскольку она противоречила их идеологической оппозиции любым контактам с коммунистическими странами. Мой запрос конгрессу в апреле 1973 г. о предоставлении Советскому Союзу режима наибольшего благоприятствия в торговле объединил эти две группы"⁷⁴.

Новая советско-американская встреча на высшем уровне, состоявшаяся в США 18–25 июня 1973 г., стала по существу единственным событием в том году, которое на какое-то время снизило остроту "уотергейтских" дебатов.

После Московской встречи 1972 г., которая положила начало позитивному развитию взаимоотношений двух государств, Советский Союз стремился превратить разрядку в постоянный фактор международной жизни и дальше продвинуть советско-американское сотрудничество в главном вопросе совпадения интересов: о предотвращении мировой ядерной войны. В ходе визита Генерального секретаря ЦК КПСС в Соединенные Штаты были подписаны десять новых соглашений и документов. Наибольшее значение имело Соглашение о предотвращении ядерной войны, где было зафиксировано, что стороны будут действовать так, чтобы не допустить ситуаций, способных вызвать опасное обострение их отношений, чтобы избегать военных конфронтаций и исключить возможность возникновения ядерной войны. Были также подписаны Основные принципы переговоров о дальнейшем ограничении стратегических наступательных вооружений, которые предусматривали продолжение активных двухсторонних переговоров об ОСВ. В ходе советско-американского диалога было отмечено, что начавшийся процесс оздоровления мировой обстановки открывает новые благоприятные возможности для уменьшения напряженности, урегулирования нерешенных международных проблем и создания структуры прочного мира.

Но в дальнейшем правительству республиканцев уже явно не хватило политической воли для серьезного углубления советско-американского диалога. Отбиваясь от атак не только в связи с "Уотергейтом", но и на свою внешнюю политику, администрация стала проявлять определенную непоследовательность и нерешительность в развитии отношений с СССР. Глава делегации США на переговорах об ОСВ А. Джонсон в своих мемуарах жаловался, что после подписания Основных принципов он в течение многих месяцев не мог добиться из Вашингтона четких инструкций о позиции американской стороны на переговорах, что затормаживало процесс выработки ОСВ-2. Воспользовавшись усилением кампании за "ужесточение" политики США в отношении СССР, ослаблением авторитета президента, противники разрядки активизировались в рядах самой администрации. "Министерство обороны и Объединенный комитет начальников штабов старались добиться аннулирования инструкций, которые предусматривали замораживание числа ракет с разделяющимися головными частями… — писал А. Джонсон. — Начальники штабов не хотели такого договора ОСВ, о котором возможно было договориться… Без активной позиции Белого дома подход правительства к ОСВ вылился в перебранку между министерствами. У меня вызывало горькие чувства полностью негативное отношение к ОСВ Пентагона, но у меня не было средств повлиять на него"⁷⁵.

В январе 1974 г. шеф Пентагона Дж. Шлесинджер выдвинул новую военно-стратегическую концепцию, которая была окрещена доктриной "ограниченной" ядерной войны и предусматривала перенацеливание американского стратегического вооружения с гражданских на военные объекты в СССР. Конечно, военное руководство США заботилось не о судьбах гражданского населения. Как справедливо замечали советские авторы, "контрсиловой удар по военным силам другой стороны имеет смысл лишь в качестве первого — обезоруживающего — удара. Имеет смысл бить по ракетам и бомбардировщикам другой стороны, пока они еще не запущены на цели; наносить же ответный удар по пустым шахтам и аэродромам вряд ли целесообразно. Стало быть, официально выдвигая концепцию контрсиловой стратегической войны, американское руководство хотело не только легализовать стратегическую ядерную войну, но и фактически повысить стратегическую ядерную угрозу СССР в условиях мирного времени"⁷⁶. Само обсуждение проблемы "стратегического ядерного обмена", затеянное Пентагоном в то время, когда начались переговоры об ОСВ-2, было призвано "охладить" разрядку, показать, что США отнюдь не торопятся идти вперед в деле улучшения советско-американских отношений. А уже в июне 1974 г. Шлесинджер предложил Никсону взять на встречу на высшем уровне, которая должна была состояться в Москве, "пакет предложений", отвергавший фактически принцип равенства и одинаковой безопасности сторон. Проект Пентагона, по словам Никсона, "сводился к бескомпромиссной жесткой линии против любого соглашения об ОСВ, которое не обеспечило бы подавляющее американское превосходство. Это было предложение, которое Советская сторона отвергла бы с порога" ⁷⁷. Именно его, чтобы умиротворить "ястребов" в министерстве обороны, президент привез в Москву, и это лишь задержало переговоры по ОСВ-2.

Настойчивая и последовательная миролюбивая политика Советского Союза, нацеленная на улучшение советско-американских отношений, не позволила противникам разрядки сорвать или сделать безрезультатным визит Никсона в Москву 27 июня — 3 июля 1974 г. Был заключен Договор об ограничении подземных испытаний ядерного оружия и подписан протокол к нему. Стороны обязались начиная с 31 марта 1976 г. запретить, предотвращать и не производить любые подземные испытания ядерного оружия мощностью свыше 150 килотонн, продолжить переговоры с целью решения проблемы прекращения всех подземных испытаний ядерного оружия. Стороны подписали протокол к Договору об ограничении систем противоракетной обороны от 26 мая 1972 г. В соответствии с протоколом СССР и США согласились иметь лишь по одному району размещения систем противоракетной обороны вместо двух, предусмотренных Договором 1972 г.

Однако после визита Никсона в Москву, который состоялся лишь за месяц до его вынужденной отставки, ультраправые силы в США, и особенно в республиканской партии, развернули кипучую деятельность против заключенных во время встречи на высшем уровне соглашений, против улучшения советско-американских отношений вообще. Это означало, что для политики разрядки наступали тяжелые времена.

Джеральд Форд может с бесспорностью утверждать, что он является единственным в своем роде президентом США. Действительно, ни до, ни после него главой исполнительной власти никогда не становился человек, за кандидатуру которого не голосовали на президентских выборах. Короткий срок пребывания у власти и невыразительность его личности и политики не позволили Форду оставить глубокий след в умах и сердцах американцев, и будущие историки вряд ли когда-нибудь отнесут его к числу великих президентов. Однако никто из его предшественников не может похвалиться тем, что через несколько лет после ухода из Белого дома их деятельность была канонизирована сооружением и персонального музея и архива-библиотеки. Президентские библиотеки и музеи, которые создаются в США для хранения документов всех глав государства, начиная с Г. Гувера, обычно объединяются в одном помещении. Для Форда власти штата Мичиган сделали исключение: в Гранд-Рапидсе сооружен музей, увековечивающий заслуги 38-го президента США, а в Анн-Арборе расположен огромный архив, куда редко ступает нога исследователя. Во всяком случае, в те дни лета 1985 г., когда автор этих строк изучал в нем документы, он был единственным посетителем президентского архива-библиотеки.

Лесли Линч Кинг родился в 1913 г. в Омахе (штат Небраска). Нет-нет, мы не оговорились, написав эти имя и фамилию. Джеральд Форд уникален среди американских президентов и тем, что вошел в историю не под тем именем, которое он получил при рождении. Его мать Дороти Гарднер Кинг через два года после появления сына на свет развелась с мужем, вернулась в свои родные места в Гранд-Рапидс и здесь вышла замуж за Джеральда Рудольфа Форда. Он усыновил мальчика, дал ему свое имя, и будущий президент вплоть до своего совершеннолетия даже не подозревал, что воспитывался у отчима. Как и большинство преуспевших политиков, Форд любил говорить о трудном детстве, о том, что с юных лет ему пришлось зарабатывать себе на учебу. Однако в воспоминаниях друзей его детства он предстает мальчиком из более чем обеспеченной семьи. Его отчим был владельцем фабрики по производству красителей, семья жила в трехэтажном особняке и отдыхала на фешенебельных курортах Флориды. "В небольшом и оживленном промышленном городе", столь характерном для начала XX века, социальное положение семьи Фордов было весьма высоким"1, — отмечал американский историк Э. Пессен. Однако в годы "великой депрессии", когда дела семьи пошли под гору, юному Джерри действительно пришлось поработать и на фабрике отчима, и в местном ресторане.

Судьбу Форда на многие годы вперед определило его увлечение американским футболом. Высокий, атлетически сложенный, он бросался в глаза еще в школьных командах, а позднее его качества были оценены руководством Мичиганского университета, выделившим: Форду за его спортивные заслуги специальную стипендию. Об отношении его к учебе хорошо говорит товарищ Форда по университету, а в дальнейшем коллега по юридической практике и сотрудник Белого дома Ф. Вьючен: "Он постоянно занимался различными видами спорта. Он любил кататься на лыжах, любил играть в теннис, любил плавать; он не мог долго сидеть на одном месте. Я не помню, чтобы он когда-нибудь уделял много времени чтению. Он учился, когда вынужден был это делать" ². Не отличаясь в науках, Форд прославился как капитан университетской футбольной команды и снискал репутацию одного из лучших футболистов страны.

После окончания Мичиганского университета Форд почти шесть лет работал в другом университете — йельском, где получил место тренера команд футболистов и боксеров. Там же он начал изучать право, в-1941 г. получил диплом юриста и вернулся в Гранд-Рапидс с грандиозными планами создания собственной адвокатской фирмы. Однако им не суждено было сбыться. Его юридическая практика так и не принесла ему больших доходов.

Весной 1942 г. Форд был призван на военную службу. Он служил в морской авиации на Тихом океане, принимал участие в боевых операциях, получил ряд военных наград. Демобилизовавшись в звании капитан-лейтенанта, Форд поступил на работу в солидную юридическую фирму и стал проявлять интерес к политике.

Далеко не последнюю роль в политической карьере. Джеральда Форда сыграло то обстоятельство, что его отчим занимал пост председателя комитета республиканской партии графства. Используя семейные каналы, а также поддержку влиятельнейшего сенатора А. Ванденберга, председателя комитета по иностранным делам и одного из архитекторов "холодной войны", Форд уже в 1948 г. замахнулся на кресло в американском конгрессе и, к удивлению многих, с первой же попытки добился своего. Популярность футбольной звезды и ветерана войны вкупе с мощной поддержкой партийного аппарата и финансовых бонз 5-го избирательного округа Мичигана привели Форда в вашингтонский Капитолий, а затем позволяли ему возвращаться туда на протяжении 25 лет.

Поначалу Форд был мало заметен в конгрессе. Выпускник двух из числа наиболее престижных американских университетов, где ему некогда было учиться, он не отличался могучим интеллектуальным потенциалом. Любому американцу хорошо была известна фраза, как-то брошенная в адрес Форда Линдоном Джонсоном: "Джерри слишком долго играл в американский футбол без шлема, и потому он не может делать одновременно два дела — ходить и при этом жевать резинку". Зато в трудолюбии и работоспособности начинающему конгрессмену трудно было отказать. Немного найдется в конгрессе США политиков, которые посетили более 90 % заседаний палаты представителей. Форд был одним из них. "Он был настоящей рабочей лошадкой, очень тщательным человеком, думающим о массе деталей"3, — вспоминал коллега Форда по конгрессу У. Айерс. Помимо этого у него прорезался неплохой политический инстинкт, позволявший ему почти безукоризненно ориентироваться в правилах запутанной закулисной игры в конгрессе, улавливать и предвидеть смену настроений в его республиканской фракции.

Впервые во весь голос о своих претензиях на руководящий пост в республиканской иерархии в палате представителей Форд заявил в начале 60-х годов. В это время партия стремительно дрейфовала вправо, равняясь на флагманский корабль — Б. Голдуотера. Объединенное республиканское руководство сената и палаты представителей во главе с Э. Дирксеном и Ч. Холлеком заняло позицию тотального неприятия любых программ "новых рубежей" Дж. Кеннеди, не предлагая ничего взамен. Эта обструкционистская политика превращалась в серьезную проблему для партии, негативизм конгрессовских лидеров не ускользал от внимания широкой общественности. Тогда-то Форд и возглавил мини-заговор группы конгрессменов, получившей название "младотурки". Позднее в своих мемуарах он напишет о том времени: "Мы просто не имели права все время кричать "нет, нет, нет!", пока мы сами не предложили бы лучшие решения имевшихся проблем. И никто из нас не сомневался, что проблемы были реальными"⁴. В начале 1963 г. "младотурки", не рискуя открыто выступить против Холлека, нанесли удар второму по значению лицу фракции — председателю республиканской конференции в палате представителей Хэвену — и добились его замены Фордом. В преодолении негативизма "младотурки мало преуспели и к тому же сами очень скоро скатились на ультраправые позиции. В стремлении разработать собственную альтернативу политике демократов Форд выступил одним из инициаторов издания сборника "Консервативные документы", который по существу явился идеологическим обоснованием ультраконсерватизма голдуотеровского толка.

Однако после провала Голдуотера Форд оказывается в первых рядах борцов за организационную и идейно-политическую переориентацию партии и перевод ее на позиции "просвещенного" консерватизма. Призывая к "серьезному хирургическому вмешательству в дела республиканской партии с тем, чтобы избежать подобных поражений в будущем"⁵, Форд вступает в открытую борьбу с Холлеком, который активно поддержал на выборах Голдуотера. В начале 1965 г. фракция республиканцев в палате представителей, большинству членов которой импонировало обещание Форда "развить и довести до всех имидж борющейся, дальновидной партии, ищущей ответственные и конструктивные решения национальных проблем"⁶, выбрала конгрессмена от Мичигана своим лидером.

С деятельностью Форда на посту лидера фракции связана заметная активизация всех звеньев партийной иерархии в палате представителей. Проявляя завидную энергичность и целеустремленность, Форд поощрял выработку альтернативных предложений многим законодательным инициативам демократов, участвовал в обсуждении политики республиканцев во всех постоянных комитетах, гальванизировал и повернул в более конструктивное русло деятельность политического комитета фракции, занимавшегося текущими проблемами законодательства. Было создано и новое звено в иерархии фракции — комитет по планированию и исследованиям, в обязанность которому Форд вменил поиск долгосрочных решений национальных проблем с целью выработки партийной программы к промежуточным выборам 1966 и президентским выборам 1968 г. Росту авторитета Форда в стране способствовали его регулярные выступления по национальному телевидению в дуэте с Дирксе-ном от имени Объединенного республиканского руководства в конгрессе.

В своих идейных воззрениях Форд неизменно занимал консервативные позиции, ориентированные на интересы крупного бизнеса. "Его конгрессовская карьера, которая включает в себя девять лет пребывания на посту лидера меньшинства палаты представителей, — писал его близкий друг и в дальнейшем пресс-секретарь Белого дома Дж. Терхорст, — свидетельствует, что Форд — ортодоксальный республиканец, чья философия неотделима от добродетелей системы свободного предпринимательства" ⁷. Он постоянно ратовал за сужение прерогатив федерального правительства, выступал против программ борьбы с бедностью, помощи городам, медицинского страхования, против законов о гражданских правах негров. За подъемом демократических движений 60-х годов Форд видел не реальные социальные проблемы, а лишь происки "экстремистских групп". Он с самого начала поддержал американскую агрессию во Вьетнаме и если позднее и позволял себе выражать несогласие с военной политикой Джонсона, то только с позиций критика справа. "Форд был суперястребом в вопросе о войне во Вьетнаме"⁸, — справедливо заметил его биограф Р. Ривс. Он призывал к активизации варварских бомбардировок ДРВ и требовал от администрации других решительных действий для достижения "военной победы над коммунистами" в Индокитае. "Я полагал, что мы должны более эффективно использовать наши военные силы, и возражал против периодических пауз в бомбардировках, — подчеркнет он в своих мемуарах. — Я говорил, что Джонсон был виновен в потрясающе плохом руководстве войной" ⁹.

Незаурядные организаторские способности и безупречные консервативные верительные грамоты резко подняли акции Форда на республиканской политической бирже. В 1968 г. он председательствовал на национальном съезде партии, его имя фигурировало в никсоновском списке возможных кандидатов в вице-президенты.

Должность лидера меньшинства в палате представителей, которую Форд продолжал занимать в годы администрации Никсона, не сулила честолюбивому конгрессмену возможности пробиться в самые высшие эшелоны политического руководства страны. Даже перспектива выдвинуться в спикеры палаты, которым становится лидер партии большинства, была призрачной, поскольку численный перевес демократов был огромным и мало менялся от выборов к выборам. В 1973 г. Форд принял решение к концу второго срока президентства Никсона, политику которого безоговорочно поддерживал, отойти от политической жизни. Однако отставка Агню и "Уотергейт" перевернули его планы.

Как считают многие исследователи, Никсон предложил на пост вице-президента именно Форда по весьма прагматическим соображениям. С одной стороны, Форд пользовался большим весом в республиканской партии и в конгрессе, где он неплохо умел находить общий язык с лидерами демократов. С другой — Никсон, над которым висел дамоклов меч импичмента, опасался сделать вице-президентом человека, который обладал бы ярким политическим лицом и был бы настолько популярным, что мог породить в стране желание видеть именно его, а не Никсона на посту главы государства. "Он не хотел кого-либо, чьи политические привлекательность и способности были настолько выдающимися, чтобы сделать его импичмент более приемлемым для конгресса, — писал о мотивациях Никсона обозреватель Дж. Уитковер. — Лояльный, малопривлекательный Джерри Форд как нельзя лучше подходил для этого" ¹⁰.

Если в чем Никсон и ошибся, то только не в расчетах на лояльность Форда. В самые тяжкие для президента дни "уотергейтского" расследования, когда большинство республиканцев сочли за лучшее благоразумно помалкивать и не принимать участия в операциях по его спасению, Форд был в первых рядах защитников Никсона и без устали колесил по стране, доказывая полную невиновность своего патрона. Но помочь Никсону не мог уже никто.

Вечером 9 августа 1974 г., просмотрев по телевидению выступление президента о его намерении на следующий день подать в отставку, Форд вышел на порог своего дома в пригороде Вашингтона — Александрии — и в свете телевизионных юпитеров заявил десяткам собравшихся журналистов о желании править "в духе сотрудничества" с конгрессом и народом. Через день Форд был приведен к присяге президента США.

Время вступления Форда на пост президента было исключительно сложным в истории Соединенных Штатов. "Когда Джеральд Р. Форд стал президентом, он столкнулся с ситуацией, беспрецедентной в анналах американского руководства: разочарование, цинизм и даже боязнь собственного правительства; всемирная инфляция, кризис и растущая безработица; неуверенность в отношении настроений американского народа и способности правительства в условиях разделенного правления выполнять свои международные обязательства"11, — скажет о трудностях администрации вице-президент Н. Рокфеллер.

Задача восстановления общественного доверия к президентской власти и к республиканской партии выдвинулась в число первоочередных приоритетов правительства. Поначалу казалось, что решение ее будет несложным. Страна, уставшая от скандалов и потрясений "Уотергейта", восприняла уже сам факт появления "стабильного" президента в Белом доме как возвращение к "нормальным временам". Фигура Форда, который выступал с проповедями восстановления честности и справедливости в управлении государством, импонировала "средней Америке".

Однако "медовый месяц", как принято в США называть начальный период правления любого президента, когда эйфория американцев в отношении нового главы государства еще не прошла, продолжался для Форда очень недолго. 8 сентября 1974 г., используя свое конституционное право об объявлении амнистии, Форд даровал "полное и абсолютное помилование" Ричарду Никсону, освободив его от дальнейшего судебного преследования. Хотя президент доказывал, что этот акт поможет "уотергейтским ранам страны побыстрее затянуться", американцы в большинстве своем не одобрили выдачи индульгенции Никсону, которого они в массе своей по-прежнему считали преступником. "Прощение" Никсону, по словам публициста Я. Аарона, "вызвало споры и подняло вопрос о существовании сговора или сделки между мистером Никсоном и президентом"¹². Заявления средств массовой информации о том, что Никсон ушел в отставку, получив твердое обещание Форда оградить его от суда, нанесло сильнейший удар по репутации президента. Но политические издержки "Уотергейта" для президента и его партии на этом не кончились.

Приближались промежуточные выборы, которые рассматривались фактически как референдум по "уотергейтскому" скандалу. Республиканцы приложили немало усилий, чтобы хоть сохранить свои позиции в Капитолии. Их Национальный комитет проводил большую программу под названием "Корни травы’74", в ходе которой специально готовились руководители избирательной кампании на местном уровне. Сам Форд по просьбе республиканского комитета по выборам в конгресс позировал перед кино- и фотокамерами с каждым из кандидатов партии на избрание в сенат и палату представителей. Председатель НК республиканцев Дж. Буш незадолго до выборов с завидным оптимизмом доказывал: "Американский народ не станет взваливать на всю партию грехи отдельных ее представителей. Люди, добивающиеся избрания от великой старой партии, не имеют отношения к Уотергейту" ¹³. Но избиратели решили иначе, отказав республиканцам в вотуме доверия. Партия потеряла 48 мест в палате представителей и 3 — в сенате. Из 35 разыгрывавшихся губернаторских постов "великой старой партии" досталось лишь 7.

Катастрофические итоги промежуточных выборов заставили республиканцев форсировать проведение внутрипартийных организационных реформ. Работавшая с 1972 г. комиссия во главе с конгрессменом от Висконсина У. Стейгером в декабре 1974 г. обнародовала новый свод правил, который предусматривал расширение состава Национального комитета за счет включения в него большего числа женщин и представителей расовоэтнических меньшинств, установление его контроля над будущими избирательными кампаниями кандидатов партии на пост президента. Предложенные меры, официально утвержденные НК в марте следующего года, имели целью создать у избирателей впечатление, "что республиканская партия действительно является партией открытых дверей" ¹⁴ и что факты беззакония, чинимого в 1972 г. комитетом по переизбранию президента Никсона, никогда больше не повторятся. Расширению идейно-политического спектра партии должны были способствовать назначение на пост вице-президента признанного лидера республиканских либералов Н. Рокфеллера и решение об амнистии лицам, уклонявшимся от службы в армии в годы вьетнамской войны.

Президент Форд и НК, который вскоре после выборов возглавила Маргарет Смит, полагали, что "республиканская партия должна совершить прорыв в ряды демократов и независимых избирателей, если она хочет стать могущественной силой в американской политике" ¹⁵. Однако с помощью косметических организационных мер, которые к тому же, как показали последующие события, остались не более чем благими пожеланиями, расширить массовую опору партии было невозможно. Необходима была в первую очередь выработка действенной программы решения острейших социальноэкономических проблем, которая отвечала бы интересам широких слоев избирателей. Но такой программы так к не было предложено, хотя трудности в американской экономике стремительно нарастали.

Когда Форд занял кресло главы государства, экономический кризис продолжал углубляться. Индекс промышленного производства к 1975 г. снизился на 15 %, около трети производственных мощностей оказались омертвленными, инфляция к концу лета впервые с 40-х годов перевалила за 10-процентную отметку. "В результате американское правительство, — писал советский экономист Ю. Н. Бобраков, — оказалось вынужденным вести войну одновременно на "два фронта" — и против кризиса, и против инфляции — в обстановке, когда ни буржуазная экономическая наука, ни практический опыт прошлого не могут указать путь к решению этой двуединой проблемы"¹⁶. Однако первые шаги новой администрации свидетельствовали о том, что она опрометчиво не придавала фактору кризиса должного значения. "В августе 1974 г. большинство экономистов" предсказывали, что ожидаемый спад будет неглубоким" *⁷, — отмечал Дж. Ричли. Главную проблему-Форд видел в инфляции. "Инфляция — наш общественный враг номер один. Если она не будет остановлена, она разрушит нашу страну, наши дома, нашу свободу, наше процветание и, наконец, наше национальное достоинство, как хорошо вооруженная армия врага" 1⁸, — говорил он. Поскольку основной причиной роста цен президент считал чрезмерное увеличение федеральных расходов и бюджетного дефицита, уже 12 августа" 1974 г. он самоуверенно обещал сбалансировать бюджет к 1976 г. Антиинфляционная программа администрации-предусматривала введение 5-процентного дополнительного налога и сокращение правительственных расходов-(прежде всего социальных) на 4,4 млрд долл. Любому, мало-мальски знакомому с экономикой, понятно, что-подобные планы могли нанести не только удар по жизненным интересам малоимущих слоев населения, но и неизбежно должны были вызвать дальнейшее снижение экономической активности в стране, что было самоубийственно в период кризиса. И неудивительно, что уже в" последнем квартале 1974 г. американский ВНП сократился на 7,5 %, а безработица подскочила с 5 до 7,2 %. Известный американский экономист, председатель Совета экономических консультантов в начале 60-х годов У. Геллер, называя Форда "неандертальским президентом в Белом доме", справедливо заявлял, что при предложенной правительством динамике федеральных расходов выход экономики из стадии депрессии представляется весьма нескорым ¹⁹.

Другим экономическим приоритетом правительства являлось решение энергетической проблемы. Истоки дефицита топлива и роста цен на него Форд и его окружение усматривали не в своекорыстной практике американских нефтяных монополий, наживавшихся на во многом искусственно созданных энергетических трудностях, а исключительно в действиях стран ОПЕК, которые повысили цены на экспортируемую нефть, не желая мириться с империалистическим ограблением их национальных богатств. Отсюда вытекала и политика республиканцев: сократить объем импортируемой нефти и стимулировать расширение ее добычи в самих США. В качестве такого "стимулирующего" мероприятия была предложена отмена регулирования цен на топливо, что могло привести лишь к взвинчиванию монопольных цен на нефтепродукты. Естественно, что эти планы, находившиеся к тому же в вопиющем противоречии с антиинфляционной политикой самой администрации, встретили ожесточенное сопротивление либеральных сил.

