Сулле наскучила добропорядочная и красивая Элия. Теперь он одержим страстью сразу к двоим – к молодому Метробию и девятнадцатилетней супруге Марка Эмилия Скавра, принцепса сената, Далматике. Но поскольку амбиции и вера в свое высокое предназначение одержали верх над низменными страстями, Сулла упорно отказывался встречаться с Метробием и заводить отношения с Далматикой.

К несчастью, Далматика не обладала такой же силой характера. Она открыто демонстрировала свою безответную любовь к Сулле. Оскорбленный Скавр потребовал, чтобы Сулла покинул Рим, дабы пресечь сплетни. Считая себя ни в чем не виноватым и находя требование Скавра безосновательным, Сулла наотрез отказался. Он намеревался стать претором, а это означало, что на период выборов он непременно должен оставаться в Риме. Сознавая невиновность Суллы, Скавр тем не менее сделал все, чтобы тот не получил желаемую должность, а Далматике запретил покидать стены дома.

Потерпев поражение на политической сцене, Сулла принял решение уехать в Ближнюю Испанию в качестве легата ее наместника Тита Дидия. Скавр победил. Перед отъездом Сулла попытался соблазнить Аврелию, жену Гая Юлия Цезаря, но был отвергнут. В ярости он решил нанести визит Метеллу Нумидийскому, только что вернувшемуся из ссылки, и отравил его. Метелл Пий Свиненок не заподозрил Суллу в убийстве отца и продолжал оставаться его восторженным приверженцем.

Семья Цезарей процветала. Оба сына старого Цезаря, Секст и Гай, преуспели в карьере, пользуясь покровительством Мария. Однако имелась и оборотная сторона медали: карьерные достижения означали, что Гай бóльшую часть времени проводил вдали от дома и семьи. Его супруга Аврелия умело управляла своим многоквартирным домом и заботливо растила двух дочерей и драгоценного, многообещающего сына, Цезаря-младшего, который с раннего детства демонстрировал поразительные способности. Единственное, что тревожило родственников и друзей Аврелии, – это ее симпатия к Сулле, который навещал ее, восхищаясь этой самостоятельной и энергичной женщиной.

Но тут на сцене появился Карбон, и Помпей снова был вынужден поменять планы.

От Западных Альп прямая нить Эмилиевой дороги тянулась через Италийскую Галлию вплоть до Адриатического моря у Аримина. Из Аримина другая отличная дорога шла вдоль берега до Фан-Фортуны, прибрежного города в Умбрии, где начиналась Фламиниева дорога до Рима. Это делало Аримин стратегически важным пунктом, равным лишь Аррецию, стоявшему на подступах к Риму, к западу от Апеннин.

Поэтому логично, что Гней Папирий Карбон – двукратный римский консул и теперь правитель Италийской Галлии – поставил свои восемь легионов и кавалерию лагерем на окраинах Аримина. Отсюда он мог двигаться в любом из трех направлений: по Эмилиевой дороге через Италийскую Галлию к Западным Альпам, по Адриатическому побережью к Брундизию и по Фламиниевой дороге на Рим.

Вот уже восемнадцать месяцев он ждал возвращения Суллы. И конечно, понимал, что Сулла явится в Брундизий. В Риме пока еще оставалось слишком много людей, которые, когда придет время, встанут на сторону Суллы, хотя сейчас и заявляют о своем нейтралитете. И все они хотели бы свергнуть нынешнее правительство. Это делало Рим главной целью. Знал Карбон и то, что Метелл Пий Свиненок ушел в Лигурию, граничащую с Западными Альпами Италийской Галлии. С Метеллом Пием были два добротных легиона, которые он привез из провинции Африка, после того как сторонники Карбона выгнали его оттуда. Карбон был уверен: как только Свиненок прослышит о высадке Суллы, он пойдет на соединение с мятежником и это сделает уязвимой также Италийскую Галлию.