Становилось все более очевидным, что проведение в жизнь консервативных принципов ограниченного государственного вмешательства и защита интересов крупного капитала были гораздо более важными целями Форда, чем осуществление антикризисных шагов. В то время, когда сама жизнь требовала расширения масштабов и арсенала методов государственного регулирования, правительство республиканцев делало обратное. "Чтобы повернуть вспять тенденцию к растущему регулированию, — заявил Форд на заседании Торговой палаты США, — моя администрация работает над тем, чтобы выявить и ликвидировать те регулирующие мероприятия, которые стоят больше, чем дают взамен"²⁰.

Однако не считаться с реальностями кризиса становилось невозможным. Форд приравнял вопрос о борьбе с экономическим спадом по его значению к проблема" инфляции и энергетики. Для противодействия кризису правительству пришлось отказаться от многих своих консервативных принципов, бюджетный дефицит нетолько не был ликвидирован, но и достиг в 1976 фин. г. рекордного размера — 51,9 млрд долл.

Существенные коррективы в социально-экономическую политику администрации вносила и исключительно неблагоприятная для республиканцев расстановка межпартийных сил в стране. В палате представителей-конгресса демократы имели более 2/3 голосов (а именно столько необходимо для отклонения вето президента), а в сенате — 60:39 в их пользу. Противоборство Форда с конгрессом превратилось в настоящую войну двух ветвей государственной власти. Демократы в большинстве своем не соглашались с изначальной посылкой президента, что ухудшение экономической ситуации вызвано расширением функций государства. "Если нация страдает от разрушительных безработицы и инфляции — винить в этом надо не неуклюжее государство, а. возглавляющих его людей"²¹, — говорил конгрессмен-демократ от Орегона Ульман. На конференции демократической партии в Канзас-сити в декабре 1974 г. былопринято открыто антифордовское заявление, выразившее полное неприятие внутренней политики правительства. "Перед лицом катастрофических экономических фактов новая республиканская администрация отказывается предпринять решительные меры для спасения страны, которые настоятельно необходимы и которые-американцы готовы поддержать, — негодовали демократы. — Вместо этого администрация Форда продолжает полагаться на пропагандистские кампании и на призывы к добровольным жертвам со стороны тех лиц, которые в наименьшей степени могут чем-то пожертвовать… Президент Форд предложил дополнительные сокращения программ, нацеленных на помощь бедным, престарелым и ветеранам, — медикейр и медикейд, продовольственных талонов, пособия ветеранам для получения образования и выплаты по вспомоществованию"²².

Не случайно, что лишь 57,7 % законодательных инициатив Форда получили поддержку большинства конгресса. Худших показателей не имел ни один президент в послевоенные годы. В борьбе с демократическим большинством Форд побил все рекорды в использовании права вето на законы, выходившие из недр конгресса, а конгресс — в аннулировании вето. Если Никсон за 5 с половиной лет пребывания у власти прибегал к вето 43 раза и 5 раз оно было отклонено, то его преемник за 2 с половиной года налагал вето 66 раз, и в 12 случаях конгресс смог их обойти.

Весьма симптоматично, что главную опору президента в стенах Капитолия составляли ультраправые республиканцы, а никак не представители центристского ядра партии. В список наиболее ярых приверженцев Форда в сенате, подготовленный его помощником М. Фридерсдорфом, входили Голдуотер, Кэртис, Макклюр, Фэннин, Хансен, Хелмс, Хруска ²³. Эти сенаторы готовы были использовать любую тактику для отражения натиска демократов и сокращения "несущественных" ассигнований, к которым они неизменно относили в первую очередь все социальные расходы. "Если первые дни работы 94-го конгресса показательны для перспектив последующей борьбы, — откровенно советовал в начале 1975 г. Форду ультраконсерватор из Айдахо Дж. Макклюр, — то для вас существуют обширные возможности использовать вето, а для ваших сторонников в сенате — защищать администрацию с использованием обструкции"²⁴.

Не было ни одного существенного вопроса социально-экономической политики, по которому бы позиции Форда не сталкивались с противодействием конгресса. Двухлетняя борьба вокруг билля о дерегулировании цен на топливо завершилась в сентябре 1976 г., когда в сенате не хватило голосов для отмены вето президента на принятый конгрессом закон о продлении в этой области контроля над ценами.

Принятия срочных правительственных мер требовал стремительный рост безработицы, уровень которой к лету 1975 г. приблизился к 9 %. Демократическая фракция в конгрессе при поддержке части либеральных и умеренно консервативных республиканцев в спешном порядке приняла закон о выделении 5,3 млрд долл. для создания миллиона новых рабочих мест. Но и эта паллиативная мера, которая могла улучшить положение лишь части многомиллионной армии безработных, натолкнулась на вето Форда, объявившего ее дорогостоящей, чреватой ростом инфляции и ненужной в условиях ожидавшегося администрацией экономического подъема ²⁵. Затем президент, правительственные лоббисты, предпринимательские организации повели усиленную обработку конгрессменов, абсолютное большинство которых выступало за спасение закона. Интенсивнейшая кампания принесла свои плоды: около 30 республиканцев изменили свою первоначальную позицию, и вето Форда осталось в силе. В ответ на поздравление с успешным завершением операции по торпедированию помощи безработным, полученное от президента Торговой палаты США Р. Лешера, президент написал: "Это, безусловно, была победа каждого американца, который озабочен проблемой инфляции. Я также хочу воспользоваться случаем и поблагодарить членов палаты за очень эффективное сотрудничество в этом и множестве других важных для нашей нации вопросов" ²⁶.

Через год аналогичный закон, в котором сумма ассигнований была уже снижена до 4 млрд долл., вновь был отвергнут Фордом, но на сей раз в конгрессе нашлось необходимое большинство для отклонения президентского вето.

В подходе к сокращению безработицы в США Форд, как и большинство республиканцев, следовал святой заповеди консерваторов, которую четко сформулировал тогда президент одной из крупнейших компаний резиновых изделий Ч. Гейтс: "Увеличение занятости — это функция бизнеса, а не правительства"²⁷. Поэтому понятно тотальное неприятие "великой старой партией" ключевого законодательного предложения демократов — закона Хэмфри — Хокинса, впервые в американской истории предлагавшего зафиксировать ответственность федерального правительства за достижение в стране полной занятости, под которой понималось доведение уровня безработицы до 3 %. "По существу он колоссально расширит функции экономического планирования правительства США, приведет практически к установлению государственного социализма и потребует огромного увеличения общественных ассигнований… — возмущался по поводу билля Хэмфри — Хокинса орган НК республиканцев. — Нынешний однобоко демократический конгресс вполне может и принять его, но он никогда не станет законом, пока республиканский президент сидит в Белом доме" ²⁸.

В 1975–1976 гг. жертвами вето Форда пали законопроекты о выделении дополнительных средств министерству здравоохранения, образования и социального обеспечения, отдельные законы об общественной службе здравоохранения и об ассигнованиях на нужды образования. Объяснения президента во всех случаях были однотипными — нельзя перегружать федеральный бюджет "несущественными" затратами. Иначе как верхом цинизма нельзя назвать вето президента Форда на поправки 1975 г. к закону о школьных завтраках и питании детей, ибо он (закон) "распространит федеральные субсидии на детей из тех семей, которые в них не нуждаются".

В период кризиса затрещала по всем швам система социального страхования, не справлявшаяся с выплата-пи пособий растущему числу потерявших работу, которые к тому же перестали вносить деньги в фонды страхования. "Существует серьезная финансовая проблема в программе социального страхования… Нынешний высокий уровень инфляции, сопровождавшийся спадом, вызвал большое и непредвиденное сокращение поступлений и увеличение выплат"²⁹, — с тревогой сообщал Форду министр здравоохранения, образования и социального обеспечения Каспар Уайнбергер. Выход из создавшегося положения глава администрации увидел в установлении 5-процентного потолка на размер ежегодного увеличения суммы пособий. Этот план в условиях, когда индекс роста цен перевалил за 10 %, приводил к падению реальных доходов и жизненного уровня пенсионеров и безработных американцев. Либеральный сенатор Г. Хэмфри справедливо назвал фордовский проект "аморальным, дешевым, непростительным, неприемлемым и бессовестным" ³⁰.

В тех случаях, когда демократам в конгрессе удавалось, преодолевая вето президента, добиваться увеличения ассигнований на те или иные социальные программы, это отнюдь еще не служило гарантией того, что исполнительная власть будет проводить данную меру в жизнь. Лидер демократического большинства в конгрессе М. Мэнсфилд сокрушался в начале 1976 г.: "В последние месяцы администрация обращалась к нам за санкцией на отмену или отсрочку в расходовании тех средств, которые были выделены сверх ее запросов. Это приводило к задержке в финансировании программ и требовало дополнительного внимания конгресса"³¹.

Борьба вокруг внутриполитических программ республиканской администрации приводила к отчетливой поляризации политических и социальных сил в стране. Последовательная забота Форда об интересах и прерогативах большого бизнеса снискала ему поддержку многих руководителей крупнейших промышленных и торгово-финансовых корпораций. И столь же единодушным было, но уже в оппозиции президенту, организованное рабочее движение страны.

Отношения между администрацией и профсоюзами были испорчены окончательно в конце 1975 г., когда Форд наложил вето на законопроект, который был призван устранить ограничения права профсоюзов строительной индустрии на пикетирование. После этого в отставку вынужден был уйти министр труда Дж. Данлоп" клявшийся профсоюзам, что закон будет поддержан правительством. "Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы предотвратить переизбрание Форда"³², — заверял президент профсоюза строителей Р. Джордан. Негодование профсоюзного руководства, как отмечал на 11-м съезде АФТ-КПП ее президент Дж. Мини, вызывал и тот факт, что правительство "не проявило озабоченности проблемой безработицы" ³³ и отвергало билль Хэмфри — Хокинса.

Форд не побоялся испортить свои и без того натянутые отношения с фермерскими организациями и наложил вето на закон 1975 г. о чрезвычайной помощи фермерам, поскольку, по его мнению, закон "мог добавить 1,8 млрд долл. к федеральному дефициту" и "привести к расширению программ субсидий фермерам в последующие годы". Взрыв негодования фермерского населения вызвало решение хозяина Белого дома о введении эмбарго на продажу зерна Советскому Союзу. Даже Американская федерация фермерских бюро — организация крупного сельскохозяйственного бизнеса, которая всегда тяготела к республиканской партии, — обвинила Форда в "капитуляции перед политическим шантажом" ультраправых ³⁴.

Всячески подыгрывая ультраконсерваторам, опираясь на них в своем противоборстве с конгрессом, Форд оттолкнул от администрации либеральные силы в стране и в партии, но при этом, как это ни парадоксально, не сумел завоевать полного доверия правых. Пределы политического маневра президента — между Сциллой ультра и Харибдой конгресса — оказались весьма узкими. "Зажатый между партией, основное ядро которой было исключительно консервативным, и либерально-активистским демократическим конгрессом, президент Форд получал удары внутри партии и от консерваторов, и от умеренных и либеральных республиканцев" ^3S, — отмечали американские политологи.

Причины недовольства либеральных республиканцев понять нетрудно. Их настроения удачно выразил составитель многих речей президента Дж. Кессерли, написавший в своем дневнике: "Моя неудовлетворенность политикой республиканской партии вызвана тем, что она не демонстрирует достаточную озабоченность положением работающих людей… Президент произнес мало речей для черных. Он редко появляется в их среде, как и в среде рабочих, которые в наибольшей степени пострадали от кризиса… Президент Форд должен показать, что он заботится о них, но вместо этого американцы вновь и вновь видят его играющим в гольф с лоббистами корпораций, самыми жирными котами страны"³⁶. Сенаторы Дж. Джавитс, Ч. Перси, К. Кейс от имени Клуба среды безуспешно пытались убедить Форда "не игнорировать либеральные позиции некоторых членов партии" и продемонстрировать реальное сочувствие жертвам экономического кризиса³⁷. Вице-президент Н. Рокфеллер, либерал, фактически был отстранен от решения важнейших политических вопросов, в конце 1974 г. он жаловался в письме Форду: "Я думаю, что с вице-президентом и его людьми надо обращаться как со своими, а не как с посторонними"³⁸. Впоследствии Рокфеллер еще больше потерпел от президента, когда вознамерился полностью опубликовать доклад возглавляемой им комиссии по расследованию злоупотреблений в деятельности ЦРУ.

Разочарование ультраконсерваторов в Форде объяснить несколько сложнее. Казалось, трудно было найти мероприятия президента, которые могли бы вызвать их отрицательную реакцию. Но они искали и находили. Робкие попытки расширения идейно-политического спектра партии и отдельные чрезвычайные антикризисные меры администрации воспринимались ультраправыми республиканцами как подрыв основ "подлинной" консервативной идеологии. "Я знал, что наиболее консервативные члены нашей партии были весьма мною недовольны, — писал Форд в своих воспоминаниях. — Мое решение даровать амнистию увиливавшим от призыва и дезертирам во вьетнамской войне, назначение Рокфеллера на пост вице-президента и беспрецедентный дефицит федерального бюджета — все это бесило их"³⁹. Республиканский исследовательский комитет, средоточие ультраправых в палате представителей, требовал от президента официальной поддержки своих позиций по ©сем вопросам, но так ее и не дождался, поскольку Форд опасался этим лишь еще больше связать себе руки в и без того нелегком политическом маневрировании между различными идейными группировками. В результате члены комитета откровенно жаловались на "слабые связи между Фордом и республиканскими консерваторами, которые приводят к недостатку взаимопонимания" ⁴⁰.

Активизация ультраконсервативных сил вылилась в правых кругах республиканской партии в открытое обсуждение вопроса о необходимости "новой третьей партии… которая была бы более консервативной, чем современная республиканская партия" ⁴¹. По мысли одного из ведущих идеологов ультраконсервативного движения, редактора журнала "Нэшнл ревью" У. Рашера, новая партия должна была возникнуть на основе "коалиции, которая сложилась для поддержки Голдуотера в 1964 г. и Рейгана в 1968 г."⁴². В середине 70-х годов с потрясающей быстротой начали плодиться и крепнуть ультраконсервативные группировки, составившие ядро движения "новых правых". Это и Консервативный кокус во

главе с Г. Филлипсом, и Американский консервативный союз М. Стэнтона Эванса, и основанный П. Уэйричем при финансовой поддержке "пивного короля" Дж. Курса Комитет за выживание свободного конгресса, и "Группа святого Михаила", в которую вошли сторонники сенатора Дж. Бакли, и управляемый из офиса республиканского сенатора Дж. Хелмса Комитет по выработке-консервативных альтернатив и многие другие. В полный голос "новые правые" заявят о себе позднее, и поэтому речь об их кредо пойдет ниже. В период же администрации Форда они начинали поиски идейно-организационного сплочения, объединенные общим настроением, суть которого выразил Г. Филлипс: "Хуже того, что сделал Форд, не мог бы сделать для страны ни один либеральный демократ"⁴³.

В начале 1975 г. руководимые Г. Филлипсом "Молодые республиканцы за свободу" и Американский консервативный союз при участии правых республиканцев организуют конференцию за консервативное политическое действие с целью создания третьей партии. Был уже-найден и кандидат — губернатор Калифорнии Р. Рейган, который, по авторитетному свидетельству У. Рашера, не имел конкурентов в борьбе за титул ведущего политического представителя правых консерваторов⁴⁴. Однако Рейган не спешил покинуть лоно "великой старой партии", сознавая всю бесперспективность борьбы за президентское кресло вне рамок испытанного двухпартийного механизма и возлагая большие надежды на захват командных высот в республиканской партии. Рейган и его предтеча и духовный наставник Б. Голдуотер доказывали, что возникновение третьей партии "практически обеспечит разрушение" республиканской партии и что "следует продолжать работать внутри системы"⁴⁵. В итоге конференция завершилась лишь образованием комитета во главе с Хелмсом для изучения возможности создания консервативной партии.

Было бы глубоко ошибочно полагать, что натиск ультраконсервативных сил был порожден исключительна отдельными "ошибками" администрации Форда. Начало* сдвига вправо отражало прежде всего заметное ужесточение с середины 70-х годов позиций правящего класса США. Монополистическая олигархия в условиях спада волны демократических движений и "буксования" традиционных с времен "нового курса" методов государственно-монополистического вмешательства в предпринимательскую деятельность и социальную сферу все решительнее выступала против любых форм государственного регулирования и усматривала выход из внутренних трудностей в более откровенном курсе на поддержку интересов корпораций, в усилении антидемократической практики, наступлении на права трудящихся. Естественно, что основные надежды на поворот руля государственной машины вправо правящий класс связывал с республиканской партией. При этом традиционная консервативная линия партии, в которую вполне вписывалась деятельность администраций Никсона и Форда и которая, хоть и со множеством оговорок, признавала неизбежность государственного вмешательства, не устраивала те круги буржуазии (особенно на Юге и Западе США), которые всегда стояли или становились на реакционно-индивидуалистические позиции.

"Республиканцы не сумели превратиться в партию консерватизма, — негодовал в 1975 г. журнал предпринимательских кругов "Нэйшнз бизнес". — Произойдет одно из двух. Или республиканцы откажутся от имиджа дряблого умиротворителя демократов и будут бороться за то, чтобы стать истинно консервативной партией, или будет изобретена новая консервативная партия"⁴⁶.

Тенденция к сдвигу вправо стала проявляться и в настроениях значительной части американского "среднего класса", убежденного буржуазными средствами пропаганды в том, что именно расширение программ помощи неимущим, а никак не военные расходы ведет к увеличению налогов, что именно государственные расходы и "чрезмерные" требования профсоюзов об увеличении заработной платы, а не монополистическая практика взвинчивания цен влекут за собой инфляцию. Индивидуалистические настроения в стране усиливались и как реакция на реальный провал столь широко разрекламированных демократами в 60-е годы методов либерального реформаторства, которые не помогли решению острейших социально-экономических проблем.

В то же время объяснение наметившегося дрейфа США вправо невозможно и без уяснения тех изменений, которые происходили в этот период на международной арене, во внешнеполитических концепциях американского правящего истэблишмента, и прежде всего в подходе к проблеме разрядки международной напряженности.

По мере углубления процесса разрядки и падения авторитета республиканского руководства в результате "уотергейтского" скандала набирала обороты оппозиция внешнеполитическому курсу администрации. Представители наиболее консервативной, шовинистической части американского правящего класса, которые с неприкрытой агрессивностью реагировали на утрату Соединенными Штатами "мирового лидерства" и рассматривали разрядку как временную передышку в конфронтации с СССР, вновь во весь голос заявили о себе. "Сила прошлого, привычного, эта поистине вторая натура влиятельных кругов американского правящего класса, при малейшей возможности вновь выходит на авансцену, — подчеркивал академик Г. А. Арбатов. — Что же касается очень могущественных групп, традиционно отстаивающих самую реакционную, милитаристскую и безответственную политику, то они сопротивлялись повороту к разрядке с самого начала, отчаянно старались его предотвратить. Когда же этого сделать не удалось, они не пожалели усилий для того, чтобы повернуть события вспять"⁴⁷. Консервативно-милитаристские группировки усиленно начали доказывать, что именно политика разрядки явилась главной причиной крупных внешнеполитических провалов Соединенных Штатов в середине 70-х годов. А их было предостаточно.

Правительство республиканцев оказалось перед лицом стремительного ослабления позиций США и краха их союзнической системы в Юго-Восточной Азии. Вскоре после вступления в должность Форд направил сайгонскому диктатору Тхиеу конфиденциальное письмо с уверением, что поддержка США "останется адекватной"⁴⁸. И до последнего момента республиканская администрация пыталась спасти марионеточные режимы в Сайгоне и Пномпене. В январе 1975 г. Форд потребовал от конгресса 522 млн долл. для оказания экстренной военной помощи южновьетнамскому и камбоджийскому режимам, трещавшим по всем швам под ударами патриотических сил. Демократическая фракция воспротивилась этому. Нажим на конгресс, который Киссинджер объявил "единственным виновником катастрофы в Юго-Восточной Азии" ⁴⁹, привел к некоторому изменению его позиций. Но в апреле, когда голосами республиканской фракции в палате представителей и части демократов был принят закон об использовании американских вооруженных сил в Индокитае для защиты жизней спешно эвакуировавшихся американских граждан и о выделении 150 млн долл. в виде "гуманитарной помощи", проамериканские режимы уже перестали существовать. 17 апреля капитулировали ставленники США в Камбодже; 30 апреля пал Сайгон и власть перешла к Временному революционному правительству Южного Вьетнама. В декабре 1975 г. народно-демократической республикой был провозглашен Лаос. В сентябре 1975 г. совет СЕАТО принял решение о ликвидации аппарата блока. Правящие круги США поспешили возложить ответственность за поражение в Индокитае на правительство республиканцев. Как подчеркивает советский историк И. Севостьянов, "администрация Форда не могла уйти от фундаментального факта — она оказалась последней в ряду пяти американских правительств, которые с 50-х годов безуспешно пытались силой расправиться с социалистическим государством, раздавить национально-освободительное движение. На республиканцев при Форде и легла ответственность за крах этой попытки — самой крупной после второй мировой войны" ⁵⁰.

Стремление правительства сохранить в руках США стратегически важные позиции и источники сырья на юге Африканского континента обернулось еще одним провалом — в Анголе. Тайные операции ЦРУ в этой стране, открытая американская помощь контрреволюционным группировкам, поощрение вооруженной интервенции ЮАР и Заира — все делалось администрацией Форда, чтобы помешать приходу к власти правительства Народного движения за освобождение Анголы. Только в 1975 г. ЦРУ израсходовало более 32 млн долл, на подрывные операции в Анголе, включая поставку вооружений противникам МПЛА, вербовку белых наемников, организацию клеветнических пропагандистских кампаний. Отвечавший за африканскую политику в госдепартаменте США Н. Дэвис, который доказывал, что американское вмешательство "не может иметь успеха, поскольку Соединенные Штаты просто не в состоянии контролировать революционные события в Африке", натолкнулся на решимость Форда продолжать активное вмешательство в ангольские дела и вынужден был подать в отставку⁵¹. Героический отпор ангольских патриотов, поддержка СССР, Кубы и других социалистических стран помогли отстоять завоевания революции от всех форм вмешательства извне. В конце 1975 — начале 1976 г. конгресс, памятуя о горьком вьетнамском опыте, отказался выделять средства на бесперспективную кампанию против Анголы.

В 1975 г. серьезные кризисные явления наблюдались и на южном фланге НАТО. В августе последовало решение Греции о выходе из военной организации блока. Углублялись трудности, испытываемые Соединенными Штатами в связи с апрельской (1974 г.) революцией в Португалии и обострением греко-турецкого конфликта. В ответ на решение конгресса США прекратить военную помощь Турции после оккупации ею части территории Кипра Анкара расторгла военное соглашение с США. Со смертью в ноябре 1975 г. генерала Франко исчезла определенность в будущем американо-испанских отношений. На фоне продолжавшегося ослабления позиций американского империализма шовинистические круги буржуазии США с гораздо большей тревогой, чем раньше, воспринимали рост международного влияния СССР и других стран социалистического содружества, успехи коммунистического, рабочего и национально-освободительного движений. Беспокойство по поводу падения роли США на международной арене развязывало руки представителям военно-промышленного комплекса, сионистским и другим реакционным группировкам — всем сторонникам безоговорочной ставки на силу.

Внешнеполитические трудности, сужение американских возможностей влиять на положение дел в мире создавали благоприятные условия для проникновения демагогии правых в идеологию широких общественных слоев, десятилетиями приучаемых к иллюзии о всемогуществе США и болезненно воспринимающих любые факты ослабления "американского величия".

Распространение антиразрядочных тенденций объяснялось в немалой степени и неизбежным крахом тех иллюзий, которые значительная часть правящего класса США связывала с нормализацией советско-американских отношений. Одна из причин довольно спокойного на первых порах ее отношения к разрядке заключалась в том, что лидеры республиканских администраций успешно внушали народу, будто разрядка помимо всего прочего означает некое согласие СССР поддерживать статус-кво в мире. Именно на этой почве возникла американская "теория" о том, что любое проявление солидарности Советского Союза с борьбой других народов за свободу и социальный прогресс является якобы "нарушением кодекса разрядки". Поэтому не случайно, что в ходе дискуссии в США по вопросам разрядки с середины 70-х годов все сильнее зазвучали нотки разочарования. "Особое недовольство, прежде всего со стороны правых кругов США, вызывал тот факт, что Советский Союз не отказывается от поддержки демократических движений, от идеологической борьбы"⁵², — замечал П. Т. Подлесный. Конечно, надежды этих кругов, что разрядка затормозит объективные социальные перемены в мире и затруднит Советскому Союзу проявление классовой солидарности с революционными движениями, были беспочвенными. Как писал советский исследователь Ю. Молчанов, "успехи и победы мирового освободительного процесса последнего периода отнюдь не являлись порождением разрядки, хотя, понятно, ее атмосфера способствовала созданию благоприятных внешних условий для борьбы народов за свободу, независимость и социальный прогресс, затрудняя империалистическое вмешательство извне, экспорт контрреволюции. Национально-освободительные и социальные революции происходили в период разрядки, неизбежны они и в будущем" ⁵³.