Конечно, имелись шестнадцать легионов в Кампании, и они были намного ближе к Брундизию, нежели Карбон в Аримине. Но насколько надежны консулы нынешнего года, Норбан и Сципион Азиаген? Карбон не мог быть полностью в них уверен. Он сам, своей волей, ушел из Рима. В конце прошлого года он был убежден в двух вещах: что Сулла нагрянет весной и что Рим с большей вероятностью выступит против Суллы, если самого Карбона там не будет. Так что он обеспечил консульство двух стойких своих сторонников, Норбана и Сципиона Азиагена, а потом сам себя назначил правителем Италийской Галлии, чтобы контролировать происходящее и при необходимости быть в состоянии действовать в любой момент. Выбор консулов был, по крайней мере теоретически, хорош, ибо ни Норбану, ни Сципиону Азиагену не приходилось ждать пощады от Суллы. Норбан был клиентом Гая Мария, а Сципион Азиаген во время Италийской войны переоделся рабом и бежал из Эсернии – поступок, вызвавший у Суллы презрение. И все же достаточно ли они сильны? Используют ли они свои шестнадцать легионов как истинные полководцы или упустят счастливый случай? Этого Карбон не знал.

Но одного он не учел: что наследник Помпея Страбона, совсем мальчишка, будет иметь наглость набрать три полных легиона из ветеранов своего отца и отправиться на соединение с Суллой! Не то чтобы Карбон всерьез воспринимал молодого человека. Карбона беспокоили три легиона ветеранов. Если они попадут к Сулле, он их использует блестяще.

Квестор Гай Веррес сообщил Карбону о предполагаемой экспедиции Помпея.

– Мальчишку следует остановить, прежде чем он двинется в путь, – сказал Карбон, хмурясь. – Какая досада! Мне лишь остается надеяться, что Метелл Пий не уйдет из Лигурии, пока я не расправлюсь с Помпеем-младшим, а консулы смогут совладать с Суллой.

– С Помпеем-младшим справимся быстро, – уверенно заметил Гай Веррес.

– Согласен, и все же это досадно, – сказал Карбон. – Пожалуйста, позови моих легатов.

Легатов Карбона было никак не найти. Веррес бегал из одного конца лагеря в другой – слишком долго, Карбону это не понравится. Пока Веррес разыскивал легатов, много мыслей пронеслось у него в голове, но ни одна из них не была о наследнике Помпея Страбона. Нет, все его думы – о Сулле. Хотя они с Суллой никогда не встречались лично (не было случая, поскольку отец Верреса был заднескамеечником в сенате, а сам он служил во время Италийской войны у Гая Мария, а потом у Цинны), Веррес помнил, как выглядел Сулла, когда шагал в процессии во время вступления в должность консула. Сулла произвел на Верреса огромное впечатление. Поскольку по натуре Веррес не был военным, ему и в голову не приходило отправиться с Суллой на Восток. К тому же Рим Цинны и Карбона не казался ему таким уж отвратительным. Верресу нравилось быть там, где водятся деньги, ибо он обладал тонким художественным вкусом и непомерными амбициями. Но теперь, разыскивая легатов Карбона, он подумал: «А не пора ли сменить лагерь?»

Строго говоря, Гай Веррес являлся скорее проквестором, ведь срок его квесторства истек в конце года. Должность он сохранил только благодаря Карбону. Тот был так доволен своим выдвиженцем, что взял его с собой в Италийскую Галлию. А поскольку в функции квестора входили все финансовые вопросы, Гай Веррес обратился в казначейство и от имени Карбона получил сумму в 2 миллиона 235 тысяч 417 сестерциев. Эти деньги, упакованные до последнего сестерция, должны были покрыть все расходы Карбона – плату легионам, снабжение их продовольствием, обеспечение надлежащих условий для командующего, легатов, слуг, квестора, а также тысячу других мелочей, не входящих в разряд перечисленных.

Хотя еще не кончился апрель, более полутора миллионов сестерциев уже было потрачено, а это означало, что вскоре Карбон должен будет опять обратиться в казначейство. Его легаты жили на широкую ногу, а сам Карбон давно привык считать государственные деньги своей собственностью. Не говоря уже о Гае Верресе. Он тоже обмакивал пальцы в горшок с медом, прежде чем глубоко запустить руку в мешок с деньгами. До сих пор ему удавалось удерживаться от крупных растрат, но, взглянув на свое положение по-новому, он решил: скромничать больше нет смысла! И как только Гай Веррес увидит спину Карбона, уходящего, чтобы расправиться с тремя легионами Помпея, он тоже смоется. Время сменить хозяина.