Менявшиеся настроения буржуазии в полной мере отразились во внешней и военной политике администрации Форда. С одной стороны, видя важность политики разрядки в ослаблении угрозы ядерной войны, президент стремился сохранить структуру переговоров по этой ключевой проблеме советско-американских отношений, с другой — республиканская администрация уже предпринимала очевидную попытку скорректировать подход США к разрядке с консервативных позиций. Поэтому политику правительства Форда в отношении СССР часто называли "двухколейной".

Политический диалог между СССР и США продолжался. Большое позитивное значение для поиска мер по устранению угрозы войны и прекращению гонки вооружений имела Владивостокская встреча на высшем уровне в ноябре 1974 г. В подписанном совместном советско-американском заявлении было подтверждено намерение сторон до конца 1975 г. подготовить новое соглашение об ограничении стратегических наступательных вооружений (ОСВ-2). Стороны конкретно договорились, что СССР и США будут иметь по 2400 носителей стратегического оружия, включая МБР наземного базирования, БРПЛ, баллистические ракеты "воздух— земля", стратегические бомбардировщики, крылатые ракеты. Было согласовано также, что из общего числа носителей стратегического оружия СССР и США будут иметь по 1320 ракет с РГЧ индивидуального наведения^м.

Поиск взаимоприемлемых решений шел и по другим аспектам разоружения. В марте 1975 г. в силу вступила Конвенция о запрещении разработки, производства и накопления бактериологического (токсичного) оружия и об уничтожении уже имевшихся запасов. Обсуждались вопросы, связанные со взаимным сокращением вооруженных сил и вооружений в Центральной Европе, проблемой нераспространения ядерного оружия. 28 мая 1976 г. был подписан Договор между СССР и США о подземных ядерных взрывах в мирных целях и протокол к нему, дополнившие советско-американский Договор о подземных испытаниях ядерного оружия от 3 июля 1974 г.

Ярким свидетельством возможностей сотрудничества между двумя странами в решении сложнейших научно-технических задач явился совместный космический полет и стыковка кораблей "Союз" и "Аполлон" в июле 1975 г.

Важный вклад в дело европейской безопасности внесли контакты между СССР и США, способствовавшие прогрессу Общеевропейского совещания и его завершению на высшем уровне в Хельсинки в 1975 г.

Однако и нарастание негативных тенденций в советско-американских отношениях было уже налицо. Приспосабливаясь к усилению давления справа, со стороны республиканских ультра и внепартийных антиразрядочных групп и организаций, представители администрации, включая и Г. Киссинджера, стали наряду с оправданием политики Никсона — Форда высказывать "разочарование в разрядке". При этом они ссылались на мнимые нарушения ее "правил" Советским Союзом, на вступление его в некую стадию "глобальной империалистической экспансии". В апреле 1975 г. Форд вводит в лексикон администрации тезис о "недопустимости односторонней разрядки", дающей якобы явные преимущества Советскому Союзу.

В республиканской партии стремительно сужался круг политиков, выступавших за взаимовыгодное и конструктивное сотрудничество с СССР. В сенате последовательными сторонниками разрядки оставались по существу лишь Ч. Метайес и Ч. Перси.

В условиях когда само правительство США лило воду на мельницу ультраконсерваторов, невозможно было удержать последних от фронтального наступления на политику разрядки международной напряженности.

Первый удар был нанесен по нормализации торгово-экономических отношений. Конгресс в 1974 г. по инициативе ведущего "ястреба" "сенатора от Боинга" — Г. Джексона принимает поправку, которая обусловливала предоставление СССР режима наибольшего благоприятствования в торговле и кредитах по государственной линии изменением советской эмиграционной практики. У администрации Форда хватило здравого смысла, чтобы понять всю пагубность этого беспрецедентного по наглости и бесперспективного требования для оздоровления международной обстановки. "Режим наибольшего благоприятствования не означает предоставления специальных привилегий СССР, у нас есть подобные соглашения более чем с сотней стран, — справедливо подчеркивал Г. Киссинджер. — Ввести его — это значит устранить дискриминационные барьеры времен холодной войны… Прибыли от торговли — это не улица с односторонним движением. Либо действуют законы взаимной выгоды в торговле, либо торговли вообще не будет"⁵⁵. Многие республиканцы, памятуя опыт истории, осознавали, что дискриминационные меры в торговле с СССР никогда и никому не приносили и не принесут политической выгоды. "Мы не можем позволить себе роскошь заблуждаться, будто мы в состоянии изолировать Советский Союз от торговли с крупнейшими государствами мира и посредством этого вынудить его отказаться от идеологического единоборства. Советский Союз… может спокойно обойтись и без нас"⁵⁶.

Летом 1975 г. республиканская администрация предприняла попытку подтолкнуть конгресс к пересмотру антисоветских положений торгового законодательства. Однако, несмотря на поддержку лидеров большинства (М. Мэнсфилда) и меньшинства (X. Скотта) в сенате, она не получила одобрения. Напротив, усилился нажим правых республиканцев во главе с Б. Голдуотером, которые в феврале 1976 г. выступили за резкое свертывание торговых отношений между СССР и США, и в частности за прекращение поставок зерна в СССР под фарисейским предлогом "наказания" его за помощь правительству А. Нето в Анголе. Администрация Форда последовала за ультра, пойдя на введение эмбарго на поставки зерна и неправомерную "увязку" решения вопроса о предоставлении режима наибольшего благоприятствования с проблемой поддержки СССР справедливого дела патриотов Анголы.

Серьезное столкновение Форда с правыми группировками в республиканской партии произошло в связи с участием США в Совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе. Правительство Форда явно не испытывало симпатии к самой идее такого форума. Однако диктовавшаяся из Вашингтона политика, имевшая целью "переиграть" с позиции силы итоги второй мировой войны, заводила в тупик внешнюю политику его западноевропейских партнеров, которым пришлось пойти на "размораживание" отношений с социалистическими странами. В этих условиях у Форда практически не оставалось другого выбора, кроме как подписаться под принципами Заключительного акта, большинство из которых уже в конце 60-х — начале 70-х годов вошли в договоры и двусторонние соглашения Франции, Великобритании, ФРГ, США с социалистическими странами.

Однако у республиканских ультраконсерваторов инерция мышления категориями "холодной войны" явно перевешивала все возможные доводы в пользу ослабления напряженности в Европе. В своих мемуарах Форд достаточно подробно описывает то противодействие справа, которое он испытывал, отправляясь в Хельсинки: "Ни один из моих визитов в годы президентства не вызывал такого широкого непонимания. "Не езди, Джерри", — умоляла "Уолл стрит джорнэл", и "Нью-Йорк таймс" назвал визит "вводящим в заблуждение и пустым"… А Рональд Рейган сказал: "Я против Хельсинкской конференции, и я думаю, что все американцы должны быть против нее"⁵⁷. Форд всячески успокаивал правых, доказывая, что им движет отнюдь не стремление признать послевоенные реальности в Европе, а исключительно желание заставить "лидеров закрытых и контролируемых стран разрешить свободу передвижения граждан и более свободный поток информации и идей"⁵⁸ — как будто бы культурный обмен постоянно не торпедировался именно американской стороной. Однако ультраконсерваторы все равно поспешили объявить позицию администрации предательством интересов Америки и "порабощенных народов" Европы и обвинить Форда в капитуляции перед "мягкотелым" Киссинджером. "Разумеется, для противников разрядки международной напряженности успех совещания оборачивается потерями. И, видимо, этим в значительной мере объясняется та шумная кампания, которая была поднята ими в США с целью принизить историческое значение Совещания по безопасности и сотрудничеству, ставшего поворотным пунктом международных отношений в Европе"5⁹, — замечал историк Ю. П. Давыдов.

Правые республиканцы приложили огромные усилия и для того, чтобы сорвать подготовку и подписание договора ОСВ-2. Борьба вокруг него, начавшаяся в США сразу после Владивостокской встречи, выявила острейшие разногласия между реалистически мыслящими представителями администрации и ультраконсерваторами, которые противились любым соглашениям об ограничении вооружений.

Необходимость заключения сбалансированного соглашения по ОСВ продолжал отстаивать Г. Киссинджер. На слушаниях в конгрессе по проблемам разрядки он обоснованно доказывал бессмысленность любых попыток США сломать сложившийся военно-стратегический паритет: "Перспектива решающего военного превосходства, даже если предположить, что она возможна, нетерпима политически; ни одна из сторон не позволит серьезных изменений в ядерном балансе. Таким образом, возможным исходом всех последующих раундов соперничества будет восстановление стратегического равенства, но уже при значительно более высоком и сложном уровне сил" ⁶⁰.

Позиция Киссинджера, однако, вызывала решительное несогласие сторонников имперского, силового подхода к отношениям с СССР. Прекрасно сознавая, что в основе советско-американских соглашений лежит прежде всего военное равновесие сил, они главное внимание стали уделять его подрыву. В самой администрации серьезное сопротивление прогрессу в области ОСВ оказывали министр обороны Дж. Шлесинджер и Объединенный комитет начальников штабов. Еще на заседании Совета национальной безопасности 18 октября 1974 г., где обсуждалась возможная позиция США во Владивостоке, как писал глава американской делегации на переговорах по ОСВ А. Джонсон, "Шлесинджер выдвинул экстремистское и нереалистическое предложение об ограничении забрасываемого веса стратегических сил СССР, которое заставило бы его отказаться от имевшихся программ и полностью перестроить структуру вооружений"⁶¹. В последующем Шлесинджер и ОКНШ ухватились за идею достичь военного преимущества над СССР за счет массированного развертывания крылатых ракет, возможность использования которых для слома паритета военно-стратегическая мысль правых теоретиков в США стала открывать для себя в середине 70-х годов. Самонадеянно полагая, что за счет "технологического превосходства" США им удастся добиться решающего перевеса в этом новом компоненте вооружений, правые противились включению пункта об ограничениях на крылатые ракеты в договор ОСВ-2, как это было договорено во Владивостоке. Эта точка зрения красной нитью проходила через все послания, которыми забрасывали Форда республиканские сенаторы и конгрессмены правого толка. "Мы испытываем серьезную озабоченность по поводу судьбы американских крылатых ракет в результате переговоров по ОСВ, — писали президенту республиканские члены комитета по иностранным делам палаты представителей. — По нашему мнению, долговременная военная ценность этой системы представляется высокой. И в то же время может оказаться невозможным даже серьезное изучение этой системы, если ОСВ строго ограничит радиус их действия или количество" ⁶². Сенаторы-республиканцы из комитета по вооруженным силам доказывали Форду: "Такие системы вооружений, как стратегические крылатые ракеты, назначение и дальность действия которых трудно определить без постоянной проверки каждой пусковой установки, не должны быть ограничены" ⁶³.

Для срыва переговоров по ОСВ-2 правые республиканцы искусственно раздували проблему, связанную с советским средним бомбардировщиком, получившим в США название "Бэкфайер"; противники соглашения объявляли его стратегическим и требовали засчитывать его в общий стратегический баланс.

За возражениями ультраправых республиканцев против отдельных аспектов переговоров по ОСВ скрывалось не только их желание оставить США лазейки для качественного наращивания своих вооружений, но и принципиальное несогласие с заключением соглашения, основанного на принципе равенства и одинаковой безопасности сторон. Конгрессмен от Нью-Йорка Дж. Кемп, чья популярность стремительно росла в ультраконсервативных кругах "великой старой партии", откровенно писал Форду: "Поскольку существуют ясные и обширные свидетельства того, что ОСВ до сих пор не установил значимые пределы для советских военных средств (о потолках на вооружения США и слова нет! — В, Н.), я серьезно озабочен по поводу постоянных оптимистических заявлений, исходящих от Киссинджера. Оптимистическая риторика в отношении ОСВ и разрядки не поддерживает ни реалистической позиции на переговорах (позицию силы. — В. Н.), ни предложения об увеличении стратегических усилий с нашей стороны. Наши усилия в области обороны сдерживаются нашей собственной риторикой" ⁶⁴.

Сопротивление Форда натиску правых было исключительно пассивным. Зато руководство республиканской администрации все активнее солидаризировалось с попытками сторонников опоры на силу создать искусственный "кризис американской безопасности". Еще одним плодом военно-стратегического "гения" Дж. Шлесиндже-ра стала теория "перцепции", или восприятия. "Существо этой теории, которая замышлялась как инструмент оправдания дальнейшего наращивания вооружений, заключается в том, что решения и действия государства определяются не реальным положением в стране, а тем, как оно воспринимается теми кругами, которые принимают решения" ⁶⁵.

В полном соответствии с этими установками "кризис американской безопасности", существовавший лишь в воспаленном мозгу ультраправых и высших эшелонов военщины, был уже достаточным предлогом для развязывания нового тура гонки вооружений. Объектом их яростных нападок явилось даже ЦРУ, поставлявшее в Белый дом более или менее взвешенные данные о существующем балансе между СССР и США в области вооружений. Форд не нашел ничего лучшего, как назначить весной 1976 г. специальную комиссию (команда "В") во главе с отъявленными антисоветчиками Р. Пайпсом и П. Нитце для проверки правильности оценок ЦРУ.

Отчет этой команды "В", содержание которого можно было легко предсказать, сообщал, что "все предыдущие оценки национальной разведки были неправильными, что Советы предприняли массированный рывок в военном строительстве для оказания давления па Запад и необходим был решительный ответ США" ⁶⁶.

В сентябре 1975 г. руководство республиканской фракции в палате представителей во главе с давним коллегой Форда по конгрессу Дж. Родсом встретилось с президентом, чтобы изложить ему основные пункты законодательной программы, где главное внимание уделялось наращиванию военной мощи. Она была одобрена Фордом и отослана сотрудниками СНБ, которые после тщательного анализа вынесли заключение: "Мы удовлетворены упором программы на поддержание сильных оборонных возможностей США и на развенчание существующих настроений о том, что военный бюджет — это готовый источник для финансирования внутренних программ". Высказывалось лишь сожаление, что в предложениях республиканской фракции не упоминалось о "роли США как мирового лидера" ⁶⁷.

В начале 1976 г. Киссинджер объявил, что он возрождает провозглашенную за 30 лет до этого политику "сдерживания" СССР, но "в более активной форме"⁶⁸. В марте 1976 г. Форд, уступая ультраконсерваторам, отказался от употребления термина "разрядка", заявив, что отныне США будут "проводить политику мира, опираясь на силу"⁶⁹. Не случайно, что под занавес правления Форда военные расходы поползли вверх. Администрация выдвигала программу перехода к новому этапу гонки вооружений: на 1977/78 фин. г. увеличение ассигнований на военные нужды составляло в ней 6 % (с учетом инфляции).

Тактика умиротворения правых явно не принесла Форду политических дивидендов. Его воинствующий курс шел вразрез со все еще широко распространенными в США послевьетнамскими настроениями и при этом не снискал ему признательности ультраконсерваторов, уже в 1976 г. делавших ставку на Рейгана.

Президент США может позволить себе не вести активной кампании за собственное переизбрание. Решая важнейшие политические вопросы, выступая с посланиями, он уже в своеобразной форме участвует в ней. На сей раз Форд, осознавая шаткость своего политического положения, развернул энергичную кампанию очень рано.

Главной его целью было не допустить вступления в предвыборную гонку его основного конкурента — Р. Рейгана. Летом 1975 г. Форд объездил многие штаты Запада, трижды побывал в Калифорнии, демонстрируя популярность, которой он пользовался в родном штате Рейгана. Уже в 1975 г. президенту удалось заручиться поддержкой руководителей организаций республиканцев в большинстве штатов, в том числе председателя комитета республиканской партии Калифорнии П. Херла. Все опросы общественного мнения показывали, что Форду отдавали предпочтение почти вдвое больше избирателей-республиканцев, чем бывшему губернатору. В сентябре известный политический комментатор Дж. Рестон писал: "Мнение о том, что Рональд Рейган, а не Форд может быть выдвинут на пост президента от республиканской партии, просто наивно, если вы не подозреваете республиканцев в намерении покончить жизнь самоубийством" ⁷⁰. Положение президента постарался укрепить и Н. Рокфеллер. Прекрасно понимая, что его собственное имя действует на ультраправых, как красная тряпка на быка, Рокфеллер, дабы не причинить вреда Форду, отказался выставлять свою кандидатуру на выборах 1976 г. "После долгих раздумий я решил, что я не желаю, чтобы Вы рассматривали мое имя в списке возможных кандидатов на пост вице-президента на предстоящих выборах" ⁷¹, — с облегчением прочел Форд в письме от Рокфеллера, датированном 3 ноября 1975 г.

Но Рейгана уже вряд ли что могло остановить. Он принял твердое решение бросить вызов президенту, хотя вплоть до дня официального выдвижения своей кандидатуры он и отрицал наличие у него таких планов. Вступление Рейгана в борьбу за президентский пост первоначально мало беспокоило окружение Форда. Один из сотрудников Белого дома, Дж. Шуман, писал даже, что участие Рейгана в кампании является "благом" для президента: "Он заставит подтянуться в своей работе наш штаб… он будет критиковать демократов более резко, чем мы это можем себе позволить, и тем самым ослабит демократов на всеобщих выборах; его общее невежество в национальных проблемах позволит президенту Форду с каждым днем выглядеть все лучше и лучше" ⁷².

Избирательный штаб Форда действительно подтянулся, заметно активизировал свою работу. Руководитель его кампании Б. Каллоуэй присылал президенту еженедельные отчеты, где говорилось о все возраставшей поддержке Форда в различных звеньях "великой старой партии". О своих симпатиях Форду заявила конференция республиканских губернаторов, 80 % республиканских мэров городов, 75 % участников конференции партийных лидеров Среднего Запада. Даже форум "Молодых республиканцев", которые ранее всегда склонялись к ультраправым позициям, вылился "в профордовское собрание благодаря в основном огромным усилиям групп добровольцев, которые поддержали действия комитета президента Форда"⁷³. После встречи с Фордом в Белом доме о полной поддержке президента объявили все 12 к тому времени еще живых бывших председателей Национального комитета партии.

Но Рейгана отнюдь не смущали ни скептицизм прессы в отношении его шансов, ни отсутствие опоры в официальной структуре республиканской партии. Он надеялся на собственную организацию, поддержку юго-западных монополистических групп, которые обеспечивали мощную финансовую базу его кампании, на активное использование средств массовой информации и помощь всего ультраконсервативного движения в стране. И его расчеты были небезосновательны. На конференции за консервативное политическое действие, проходившей в феврале 1976 г. в Вашингтоне, 78 % делегатов проголосовали за сплочение всех ультраправых сил вокруг Рейгана. В его поддержку выступили Консервативный кокус, Комитет граждан в защиту права носить оружие (Рейган решительно отстаивал это право), "Американцы против контроля со стороны правительства", "Молодые американцы за свободу". У него с избытком хватало денег, чтобы покупать телевизионное время и заказывать до 150 радиопередач еженедельно в большинстве штатов. Его рекламные ролики не отличались большим разнообразием, о содержании одного, наиболее типичного из них, докладывал Форду его сотрудник: "Появляется комментатор и говорит: "Вчера в Манчестере один гражданин спросил Рейгана". Далее следует вопрос, затем 30-секундный ответ и продолжительные аплодисменты. После этого комментатор заявляет, что "Рональд Рейган обеспечит стране недостающее ей сильное руководство". В основном все эти ролики очень хорошо сделаны"⁷⁴. Главным в рекламных передачах Рейгана была их форма, умелая подача кандидата. Бывший киноактер, Рейган прекрасно чувствовал и мастерски вел себя перед телекамерами и микрофонами радиостанций.

Программа же, которую выносил на суд избирателей бывший калифорнийский губернатор, была набором традиционных реакционно-индивидуалистических и антикоммунистических клише. Краеугольным ее камнем Рейган сделал мысль о необходимости решительного уменьшения роли федерального правительства во всех сферах общественной жизни. "Отсутствие пользы от правительства на всех уровнях, тревожный рост инфляции, похоронный звон безработицы — все это имеет один источник, и этот источник — вера в то, что правительство, и именно федеральное правительство, может излечить все наши болезни"⁷⁵, — заявил Рейган. Он предлагал сократить на 90 млрд долл. федеральные расходы на программы социального вспомоществования, жилищного строительства, образования, медицинского страхования, развития общин. Власти штатов, желавшие проводить эти программы, согласно плану Рейгана могли получать средства (конечно, в значительно меньшем объеме) за счет увеличения налогов на уровне штатов и местных органов управления. Решение проблемы безработицы он связывал в первую очередь со снижением темпов инфляции, которая якобы не давала частному сектору расширять производство и тем самым повышать занятость. Основное же средство борьбы с инфляцией он видел в сбалансированном бюджете, достижению которого и должно было способствовать сокращение федеральных расходов. Таким образом, Рейган фактически предлагал полностью снять социальные программы с плеч федерального правительства и возложить ответственность за экономическое процветание и благосостояние людей исключительно на частный сектор. Но, как показывает опыт американской истории, бизнесу никогда не было дела до неимущих граждан. Федеральное вспомоществование Рейган призывал вовсе изъять из компетенции Вашингтона и передать в ведение местных властей, у которых и так никогда не хватало средств. Он выступал практически за полный демонтаж системы медицинского страхования, которое хоть как-то помогало американцам покрывать астрономически растущую стоимость медицинских услуг. "В Америке нет необходимости в медицинском страховании. Все проблемы, которые вызваны повышением цен на медицинское обслуживание, проистекают из-за вмешательства правительства в область здравоохранения" ⁷⁶, — заявил Рейган.

Свою внешнеполитическую программу Рейган выдержал в соответствии с классической риторикой "холодной войны", не упуская случая покритиковать Форда за "предательство национальных интересов" страны и "готовность капитулировать перед русскими". В феврале 1976 г. он произнес нашумевшую речь о разрядке, в которой, в частности, заявил: "Начиная с 1970 г. баланс сил постепенно изменяется в пользу Советского Союза. И этот процесс продолжился в годы так называемой разрядки. Мы должны обладать вооруженными силами, достаточно мощными, чтобы отбить у потенциального агрессора охоту напасть на нас"⁷⁷. Причем собственных агрессивных намерений Рейган и не думал скрывать.

К началу первичных выборов в республиканской партии пресса уже не столь скептически расценивала шансы калифорнийца. И весь ход праймериз показал, что ультраправым силам впервые с 1964 г. оказалось по плечу фактически на равных соперничать с респектабельными консерваторами. Не вдаваясь в детали напряженного марафона республиканских первичных выборов и кокусов, который длился в течение шести месяцев — с февраля по июль 1976 г., скажем только, что он проходил с переменным успехом и ни Форду, ни Рейгану не удалось заручиться поддержкой необходимого для победы на съезде большинства в ИЗО голосов делегатов.

Многие американцы задавали себе вопрос: каким образом кумир ультра смог составить столь серьезную конкуренцию действующему президенту США, который обычно достаточно спокойно может рассчитывать на выдвижение его кандидатуры на второй срок еще до начала избирательной кампании?

Основные свои силы движение Рейгана черпало из обострившегося в середине 70-х годов недовольства правительственными институтами, порожденного кризисом методов государственного регулирования социально-экономических процессов и "Уотергейтом". Настроения недоверия к официальному Вашингтону, институтам власти, известным политикам оказались на руку Рейгану. "Атаковать Вашингтон и не принадлежать к нему — вот что требовалось от Рейгана для ведения успешной общенациональной кампании"⁷⁸, — писал публицист Р. Ривс.

Некоторые американские обозреватели отмечали, что одной из главных причин слабости президента явилось то, что он "принял бой на условиях Рейгана", предоставив ему инициативу в постановке вопросов, по которым велись дискуссии в ходе кампании. О ненадежности такого курса предупреждал Форда, в частности, сенатор Ч. Метайес: "В ходе диалога между Фордом и Рейганом в погоне за голосами консерваторов игнорируются интересы не только избирателей-демократов, но и сотен тысяч республиканцев. Если кандидаты думают, что этих людей можно вернуть неожиданной переменой риторики в период между конвентом и выборами, то их ждет горькое разочарование в ноябре"⁷⁹.

В пользу Рейгана оказались новые нормы представительства делегатов от штатов на национальный съезд, согласно которым около трети делегатских мест отдавалось в качестве "премии" тем штатам, где в 1972 г. особенно много избирателей голосовало за кандидата республиканской партии на пост президента, где были избраны губернатор или сенатор республиканцы. В результате в 1976 г. на съезде партии возросло число делегатов от штатов Юга и Дальнего Запада, в которых позиции ультраправых были особенно прочными, в ущерб делегациям от штатов Северо-Востока и Среднего Запада. По подсчетам дотошных американских политологов, по старому принципу представительства сторонники Форда имели бы на конвенте 56,5 % голосов, и он уже задолго до начала съезда обеспечил бы свою победу. А так вопрос о том, кто будет представлять республиканскую партию на всеобщих выборах, оставался открытым до начала голосования на съезде в Канзас-сити.

Последние недели и даже дни перед съездом были отмечены многочисленными тактическими маневрами Форда и Рейгана, которые охотились за голосами каждого делегата, который еще не сделал своего выбора. Уверенный в незыблемости опоры справа, Рейган решился на реверанс в адрес либеральных сил и назвал своим напарником, кандидатом на пост вице-президента сенатора Р. Швейкера из Пенсильвании. Этим Рейган рассчитывал перетянуть на свою сторону часть сторонников Форда и заручиться поддержкой делегации Пенсильвании, большая часть которой не была связана обязательством голосовать за кого-либо из кандидатов. Но своей цели калифорниец не достиг: делегация Пенсильвании почти единодушно голосовала на съезде за Форда, да и либералы не поддались на маневр Рейгана. Зато в ультраправом лагере произошло явное замешательство. Глава делегации Миссисипи К. Рид, давний сторонник Рейгана, заявил, что станет голосовать за Форда. Организация "Объединенные республиканцы Калифорнии" обвинила своего земляка в измене консервативным принципам. Из сената раздавались голоса Хелмса и Тэрмонда, призывавших к мобилизации всех ультраконсервативных сил, чтобы "сбросить Швейкера". Недовольные выбором их предводителем напарника и сознавая, что изменить что-либо уже нельзя, правые республиканцы требовали от Рейгана не идти больше ни на какие тактические уступки, особенно при составлении партийной платформы. "Рейган только что получил письмо от Фила Крейна, Джесси Хелмса и двух других, в котором говорится, что (из-за Швейкера) вопросом первостепенной важности является борьба за платформу, основанную на консервативных принципах" ⁸⁰, — информировал президента сотрудник аппарата Белого дома М. Дювал. Становилось очевидным, что по программным вопросам идеологических столкновений, по крайней мере за кулисами съезда, не избежать.

Съезд партии открылся в похожем на квадратного белого паука спортивном зале "Кемпер Арена" в Канзас-сити 18 августа 1976 г. Расклад делегатов, проводившиеся среди них опросы зарегистрировали заметный сдвиг вправо настроений республиканской партийной элиты. Лишь 6 % присутствующих в "Кемпер Арена" считали себя либералами (13 % в 1972 г.), и либеральное крыло не могло рассчитывать даже на подобие самостоятельного действия на съезде. "Если бы они выставили своего кандидата, то Рейган победил бы при первом голосовании"⁸¹, — резонно замечал политический обозреватель Р. Ровер. Рисковать либералы не желали и робко жались к Форду. Он и одержал победу в первом туре голосования, получив 1187 голосов против 1070 за Рейгана. В 1976 г. в противоборстве консервативного и ультраправого течений в республиканской партии верх взяло первое, хотя перевес его был уже минимальным. При этом нельзя не учитывать, что предпочтение многих делегатов определялось интересами последующего соперничества с кандидатом демократов, а не идеологическими симпатиями. Опрос института Гэллапа показал, что Форд уступал кандидату оппозиционной партии Джеймсу Картеру в соотношении 4: 5, в то время как Рейган — 2:7. Победа партии в ноябре представлялась более важным делом, чем выдвижение "идеологически чистого" ультраконсерватора, который все больше импонировал республиканской элите.

Правые во многом предопределили и выбор Фордом нового кандидата на пост вице-президента. Им был назван сенатор Доул, что породило поначалу массу недоумений: ведь он принадлежал практически к тому же политическому спектру, что и президент, и происходил из того же географического региона — Среднего Запада, тогда как обычно кандидат на президентский пост выбором напарника стремится расширить политически и географически свою привлекательность. Ясность внес журнал "Нэшнл ревью": "Форд не мог выбрать в напарники либерала или умеренного консерватора, не вызвав при этом открытого мятежа в лагере Рейгана"⁸². Кандидатура Доула была удостоена "особой похвалы" Рейгана.

Противоречия между консервативными республиканцами, шедшими за Фордом, и рейгановскими ультра со всей отчетливостью проявились в принятой на съезде платформе, которая эклектично объединила установки обеих группировок.

Из переписки между сотрудниками избирательной команды президента видно, что больше всего они опасались перенесения полемики кандидатов по программным вопросам на подмостки "Кемпер Арена". А эта полемика была острой, и противоречия — значительными. М. Дювал даже составил внушительную таблицу, где прослеживались разногласия Форда и Рейгана по внешнеполитическим проблемам, которую мы частично приводим ниже.

Конечно, Дювал преувеличивал степень разногласий между Фордом и Рейганом. Как мы знаем, многие "за" президента сопровождались ворохом оговорок и прямо противоречили его реальной политике. Как, скажем, можно считать выступавшим за разрядку человека, который к тому времени отказался даже от употребления данного термина?! Но различия в подходах двух кандидатов, в нюансировке действительно существовали в вопросах как внешней, так и внутренней политики. Расхождение между кандидатами в ключевой сфере внутриполитической проблематики — о роли и месте государства в регулировании общественно-экономических процессов — четко подметила газета "Чикаго трибьюн": "Как и Рейган, президент не верит, что федеральный механизм может творить чудеса. Но в отличие от Рейгана мистер Фоод признает его существование как реальность и считает, что он не может быть разобран, не вызвав при этом катастрофы"⁸⁴. Форд решительно возражал против плана Рейгана сократить федеральные расходы на социальным нужды на 90 млрд долл. В то же время он высказывался за передачу этих средств (в духе концепции "перераспределения доходов") штатным и местным администрациям. Форд предлагал также несколько уменьшить выплаты по вспомоществованию, чтобы "стимулировать поиски работы" хроническими получателями пособий.

Комитет по составлению платформы усиленно лавировал между двумя позициями, хотя постоянные угрозы Рейгана выступить против программы партии на съезде накладывали отпечаток на всю его деятельность. "Мы вовсю работаем, чтобы избежать публичной схватки по платформе, — сообщал М. Дювал президенту. — Но мы ничего не сможем сделать, если Рейган сочтет, что драка в его интересах. Пока же мы установили хорошие взаимоотношения с людьми Рейгана по вопросам составления платформы" ⁸⁵. Через два дня после этого, 5 августа, Рейган присылает в комитет по подготовке программы обширный список своих предложений. Стало ясно, что он готов пойти на уступки Форду по большинству внутриполитических проблем, но ни на йоту не собирался жертвовать своими внешнеполитическими принципами. "Платформа должна призывать к проведению программ, которые обеспечат нашим силам обороны первое место в мире. Наши международные обязательства, наше военное планирование и наши финансовые усилия должны осуществляться на таком уровне, чтобы мы могли повернуть вспять тенденцию к советскому превосходству"⁸⁶, — писал Рейган. Конечно, никаких фактов о мнимом "советском превосходстве" Рейган не приводил, да и не мог привести, но комитет тем не менее склонен был прислушаться к требованиям лидера ультраправых. Рейган не желал идти ни на какие компромиссы и жаждал внесения всех его предложений по внешней политике в платформу, что могло придать ей существенный налет экстремизма и отпугнуть избирателей. В самый канун открытия съезда партии Дювал в письме помощнику президента Р. Чени издал буквально крик отчаяния: "Пожалуйста, позвони сенатору Тэрмонду и попроси его помочь достичь компромисса по внешнеполитическим поправкам к платформе, предложенным силами Рейгана"⁸⁷. Результаты "посреднической" миссии южного ультраконсерватора предвидеть было нетрудно. Все рейгановские требования в платформу прошли, за исключением резко негативной оценки Хельсинкского Заключительного акта.

В итоге принятая на съезде платформа имела куда более консервативный характер, чем аналогичный документ 1972 г., причем не только в области внешней политики. "Сердцем и душой" экономического раздела программы Форд назвал сокращение федеральных расходов. При условии установления контроля над "бюджетным кутежом" в конгрессе он считал возможным урезать налоги для лиц со средним уровнем доходов и для крупного бизнеса. План повышения занятости, предложенный Фордом, состоял в том, чтобы обеспечить "свободу" частному сектору (за счет налоговых скидок, сокращения числа регулирующих мероприятий, снижения минимума заработной платы для молодых рабочих и т. п.), который и возьмет на себя заботу об уменьшении безработицы. В платформе республиканцев был зафиксирован категорический отказ от программ общественных работ за счет федерального правительства, выражалось резко негативное отношение к законопроекту Хэмфри — Хокинса.

Съезд в Канзас-сити закончился, и Форд, изрядно измотанный в боях с Рейганом, мог начинать кампанию против кандидата демократической партии Дж. Картера.

Надо сказать, что путь бывшего губернатора Джорджии — Картера к лидирующим позициям в демократической партии тоже был нелегким; он выдержал конкуренцию с доброй дюжиной кандидатов, хотя еще за год до выборов на вопрос, кто такой Джимми Картер, могли ответить не более 2 % американцев. Его выдвижение, как и успехи Рейгана в 1976 г., с полным основанием можно считать следствием разочарования в политических институтах, которое охватило избирателей после "Уотергейта". Он первым, еще в декабре 1974 г., объявил о своем намерении добиваться выдвижения в президенты и попытался преподнести себя ведущим борцом за "честное правительство", критикуя направо и налево "продажных политиканов" в национальном руководстве обеих партий. "Уже на первых этапах кампании, верно уловив настроения разочарования, недовольства столичной бюрократией, подогретые уотергейтским и другими политическими скандалами, Картер больше всего упирал на то, что не связан с коррумпированными политиками из Вашингтона, является "аутсайдером" в столичном политическом мире… — подчеркивал советский исследователь В. П. Золотухин. — Другой стороной этой тактики была резкая критика республиканцев — их партии и их правительства. И опять-таки в свете Вьетнама и Уотергейта критика сработала неплохо" ⁸⁸.

Картер, особенно на начальных этапах предвыборной борьбы, явно не стремился к конкретизации своей программы. Его даже сравнивали с Чеширским котом из "Алисы в стране чудес", у которого была заметна одна улыбка, тогда как туловище оставалось невидимым. Соперники и пресса обвиняли его в отсутствии собственного лица, но Картера это нимало не смущало: его тактика позволяла заручиться поддержкой широких слоев избирателей, тогда как его конкуренты, обладавшие сложившейся идеологической репутацией, неизбежно отталкивали от себя какие-то группы населения. Когда же наконец выяснилось, что Картер — типичный умеренный консерватор, правее которого во всей обойме кандидатов от демократической партии находился, пожалуй, лишь Джордж Уоллес, бывший губернатор Джорджии успел солидно вырваться вперед на праймериз.

Не последнюю роль в успехах Картера играл тот факт, что он являлся выходцем из глубокого Юга, который не поставлял США президентов со времен гражданской войны XIX в. Быстро росшая и рвавшаяся к политической власти буржуазия южных штатов увидела в нем перспективного выразителя ее непосредственных интересов и обеспечила солидную финансовую базу его энергичной двухлетней избирательной кампании.

Популярность Картера быстро увеличивалась, и после съезда демократической партии в июле 1976 г. его перевес над Фордом в опросах общественного мнения составлял 33 %. В лагере президента началась явная паника. "Мы не можем больше тянуть с началом атаки на Картера, он слишком сильно вырывается вперед и начинает выглядеть, если брать опросы, как Ф. Д. Рузвельт, — было записано в разработанном командой Форда в июле 1976 г. стратегическом плане кампании. — Успех Картера объясняется в основном тремя факторами: драматической кампанией за национальное обновление, в которой обходятся проблемы; в сравнении с другими кандидатами он просто великолепен, и его воспринимают как победителя; он прекрасный политик и очень умен"⁸⁹. Однако вскоре перевес Картера начал стремительно таять и эпитеты в превосходной форме в его адрес, которые, мягко говоря, не совсем соответствовали действительности, стали уступать место резким суждениям. К 20 августа, когда завершился съезд республиканской партии, Форд проигрывал Картеру на опросах уже 9 %, и разрыв продолжал сокращаться вплоть до ноября.

Что же помогло президенту сохранять полную конкурентоспособность до самого дня голосования? Главным плюсом Форда был факт его пребывания на посту президента. В отличие от кандидата демократов он имел возможность повышать свой авторитет инициативами в области конкретной политики. На это и была направлена послесъездовская тактика Форда, разработанная штабом его избирательной кампании: "Наилучшим шансом для президента победить в ноябре было бы заявить после съезда республиканской партии, что он не ведет активной кампании за пост президента… Ему необходимо большую часть времени уделить исполнению своих президентских обязанностей, что может оказать чрезвычайно благоприятное воздействие на исход выборов"⁹⁰. Форду благоприятствовала и экономическая конъюнктура. Он мог поставить себе в заслугу, что к середине 1976 г. объем промышленного производства достиг предкризисного уровня, а темпы роста ВНП согласно прогнозу административно-бюджетного управления должны были в том году оцениваться в 6,8 %. Снизился уровень безработицы: он колебался во второй половине 1976 г. от 7,3 до 7,9 %, тогда как в 1975 г. составлял в среднем 8,5 %.

Несомненным козырем Форда были вновь прорезавшиеся после победы над Рейганом симпатии к нему в высших кругах американского бизнеса по всей стране, тогда как Картера поддержали по существу только южные финансово-промышленные группировки. Опрос руководителей 500 крупнейших промышленных и 50 торгово-финансовых компаний осенью 1976 г. показал, что 85,2 % из них одобряли кандидатуру Форда. Их общим мнением было: "Экономическая программа Форда надежна, а его кандидатура вполне респектабельна"⁹¹.

На завершающей стадии кампании оказалось, что программа Картера не предлагала ярко выраженной альтернативы платформе президента, хотя и была заметно либеральнее республиканской. Если сравнить программы демократов 1976 г. и 60-х — начала 70-х годов, то нельзя не заметить, что в документе 1976 г. значительно меньше было уверенности в спасительности экономического роста, "большого правительства" и активного государственного вмешательства. Позиции же самого Картера по целому ряду вопросов, например о государственном контроле над ценами, о басинге и другим, носили даже более консервативный характер, чем пункты партийной платформы. Картер, принадлежавший практически к той же части политического спектра, что и президент, не мог рассчитывать на внушительный перевес на выборах.

К тому же Картер, "аутсайдер" на национальной политической арене, в значительной мере оставался им в собственной партии. Барри Голдуотер, комментировавший съезд демократов для телекомпании Эй-би-си, докладывал о своих впечатлениях Форду: "Из того, что я почерпнул из бесед с делегатами в моем отеле и в других отелях, на улице, я понял, то их мнение сводится к одному вопросу: "Кто такой Картер?" Насколько я мог разглядеть за овациями последнего заседания, многие, многие люди, демократы, покинули конвент с серьезными сомнениями в отношении способностей Картера и, мне неприятно это говорить, его честности"⁹². Партийный аппарат демократов не был настроен выкладываться до последнего, чтобы гарантировать победу своему кандидату, не столь уже популярному среди их функционеров и элиты.

Но Картер все же выиграл на выборах, за него проголосовали 51 % избирателей, Форда поддержали 48 %. Действующий президент впервые с 1932 г., когда Ф. Рузвельт выбил из седла Г. Гувера, потерпел поражение.

Форду не удалось сделать то, в чем преуспел Никсон, — привлечь на свою сторону значительную часть сил, составляющих основу избирательной коалиции демократической партии. На редкость сплоченными в оппозиции президенту оказались профсоюзы, недовольные множеством аспектов его социально-экономической политики. Президент АФТ — КПП Дж. Мини, сравнивая платформу республиканцев с предложениями профсоюзного руководства обеим партиям, заметил: "В республиканской платформе мы находим полную оппозицию нам по всем вопросам"⁹³.

За Форда практически не голосовали представители расово-этнических меньшинств, что было неудивительно. Как отмечали негритянские исследователи, его деятельность на посту президента "мало улучшила имидж республиканской партии в глазах сторонников гражданских прав негров"⁹⁴. Советник избирательной команды Форда по вопросам привлечения избирателей из расово-этнических меньшинств Б. Куропас жаловался на полное игнорирование этих проблем окружением президента и приводил немало тому примеров: "Именно это объясняет решение распустить совет группы наследия (он ведал расовыми вопросами. — В. Н.) в республиканском Национальном комитете… отказ комитета президента Форда организовать у себя отдел по этническим проблемам, отсутствие назначений представителей этнических меньшинств президентом Фордом на значимые посты… явно недостаточное их представительство на съезде республиканцев… малое внимание, уделенное этим вопросам в речах и президента Форда, и сенатора Доула"⁹⁵. Не дождавшись от кандидата "великой старой партии" слов в поддержку закона о полной занятости, о решении жилищной проблемы и помощи городам, о расовой интеграции школ, расовые меньшинства проголосовали в соответствии со своей традиционной партийной лояльностью.

В 1976 г., когда соперником Форда был южанин Картер, полностью неприемлемой оказалась "южная стратегия". Республиканская партия выступила на Юге значительно слабее, чем в других районах страны.

Большую роль в определении предпочтений избирателей сыграли прошедшие перед выборами телевизионные дебаты между двумя кандидатами. Как известно, Форд никогда не был хорошим оратором, и многие видные республиканцы советовали ему не искушать судьбу в непосредственном столкновении перед многомиллионной аудиторией с Картером, который изрядно поднаторел в демагогии. "Форд очень плохой дебатер, — говорил его давний соратник по палате представителей и бывший министр обороны М. Лэйрд. — Он не может быстро соображать с ходу, когда ему бросают вызов"⁹⁶. Неудивительно, что этот поединок он выиграть не смог, в то время как Картер смотрелся вполне "по-президентски".

Победа демократов на выборах показала, что правившей партии не прошли даром ни провалы в экономической политике, ни "Уотергейт" с последовавшим кризисом доверия. Экономические потрясения и неспособность администрации бороться с новым клубком противоречий в капиталистическом хозяйстве вызвали в правящих кругах поиски альтернативы как курсу правительства, так и неоправдавшим себя концепциям государственно-монополистического регулирования. Программа демократов, хоть и не дала ее, но все же в большей степени, чем республиканская, отвечала этому стремлению к новым методам управления американским обществом.

Вполне объяснимо было желание избирателей увидеть у кормила власти новые лица, способные восстановить пошатнувшееся доверие к политическим институтам США, чтобы навсегда избавиться от тени "Уотергейта", навсегда забыть о политических скандалах и разоблачениях.

Нельзя сказать, что республиканцы пребывали в состоянии шока, разброда или растерянности, характерного обычно для партии, только что проигравшей выборы. Поражение не было катастрофическим, и к тому же весь настрой избирательной кампании и даже ее исход давали "великой старой партии" известный повод для оптимизма. Республиканцы были убеждены, и не без оснований, что в 1976 г. наконец-то отзвучали последние залпы по их позициям, вызванные "Уотергейтом". Они сохранили расположение большого бизнеса и значительной части своего электората. Особую надежду в республиканских лидеров вселял быстро изменявшийся политический климат в США, где все устойчивее дули консервативные ветры.

Сдвиг вправо, обозначавшийся уже в период президентства Форда ростом реакционно-индивидуалистических настроений в правящем классе и в стране в целом, созданием когорты "новых правых" организаций, во второй половине 70-х годов уверенно набирал разгон. "Я не могу припомнить времени, включая даже период расцвета Барри Голдуотера 14 лет назад, когда бы интерес к консерватизму был столь велик, как сейчас"¹, — с воодушевлением писал один из старейших идеологов консервативного толка Дж. Килпатрик в 1978 г.

Поворот США вправо, который правящие круги поспешили объявить отражением "настроений масс", был явлением сложным и неоднозначным. Но одно можно сказать определенно: стимулировался он сверху, высшими эшелонами монополистического капитала, а никак не шел от низов общества или от "среднего американца". "Логика авторитарных устремлений финансовой олигархии достаточно прямолинейна, — писал советский историк С. М. Плеханов. — Считая частное предпринимательство главным источником силы американского капитализма, лидеры делового мира видят причины углубления кризисных явлений в американском обществе в том, что в результате "чрезмерной уступчивости" государства к различным социальным требованиям сложилась система государственной политики, "сковывающая" частный сектор"². Отсюда требования бизнеса стимулировать частный капитал, значительно сократить социальные расходы, ослабить законы об охране окружающей среды и интересов потребителей, ввести новые ограничения на права профсоюзов.

Причины эволюции американского массового сознания вправо гораздо сложнее. Выше отмечалось, что в основе этого явления лежало разочарование нации в результатах деятельности правящих кругов США в 60-е — первой половине 70-х годов. "Кризис доверия" к правительственным институтам набирал силу. "Интервенция в Юго-Восточную Азию расколола общество, как ни одно событие со времени гражданской войны. "Имперское президентство", ФБР, министерство юстиции, ЦРУ и министерство обороны превратились в глазах миллионов американцев в символы тираничного, если не фашистского государства. В то же время по мере расширения вмешательства государства в экономику, регулирование социального поведения оно подвергалось атаке со стороны правых по внешне сходным причинам: ограничение индивидуальной свободы через введение басинга, программ расовой интеграции и установление минимума заработной платы"³, — подчеркивали американские авторы. Для миллионов жителей США источник всех бед был очевиден — "большое правительство" в Вашингтоне. Многочисленные исследования общественного мнения показывали, что рядовой гражданин в конце 70-х годов отнюдь не был в большей степени, чем в 60-е, склонен требовать сокращения социальных расходов или выступать против расовой интеграции. Антимонополистические настроения избирателей даже усилились. Но недовольство "большим правительством" и "большим бизнесом" в неразвитом политическом сознании "человека с улицы" отнюдь не принимало форму антикапиталистического протеста. Напротив, стихийный демократический антиэтатизм свелся к отрицанию необходимости расширения функций государства, т. е. той политики, которая всегда ассоциировалась с либеральными доктринами демократической партии и отвергалась ультраправыми и консервативными группировками. "Под воздействием этих факторов "средняя Америка" пришла к мнению, что социал-реформистское государство во главе с "оторвавшимися" от простых американцев богачами — либералами из руководства демократической партии — стало основной причиной растущего разрыва между идеалом "американской мечты" о непрерывном улучшении благосостояния всех классов и социальной реальностью американского капитализма 70-х гг."⁴, — отмечал Я. Н. Кременецкий. Оторванный от либеральной почвы демократический антиэтатизм с легкостью мог быть загнан республиканской партией в прокрустово ложе консервативной политики.

В такой идейно-психологической атмосфере "великая старая партия" вновь принялась готовить почву для своего превращения в "партию большинства". И вновь борьба вокруг этого приобретала знакомые очертания. Умеренные и либеральные республиканцы, представлявшие урбанизированные районы Северо-Востока и Среднего Запада, уверяли, что партия обязана занимать центристские позиции и не поддаваться на призывы ультраправых демагогов последовать за "новыми правыми". "Умеренные в "великой старой партии" — люди типа Клиффорда Кейса, Эдварда Брука, Джэкоба Джавитса, Чарльза Метайеса и Чарльза Перси… советуют открыть двери партии, разнообразить лозунги, расширить ее базу за счет черных, молодых людей и рабочих. Политические партии, говорят умеренные, — это коалиции, основанные на компромиссе; демагогия и идеологическое таскание за волосы должны быть прекращены" ⁵. "Однако во второй половине 70-х годов умеренно либеральные республиканцы совершенно явно поставили задачу расширения массовой базы партии за счет ее сдвига влево по оси американского политического спектра в подчиненное положение по отношению к проблеме обеспечения внутрипартийного единства. "Я выступал по всей стране перед республиканцами, убеждая их прекратить распри на идеологической почве"⁶, — говорил либеральный губернатор Иллинойса Дж. Томпсон. Борьба за идейное единство партии имела своим следствием умиротворение правого фланга и заметное поправение республиканских либералов. "Умеренные непрерывно дрейфуют вправо… — писал в 1979 г. журнал "Ньюсуик*. — Небольшое пространство отделяет сейчас умеренных и либеральных республиканцев от крыла новых правых"⁷. Исключительно показательно в этом плане происшедшее буквально на глазах изменение позиций Общества Рипона. Дж. Топпинг, руководитель Общества, неизменно со времени его создания в 1962 г. решительно выступавшего против ультраправых, заявил, что "настало время для прогрессивных республиканцев объединить усилия с консерваторами"⁸. Организация, которая всегда подвергала анафеме Б. Голдуотера и Дж. Хелмса, одобрила голосование первого из них в сенате в 1977 г. в 83 % случаев, а второго в 75 %. Общество Рипона поддерживало уже и снижение минимума заработной платы, и ограничение прав профсоюзов, и сокращение пенсий для государственных служащих. Организационные и политические потуги и демарши умеренных либералов стали робкими и неэффективными. В 1977 г. Общество создало Фонд нового руководства для финансирования кампаний умеренных республиканцев, но денег туда поступало мало. Открытое письмо восьми республиканских сенаторов с осуждением "каннибализма" правых, стремящихся поглотить всю партию, не возымело ни малейшего действия. А в начале 1979 г. левый фланг партии лишился и своего предводителя — умер Н. Рокфеллер.

Если политическая мысль либерального крыла республиканцев переживала период застоя, то этого никак: нельзя сказать о консерваторах. Во второй половине-70-х годов идейно-организационные позиции правых на. политической арене США заметно окрепли.