Так он и поступил. Карбон взял с собой только четыре легиона – без кавалерии – и ушел на рассвете, чтобы встретиться с наследником Помпея Страбона. Солнце еще не поднялось высоко, когда Гай Веррес тоже отбыл. Он ехал совсем один, не считая личных слуг. На юг за Карбоном он не последовал. Дорога вела его в Аримин, где в шкафах местного банкира хранились все финансы Карбона. Только два человека обладали полномочиями изъять их: правитель Карбон и его квестор Веррес. Наняв двенадцать мулов, Веррес забрал в общей сложности сорок семь кожаных мешков, по полталанта Карбоновых денег в каждом. Ему даже не потребовалось давать объяснений. Известие о высадке Суллы достигло Аримина быстрее летней грозы, и банкир знал, что Карбон был на марше с половиной своей пехоты.

Задолго до полудня Гай Веррес исчез с шестьюстами тысячами сестерциев, официально выделенных Карбону, направляясь в противоположную сторону: сначала в свои поместья в долине верхнего Тибра, а потом – с двадцатью семью талантами серебряных монет – туда, где он мог найти Суллу.

Не зная, что его квестор покинул лагерь, сам Карбон двигался по побережью Адриатики навстречу Помпею, расположившемуся неподалеку от реки Эзис. Он был настроен настолько оптимистично, что не торопился и не принимал никаких мер предосторожности, чтобы подойти по возможности незаметно. Это будет неплохая тренировка для его еще не бывавших в бою солдат, ничего более. Как бы грозно ни звучали слова «три легиона ветеранов Помпея Страбона», Карбон был достаточно опытен, чтобы понимать: ни одна армия не способна на большее, чем ее полководец. Этих же ветеранов возглавляет дитя! Поэтому справиться с ними – просто детская игра.

Когда Помпею сообщили о приближении Карбона, он издал радостный возглас и сразу же собрал своих солдат.

– Первое сражение мы дадим на своей земле! – кричал он. – Сам Карбон идет к нам из Аримина, и он уже проиграл! Почему? Потому что он знает, что командую вами я! Вас он уважает. Меня – нет. Разве он понимает, что сын Мясника знает, как рубить кости и резать мясо? Нет, Карбон – дурак! Он думает, сын Мясника слишком изнежен, чтобы пачкать руки кровью, занимаясь отцовским ремеслом. Он не прав! И вы знаете это, и я знаю это. Так давайте же проучим Карбона!!

И они проучили Карбона. Его четыре легиона подошли к Эзису, сохраняя строй, и ожидали, пока разведчики найдут переправу через реку, вздувшуюся после весеннего таяния снегов в Апеннинах. Карбон считал, что Помпей все еще в своем лагере. Ему и в голову не пришло, что презренный мальчишка может находиться совсем близко.

Разделив свои силы и послав половину через Эзис задолго до прихода Карбона, Помпей напал в тот момент, когда два Карбоновых легиона переходили реку, а два готовились к переправе. Помпей взял Карбона в клещи и одновременно атаковал с обоих берегов, неожиданно появившись из-за деревьев. Ветераны сражались, чтобы доказать: сын Мясника знает ремесло даже лучше отца. Вынужденный выполнять роль полководца и оставаться на южном берегу реки, Помпей не мог сделать то, чего хотел больше всего, – встретиться с Карбоном лично. Полководцы, говорил ему отец много раз, никогда не должны покидать базовый лагерь – на случай, если сражение пойдет не по намеченному плану и придется срочно отступить. Так что Помпею пришлось следить за тем, как Карбон и его легат Луций Квинкций собирают два легиона, оставшиеся на их берегу реки Эзис, и стремительно удирают в сторону Аримина. Из тех, кто был на берегу Помпея, не выжил никто. Сын Мясника действительно знал толк в семейном ремесле. Он ликовал.

А теперь настало время идти к Сулле!

Два дня спустя, восседая на своем белом государственном коне, Помпей привел три легиона в земли, несколько лет назад враждовавшие с Римом. Там жили пицены, вестины, марруцины, френтаны – народы полуострова, которые боролись за независимость италийских союзников от Рима. В их поражении повинен был главным образом человек, к которому сейчас направлялся Помпей, – Луций Корнелий Сулла. Тем не менее никто не пытался препятствовать продвижению войска, наоборот, некоторые выражали желание вступить в армию Помпея. Весть о победе над Карбоном опередила Помпея, а италики были военными до мозга костей. Пусть борьба за Италию проиграна, существуют и другие цели. Симпатии италиков были скорее на стороне Суллы, нежели на стороне Карбона.