Большое распространение начинают получать идеи неоконсерватизма. Само появление этого течения, представленного бывшими либеральными интеллектуалами Д. Беллом, Н. Глейзером, И. Кристолом, С. Липсетом, Дж. Киркпатрик, Д. Мойнихеном, Н. Подгорецем, М. Уотенбергом и другими, было одним из симптомов сдвига страны вправо. Философия неоконсерватизма складывалась на основе двух принципиальных положений: во-первых, на осознании того факта, что в современных США государственно-монополистическое регулирование экономики является единственно возможным ж объективно необходимым; во-вторых, на явном разочаровании в "чрезмерно раздутых" размерах и малой эффективности этого регулирования и федеральных программ в социальной области. В сущности в данной идеологической конструкции не было ничего оригинального: подобные идеи составляли основу подхода консервативного ядра республиканской партии к важнейшим внутриполитическим проблемам со времен возникновения "нового республиканизма" в 40-е годы. Однако теперь эти концепции приобретали ранее недостававший им интеллектуальный лоск, подкрепленный авторитетом видных теоретиков. Кроме того, неоконсерваторы "научно" обосновали необходимость преодоления возникшего после вьетнамской войны своеобразного "комплекса вины" США перед остальным миром и продолжения резкого наращивания американской военной мощи для противодействия "расползанию" коммунистических идей. Таким образом, в неоконсерватизме произошло слияние республиканских догм об ограничении государственного вмешательства внутри страны с активистским "либерализмом холодной войны", который был более характерен для "ястребов" из демократической партии. Этот синтез стал сильнее определять позиции консервативных республиканцев.

Все более уютно чувствовали себя в конце 70-х годов "новые правые". Конечно, "новизна" этого течения была тоже весьма условной. "Новые правые заполнили вакуум, образовавшийся в результате политического упадка и интеллектуального банкротства старого консерватизма, у многих поколений ассоциировавшегося с республиканской партией и с такими проблемами, как защита системы свободного предпринимательства, сбалансированный бюджет, оппозиция "новому курсу" и примитивная экономическая конкуренция всех против всех, — подчеркивают либеральные политологи У. Кротти и Дж. Джекобсон. — Интересно, что новые правые не отвергают эти позиции, они просто не акцентируют на них все внимание"⁹. Идеи "новых правых" представляли собой пеструю амальгаму из традиционных концепций "старых" правых (ультраконсервативных республиканцев и демократов Юга), доведенных до своего логического завершения, и доктрин христианского фундаментализма с их упором на "морально-этическое очищение" общества. "Новые правые" в отличие от "старых" ни в коей мере не старались завуалировать свой экстремизм и стремление изменить политический строй в авторитарном духе. Удачно описал общие моменты их политической философии публицист Д. Магуир: "Они признают, что они радикалы и что хотят изменить систему. Они закрыты для дискуссий и компромиссов, поскольку верят, будто библия обосновывает все, что они защищают. Они хотят увеличить военный бюджет и сделать Америку более крепкой… Они ненавидят профсоюзы так же, как они ненавидят порнографию. Они грубые антисемиты, расисты и антикатолики… Они считают себя консерваторами, но хотят изменить традиционную американскую систему сдержек и противовесов… Они называют себя свободолюбивыми американцами, но они бы ввели жесткую цензуру на все, что другие могут читать в библиотеках или смотреть по телевидению. Они называют себя американскими патриотами, но их дух фашистский и авторитарный" ¹⁰.

Но для "новых правых" идейная чистота движения, пожалуй, не являлась главным предметом заботы. Основным для них было обеспечить успех на выборах в органы государственной власти последовательным ультраконсерваторам и яростная травля либеральных политиков, к какой бы партии те ни принадлежали. "Старомодные" республиканские консерваторы, подчеркивал один из лидеров движения, слишком много энергии тратили на пропаганду своего идеологического кредо, они были "чопорной, скучной массой", мало озабоченной успехами на выборах. "Новые" же правые готовы терпеть разнообразие взглядов ради победы¹¹. В избирательной кампании, как известно, первостепенную роль играют деньги. Твердо усвоив это, "новые правые" огромное внимание уделили созданию консервативных комитетов-политического действия и сбору средств методом "прямой почты" — обращения с письмами о пожертвованиях к сотням тысяч потенциальных вкладчиков. На выборах 1980 г. организации "новых правых" уже предоставили "своим" кандидатам больше денег, чем вся демократическая партия смогла собрать в национальное масштабе.

Организационно "новое правое" движение состоит из нескольких компонентов. Первый — это уже упоминавшиеся в предыдущей главе мощные политические организации, к которым после выборов 1976 г. добавилась "Граждане за республику", созданная за счет средств, оставшихся от избирательной кампании Р. Рейгана. Второй — начавшие играть в нем все большую роль группы "одной проблемы", выступавшие за запрещение абортов, отмену басинга, против равноправия женщин, за введение молитв в школах, за права владельцев огнестрельного оружия. Третий — это фундаменталистские организации, представленные такими "новыми религиозными правыми" группами, как "Моральное большинство", "Религиозный голос", Национальный комитет христианского действия во главе с преподобными Дж. Фо-луэллом, Дж. Робинсоном, П. Робертсоном и другими лидерами "электронной церкви", которые активно использовали средства массовой информации для проповеди церковных догматов вкупе с ультраконсервативными идеями.

Наибольший интерес для нас представляет, несомненно, четвертый компонент движения, а именно политическая верхушка, представленная в основном республиканскими ультра, добившимися своих постов и общенациональной известности через "новых правых".

Следует заметить, что взаимоотношения между "новыми правыми" и республиканской партией были достаточно сложными. Руководство республиканского Национального комитета и конгрессовских фракций представлялось "новым правым" чрезмерно либеральным и склонным избегать постановки вопросов, "жизненно важных" для их движения. Поэтому вопрос о сотрудничестве "новых правых" со всей "великой старой партией" даже не вставал. "Консерваторы в течение долгого времени допускали ошибку, ориентируясь только на республиканскую партию, — заявлял один из влиятельнейших лидеров "новых правых" Р. Вигери. — Неважно кто ты — республиканец или демократ, важно — либерал ты или консерватор. Организации, которые поддерживают консерваторов, ищут кандидатов для избрания вне зависимости от того, к какой партии они принадлежат" ¹².

И антипатии новых ультра, как и их симпатии, были, если так можно выразиться, "двухпартийными". Они подвергали острейшей критике и заносили в "черные списки" для "истребления" на выборах не только либеральных демократов, но и многих республиканцев, невзирая на их чины. Удары "новых правых" испытали на себе и новый лидер меньшинства в сенате Г. Бейкер за поддержку договора о передаче контроля над Панамским каналом в руки правительства Панамы, и новый председатель республиканской конференции в сенате Р. Пэквуд за пропрофсоюзные взгляды, и сопредседатель НК партии М. Крисп, выступавший в пользу конституционной поправки о равных правах для женщин. Пэквуд вместе с сенатором Дж. Джавитсом и конгрессменами Дж. Андерсеном (Иллинойс) и Г. Холленбеком (Нью-Джерси) оказались в числе "дюжины смертников", на которых должна была обрушиться карающая десница "новых правых" в избирательной кампании 1980 г. В результате деятельности "новых правых" уже на промежуточных выборах 1978 г., как писал журнал "Нейшн", "десятки республиканских должностных лиц сталкиваются с угрозой большей оппозиции правых республиканцев, чем демократов" ¹³.

И в то же время нельзя не обратить внимания на тот факт, что все звезды "новых правых" на национальной политической арене представляли республиканскую партию. Их список открывали сенаторы П. Лэксолт (Невада), О. Хэтч (Юта), Дж. Хелмс (Северная Каролина), Дж. Гарн (Юта), Дж. Макклюр (Айдахо), Г. Шмитт (Нью-Мексико), М. Уоллоп (Вайоминг), Г. Белмон (Оклахома), конгрессмен Ф. Крейн (Иллинойс) и др.

Если в 1977–1978 гг. в сенате насчитывалось менее десятка "новых правых" республиканцев, то после промежуточных выборов, по разным оценкам от 16 до 20 (практически половина фракции). В 1979 г. в Капитолии появились такие новые лидеры ультра, как У. Армстронг (Колорадо), Р. Джепсен (Айова), Т. Кокран (Миссисипи), А. Симпсон (Вайоминг), Дж. Уорнер (Вирджиния), Г. Хэмфри (Нью-Гэмпшир). С середины 70-х годов "новые правые" в сенате начинают "разрабатывать политику за пределами официальной структуры "великой старой партии"¹⁴. Они создают собственный орган, без малейшего намека на скромность названный комитетом по управлению сенатом, который еженедельно собирался для выработки законодательной программы, носившей почти исключительно негативный характер. "Новые правые" сенаторы и конгрессмены блокировали предложенные правительством меры по расширению прав профсоюзов и созданию дополнительных рабочих мест за счет казны, препятствовали назначению Картером либералов в федеральные суды. Ведущим направлением их деятельности становится оппозиция любым соглашениям с Советским Союзом.

Взаимоотношения республиканских "новых правых" политиков с официальным руководством партии и с республиканскими либералами были весьма неоднозначными. Ультраконсерваторы старались придать им гармоничность и, в частности, каждый месяц устраивали совместные заседания комитета по управлению сенатом и Клуба среды. Но гармония была явно нестабильной, комитет нередко критиковался республиканцами-либералами как орган, где "доминируют правые идеологи, которые предпочитают конфронтацию с внешними врагами и игнорируют проблемы нуждающихся в стране" ¹⁵. Бывший лидер сенатской фракции партии X. Скотт предостерегал о серьезной опасности "новых правых" для будущего республиканцев: "Правые способны на ужасную глупость: они цепляются за эмоциональные проблемы, поскольку знают, что смогут эксплуатировать эмоции легковерных, а легковерные, как тифозные вирусы, перенесут инфекцию на других. Они видят в негативизме и эмоциональных призывах пути к единству… Это заражает партию опасной болезнью" ¹⁶.

Своими теснейшими связями с фундаменталистскими группировками "новые правые" политики отпугивали от себя и респектабельных республиканских консерваторов, особенно тех, которые строили честолюбивые планы на предстоявшие президентские выборы и боялись заслужить клеймо "экстремист". Даже Р. Рейган, чьи позиции практически не отличались от взглядов "новых правых", предпочел ограничиться ролью "главного связующего звена в шатком альянсе между республиканским истэблишментом и новыми правыми"¹⁷.

В то время как либералы и "новые правые" вели идейные дискуссии, конца которым не было видно, истэблишмент занялся практической работой по организационному укреплению партийного аппарата, в чем он видел реальный путь для возвращения партии на ведущие позиции в государстве. Возникавшие между фордовскими и рейгановскими республиканцами разногласия по поводу заполнения вакансий в ее руководстве решались на компромиссной основе. Перемены в высших партийных эшелонах еще не отражали ощутимого сдвига вправо. Лидером республиканской фракции в сенате стал Г. Бейкер из Теннесси, которого многие правые подозревали в "скрытом либерализме" после его выступлений против Никсона в период "Уотергейта". Однако позиции Бейкера при голосовании по важнейшим вопросам не давали оснований для подобных подозрений. Выборы председателя НК республиканцев не принесли успеха ни Форду, ни Рейгану, чьи ставленники Дж. Бейкер и Р. Ричардс уступили бывшему сенатору от Теннесси У. Броку. "У. Брок пользуется репутацией отличного организатора, мастера ведения политических кампаний. Его считают консерватором, но не рейгановского толка" ¹⁸.

Эту характеристику новый глава НК подтвердил полностью. В 1980 г. журнал деловых кругов имел все основания с удовлетворением констатировать: "Старомодная партийная машина исчезла, возникла новая республиканская организация — бюрократия-мультимиллионер в Вашингтоне, играющая возрастающую роль во всех аспектах республиканских кампаний и в политике партии"¹⁹. Координацией работы организаций штатов с Национальным комитетом и республиканским комитетом по выборам в конгресс ведал созданный Броком аппарат региональных политических директоров и региональных финансовых директоров. Впервые в истории американских партий НК стал оказывать непосредственную помощь кандидатам партии на местном уровне. "Республиканский НК включился в беспрецедентном масштабе в кампании по выборам в легислатуры штатов и в другие местные выборы. Новое подразделение НК — отдел по местным избирательным кампаниям — вместе с партиями штатов выявлял перспективные округа, рекрутировал кандидатов, устраивал программы подготовки для кандидатов и менеджеров кампаний"²⁰. Брок организовал также систематическое изучение общественного мнения во всех частях страны. С учетом полученных результатов для различных районов готовились многочисленные рекламные телевизионные ролики, "продававшие" республиканскую партию. НК успешно перенял у "новых правых" метод "прямой почты", его бюджет стал стремительно расти, и в 1978 г. республиканцы через партийные каналы были готовы предоставить своим кандидатам в 8 раз больше денег, чем демократы. Отчаянная попытка демократической партии в 1978 г. провести закон об ограничении размера средств, которые отдельные политики могут использовать на выборах в конгресс, была намертно заблокирована республиканцами в комитете по администрации палаты представителей. В мощную организационно-финансовую силу превратился некогда худосочный республиканский комитет по выборам в палату представителей, который заслужил у информированного "Нэшнл джорнэл" титул "крупнейшей, богатейшей и самой бы-строразвивающейся организации в избирательной политике в США"²¹.

Если на национальном уровне сторонникам Рейгана не удалось включиться в партийную структуру, то в штатах наблюдалась обратная картина. В результате смены партийного руководства в 1978 г. "в 28 штатах рейганисты являются председателями партийных комитетов и представителями в Национальном комитете" ²².

Окрепший партийный аппарат сыграл важную роль в успехе республиканцев на промежуточных выборах 1978 г., когда они отвоевали у своих партнеров, соперников по партийному тандему, 3 места в сенате и 11 — в палате представителей, добавили 200 законодателей в легислатурах штатов и впервые с 1969 г. получили больше (на 6) губернаторских постов, чем до выборов. Но этот успех "великой старой партии" был обеспечен не только ее аппаратом, но и растущим разочарованием избирателей деятельностью правительства Картера, от которого после его предвыборных обещаний ждали многого. С первых дней своего президентства Картер недвусмысленно дал понять, что предвыборная риторика — одно, а реальная политика государства — совсем другое. Теперь он уже старательно избегал широковещательных заверений, опасаясь повторить ошибку своего демократического предшественника Л. Джонсона, который провозгласил далеко идущие цели и не сумел или не захотел их реализовать. Да и трудно было ожидать от президента, который был явно консервативнее всех своих предшественников-демократов, занимавших Белый дом в послевоенные годы, каких-либо решительных действий в интересах рядовых граждан. При вступлении на пост президента Картер прямо заявил: "Я не собираюсь предложить сегодня какую-то новую мечту. Мы поняли, что "больше" не обязательно означает "лучше", что мы не можем ответить на все вопросы или решить все проблемы" ²³.

В начальный период правления администрации Картера в экономике США наступил некоторый подъем, характерный для послекризисного этапа хозяйственного цикла. И во многом в связи с этим, а также под воздействием либерального крыла демократической партии в 1977 г. наметилось некоторое оживление реформистских начал в деятельности правительства. В частности, президент заявил о своей поддержке концепции законопроекта Хэмфри — Хокинса, не требовал открыто отмены системы "квот" для представителей расово-этнических меньшинств при поступлении в высшие учебные заведения, на чем настаивали правые. В условиях экономического подъема администрация с достаточным оптимизмом выдвинула ряд долгосрочных целей, на которые должна была "ориентироваться" страна: постепенное сокращение безработицы, рост ВНП на 4,5–5 % в год, уменьшение инфляции, сбалансированный бюджет к 1981 г. Однако эти ориентиры так и остались на бумаге. Нарастание экономических трудностей, и прежде всего резкое повышение цен, заставило правительство уже в 1978 г. отказаться от всех своих установок на стимулирование экономического роста и сокращение безработицы, принести их в жертву борьбе против инфляции. Усматривая главную причину галопирующего увеличения цен в "раздутом" федеральном бюджете, правительство Картера перешло к урезанию социальных программ, при этом не только не покушаясь, но даже расширяя военные программы. Всего несколько цифр. Если в 1970–1976 гг. социальные расходы в федеральном бюджете возрастали ежегодно на 10,2 % в реальном исчислении, то в 1976–1980 гг. лишь на 2,6 %. И напротив, военные ассигнования с поправкой на инфляцию в первой половине 70-х годов снижались на 4,9 % в год, а во второй — стали увеличиваться на 1,9 % в год. "Нарушив собственные обещания, правительство фактически объявило мораторий на введение новых крупных социальных программ, что представляет собой резкое изменение социальной политики государства в послевоенный период. Были заблокированы все попытки проведения таких важнейших реформ, как установление минимального гарантированного дохода для беднейших слоев, введение всеобщей системы государственного медицинского страхования, изменение трудового законодательства. Многие уже действовавшие программы были урезаны, особенно в сфере помощи бедным"²⁴, — писал А. А. Попов. На последнем этапе своей деятельности администрация добилась кардинальнейшего сдвига в экономической политике США. Демократ Картер похоронил кейнсианские экономические рецепты, возведенные в ранг государственной политики демократом Ф. Рузвельтом. На смену стимулированию спроса населения через увеличение федеральных, главным образом социальных, программ пришло "стимулирование предложения товаров и услуг", т. е. предоставление максимальных привилегий частному сектору для увеличения источников финансирования производственных капиталовложений. Совет экономических консультантов Картера объявил "ограничение спроса не только в ближайшем будущем, но и на длительную перспективу" важнейшим приоритетом²⁵.

Либеральный публицист Л. Шоуп описал экономическую политику Картера двумя параметрами: "Первое — ужесточившийся контроль исполнительной власти и президента над федеральным бюджетом и политикой расходов для сокращения всех невоенных расходов; второе — дисциплинирование американского рабочего класса и помощь большому бизнесу в увеличении прибылей" ²⁶.

С результатами такой политики американцам пришлось столкнуться очень быстро — в 1980 г. начался новый экономический кризис, самый продолжительный в послевоенные годы.

Поворот во внутренней политике Картера, которая уже заложила практический фундамент под будущую рейгановскую политику, был порожден не только логикой консервативных устремлений президента. Он отражал тот факт, что сдвиг вправо стал общей линией правящих кругов независимо от того, какая из партий находилась у власти. Ну и, конечно, не последнюю роль в подталкивании администрации вправо сыграла республиканская партия, ополчавшаяся против малейших либеральных поползновений Картера.

Президент был чрезвычайно уязвимой мишенью для республиканской критики. Одна из главных бед Картера заключалась в том, что он не имел надежной опоры в собственной партии и, в частности, в лице демократов в конгрессе. Человек, не принадлежавший до своего избрания к традиционной партийной элите, и в конце своего президентства, по свидетельству авторитетного еженедельника, "в значительной мере оставался аутсайдером в демократической партии в Вашингтоне"²⁷. Своим авторитетом, который катастрофически падал (летом 1979 г. 52 % демократов хотели видеть будущим президентом Э. Кеннеди и лишь 25 % — Картера), президент не в состоянии был гасить центробежные силы в партии. "Многие из ведущих партийных лидеров считали, что президентом следовало быть им, политические кампании последнего десятилетия внесли в партию раскол между либералами и консерваторами, преодолеть который оказалось невозможно. И ни одна из этих фракций не считала меня своим"²⁸, — вспоминал Картер. Недовольство либералов, ратовавших за сохранение и увеличение социальных программ, было объяснимо. А. Шлезингер-младший, придворный историк клана Кеннеди, вообще вынес Картера за скобки демократической партии: "Он республиканец, у него инстинкт мелкого бизнесмена, который вдруг стал президентом"²⁹. Босс профсоюзного объединения АФТ — КПП Дж. Мини назвал Картера "самым консервативным президентом со времен К. Кулиджа"³⁰. Да и сам президент не скрывал, что с либералами ему не по пути. "Во многих случаях я чувствую себя более уютно с консервативными демократами и республиканцами в конгрессе, чем с другими"³¹, — написал он в своем дневнике. Но и консерваторов своей политикой Картер не смог умиротворить. "Со стороны правых, главным представителем которых был губернатор Рональд Рейган, — сокрушался президент, — шли призывы к беспрецедентным сокращениям налогов и увеличению военных расходов"³². В итоге Картер оказался в политическом вакууме, окруженный враждебно настроенным либеральным большинством собственной партии и набиравшими силу в общей атмосфере сдвига вправо республиканцами.

Не было, пожалуй, ни одной внутриполитической проблемы, по которой не сталкивались бы позиции Картера и почувствовавшей его слабость республиканской партии. При этом нельзя было не заметить, что по отдельным вопросам традиционный межпартийный водораздел заметно трансформировался. Особенно отчетливо это проявилось в дебатах по налоговым проблемам.

В послевоенные годы сторонниками сокращения налогов (это увеличивало спрос населения) обычно выступали демократы, тогда как республиканцы считали, что снижение налогообложения приводит лишь к нежелательному росту дефицита федерального бюджета, и возражали против него. В конце 70-х годов ситуация повернулась на 180°, причиной чего стало в первую очередь стремление "великой старой партии" использовать в своих целях широко распространившийся в тот период "бунт налогоплательщиков". Бесспорно, у американцев есть все основания для недовольства налоговым бременем. В 1977 г. среднестатистический гражданин США заплатил казне 2,4 тыс. долл. Причем тяжесть налогов в первую очередь ощущают те, кто обладает меньшим доходом, тогда как существуют многочисленные узаконенные и противозаконные поблажки, которыми пользуются частные компании и состоятельные слои населения. "Бунт налогоплательщиков", начавшийся в Калифорнии принятием в 1978 г. так называемого предложения 13 об ограничении роста подоходного налога и распространившийся на всю страну, оказался на руку республиканцам. Отныне они могли, прикрываясь "гласом народа", требовать отмены финансирования многих федеральных программ (которые "только увеличивают налоги") и сокращения налогообложения: "всех американцев", включая в их число в первую очередь капитанов большого бизнеса. Кроме того, как отмечал И. А. Геевский, инициаторы кампании за сокращение налогообложения из рядов правящего класса использовали ее "с целью предотвратить создание широкого единого фронта действий всех, кто выступает против засилья монополистического капитала. Американцам со средними заработками внушают, что уплачиваемые ими налоги идут на вспомоществование беднякам, "не желающим" трудиться; белых противопоставляют черным и другим меньшинствам, представителей средних слоев — рабочему классу и т. д."³³

В 1978 г. республиканские законодатели — сенатор У. Рот из Делавэра и конгрессмен от Нью-Йорка Дж. Кемп — вносят билль о сокращении федерального подоходного налога на 33 %. Предложение это вызвало противоречивую реакцию в партии. Либералы предпочитали отмалчиваться и не вступать в политически небезопасную борьбу с антиналоговой волной. "Старая: гвардия" республиканских консерваторов по-прежнему считала злейшим национальным врагом бюджетный дефицит. "Я бы не поддержал сокращение налогов, если бы сегодня был в Вашингтоне, пока бюджет не взят под контроль"³⁴, — говорил Дж. Уильямс, который в течение трех послевоенных десятилетий занимал место на крайне правом фланге республиканцев в сенате. Зато у всего руководства партии билль Кемпа — Рота вызвал радостное одобрение. Председатель НК У. Брок назвал его "наиболее вдохновляющим и далеко идущим налоговым законопроектом, рассматривавшимся конгрессом за последние 15 лет"³⁵.

Политический комитет фракции в палате представителей включил предложение Кемпа — Рота в разработанный им в 1979 г. республиканский экономический план. Рейган, восторженно отзываясь о плане резкого снижения подоходного налога, предлагал сделать еще один шаг и "уничтожить налог на прибыль"³⁶. Осенью-1978 г. 50 ведущих республиканских политиков, включая Форда, разъехались по всей стране проповедовать 33-процентное сокращение налогов, чем немало озадачили политических экспертов. "Республиканские звезды, если вспомнить их голосование или высказывания в течение многих лет, либо врали, либо шутили, когда доказывали во время турне, что предложенный акт Кемпа — Рота спасет страну"³⁷, — недоумевал искушенный комментатор Р. Ривс. Но они не шутили, они действительно изменили свою позицию. В политическом плане это было почти беспроигрышно. С одной стороны, разговоры о налоговой реформе импонировали многочисленному "среднему" классу. С другой — республиканцы предвидели негативную реакцию Картера и его партии в конгрессе, которые не согласились бы держать федеральный бюджет на голодном пайке и стоять перед дилеммой: значительное сокращение социальных программ (на военные расходы демократы не покушались) или чреватый новым взрывом инфляции рост бюджетного дефицита. В результате протест перегруженного налогами "среднего американца" неизбежно обращался бы на демократическую партию. Что же касается низов общества, заинтересованных в сохранении федеральной помощи, то их республиканцы просто сбрасывали со счетов в своей политической игре, полагая, что на будущих выборах смогут обойтись и без них.

Но куда же девалась прежняя озабоченность "великой старой партии" проблемой дефицита бюджета? Поначалу о ней не вспоминали, политические дивиденды заслоняли вопрос о негативном воздействии налоговых сокращений на экономику. Но уже второй вариант билля Кемпа — Рота в 1979 г. предлагал параллельное снижение федеральных расходов с 22 % ВНП до 18 % к 1983 г. Логика здесь была простой: можно снизить налоги и сбалансировать бюджет, если администрация прекратит "разбазаривать" деньги на разные "несущественные" программы. При этом доказывалось, что высвободившиеся средства имущие сразу используют для расширения производства, что автоматически стимулирует экономический рост и рассасывание безработицы. В иллюзорности подобных планов, которые с восторгом приветствовались большим бизнесом, американцам предстояло убедиться уже в годы президентства Рейгана, когда корпорации использовали полученные от налоговых сокращений финансы не столько для расширения производства, сколько для накопления денег под высокий процент в банках и для праздной роскоши. Но это было потом. А в конце 70-х годов избиратели негодовали по поводу позиции демократов, не позволявших прекратить "грабеж" налогоплательщика.

Поймав избирателя на удочку налоговой реформы, республиканцы мало заботились о сохранении имиджа "защитников интересов" рядового американца в других вопросах. В острых дебатах вокруг энергетических проблем, которые продолжались еще с президентства Форда, они в большинстве своем встали на позиции нефтяного бизнеса, требовавшего одного — полной и безотлагательной отмены контроля над ценами на топливо. Эта проблема и была в центре политической борьбы, первый этап которой завершился в октябре 1978 г. принятием "компромиссного" закона о постепенном (к 1985 г.) прекращении регулирования цен на природный газ. Компромисс не удовлетворил ни нефтяные корпорации и их республиканский авангард, ни потребителей, с полным основанием опасавшихся скачка цен. В начале 1979 г. 77 % опрошенных граждан считали, что энергетический кризис вызван своекорыстной политикой монополий, а никак не правительственным регулированием. В этих условиях некоторые консервативные республиканцы занялись риторическим обличением корпораций, в выступлениях Г. Бейкера или П. Лэксолта можно было услышать даже о возможности "национализации" нефтяных концернов³⁸. Но это было фарисейством чистой воды. На деле те же республиканцы оказывали сильнейшее давление на Картера, чтобы тот пошел на дальнейшие уступки бизнесу. И президент, которого и так не нужно было долго уговаривать, не устоял. В июле 1979 г. после консультаций с республиканскими лидерами в конгрессе Картер объявил об ослаблении контроля над ценами и на нефть. Это решение, подчеркивал орган деловых кругов, "означает, что Картер проводит политику, весьма близкую к позициям его республиканских соперников"³⁹. И хотя немедленной отмены контроля не последовало, республиканцы были умиротворены.

Центральным пунктом дискуссий по социальным вопросам при Картере был упоминавшийся выдвинутый демократами законопроект Хэмфри — Хокинса о полной занятости. Президент не прилагал особых усилий для его проталкивания, и демократическая фракция в конгрессе вела борьбу с республиканской оппозицией фактически без поддержки Белого дома. Возражения республиканцев против билля, суммированные в докладе меньшинства в комитете образования и труда палаты представителей, сводились к тому, что предложенные меры приведут к росту цен и распространят "правительственное планирование на частную экономику"⁴⁰. В искромсанном виде, с многочисленными республиканскими поправками, билль был доведен до голосования и принят в октябре 1978 г., несмотря на протесты "великой старой партии". В результате многолетней борьбы американская политическая гора родила мышь. "Новый закон отнюдь не предусматривает ни обеспечения действительно полной занятости в стране, ни ликвидации безработицы, он вообще не провозглашает права на труд и не гарантирует получения работы"⁴¹. Стоит ли говорить, что закон Хэмфри — Хокинса отнюдь не привел к росту занятости. Еще меньше этой цели отвечали республиканские проекты борьбы с безработицей, которые в конечном счете призывали к одному: "стимулировать частные инвестиции и тем самым создавать новые рабочие места"⁴².

Лицемерно разглагольствуя о своей заботе об интересах рабочего класса, республиканцы в то же время наносили удары по правам профсоюзов. Они вновь заблокировали принятие билля, разрешавшего пикетирование для строительных рабочих. Этот законопроект, как уверял конгрессмен Р. Митчелл, второе лицо во фракции в палате представителей, мог "только гарантировать остановки в работе"⁴³. Затем жертвой республиканской оппозиции пали и поправки к закону о трудовых отношениях 1935 г. Поправки были мизерными: они предусматривали расширение состава и полномочий Национального управления по трудовым отношениям, которое имело право выносить решения по возникавшим между рабочими организациями и предпринимателями спорным вопросам, а также сокращали срок легализации нового профсоюза с 45 до 30 дней. Но и минимум уступок профсоюзам был неприемлем для республиканских консерваторов. "Этот билль, — заявил сенатор О. Хэтч, — нанесет удар по всем фибрам системы свободного предпринимательства"⁴⁴. Исходя из этой базовой установки, правые республиканцы в Капитолии говорили и говорили — и похоронили законопроект в потоке слов.

Годы президентства Картера войдут в историю как период, когда правящие круги США подорвали позитивные тенденции в международных отношениях, которые существовали в период разрядки. Возврат к оголтелому антикоммунизму и антисоветизму, наметившийся при Форде, в конце 70-х годов был обусловлен и деятельностью самой администрации демократов, и небывалым ростом активности и организованности сил "ястребов" в американском обществе.

Появление Картера в Белом доме преподносилось американской и мировой общественности чуть ли не как пришествие нового мессии, готового вести Соединенные Штаты и все человечество к сияющим вершинам свободы и счастья. Однако "мессианизм" президента на деле вылился в усиление милитаристских элементов во внешнеполитическом курсе США. Основные цели, которые ставило перед собой правительство, удачно суммировал Ю. М. Мельников: "Одной из важнейших задач картеровской администрации, как это скоро выяснилось, было преодоление "вьетнамского синдрома" в США, т. е. широко распространенных в стране антиинтервенционистских, антивоенных настроений. Другой целью являлась ликвидация настроений в пользу улучшения советско-американских отношений и симпатий к СССР, замена их последовательным и воинствующим антисоветизмом, создание идейно-психологических условий для "незаметного" перехода от политики приспособления американского империализма к существующему соотношению сил, к попыткам изменить его в свою пользу"⁴⁸. "Мессианская" риторика, составной частью которой являлась пропагандистская кампания, спекулирующая на проблеме прав человека, была рассчитана в первую очередь на преодоление возникших в США после поражения во вьетнамской войне болезненных чувств уязвленной "национальной гордости", "унижения", на перемещение их в русло национализма и великодержавного шовинизма. Развязанная администрацией Картера клеветническая кампания о "нарушении прав человека" в СССР и возобновившиеся на высокой ноте разглагольствования о советской "военной угрозе" препятствовали урегулированию имевшихся международных проблем, подтачивали разрядку.

Вместе с тем во внешнеполитических установках правительства, особенно на первых порах пребывания Картера на посту президента, имелись и некоторые позитивные для оздоровления международного климата моменты. В частности, в отличие от всех других послевоенных администраций демократической партии Картер и его окружение признавали бессмысленность количественной гонки вооружений и необходимость ее сдерживания. В условиях стратегического паритета они уделили особое внимание активизации соперничества двух систем в невоенной сфере. Это создавало известные предпосылки для возобновления конструктивного диалога между СССР и США по вопросам ограничения вооружений. Осенью 1977 г. в советско-американских отношениях наметилось кратковременное потепление. В результате переговоров А. А. Громыко с Картером и его госсекретарем С. Вэнсом был продолжен поиск компромисса в диалоге об ОСВ и обе державы пришли к решению не нарушать положения соглашения ОСВ-1, срок которого истек 3 октября; была выработана также декларация по принципам урегулирования ближневосточной проблемы.

Однако вскоре ситуация вновь заметно ухудшилась. В конце 1977–1978 г. в США поднялась громкая антисоветская шумиха вокруг конфликта на Африканском Роге, а затем по поводу победы апрельской революции в Афганистане и июньской в Южном Йемене, вспышки гражданской войны в Заире и наконец свержения проамериканского шахского режима в Иране. Все эти события администрация Картера использовала для широкой политической кампании против СССР, его союзников и друзей. С легкой руки помощника президента по национальной безопасности 3. Бжезинского была раздута проблема "дуги нестабильности", охватывающей Юго-Западную Азию и Ближний Восток, и весь регион провозглашен сферой "жизненных интересов" США.

Но ультраправым силам в стране этого было недостаточно. За успехами национально-освободительного движения они усматривали не только симптомы некоей усилившейся "советской угрозы", о которой так часто заявляли президент и люди из его окружения, но в первую очередь проявления "слабости" демократического руководства. Республиканская партия выступила в авангарде тех сил, которые все решительнее критиковали правительство за "недостаточную" активность в военной сфере, за "уступки" Советскому Союзу, за "мягкотелость" в проведении внешнеполитического курса, хотя администрация Картера не давала для этого повода.

Однако ультраконсерваторы всегда славились способностью найти основания для обвинений любой администрации в "предательстве национальных интересов". В кампании о правах человека они приветствовали только один ее аспект — антисоветский и антисоциалистический. Но когда Картер позволял себе риторические выпады в адрес диктаторских режимов в странах — союзницах США (будь то Южная Корея или Чили), он моментально становился объектом нападок за "подрыв единства Запада" перед лицом "советской угрозы". "Он слишком рьяно напирает на проблему гражданских прав в дружественных и союзных странах"⁴⁶, — проявлял заботу об авторитарных диктатурах Рейган.

Картер осуществил радикальное увеличение реальных военных расходов, администрация приняла и подтвердила предыдущие решения об оснащении вооруженных сил США крылатыми ракетами, о создании подводных атомных лодок "Трайдент", мобильной стратегической ракеты MX. Пентагон форсировал разработку систем противоспутникового оружия, началось "формирование "корпуса быстрого развертывания", предназначенного для использования в самых удаленных от США уголках земного шара. Но этого казалось мало правым республиканцам. "Новый правый" сенатор Дж. Гарн утверждал, что "до тех пор, пока оборонная политика, характерная для первых лет администрации Картера, не будет изменена и не будут приняты новые меры, Соединенные Штаты будут скатываться на положение второразрядной державы"⁴⁷. В 1980 г. Рейган уже предъявил Картеру полный список республиканских обвинений в "игнорировании" потребностей американской военщины: "Картер отказался от бомбардировщика В-1, замедлил осуществление программ по принятию на вооружение подлодки "Трайдент" и крылатых ракет, закрыл линии по производству ракет "Минитмен""⁴⁸. Пропаганда ультраконсерваторов приносила ощутимые плоды, президент становился все более податливым их нажиму. Стремительно менялось и общественное мнение. Если в декабре 1976 г. опрос телекомпании Эн-би-си зафиксировал, что лишь 13 % американцев считали уровень военных расходов недостаточным, то в начале 1980 г. — 69, а по данным "Нью-Йорк таймс" даже 76 %.

Тезис об американском "военном отставании" от Советского Союза вновь был пущен в оборот, как и всегда в прошлом, когда обосновывалась "необходимость" нового витка в гонке вооружений. Многие авторитетные эксперты убедительно доказывали фальшивость всех утверждений республиканских "ястребов" о вдруг обнаружившемся "окне уязвимости" Америки. Бывший советник президента Эйзенхауэра Дж. Кистяковский заявил, что "все значимые оценки прошлого соперничества СССР и США в военной области показывают, что силы первой страны всегда преувеличивались, а второй — преуменьшались" и что поэтому существуют все основания "для подозрительного отношения к нынешней озабоченности консерваторов по поводу "расширенного военного строительства** в Советском Союзе"⁴⁹. Голоса разума раздавались и по вопросу о советской "военной угрозе". "Это не угроза со стороны России, которая якобы стремится уничтожить демократию в Соединенных Штатах, а угроза со стороны тех, кто вооружил бы Америку до зубов по причинам, которые относятся не к интересам национальной безопасности, а к политике, — писал политолог А. Вулф. — Существует огромное число могущественных политиков и институтов, которые под предлогом защиты свободы ставят цели: централизовать политическую власть в самой антидемократической манере; ограничить гражданские свободы якобы для их защиты; создать в высшей степени монополизированную экономику, которая была бы инфляционной и неэффективной; отменить или урезать программы социальной помощи, если они мешают росту военного бюджета; милитаризовать американские ценности и вмешиваться в конфликты по всему миру по своему усмотрению; поддерживать самые расистские-режимы под вывеской защиты нас самих от коммунизма; заставить США уподобиться авторитарным странам; развивать новые опасные виды ядерного оружия для дестабилизации существующего баланса"⁵⁰. Еще одну причину раздувания мифа о "военной опасности" с Востока лаконично и правильно назвал профессор Калифорнийского университета Р. Даллек: "В Америке, которая не осаждена внешним врагом, индивидуум получил бы большую свободу для собственных мнений"⁵¹.. Иными словами, если врага нет, то его надо выдумать.

Конечно, республиканские "ястребы" сами не верили в военную угрозу со стороны СССР. Речь, безусловно, шла не о ликвидации отставания от нашей страны, а о попытках достижения военного превосходства над. ней. Конгрессмен Ф. Крейн недвусмысленно заявлял: "Для того чтобы оказывать позитивное влияние на поддержание мира и свободы (в лексиконе правых это означает вмешательство военными средствами в дела других стран. — В. Н.), мы должны иметь превосходство"⁵². И, конечно, неприятие правыми разрядки было порождено не мнимыми "нарушениями ее кодекса" Советским Союзом, продолжавшим оказывать интернациональную помощь странам и правительствам, которые-боролись за свободу и национальный суверенитет, а нежеланием признавать реальности современного мира, возросшую роль сил социализма и социального прогресса. Ультраконсервативные республиканцы никогда не считали разрядку необходимой, призывали забыть о ней, как о неприятном эпизоде международной политики. "Фактически холодная война никогда и не прекращалась. Она даже никогда не ослабевала"⁵³, — одним взмахом пера перечеркивал все позитивные моменты в советско-американских отношениях в 70-е годы сенатор П. Лэксолт, ближайший друг и сподвижник Рейгана.

К сожалению, число приверженцев подобной точки зрения в американской политической элите быстро увеличивалось. Важнейшим явлением во внешнеполитическом процессе конца 70-х годов, по словам гарвардского профессора С. Хоффмана, было "формирование мощного туповатого альянса, который объединил основную часть республиканцев, правое крыло демократов (Джексон, Мойнихен), новых интеллектуальных правых (журнал "Комментари", люди и журналы Центра стратегических и международных исследований Джорджтаунского университета, Американского предпринимательского института и Гуверовского института), а также значительную часть средств массовой информации"⁵⁴. Координирующим центром альянса становится Комитет по существующей опасности (КСО), основанный вскоре после выборов 1976 г. по инициативе видных внешнеполитических экспертов — неоконсерваторов У. Ростоу, П. Нитце и др. Главные задачи, к реализации которых стремился КСО, определил его председатель, бывший заместитель государственного секретаря в администрации Л. Джонсона Юджин Ростоу: "Опыт прошедшего десятилетия диктует необходимость для Соединенных Штатов, их союзников и других наций, разделяющих идеалы мира (речь идет об антидемократических режимах, которые формально не являются союзниками США. — В. И.), возвратиться к политике сдерживания, проводившейся начиная с Трумэна и до вывода американских войск из Вьетнама"⁵⁶. Вряд ли здесь нужны какие-либо комментарии.

Состав КСО и его филиала — Чрезвычайной коалиции против одностороннего разоружения — был разнородным в партийном отношении, но единым в своем устремлении к массированному наращиванию американской военной мощи. Туда вошла в полном составе и упоминавшаяся выше команда "В", и ведущие идеологи неоконсерватизма, и многие бывшие военные, и антикоммунистическое руководство АФТ — КПП. Не обошлось и без "новых правых". "Руководящий комитет Чрезвычайной коалиции наводнен представителями правых экстремистов, таких как Джеймс Дж. Робертс, исполнительный директор Американского консервативного союза; Чарльз Р. Блэк, бывший председатель Национального консервативного комитета политических действий, а затем координатор избирательных кампаний в республиканском Национальном комитете; Говард Филлипс, директор Консервативного кокуса… Другим видным правым в руководящем комитете был Пол Уэйрич, председатель Комитета за выживание свободного конгресса"⁵⁶. С Комитетом по существующей опасности быстро нашли общий язык и Никсон с Киссинджером, что как нельзя более наглядно продемонстрировало их реальную "приверженность" разрядке международной напряженности.

Коалиция открытых сторонников возвращения ко временам "холодной войны" все активнее воздействовала на государственную политику, и в этих условиях процесс позитивного развития советско-американских отношений оказался под угрозой.

Подход администрации Картера к проблеме разрядки был двойственным. Признавая положительное значение одних ее аспектов, правительство отвергало многие другие. Как подчеркивал советский исследователь А. Г. Арбатов, "Картер и его соратники не отвергали идею разрядки как таковую. Примечательно, однако, что в отличие от взглядов республиканского руководства начала 70-х годов они представляли себе позитивную сторону советско-американских отношений отнюдь не в виде широкой системы политических договоренностей, переговоров, сотрудничества в области экономики, науки и культуры, диалога по обузданию гонки вооружений, а гораздо более узко, сводя их практически только к переговорам об ограничении вооружений, причем в большей степени за счет СССР, чем за счет США"⁵⁷.. Однако и на переговорах по ОСВ администрация не проявляла подлинной заинтересованности и политической воли к скорейшему достижению приемлемого для обеих сторон соглашения, постоянно оглядываясь направо и сверяя с ультраконсервативным барометром свою позицию. Даже республиканцы из числа либералов неоднократно упрекали президента в его непоследовательности и податливости разного рода пропагандистским кампаниям правых. "Мы просто не слышали, чтобы из Вашингтона исходили убедительные доводы в-пользу контроля над вооружениями, — сокрушался сенатор Ч. Метайес. — Вместо этого на нас обрушивали ушаты то холодной, то горячей воды. Один день утверждалось, что соглашение об ОСВ будет заключено через несколько недель. На другой день переговоры об ОСВ начинали увязывать с действиями СССР в Африке. На следующий день отказывались от такого увязывания"⁵⁸. Переговоры по ограничению стратегических вооружений шли на фоне массированного наращивания военной мощи США и НАТО. Официальные деятели администрации стали сами призывать если не к "холодной", то к "прохладной" войне, восстановлению "позиции силы" против Советского Союза. В июне 1978 г. Картер договорился до того, что СССР якобы должен сделать выбор "между конфронтацией и сотрудничеством", явно перекладывая вину за ухудшение отношений с больной головы на здоровую. К концу 1978 г. в замороженном состоянии оказались переговоры о полном и всеобщем запрещении испытаний ядерного оружия, о продаже и поставках обычного оружия третьим странам, о демилитаризации Индийского океана и др.

Все это еще больше распаляло "ястребов", которые обвиняли администрацию Картера чуть ли не в готовности во имя подписания нового соглашения "капитулировать перед русскими". Вспоминая период подготовки Договора ОСВ-2, президент в своих мемуарах уделит больше внимания не самим советско-американским переговорам, а той критике, которая раздавалась в его адрес из лагеря правых. "Наиболее неблагоприятные известия поступали не из Москвы, а от республиканских сенаторов в нашей стране… Они прямо давали понять, что не намерены поддерживать будущий Договор ОСВ, каковы бы ни были его условия. Об этом мне говорили президент Форд и сенатор Бейкер, а также, с разной степенью детализации и категоричности, и другие республиканские лидеры"⁵⁹, — писал Картер. Он считал своим долгом заранее обсуждать детали переговоров с республиканским руководством, рассчитывая в дальнейшем на двухпартийную поддержку его основных положений. Но вреда от этих консультаций было больше, чем пользы. И дело даже не в том, что руководство "великой старой партии" настаивало на большей "жесткости" в отношении Советского Союза. Зная суть переговоров, оно во всеоружии, с цифрами и фактами в руках, с видимой "объективностью" обрушивалось на администрацию и оказывало давление на общественное мнение. Госсекретарь Вэнс негодовал по поводу "грязных приемов" республиканцев: "Они предавали гласности секретные документы, выступали с лживыми обвинениями, будто США делают "уступки", с безосновательными утверждениями о нарушениях Советским Союзом Договора ОСВ-1"⁶⁰. В мае 1978 г. группа республиканских сенаторов опубликовала заявление, в котором утверждалось, будто администрация "в опасных масштабах отказывается от ключевых систем американских вооружений, не получая ничего взамен"⁶¹, хотя известно, что по Договору ОСВ-2 никакие американские стратегические средства сокращению не подлежали.

Вопросы, связанные с процессом ОСВ, оказались в центре внимания конференции в Мэриленде под названием "Прилив", на которую в начале 1979 г. съехались около сотни республиканских сенаторов, конгрессменов и губернаторов. В принятой на ней резолюции говорилось, что администрация Картера допустила "полный упадок военной мощи США" и "игнорировала советскую агрессивность", а поэтому вопрос о заключении и ратификации Договора ОСВ-2 должен рассматриваться "во всем контексте советско-американских отношений"⁶². Последнее положение пояснил Г. Бейкер: "Республиканцы в сенате не будут рассматривать новый Договор о вооружениях без увязки с массированным наращиванием русских вооружений и глобальным авантюризмом СССР"⁶³. Не правда ли, можно усомниться в психическом здоровье и в здравом смысле лидера республиканцев в сенате? Но на конференции это позволил себе лишь конгрессмен от Нью-Джерси М. Фенуик, который сказал, что "обусловливать одобрение Договора советским поведением в различных частях мира — это безумие"⁶⁴. Он да еще либеральные сенаторы Дж. Чэффи и Н. Кассельбаум были единственными, кто проголосовал против резолюции конференции.

Нажим на президента все нарастал. За десять дней до того, как отправиться на подписание Договора ОСВ-2 в Вену, Картер официально заявил о начале развертывания межконтинентальной баллистической ракеты MX, что находилось в явном противоречии с согласованной целью Договора — добиваться сокращения угрозы ядерной войны.

В сложных условиях, порожденных наступлением ультраконсервативных, милитаристских кругов в США, Советский Союз делал все, чтобы продвинуть переговоры. Его усилия помогли найти решение ряда сложных вопросов и достичь соглашения. На встрече в Вене на высшем уровне (15–18 июня 1979 г.) были подписаны Договор между СССР и США об ограничении стратегических наступательных вооружений, протокол к нему, советско-американское коммюнике, Совместное заявление о принципах и основных направлениях последующих переговоров об ОСВ, а также документ "Согласованные заявления и общие понимания в связи с Договором об ограничении стратегических наступательных вооружений". Впервые в истории ограничения стратегических наступательных вооружений Договор ОСВ-2 устанавливал равное для обеих сторон суммарное число таких вооружений, которыми может располагать жаждая из них. СССР и США обязались после вступления этого договора в силу ограничить свои пусковые установки МБР и БРПЛ, тяжелые бомбардировщики, оснащенные крылатыми ракетами и баллистическими ракетами класса "воздух — земля" с дальностью выше 600 км, суммарным количеством, не превышающим 2400 единиц. После 1 января 1981 г. стороны согласно Договору должны были ограничить указанные вооружения 2250 единицами.

Договор ОСВ-2 и сопутствовавшие ему документы явились итогом самого скрупулезного согласования сложных военно-технических вопросов и представляли собой взаимоприемлемый баланс интересов обеих сторон, основанный на принципе равенства и одинаковой безопасности. В Соединенных Штатах важность Договора признавали все мало-мальски трезвомыслящие политики. "Я без всяких колебаний скажу, что это хорошее соглашение… — заявил Вэнс. — Я думаю, в современном мире всем важно понять, что ни одна из сторон не может защищать свою безопасность, впадая в безудержную гонку вооружений, и для нас было бы глупо полагаться на неограниченное наращивание вооружений" ⁶⁵.

Но именно это не желали понимать "ястребы", и в первую очередь республиканское руководство в сенате, которое сыграло решающую роль в срыве ратификации Договора. Оппозиция их была направлена не только на торпедирование конкретного соглашения. Она носила более широкий и принципиальный характер и ставила своей целью сорвать весь последующий процесс ОСВ, расчистить путь для неконтролируемого увеличения военной машины США и взлома военно-стратегического паритета. "Дискуссия вокруг ратификации ОСВ-2 была использована значительно усилившимися консервативными кругами и главными подразделениями военно-промышленного комплекса для того, чтобы в новом десятилетии обеспечить гораздо более интенсивное наращивание американской военной мощи, в том числе стратегического арсенала. Между тем правоэкстремистская группировка милитаристов и "новых правых" была убеждена, что только драматическое крушение Договора и всего процесса ОСВ, разрыв остававшихся нитей разрядки могли послужить достаточным стимулом для мобилизации американских ресурсов на возрождение "военного превосходства"⁶⁶.

Поэтому республиканские лидеры сделали Договор ОСВ-2 заложником в своей борьбе за дальнейшее увеличение военных расходов. Не довольствуясь тем, что администрация Картера уже приняла решение об ежегодном реальном увеличении военных расходов на 3 %, видные республиканцы начали настаивать на 5 % как условии поддержки ратификации. С этим требованием выступил Дж. Форд, позднее оно было оформлено в предложение Киссинджера — Нанна (сенатора-демократа из Джорджии), которое поддержали также Г. Джексон и Дж. Тауэр. Группа сенаторов во главе с Дж. Макговерном решительно выступила против этой крупной подачки Пентагону и заявила, что предложение Киссинджера — Нанна — это "не что иное, как фор* мула эскалации гонки вооружений за те пределы, которые существовали бы и без Договора"⁶⁷. Но из республиканцев заявление Макговерна одобрили лишь Л. Пресслер и Л. Уэйкер.