У всех было приподнятое настроение, когда маленькая армия покидала побережье у Буки и направлялась по очень хорошей дороге на Ларин в Центральной Апулии. Минули два рыночных дня, прежде чем восемнадцатитысячная армия Помпея подошла к Ларину, небольшому процветающему городку в центре богатой сельскохозяйственной и скотоводческой области. Все сколько-нибудь значимые жители Ларина вышли приветствовать Помпея и постараться как можно скорее выпроводить его из города.

Следующее сражение произошло всего в трех милях от Ларина. Карбон не терял времени даром и послал предупреждение в Рим о сыне Мясника и его трех легионах. Рим тоже не мешкал, думая, как предотвратить объединение Помпея и Суллы. Два легиона из Кампании под командованием Гая Альбия Каррины были посланы навстречу неожиданному врагу, чтобы остановить Помпея. Они встретились, когда обе стороны были на марше. Схватка оказалась яростной и решающей. Каррина дрался, пока не понял, что у него нет шанса победить. Он поспешно дал сигнал к отступлению и увел почти не понесшие потерь войска. С собой он уносил возросшее уважение к сыну Мясника.

К этому времени солдаты Помпея обрели уверенность в себе и стали настолько выносливы, что их подбитые гвоздями калиги отмеривали милю за милей, словно это не стоило им никаких усилий. Они шли уже третью сотню этих миль, пропустив лишь пару глотков кислого слабого вина. Добрались до Сепина, городка поменьше, чем Ларин, и тут Помпей узнал, что теперь Сулла недалеко – стоит лагерем под Беневентом на Аппиевой дороге.

Но сначала предстояло еще одно сражение. Луций Юний Брут Дамасипп, брат старого друга Помпея Страбона, попытался устроить Помпею-младшему ловушку между Сепином и Сирпием, где местность была сильно пересеченной. Уверенность Помпея в своих способностях оказалась оправданной. Его разведчики обнаружили, где скрывались Брут Дамасипп и его два легиона. И Помпей напал без предупреждения. Потеряв несколько сот солдат, Брут выбрался из трудного положения и отступил в сторону Бовиана.

Ни разу после сражения Помпей не пытался преследовать противника, однако совсем не по тем причинам, которые предполагали люди вроде Варрона и трех примипилов. Да, он не знал местности, не мог быть уверен, что отступление врага – это не отвлекающий маневр, чтобы напасть большими силами. Однако по- добные обстоятельства даже в голову не приходили Помпею. Ибо все мысли его были направлены на преодоление любых препятствий, стоящих между ним и Луцием Корнелием Суллой.

Перед его внутренним взором, словно пышная процессия, проплывали видения: два богоподобных человека с рыжими, как пламя, волосами и красивыми лицами, отражающими их внутреннюю силу, спешиваются с грацией и мощью гигантских кошек и медленно, размеренным шагом идут навстречу друг другу посередине пустынной дороги, а по обочинам выстроилось все местное население. За плечами каждого из этих величественных полководцев замерла собственная армия. И все взоры устремлены на них. Зевс идет навстречу Юпитеру. Арес встречает Марса. Геркулес и Милон. Ахилл и Гектор. Да, это будет воспето в веках, и так громко, что посрамятся Эней и Турн! Первая встреча двух колоссов этого мира, двух солнц на одном небе, – и хотя вечернее солнце еще жарко греет, его путь уже близится к закату. Ах! Но восходящее солнце! Оно горячее и мощное, и весь небосвод перед ним для взлета, чтобы стать еще жарче, еще сильнее. Помпей с торжеством думал: «Солнце Суллы склоняется к западу. А мое едва виднеется над восточным горизонтом!»

Он послал Варрона вперед, чтобы приветствовать Суллу и дать ему отчет о своем пути из Авксима, о количестве убитых, сообщить имена полководцев, которых он победил. И попросить, чтобы Сулла сам встретился с ним на дороге, чтобы все видели, что Помпей явился с миром предложить себя и свои войска величайшему человеку нынешнего столетия. Он не просил Варрона добавить «а также прошлых и будущих». Этого он не готов был признать даже в таком витиеватом приветствии.