Успеху крикливой пропагандистской кампании правых против ратификации Договора и за наращивание вооружений вольно или невольно способствовала сама администрация Картера, явно не спешившая использовать имевшиеся в ее распоряжении политические рычаги для отпора противникам ОСВ-2. "Оппозиция в сенате Договору ОСВ-2 вовремя не получила должного внимания, — отмечал С. Хоффман. — Когда же администрация перешла в контрнаступление, окружение Картера, слишком часто боролось со своими противниками на их территории и защищало Договор не как выгодный, а скорее как безвредный и позволяющий Соединенным Штатам осуществлять необходимые и запланированные военные программы"⁶⁸. Уже в конце августа 1979 г. администрация присоединилась к разнузданной шумихе по поводу якобы появившейся на Кубе мифической "боевой бригады" советских войск. А в декабре она окончательно капитулировала под напором милитаристской кампании, которую сама же во многом и стимулировала. Президент объявил, что военный бюджет на 1981 фин. г. будет на 5 % превосходить предыдущий в реальном исчислении. Тогда же на Брюссельской сессии НАТО под усиленным давлением США было принято решение о размещении на территории пяти западноевропейских стран баллистических ракет средней дальности "Першинг-2" и крылатых ракет, способных наносить удары в глубь европейской части территории СССР. Тем самым не только подрывался принцип равенства и одинаковой безопасности сторон, — США в одностороннем порядке фактически вычеркнули один из важных пунктов последующих переговоров, на который обращалось внимание в Совместном заявлении и. в протоколе к Договору ОСВ-2. Ведь согласно протоколу стороны обязались сделать вопрос о возможности развертывания таких ракет предметом последующих переговоров об ОСВ.

К этому моменту после многочисленных затяжек и перерывов закончились слушания по Договору в сенатском комитете по иностранным делам. Выявилось, что практически все ультраправые республиканцы и респектабельные консерваторы были принципиальными противниками ОСВ-2. Для них, писал Вэнс, "уже сам факт, что договор был заключен именно с Советским Союзом, был достаточен для того, чтобы отвергнуть его"⁶⁹. Республиканские противники Договора требовали внести в его текст поправки, которые означали бы пересмотр многих его ключевых положений, и заново начать переговоры с СССР. Г. Бейкер, доказывая, что Договор не предусматривает сокращения советских тяжелых МБР, не включает ограничения на советский бомбардировщик "Бэкфайер" и не предполагает адекватных мер по контролю за соблюдением ОСВ-2 (хотя все эти вопросы и были на взаимной основе согласованы в венских документах), заявил: "Я полагаю, Договор должен быть аннулирован, если он не будет сильно изменен"⁷⁰. Тактика внесения "поправок-убийц", используемых ультраправыми и консервативными республиканцами для срыва ратификации, не принесла полного успеха. Сенатский комитет большинством голосов их отверг.

Для позиции большинства республиканских либералов характерно было стремление включить в резолюцию сената о согласии на ратификацию ряд оговорок и разъяснений, которые, по их мнению, не требовали бы изменения текста Договора, а лишь давали бы толкование сенатом некоторых его положений. Так, даже такой приверженец переговоров о контроле над вооружениями, как сенатор Ч. Перси, предложил внести в нее следующие моменты: "Первое разъяснение касается протокола к Договору, и оно предусматривает помимо прочего, что ограничения на развертывание крылатых ракет наземного и морского базирования после истечения срока протокола не будут продлены без совета и согласия сената. Второе разъяснение зафиксирует, что Договор не запрещает Соединенным Штатам продолжать традиционное военное сотрудничество с союзниками, включая и передачу им технологии крылатых ракет… Было бы нелепым, если бы мы ограничили систему, которая может оказаться очень выгодной для союзной обороны"⁷¹. По существу эти оговорки Перси, позднее поддержанные председателем сенатского комитета демократом Ф. Черчем и старшим республиканцем в комитете Дж. Джавитсом, давали зеленый свет размещению крылатых ракет в Западной Европе сразу по истечении срока действия протокола к ОСВ-2. "Очевидно, что в этих предложениях отразились попытки их инициаторов "примирить" поддержку сенатом Договора ОСВ-2 с курсом на развертывание Соединенными Штатами новых систем вооружений"⁷², — писал П. Т. Подлесный.

Вопрос о ратификации затягивался, ситуация на международной арене и внутриполитическая обстановка в США становились все более неблагоприятными для судьбы Договора. Основное внимание администрации и общественности переместилось на проблему американских заложников в Иране, на кризис в Персидском заливе, куда в спешном порядке перебрасывались две авианосные группы и десантные корабли с морской пехотой на борту. Ввод ограниченного контингента советских войск в Афганистан для отражения необъявленной агрессии против этой страны извне был использован для нового взрыва антисоветской истерии, который нанес последний удар по ОСВ-2. 3 января 1980 г. Картер обратился к сенату с рекомендацией отложить решение вопроса о ратификации на неопределенный срок. В создавшихся условиях администрация США встала на путь обострения международной напряженности, свертывания советско-американского сотрудничества, усиления антисоветской направленности американской политики в различных регионах мира. В 1980 г. в печать просачиваются сведения о Президентской директиве № 59, которая предусматривала возможность ведения Соединенными Штатами ограниченной ядерной войны и победы в ней. Свою роль в нагнетании антисоветских страстей в стране сыграли и предвыборные соображения Картера, усмотревшего во внешнеполитических кризисах спасительное средство для отвлечения избирателей от острейших внутренних проблем, решить которые администрация оказалась не в состоянии.

В новое десятилетие Соединенные Штаты вступали, ослепленные милитаризмом, шовинизмом и антисоветизмом. Академик Г. А. Арбатов, подводя итоги американской политики в отношении СССР в 70-е годы, писал: "В Америке есть немало охотников критиковать разрядку за то, что она, мол, лишила Вашингтон воли и решимости в обращении с другими странами и в особенности в использовании военной силы. Но если уж действительно говорить о том, в чем США не хватало в 70-е годы воли и решимости, так это, прежде всего, в осуществлении политики разрядки, в усилиях по ограничению вооружений и укреплению доверия. В этом — главная причина того, что 70-е годы, при всем хорошем, что они принесли, во многом остаются все же десятилетием упущенных возможностей"⁷³.

Острота идейных дискуссий в США в конце 70-х годов, заметная поляризация политических сил, казалось, предвещали высокую тональность идеологических столкновений в избирательной кампании 1980 г. Журналисты и комментаторы наперебой предсказывали битву идей, которая должна была дать ответ на вопрос, сохранят ли либеральные ценности свою привлекательность в глазах американцев либо их окончательно поглотит консервативная волна. Однако их ожиданиям не суждено было сбыться. Не столкновения либеральной и консервативной идеологий, а стычки вокруг конъюнктурных проблем доминировали в кампании, которая в целом прошла фактически в консервативном ключе. И в такой предвыборной ситуации на первый план выходили проблемы, связанные с личностями отдельных кандидатов, с их способностью должным образом преподнести себя избирателям, создать себе привлекательный имидж.

Катастрофическое падение популярности президента Картера на протяжении первых трех лет его пребывания у власти вселяло в республиканцев надежду на легкую победу над демократами. В движение пришли все фракции "великой старой партии". Один за другим о своем намерении баллотироваться на пост президента официально заявляют ультраконсерваторы Ф. Крейн, Дж. Коннэлли и Р. Рейган, консерваторы Р. Доул, Дж. Буш и Г. Бейкер, либерал Дж. Андерсон.

Уже первое, что бросается в глаза из приведенного списка, — явный дисбаланс в пользу правых, отражавший их возросший удельный вес в высшем партийном руководстве. Одинокой фигурой на консервативном фоне выделялся Дж. Андерсон, да и тот, отчаявшись пробиться сквозь сито республиканской партийной организации, с апреля 1980 г. выступал как независимый кандидат, не связанный с нею.

С Андерсона мы и начнем, двигаясь слева направо, представлять галерею политических портретов республиканских кандидатов в кампании 1980 г.

Седовласый ветеран второй мировой войны, выпускник двух престижных университетов — Иллинойсского и Гарвардского, Джон Андерсон обосновался в палате представителей американского конгресса в 1961 г., и в 1969 г. занял там пост председателя республиканской конференции, третий по значению в партийной фракции. Он был известен как великолепный оратор, как один из наиболее подготовленных в интеллектуальном отношении политиков. Андерсон имел достаточно мужества, чтобы первым из республиканцев в палате представителей выступить за немедленную отставку Никсона в период "Уотергейта", чем немало раздразнил партийное руководство. Его оппозиция созданию ракет MX, бомбардировщика В-1, нейтронной боеголовки, поддержка Договора ОСВ-2, защита программ помощи неимущим — все это диссонировало с настроениями большинства его республиканских коллег и "новых правых", которые в 1978 г. вознамерились добиться его поражения на выборах в палату представителей. Но конгрессмен из Иллинойса устоял, и через два года его кандидатура стала "центром притяжения для отступающих партийных либералов и людей из обеих партий, которые возражали против политики и тактики новых правых"⁷⁴. Ярый сторонник безоговорочной поддержки любых акций Израиля, неоднократно критиковавший Картера за недостаточно сильную произраильскую ориентацию в его подходе к ближневосточной проблеме, Андерсон снискал себе также расположение сионистского лобби.

Трудности, с которыми он столкнулся в избирательной кампании, по большей части совпадали с трудностями любого республиканского либерала в любой избирательной кампании. У него не хватало денег и не было собственной организации, которая необходима, учитывая, что партийные функционеры отнюдь не жаловали левый фланг партии своими симпатиями. С июня 1979 г., когда он объявил себя кандидатом, и до конца года в его избирательный фонд поступило денег немногим больше, чем Рейган израсходовал за один из первых дней своей кампании. Имидж "интеллектуального сноба" и "неудачника", обреченного на провал, донесенный до американцев средствами массовой информации, снизил интерес к кандидатуре Андерсона.

С имиджем сноба, но уже несколько другого рода — "аристократического сноба" — включился в предвыборную борьбу Джордж Буш. Он происходил из старой "патрицианской" семьи, ведущей свою родословную от первых американских переселенцев, а его отец, Прескот Буш, был видным сенатором-республиканцем. Рафинированные манеры, безупречная речь Буша, столь необходимые в высшем свете, оборачивались для него серьезным недостатком. Американский обыватель привык иметь дело с прожженными политиканами, каждый из которых тщится выдать себя за "человека из народа" и предпочитает изъясняться с использованием жаргонных выражений. Чтобы сломать сложившийся стереотип его восприятия как аристократа, Буш с мая 1979 г. предпринимает затяжное турне по всей стране, жмет руки избирателям у ворот фабрик, в гетто (где он смотрится, по меткому выражению одного обозревателя, "как колонизатор в Африке"), в барах. Но изъездив 246 тыс. миль и 853 раза выступив перед самыми различными аудиториями, он так и не смог расположить к себе "человека с улицы".

Буш был удачливым бизнесменом и достаточно опытным политиком. Проведя детские и юношеские годы в штатах Новой Англии, он отправился в Техас, где основал нефтяную компанию "Запата Ойл", которая стала там одной из самых процветающих. Дважды он добивался победы на выборах в палату представителей от округа Хьюстон. И дважды терпел поражение, пытаясь занять место в американском сенате. Никсон в начале 70-х годов сделал Буша представителем США в ООН, а при Форде он сначала был главой "группы связи" Соединенных Штатов в Пекине, а потом директором ЦРУ. "Политический опыт" в решении международных и внутренних проблем являлся главной козырной картой этого кандидата в кампании 1980 г., которая, однако, не всегда срабатывала. Буш был несомненным фаворитом аппарата республиканской партии, ему отдавали свои симпатии 36 % членов Национального комитета партии и председателей партийных комитетов штатов, тогда как в пользу Рейгана высказывались лишь 25 %, Коннелли — 16, Бейкера — 6, а за всех остальных — не более 2 %. Расположение партийных функционеров Буш снискал в первую очередь своей лояльностью к партии, многолетней работой во всех звеньях ее машины — от капитана избирательного участка в Техасе до председателя НК в неприятные для партии годы "Уотергейта". Была и другая причина. Аппарат республиканцев, взращенный на приверженности консервативным принципам в духе Никсона и Форда, продолжал опасаться успеха на выборах ультраконсерватора типа Рейгана, который придал бы всей партии налет экстремизма. Подобная перспектива вполне устраивала партийные организации тех штатов Юга и Запада, где особо сильны были консервативные настроения, но была совершенно неприемлемой для партии в других районах страны, в которых на местном уровне доминировали демократы и сильны были либеральные традиции. Поэтому предпочтение отдавалось умеренному консерватизму Буша. Как говорила член НК из Массачусетса В. Зачор, "Буш — это единственный человек, который способен остановить Рональда Рейгана"⁷⁵.

Идейные позиции Буша определить было непросто: за годы своей карьеры "он заслужил себе репутацию политического хамелеона"⁷⁶. В 1964 г. Буш выступал на выборах в сенат как "голдуотеровский республиканец" и решительно возражал против законов о гражданских правах негров и Договора о запрещении испытания ядерного оружия в трех средах. А через два года он провел кампанию под флагом критики своего соперника-демократа на выборах в конгресс за расизм и консерватизм. Свою репутацию Буш оправдывает и по сей день: на посту вице-президента в администрации Рейгана он практически полностью перешел на позиции патрона. Но в избирательной кампании 1980 г. он всячески дистанцировался от ультраправого крыла партии и даже навлек на себя негодование "новых правых". Буш выступал за ограничение роста федеральных расходов и за "умеренное" увеличение военного бюджета, но при этом защищал и многие социальные программы, которые предавались анафеме правыми. Он был против Договора ОСВ-2, но в то же время признавал, что гонка ядерных вооружений — "безумие", обещал вести широкий диалог с СССР и отменить введенное Картером после событий в Афганистане эмбарго на продажу зерна Советскому Союзу.

Организация избирательной кампании Буша была превосходной, однако это слабо сказывалось на повышении его популярности, что с жесткой прямотой фиксировали опросы общественного мнения. В восприятии избирателей он оставался не только "снобом", но и малозначительным политиком, который когда-то прошелся по средним и верхним этажам американского правительственного небоскреба. В этих условиях Буш решил бросить все свои ресурсы в штаты начальных праймериз, где даже относительный успех гарантировал бы ему большее внимание прессы, избирателей и репутацию человека, способного победить.

Имя следующего кандидата — Г. Бейкера — уже неоднократно встречалось на страницах этой книги в связи с его ролью в комитете по расследованию "уотергейтского" скандала, деятельностью на посту лидера сенатской фракции республиканской партии, и читатель уже получил представление о его политических позициях. Из всех республиканских претендентов на президентское кресло он в наименьшей степени склонен был вести долгую и изнурительную избирательную кампанию, ездить по стране и произносить огромное число речей. Проведя 14 лет в стенах сената, он, как и Буш, не уставал подчеркивать свой богатый политический опыт, знакомство с нюансами законодательного процесса. Лейтмотивом кампании Бейкер сделал тезис о том, что он "знает Вашингтон достаточно хорошо, чтобы изменить его"⁷⁷. Сенатор из Теннесси не искал встречи с телевидением, считая, что сама его должность заставит телевидение обратить на него внимание. Особо большие надежды он возлагал на планировавшиеся в начале 1980 г. дебаты в сенате по Договору ОСВ-2, на которых собирался выступать лидером оппозиции и главным радетелем "могущества" Америки. "Бейкер надеялся день за днем появляться на экранах в роли вершителя мировых проблем, пока его конкуренты под дождем и снегом будут колесить по штатам, где пройдут начальные праймериз. Поэтому долгое время Бейкер чувствовал, что может игнорировать организационные вопросы и даже сбор средств"⁷⁸, — писал Т. Уайт. Не спешил он и с выдвижением детальной программы. Когда же стало ясно, что ратификация ОСВ-2 снимается с повестки дня сената, к чему Бейкер сам приложил руку, он остался по существу у разбитого корыта. Без денег, без организации, без свежих идей, без общественного внимания и сочувствия.

Не лучше складывались дела и у сенатора Роберта Доула, несостоявшегося вице-президента в кампании 1976 г.

Этот человек долго шел в большую политику. Во время второй мировой войны он командовал пехотным взводом, был тяжело ранен в Италии, и до настоящего времени эта рана дает о себе знать неподвижностью руки. В начале 50-х годов его избирают в законодательное собрание Канзаса (где он заседал год), а затем прокурором в небольшом городке Рассел. В палату представителей Капитолия Доул попал в 1961 г. и там зарекомендовал себя одним из наиболее консервативных конгрессменов. Единственное, в чем он позволял себе отступления от ультраконсервативной догмы, — по проблеме помощи фермерам, которые составляли большинство избирателей его округа. В год, когда Никсон занял президентское кресло, Доул оказался в сенате. Канзасский политик проявил себя самым ревностным защитником политики администрации, и его рвение не ускользнуло от внимания президента: Доул был назначен председателем Национального комитета республиканской партии. За годы, проведенные в сенате, Доул проделал эволюцию с ультраправого фланга партии к центру. К удивлению многих с середины 70-х годов он начал поддерживать программы продовольственных талонов, конституционную поправку о равных правах для женщин и ряд других явно либеральных мероприятий. Организация Американский консервативный союз одобрила его голосования по различным проблемам в 1971 г. в 100 % случаев, а в 1978 г. — уже в 77. Кредо, которое предлагал Доул избирателям в кампании 1980 г., не блистало новизной и мало чем отличалось от традиционной линии республиканских консерваторов: "Конституционная поправка о сбалансированном бюджете — это единственная реалистическая мера для восстановления ответственности в Вашингтоне. Я предлагаю принять такую поправку, а также ограничить федеральные расходы и налогообложение"⁷⁹. Подобные рассуждения Доула, как будто вынутые из нафталина старого склада консервативных идей, конечно, не могли зажечь избирателей и помочь сенатору от Канзаса серьезно расширить число своих приверженцев. Его внешнеполитическая программа, построенная на критике "мягкотелости" администрации Картера и перепеве тем "военного отставания" США, также не позволяла Доулу обозначить свое место в когорте республиканских кандидатов. "Похоже, у него не было стратегии, — констатировал Т. Уайт, — ни в плане определения тех праймериз, где он собирался приложить усилия, ни в плане выработки философии, которая разграничила бы его участок на густонаселенном республиканском поле. Более того, у него не было способности добывать деньги, что является фатальным недостатком"⁸⁰.

Недостаток денег действительно имеет фатальные последствия для любого американского кандидата, но и их наличие или даже избыток также еще не гарантируют успеха на выборах. И это доказала кампания Дж. Коннэлли, бывшего губернатора Техаса, бывшего министра ВМС в администрации Кеннеди и министра финансов в правительстве Никсона. На ведение предвыборной борьбы этот политик собрал и израсходовал 11 млн долл., но, забегая немного вперед, скажем, что на съезде республиканской партии за него проголосует только один делегат.

Коннэлли был наиболее ярким представителем того поколения южных демократов, которые все больше склонялись на позиции республиканской партии и под воздействием ее "южной стратегии" меняли свою партийную принадлежность. Он не побоялся в период "уотергейтского" скандала, когда многие отворачивались от республиканцев, перейти в лагерь "великой старой партии" и привел за собой многих рядовых диксикратов. "Коннэлли, будучи сам мультимиллионером, по своей философии наиболее близок той части финансовой олигархии США, которая требует усиления власти федерального правительства с целью "наведения порядка" в стране, стабилизации экономической обстановки за счет более жесткой антирабочей политики, а также дальнейшего ограничения демократических свобод, завоеванных американским народом в длительной и тяжелой борьбе"⁸¹, — писал о его внутриполитической программе А. А. Кокошин. Взгляд Коннэлли на международные проблемы удачно охарактеризовал Г. Киссинджер: "Подобно многим техасским нуворишам он предпочитает фронтальную атаку свободному маневру… Он полагал, что государства в конечном счете уступают только давлению; он не верил в эффективность любых консультаций, которые не ведутся с позиций силового превосходства"⁸².

Стратегия Коннэлли была нацелена на то, чтобы собрать голоса делегатов в южных штатах и затем успешно выступить на заключительных праймериз в штатах Среднего Запада, где организаторы его кампании предсказывали полный успех. Но до последних праймериз дело так и не дошло. Ошибки, просчеты сопровождали кампанию Коннэлли с первых ее дней. Он вступил в борьбу еще в начале 1979 г., но начал активные "боевые действия" после захвата американских заложников в Иране. И начал неудачно. В период, когда Картер сумел поднять волну шовинизма, создать в стране псевдопатриотический синдром "сплочения вокруг флага" и повысить на время свой авторитет в стране, Коннэлли стал обвинять президента в том, что он позволил "аятолле Хомейни играть с Соединенными Штатами, как кот с мышкой"⁸³. Позже критика в адрес Картера в связи с иранскими событиями станет хорошим тоном в кампании, но в первые дни кризиса симпатии американцев оказались на стороне президента, а не его "безответственного критика". Затем техасец позволил себе нелестно отозваться об Израиле и призвать к нейтралитету США в арабо-израильском конфликте, чем моментально навлек на себя гнев сионистов. И наконец, в прессе систематически стал обсуждаться вопрос о причастности Коннэлли к "Уотергейту". В 1974 г. он предстал перед судом по обвинению в получении взяток от ассоциации молочного бизнеса взамен на обязательство убедить президента Никсона увеличить федеральные субсидии на цены на молочные продукты. Тогда после 11 дней разбирательств Коннэлли оправдали, но в 1980 г. средства массовой информации вселили в умы американцев немалую толику сомнения в правильности решения суда.

В результате Коннэлли оказалось не под силу состязаться с другим ультраконсерватором, кумиром американских правых — Рональдом Рейганом.

На протяжении всего 1979 г. опросы общественного мнения неизменно показывали, что бывший губернатор Калифорнии многократно превосходил по своей популярности любого из его республиканских соперников, и это вселяло в настроения многих партийных лидеров чувство обреченности, неизбежности конечного успеха Рейгана. Тот же опрос, который выявил расположение партийных функционеров к Бушу, зафиксировал, что большинство из них тем не менее были уверены в победе Рейгана (54 %) и лишь 23 % считали более вероятным кандидатом на пост президента Буша. Национальный комитет партии, который уже с осени 1979 г. начал создавать комитет по выработке будущей партийной платформы, также исходил, судя по всему, из уверенности, что на всеобщих выборах против демократов будет выступать именно Рейган. Председателем комитета был назначен ультраконсервативный южный сенатор Дж. Тауэр, который включил в его состав ревностных приверженцев ультраправого республиканизма и сторонников "новых правых". Платформу начали писать "под Рейгана" еще до того, как он официально выдвинул свою кандидатуру.

Рейган вступил в кампанию последним — 13 ноября 1979 г. "Он преследует стратегию "розового сада" — ведет себя как президент и стоит выше всех политических баталий"⁸⁴, — писал "Ньюсуик". Его штаб спокойно собирал денежные средства, планировал кампанию, вырабатывал программу, взвешивал, как лучше оттенить сильные стороны кандидата и замаскировать его слабости. А слабостей было немало. Во-первых, он являлся самым пожилым из всех претендентов, к моменту занятия президентского кресла ему должно было исполниться 69 лет. В таком возрасте еще никто в истории США не вступал в Белый дом. Во-вторых, за ним прочно закрепилась репутация экстремиста, способного на полный демонтаж государственных программ и безответственные поступки на международной арене, которые могли втянуть страну в войну. В-третьих, американцы не были уверены, что Рейган, проведший лишь два срока на посту губернатора, обладает достаточным опытом политического руководства в национальном масштабе.

Начало кампании Рейгана было стремительным, и оно должно было, по мысли его консультантов, сразу отмести все сомнения избирателей в отношении его способности осуществлять динамичное руководство страной. За первые пять дней Рейган выступил в девяти штатах, продемонстрировав энергию и напор, которым могли бы позавидовать и политики помоложе. Содержание его речей претерпело разительные перемены по сравнению с кампанией 1976 г. "И сам Рейган, и его сторонники отдают себе отчет в том, что даже в условиях определенного роста консервативных настроений в стране твердолобый консерватор голдуотеровского толка не имеет практических шансов добраться до Белого дома… — отмечал Н. Н. Глаголев. — Опытный демагог и умелый актер, Рейган старается воздерживаться от ультраконсервативной риторики"⁸⁵. Он не давал втянуть себя в детальное обсуждение своих позиций, ограничиваясь чаще всего общими рассуждениями, и наотрез отказывался встречаться с другими республиканскими кандидатами и вести с ними дебаты по телевидению. Общий настрой кампании Рейгана его штаб определил следующим образом: "Представить Рейгана, исходя из его деятельности в Калифорнии, как новатора в подходе к различным проблемам — от реформы вспомоществования до медицинского страхования. Рейган смягчит свой имидж борца против федерального правительства, не только подчеркивая свои заслуги в Калифорнии, но и путем выдвижения серии детальных предложений по проблемам энергетики и экономики"⁸⁶. В экономической сфере Рейган высказывался в пользу законопроекта Кемпа — Рота и сбалансированного бюджета, а также того, чтобы все вопросы, связанные с ассигнованиями, для пущей борьбы с "расточительством" решались в конгрессе не простым, а квалифицированным (2/3) большинством голосов. В его выступлениях по внешнеполитическим вопросам звучали темы "ястребов". Он, в частности, говорил: "Если ОСВ-2 будет одобрен и мы в то же время продвинемся в создании систем вооружений MX, бомбардировщиков В-1, ускорим программу "Трайдент", то это будет неплохо"⁸⁷. Из этой цитаты ясно, что хотя бы на бумаге он не солидаризовался с "суперястребами", полностью отрицавшими возможность каких-либо договоренностей с СССР. Много демагогии позволил себе Рейган по вопросам восстановления "моральных ценностей" Америки, которые якобы были попраны поколениями либералов, проповедовавших вседозволенность. "Рейганизм выступает против тех, кто бы легализовал марихуану, аборты и порнографию, терпел бы уклонение от регистрации для службы в армии как бы во имя индивидуальной свободы; кто отменил бы право на владение оружием, поддержал бы басинг, квоты для расовых меньшинств при найме как бы во имя рационализации и совершенствования общества"⁸⁸, — писал симпатизировавший Рейгану неоконсервативный журнал "Комментари". Эти темы "новых правых" Рейган активно брал на вооружение, отвлекая внимание народа от многих других острейших общественных проблем, высказываться по которым он явно не спешил из-за опасений проявить свое истинное лицо противника программ социальной помощи.