Каждая деталь встречи тысячу раз рисовалась в воображении Помпея, вплоть до того, как он должен быть одет. В первых нескольких сотнях сцен он видел себя с головы до ног облаченным в золотые доспехи. Потом его стало грызть сомнение, и он решил, что золото будет выглядеть слишком вызывающе. Так что в следующих сотнях сцен он зрел свою персону в простой белой тоге, без всяких военных отличий, с узкой пурпурной полосой всадника с правого плеча до низа. Снова сомнения: белая тога будет сливаться с белой мастью коня и получится одно аморфное пятно. В последней сотне сцен встречи он видел себя в серебряных доспехах, которые отец подарил ему после осады Аскула в Пицене. Теперь сомнений не оставалось. Он решил, что в этих доспехах будет выглядеть лучше всего.

И все же, когда конюх помогал ему сесть в седло большого белого коня, на Гнее Помпее (Великом) была лишь простая стальная кираса, кожаные полосы его юбки не украшали ни орнамент, ни бахрома, и шлем был самым обыкновенным, какой полагался ему по рангу. Только конь был украшен, ибо Помпей принадлежал к знатному всадническому сословию и его семья обладала государственным конем на протяжении множества поколений. Поэтому на белом коне Помпея имелись все мыслимые знаки отличия: попона с серебряными бляхами и медальонами, инкрустированная серебром ярко-красная кожаная сбруя, вышитая подкладка под орнаментированным седлом, позвякивающие серебряные подвески. Отправившись в путь посередине пустынной дороги, сопровождаемый своей армией, шагающей строгими рядами, Помпей поздравил себя с тем, что выглядит как настоящий солдат, как серьезный профессионал. Пусть конь возвестит о его славе!

Беневент располагался на дальней стороне реки Калор, на стыке Аппиевой дороги с Минуциевой, ведущей от побережья Апулии и Калабрии. Солнце уже было в зените, когда Помпей и его легионы подошли к подножию небольшого холма. Помпей посмотрел на переправу через реку Калор. И там, на их стороне, ждал Луций Корнелий Сулла, сидя на невообразимо тощем муле, сопровождаемый одним лишь Варроном. Местное население – где оно? Где легаты Суллы, его войска? Где застывшие в восхищении путники?

Инстинкт заставил Помпея повернуть голову и приказать знаменосцу передового легиона, чтобы войско оставалось на месте. Затем, также в полном одиночестве, он стал спускаться по склону навстречу Сулле. Лицо его застыло так, словно он окунулся в раствор штукатурки. Когда Помпей приблизился на сотню шагов, Сулла едва не упал с мула, но удержался и спешился, одной рукой схватив животное за шею, а другой – за забрызганное грязью ухо. Выпрямившись, он зашагал посередине пустой дороги вразвалку, как моряк.

Помпей соскочил со своего звенящего бляхами коня, не уверенный в том, удержится ли сам на ногах. «Пусть хоть один из нас сделает это нормально», – подумал он и пошел.

Даже на расстоянии он понял, что этот Сулла никак не похож на того Суллу, которого он помнил. Приблизившись, Помпей разглядел разрушительное действие времени и ужасной болезни. Он почувствовал не симпатию или жалость, а ошеломляющий ужас. Его физическая реакция оказалась настолько сильной, что он даже испугался, что его вырвет.

Во-первых, Сулла был пьян. Это Помпей еще мог бы простить, если бы Сулла оставался тем самым Суллой, которого он запомнил в день его консульской инаугурации. Но от того прекрасного и пленительного человека не осталось ничего, даже копны прекрасных седеющих волос. У этого Суллы имелся парик, скрывающий его голый череп, – ужасные огненно-рыжие крутые завитки, из-под которых над ушами свисали две прямые седые пряди. У него не было зубов, и их отсутствие удлинило острый подбородок, а рот превратило в сморщенную дыру под хорошо знакомым носом с едва заметной выемкой на кончике. Кроваво-красная кожа на лице выглядела так, словно была сорвана клочьями, и только несколько пятен сохранили белизну. И хотя Сулла исхудал точно скелет, наверное, в недалеком прошлом он был очень толстым, потому что лицо его избороздили глубокие складки, а многочисленные отвисшие подбородки делали похожим на грифа.