Мощнейшая финансовая база, уступавшая только казне Коннэлли, обновленная программа, которой был придан демагогический налет умеренности, энергичная кампания — все это позволило Рейгану с первых же ее дней завладеть вниманием общественности. Но в такой ситуации он вынужден был, хотел он того или нет, демонстрировать свою компетентность в государственных делах. И это давалось Рейгану с большим трудом. Уже в первой своей речи после официального вступления в кампанию в Нью-Йорке он проявил крайне слабую осведомленность в тех финансовых проблемах, с которыми сталкивался город. Сомнения в его способности управлять страной сохранились.

Наконец, самые правые силы в республиканской партии в 1980 г. представлял конгрессмен из Иллинойса Филип Крейн. Для характеристики его позиций в кампании применимо все то, что говорилось ранее о "новых правых" в целом. Этот бывший профессор истории сам отводил себе место на идеологической шкале в промежутке между консерваторами и либертаристами, своеобразными современными буржуазными анархистами, отрицавшими любые формы государственной деятельности. "Я действительно полагаю, что основным принципом должно стать максимальное увеличение свободы выбора (разумеется, в первую очередь для предпринимателей. — В. Н.) и сведение к минимуму государственного вмешательства. Мой идеал включает свободу рыночной экономики, ограниченное конституционное правительство и признание того, что назначение государства — это предотвращение злоупотреблений"⁸⁹. Однако в отличие от либертаристов он считал необходимым усилить правительственный контроль за поддержанием внутренней безопасности и нравственности и увеличить многократно военную мощь государства.

Крейн вступил в президентскую гонку самым первым, еще в августе 1978 г., воодушевленный примером рано начатой победоносной кампании Картера на предшествовавших выборах и успехами своего идеологического близнеца — Рейгана в 1976 г. Со старта кампании он старался создать "имидж нового Рональда Рейгана, только молодого"⁹⁰, логического преемника дела и идей лидера республиканских правых. Он сознательно признавал практически полную идентичность своих и Рейгана позиций, рассчитывая, что возраст калифорнийца не позволит ему вести успешную кампанию и тогда он (Крейн) получит на свою сторону голоса всех приверженцев Рейгана. Но последний вовсе не собирался складывать оружие, и Крейну в результате была уготована роль малозаметной тени и подражателя Рейгану.

Картина расстановки сил в республиканской партии накануне выборов будет неполной, если мы не назовем еще одного политика, который официально не объявлял своей кандидатуры, но имя его неизменно называлось во всех прогнозах и оценках исхода внутрипартийной борьбы. Это — Джеральд Форд. Сразу после ухода из Белого дома он заявил об удалении от активной политической жизни. Но его авторитет в партии к началу кампании 1980 г. был очень высок, выше, чем когда он занимал президентский пост. Опытный и проверенный правящим классом политик, последовательный консерватор без экстремистских замашек, он представлялся многим более приемлемой фигурой, чем любой из официальных кандидатов-республиканцев. По опросам общественного мнения, Форд имел больше других шансов победить любого потенциального кандидата демократической партии. Но Форд, явно не желавший вновь пускаться в изматывающий предвыборный марафон, отвергал все призывы республиканских лидеров включиться в кампанию. Он объявил, что вступит в борьбу, если у него "будут все шансы победить и это не потребует ведения самостоятельной кампании"⁹¹. Иными словами, если бы избиратели отвергли всех других кандидатов республиканцев, он согласился бы принять вызов демократов на всеобщих выборах.

Итак, Форд отказался участвовать в первичных выборах республиканской партии, и все официальные претенденты, втайне порадовавшись этому, занялись выяснением отношений между собой. Расстановка сил перед первыми кокусами и праймериз выглядела следующим образом. Рейгану отдавали предпочтение 37 % избирателей-республиканцев, Коннэлли — 15, Бейкеру — 13, Бушу, Доулу и Крейну — 3 и Андерсону — 1 %. Однако в США судьбы политиков меняются стремительно. Один, пусть даже на первый взгляд и малозначительный успех, может создать кандидату имидж "победителя", привлечь к нему внимание большой прессы и резко повысить шансы его на выборах, а за провалы расплачиваются мгновенным падением популярности.

На первом январском кокусе в Айове неожиданно для всех побеждает Буш, опередивший на 2 % Рейгана и на 15 % Бейкера. Стратегия Буша, направившего основную часть своих ресурсов и энергии на "стартовые" штаты, себя оправдала, его сразу стали рассматривать как ведущего претендента. В штате Нью-Гэмпшир, где вскоре должны были состояться первые праймериз, обычно задающие тон всей кампании, Буш обогнал Рейгана в популярности. "Неожиданное поражение, которое потерпел калифорниец от Буша в Айове, означает, что Рейган больше не может позволить себе роскоши оставаться выше партийных баталий"⁹², — заключили американские обозреватели. И Рейган действительно меняет свою тактику, согласившись вместе с другими кандидатами республиканской партии принять участие в телевизионных дебатах в Нью-Гэмпшире, на которых он набрал больший политический капитал, чем за всю предыдущую кампанию. И объяснялось это, конечно, не предпочтительностью программы Рейгана, а его действительно незаурядными способностями уверенно чувствовать себя в самых непредвиденных ситуациях и владеть вниманием аудитории. За свою долгую актерскую карьеру он сыграл немало ролей, но роль политика была самой удачной из них. Когда шесть республиканцев (Коннэлли не принял приглашения) предстали перед юпитерами местной телестудии, ее ведущий неожиданно заявил, что кандидатов слишком много для серьезного разговора и поэтому в дебатах примут участие только два — Буш и Рейган. Буш охотно согласился и сел за стол, и тогда Рейган громко крикнул ему: "А ну-ка встань, Джордж!" Буш покорно поднялся, и Рейган одержал таким образом первую психологическую победу. Обиженные аутсайдеры, которых лишили права появиться за одним столом с "серьезными" претендентами, активно протестовали, и ведущий телепрограммы, чтобы как-то замять скандал, не нашел ничего лучшего, как попросить выключить микрофон. И вновь Рейган оказался на высоте положения. "Не выключайте микрофон, я плачу за него, — спокойно сказал он под бурные овации собравшейся аудитории. — И я оплачу все эти дебаты из фонда своей кампании"⁹³. В итоге дебаты тем не менее прошли с участием только двух кандидатов, но Рейган дал понять всей стране, что он является "главным". Имидж сильного лидера и "справедливого арбитра", поборника партийного единства, созданный Рейганом, имел очень большое значение для его будущих успехов. "Важнее не быть, а казаться" — эту аксиому американской политики Рейган усвоил крепче и оборачивал в свою пользу чаще, чем, пожалуй, любой из современных политиков в США.

В Нью-Гэмпшире после дебатов перевес Буша растаял, и на первичных выборах он получил вдвое меньше голосов, чем Рейган. Итоги следующих праймериз в славящемся своими либеральными традициями Массачусетсе, а также в Вермонте, которые принесли победу соответственно Бушу и Рейгану, были расценены в США как триумф…Джона Андерсона. В обоих штатах он финишировал вторым, уступив победителям менее 1 %. Таким образом, число конкурентоспособных кандидатов сократилось до трех. В марте, понимая всю призрачность своих шансов, из кампании выходят Бейкер, Коннэлли и Доул, в середине апреля их примеру последовал Крейн.

Новая расстановка сил в республиканской партии (либерал Андерсон, консерватор Буш и ультраконсерватор Рейган) была на руку бывшему губернатору Калифорнии. Андерсон получал голоса той части электората, которая потенциально могла голосовать за Буша, но никак не за Рейгана. Кроме того, Бушу теперь приходилось отбивать атаки не только справа, но и со стороны либералов. А Рейган тем временем беспрепятственно собирал поддержку консервативных и ультраправых групп избирателей-республиканцев. В результате на девяти стартовых праймериз он получил столько же голосов, сколько Буш и Андерсон, вместе взятые. В марте — мае 1980 г., когда первичные выборы переместились в вотчину правых республиканцев — штаты Юга и Среднего Запада, перевес Рейгана еще больше увеличился, а дела Андерсона пошли под гору. В конце апреля иллинойсский конгрессмен заявляет о выходе из партийных праймериз и начале независимой кампании за пост президента. А через месяц Рейган остался в гордом одиночестве после того, как Буш, победивший к этому времени лишь в отдельных промышленных штатах (Коннектикут, Пенсильвания и Мичиган) и уступивший во всех остальных, снял свою кандидатуру.

Триумфально прошествовав через остальные праймериз, Рейган и его команда начали готовиться к партийному конвенту и выработке платформы. Местом для проведения съезда выбрали индустриальный город Детройт, что должно было продемонстрировать заинтересованность республиканцев в проблемах расово-этнических меньшинств и рабочих, составлявших большинство его населения. Однако комитет по составлению партийной платформы под руководством Дж. Тауэра, в котором, как и следовало ожидать, доминирующие позиции захватили "новые правые", вовсе не собирался акцентировать внимание на вопросах, волновавших американских трудящихся. Комитет предлагал сделать упор на проблемы абортов, молитв в школах и борьбы против расовой интеграции, совершенно игнорируя тот факт, что подобная программа не могла стать основой для успешного выступления партии на всеобщих выборах в ноябре. "Я постоянно обсуждал с людьми Рейгана возможность более сбалансированного подхода к составлению платформы, — сокрушался председатель НК У. Брок. — Мы потеряли контроль над ситуацией. Люди, назначенные в комитет, были идеологическими лидерами в своих штатах, с вполне определенными взглядами, и они не хотели признавать рамок разумной избирательной политики и партийного процесса"⁹⁴. Но даже Рейган своим авторитетом не мог заставить членов комитета поступиться их принципами, и в окончательном варианте платформы, как признавали сотрудники аппарата его избирательной кампании, было больше, чем им хотелось, идей "новых правых". Кроме того, программа, которую Рейган выносил на суд избирателей на всеобщих выборах, включала в себя в качестве основных традиционные для современных правых республиканцев пункты о значительном снижении налогов, сбалансировании бюджета, сокращении государственных регулирующих мероприятий, замораживании размеров федерального бюрократического аппарата, а также призывы к решительной борьбе с "советской агрессией" во всех уголках мира и резкому увеличению военных расходов. Новым было предложение о создании "предпринимательских зон", которое предусматривало снижение налогов для мелкого бизнеса в районах массовой безработицы и нищеты: именно усилия мелкого бизнеса, а не государственные социальные программы должны помочь безработным и бездомным.

Оценивая платформу Рейгана, либеральный журналист М. Грин подчеркивал: "Это старое вино в новых бутылках. Республиканцы, похоже, просто призывают к возвращению к старым временам, когда существовали низкие налоги, сбалансированный бюджет и регулирование было слабее. Другими словами, у них одна великая новая идея — будущее находится в прошлом"⁹⁵. Грин во многом был прав. Но он упускал из виду один важный аспект программы Рейгана, который выгодно отличал ее в глазах многих избирателей от идейных построений республиканских ультраконсерваторов прежних десятилетий. Традиционно консерваторы, проповедуя добродетели "среднего класса", призывали его к умерению потребностей, к известному самопожертвованию во имя сохранения "здоровой" экономической системы со сбалансированным федеральным бюджетом и низким уровнем цен. Хорошо известна фраза, произнесенная лидером республиканских правых в послевоенные годы Р. Тафтом по поводу путей сдерживания роста цен на продукты питания: "Мы должны меньше есть". Рейган решительно отвергал эту старую истину. "Рейган полагает, что частный сектор с помощью симпатизирующего ему правительства может сделать жертвы ненужными… Сократив налоги, мы тем не менее можем сбалансировать бюджет и увеличить военную мощь. Другими словами, Рейган представляет себя в качестве защитника "пятой американской свободы" — права потребления — и уверяет нас, что мы будем пользоваться этой свободой во время пребывания его на посту президента"⁹⁶, — писал республиканский журнал. Этот наносный, ничем не оправданный и на поверку лживый оптимизм рейгановской платформы импонировал "среднему классу", истосковавшемуся по временам "нормального" экономического развития. На удочку рейгановской демагогии попадала и значительная часть американских трудящихся. "В отличие от прошлых лет нынешняя программа республиканцев адресована не только к большому бизнесу и состоятельным слоям, — подчеркивал советский историк В. О. Печатнов, — но и к трудящимся, поскольку, как акцентируется в платформе, "убыстренный рост, возрастающие доходы и изобилие рабочих мест — это именно то, что безработные, непривилегированные слои и меньшинства добивались долгие годы"…Несмотря на демагогический характер подобной программы… названная модернизация традиционного консервативного облика партии принесла определенные плоды"⁹⁷.

Милитаристский акцент в рейгановской программе в обстановке нагнетания антисоветской истерии также не противоречил настроениям зараженных шовинизмом мелкобуржуазных слоев США. Многие "средние" американцы с большой нервозностью реагировали на происходившее на их глазах крушение идеалов "мира по-американски" и ошибочно полагали, что в новых условиях утраченное мировое господство США может быть обретено лишь на путях возрождения политики "с позиции силы" и достижения военного превосходства.

Однако не столько приверженность американских избирателей программным установкам Рейгана способствовала его будущему успеху, сколько очевидные провалы находившейся у власти администрации Картера и катастрофическое падение ее популярности.

Президенту, который к началу первичных выборов в демократической партии уступал в общественной поддержке Э. Кеннеди, лишь ценой огромных усилий удалось переломить ход борьбы и добиться выдвижения своей кандидатуры на переизбрание. Решающую роль в этом успехе Картера сыграли международные события. В атмосфере внешнеполитического кризиса, созданной усилиями прежде всего самой администрации (обострение американо-иранских отношений и фарисейское обыгрывание событий в Афганистане), Картер за счет взвинчивания националистических чувств сумел нанести поражение Кеннеди. Но по мере того как становилась очевидной несостоятельность внешнеполитических акций президента, который никак не мог решить проблему освобождения заложников в Иране, ввел безответственные экономические и политические санкции против СССР, по мере замедления темпов экономического роста в США позиции Картера ухудшались. В июле 1980 г. его деятельность на посту президента одобрил только 21 % избирателей. Меньшей поддержкой не пользовался ни один хозяин Белого дома за все время опросов общественного мнения в США.

Казалось, республиканцы могли уже не волноваться за исход выборов. Однако конъюнктура вновь стремительно изменилась. Сентябрьский опрос Си-би-эс принес неожиданные результаты: 38 % избирателей отдали предпочтение Картеру, 35 — Рейгану и 14 % — независимому кандидату Андерсону. Что же помогло Картеру вновь обрести конкурентоспособность? Ответ на этот вопрос дают маститые американские политологи Дж. Сандквист и Р. Скэммон: "Единственное, что спасло в этот момент Джимми Картера, это тот факт, что республиканцы избрали своим кандидатом человека, в отношении которого у публики были серьезнейшие опасения. Оглядываясь назад, сейчас кажется очевидным, что если бы великая старая партия остановила свой выбор на более традиционном кандидате — Джордже Буше или Горварде Бейкере, — то борьба бы уже прекратилась. Но Рональд Рейган был отягощен множеством недостатков… У него был имидж экстремиста; его корни и поддерживавшие его фанатики принадлежали к крайнему правому флангу республиканской партии"⁹⁸. В ходе осенней избирательной кампании Рейган сделал целый ряд опрометчивых заявлений, которые еще больше укрепили мнение американцев о нем, как о недостаточно дальновидном политике и неглубоком человеке. Он призвал к установлению официальных отношений с Тайванем, что могло привести к резкому обострению американо-китайских противоречий, назвал позорную агрессию во Вьетнаме "благородным делом", поставил под сомнение эволюционную теорию Дарвина. Свою лепту в поддержание имиджа Рейгана-экстремиста вносили и выступавшие на его стороне организации "новых правых". В попытках провалить либеральных кандидатов демократической партии на всех уровнях они не гнушались никаких приемов. "Группа, подобная нашей, может свободно лгать, а кандидаты, которых мы поддерживаем, останутся при этом чистыми"⁹⁹, — откровенничал лидер Национального консервативного комитета политических действий Т. Долан.

В сентябре штаб избирательной кампании Рейгана принимает решение изменить предвыборную тактику и перейти в контратаку на президента. "Мы постарались перенести фокус кампании с наших ошибок на то, что в конечном счете предопределило исход выборов, а именно: превратить выборы в референдум о деятельности президента Джимми Картера" ¹⁰°, — вспоминал один из руководителей рейгановской избирательной команды Р. Уиртлин. Успеху этой тактики способствовало резкое ухудшение осенью 1980 г. экономической ситуации в стране, когда проявились все признаки серьезного циклического кризиса, а уровень инфляции приблизился к 13 %. В создавшихся условиях администрация взяла курс на замораживание деловой активности, видя в этом главное средство борьбы с ростом цен. Но это лишь еще больше снизило деловую активность и подстегнуло рост безработицы. Президент, обещавший американцам сократить число безработных минимум до 4 млн, оставлял своему наследнику 8 млн человек за воротами предприятий. Волна увольнений захлестывала целые отрасли промышленности. В связи с резким повышением ставок по банковским кредитам сократилось жилищное строительство. Несостоятельность экономической политики Картера привела к тому, что на финише избирательной кампании, впервые за многие годы, республиканская партия начала восприниматься американцами как более способная справиться с инфляцией и спадом, как не уступающая демократам даже в решении задачи повышения занятости. "Несмотря на сравнительно большую роль внешнеполитических проблем в президентской кампании 1980 г., именно экономические проблемы оказались решающими мотивами поведения избирателей"101, — подчеркивал советский исследователь В. А. Линник.

Немаловажную роль в конечном успехе Рейгана сыграли телевизионные дебаты, состоявшиеся между кандидатами двух главных партий незадолго до выборов. Картер продемонстрировал, безусловно, большую компетентность и глубину, считали американские обозреватели. Но Рейган добился важной психологической победы в борьбе за избирателей. Он сумел подать себя вполне респектабельным политиком, отнюдь не склонным впадать в экстремистские крайности. "Рейган оказался человеком без инстинктов убийцы"¹⁰², — замечал по итогам дебатов популярный политический комментатор У. Сэфайр. Неуклонный дрейф Картера в ходе кампании вправо нивелировал существенные различия во взглядах обоих кандидатов на основные вопросы внутренней и внешней политики, и Рейган не выглядел намного правее президента. В итоге Рейган выиграл не только дебаты, но и кампанию имиджей. "Антипатия к Картеру в конце концов перевесила боязнь Рейгана" ¹⁰³.

Наконец, никак нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что на стороне Рейгана оказалось подавляющее число представителей правящего класса. Благодаря их усилиям, а также с помощью многочисленных организационных мероприятий самой республиканской партии в распоряжение Рейгана поступило несравнимо больше денежных средств, чем Картеру. Одно из главных финансовых преимуществ на выборах 1980 г. республиканская партия получила благодаря принятому за год до этого изменению в избирательном законодательстве, которое позволяло партийным организациям на местах и в штатах расходовать неограниченные суммы. В дополнение к 29 млн долл., которые полагались ему в соответствии с законом 1974 г., Рейган получил 9 млн в штатах, 4,6 млн долл. непосредственно в кампанию своего кандидата вложила республиканская партия (весьма скромная оценка, так как из остальных 64,5 млн, потраченных партией в 1980 г., немалая часть также перепала лагерю Рейгана), еще 12 млн долл. для его поддержки истратили разного рода комитеты политического действия. Общая сумма дополнительных частных взносов, израсходованная Рейганом, согласно официальным отчетам, составила почти 26 млн долл., а кандидатом демократов — лишь 5 млн. Среди тех, кто наиболее активно помогал Рейгану добывать наличные средства, выделялись владелец ценных бумаг из Теннесси Т. Уэлш, нефтепромышленник из Хьюстона Р. Макбастер, Дж. Дарт из компании "Дарт энд Крафт", автопромышленник из Лос-Анжелеса X. Таттл, пивной король Дж. Курс, владелец корпорации "Кеннон милз" и крупнейший акционер "Оксидентл петролиум" Дэвид Мердок и др. Как отмечала "Вашингтон пост", "республиканцы обошли демократов по всей стране по затраченным средствам, организации и проделанной работе" ¹⁰⁴.

Рейган победил на выборах в 44 штатах и получил 51 % голосов избирателей. За Картера проголосовал 41 % пришедших на избирательные участки, за Андерсона — 7 %. Республиканцы завоевали дополнительно 33 места в палате представителей, где большинство тем не менее удержали демократы (243 против 191), и 12 мест в сенате, впервые с 1954 г. создав там фракцию большинства. В Арканзасе, Северной Дакоте, Миссури и Вашингтоне республиканская партия отобрала у демократов губернаторские посты.

Столь внушительный успех "великой старой партии" был расценен ее лидерами и предводителями ультраправых организаций как начало новой эры в американской политике. Они доказывали, во-первых, что избиратели страны уже полностью перешли на позиции ультраконсервативной идеологии и дали Рейгану мандат на проведение ее принципов в жизнь. Реакционный журнал "Нэшнл ревью", объявивший, что с избранием Рейгана, его постоянного читателя, он становится "органом истэблишмента", утверждал: "Масштаб победы на президентских выборах и блестящие результаты на выборах в конгресс означают, что страна в 1980 г. осуществила антилиберальную революцию, которая долго готовилась" ¹⁰⁵. Во-вторых, республиканцы поспешили заявить о превращении наконец их партии в партию большинства, о партийно-политической перегруппировке, которая надолго закрепит преобладание "великой старой партии" на политической арене страны подобно тому, как это произошло в период "нового курса" Рузвельта, когда доминирующие позиции на несколько десятилетий перешли к демократам. "Выборы можно рассматривать как решающий момент партийной перегруппировки, — объявил У. Брок. — На выборах мы собрали элементы новой коалиции большинства" ¹⁰⁶.

Но оба этих вывода были явно поспешными и не отражали реального положения дел. Все объективные исследования общественного мнения подтверждали, что избиратели практически не руководствовались идеологическими мотивами, голосуя за Рейгана. Более 40 % избирателей, отдавших ему предпочтение, объяснили свой выбор… антипатией к экономической политике Картера. "Избиратели почувствовали, что настало время для перемен и что Рейган был достаточно сильным лидером для их осуществления… — подчеркивал политолог Д. Хиббс. — Нет никаких свидетельств того, что поддержка Рейгана отражала драматический подъем консервативных политических ориентаций избирателей" 1⁰⁷.

Рейгану действительно удалось получить значительное число голосов тех избирателей, которые традиционно составляют костяк электората демократов: 41 % голосов членов профсоюзов, 13 — черных американцев, 40 — лиц с наименьшим уровнем доходов, 46 % — католиков. Но они поддержали республиканцев лишь потому, что Картер повернулся спиной к их нуждам, и они отплатили ему той же монетой. И еще больше сторонников демократов осталось в день выборов дома. Многие либералы предпочли кандидатуру Андерсона, который выступил весьма удачно для кандидата, не зависимого от двухпартийной упряжки. Рекордно низкое число принявших участие в голосовании (52,3 %) было на руку Рейгану, поскольку, как известно, абсентеизмом заражены в основном непривилегированные слои населения, которые если и голосуют, то за либеральных демократов. Праздновавший крупную победу Рейган получил в результате поддержку лишь 26 % американцев избирательного возраста. "Существует мало подтверждений того, что отход от демократов был результатом привлекательности республиканской партии. Напротив, есть все основания верить в наличие сильных негативных чувств к кандидату демократов" ¹⁰⁸, — замечал даже авторитетный неоконсервативный политолог Н. Полсби. Рейган в 1980 г. явно не смог достичь того, что удалось Рузвельту в 30-е годы, соотношение избирателей, причислявших себя к демократам и республиканцам в 1980 г., оставалось в пользу демократов — 43:23. Разговоры о партийной перегруппировке, шедшие в республиканской партии в послевыборной эйфории, вскоре сменились куда более осторожными и трезвыми высказываниями. В начале 1981 г. Р. Ричардс, назначенный на пост председателя Национального комитета вместо Брока, заявил: "Мы по-прежнему остаемся партией меньшинства… Демократы все еще избирают больше местных должностных лиц" ^,09. Проблема создания "нового республиканского большинства" не снималась с повестки дня и при новом, республиканском президенте.