«О, как же я сияю на фоне этого покалеченного человеческого обломка!» – мысленно взвыл Помпей, стараясь сдержать жгучие слезы разочарования.

Они чуть не столкнулись. Помпей протянул правую руку – пальцы раздвинуты, ладонь вертикально вверх.

– Император! – приветствовал он.

Сулла хихикнул, сделал над собой неимоверное усилие и протянул руку в приветственном жесте.

– Император! – выкрикнул он одним духом и упал на Помпея.

Его сырая и грязная кожаная кираса отвратительно воняла перегаром и свежим вином. Варрон тут же оказался возле Суллы. Вместе они помогли Луцию Корнелию Сулле сесть на его жалкого мула и поддерживали, пока он не растянулся на грязной спине животного.

– Он настаивал на том, чтобы встретить тебя лично, как ты и просил, – тихо сказал Варрон. – Я не мог его остановить.

Сев на своего роскошного коня, Помпей повернулся и жестом приказал своим войскам следовать за ним, а потом отправился в Беневент. Сулла на своей кляче трясся между молодым Помпеем и Варроном.

– Не могу поверить! – кричал он Варрону, после того как они сдали почти бесчувственного Суллу на руки его слугам.

– Вчера у него была очень тяжелая ночь, – сказал Варрон, не в состоянии понять природу эмоций Помпея, потому что он не был допущен в мир его фантазий.

– Тяжелая ночь? Что ты имеешь в виду?

– Его кожа. Бедняга. Когда он заболел, доктора, боясь за его жизнь, отправили его в Эдепс – местечко, где есть минеральные источники, недалеко от Халкиды в Эвбее. Говорят, тамошние храмовые врачи – лучшие во всей Греции. И они спасли его, это правда! Но ему нельзя есть спелые фрукты, мед, хлеб, пироги, нельзя пить вино. А когда они посадили его в ванну с минеральной водой, что-то случилось с кожей его лица. С тех пор у него ужасные приступы зуда, и он расчесывает лицо до крови. Он больше не ест ни спелых фруктов, ни меда, ни хлеба, ни пирогов. Однако вино он пьет, потому что оно притупляет зуд. – Варрон вздохнул. – И пьет слишком много.

– Но почему именно лицо? Почему не руки или ноги? – спросил Помпей, не совсем поверив рассказу.

– Его лицо жестоко обгорело на солнце. Разве ты не помнишь, что он всегда носил широкополую шляпу? Но там устроили местную церемонию, чтобы приветствовать его. Сулла настоял на своем присутствии, несмотря на болезнь. Тщеславие заставило его надеть вместо шляпы шлем. Думаю, его кожа потрескалась, – сказал Варрон, пораженный всем этим в такой же степени, в какой Помпей был возмущен. – Его голова выглядит как тутовая ягода, посыпанная мукой. Это так необычно!

– Ты изъясняешься как греческий врач, – сказал Помпей, чувствуя наконец, что лицо его перестает быть застывшей маской. – Где мы разместимся? Это далеко? А как же мои люди?

– Полагаю, Метелл Пий ушел показать твоим людям, где находится лагерь. А для нас найдется чудесный дом неподалеку. Если ты сейчас пойдешь и позавтракаешь, то после этого мы сможем отыскать твоих людей и посмотреть, как они разместились.

Варрон доброжелательно положил ладонь на сильную веснушчатую руку Помпея. Он не мог понять, что же не так. Насколько ему было известно, Помпей вовсе не имел склонности кого-либо жалеть. Тогда почему же он горюет?

В тот вечер Сулла дал обед в своем доме в честь приезда двух гостей. Цель обеда – познакомить их с другими легатами. До Беневента долетели слухи о Помпее – о его молодости, красоте, войске, которое обожало его. «А легаты Суллы совсем выдохлись, – весело подумал Варрон, глядя на их лица. – Они все выглядят так, словно няня жестоко вырвала у них изо рта вкусные медовые пряники!» Когда Сулла указал Помпею на locus consularis на своем ложе и никого не разместил между ними, в глазах легатов засверкала дикая злоба. Но Помпею было все равно! Он с явным удовольствием устроился на обеденном ложе и продолжал разговаривать с Суллой, словно в комнате больше никого не было.

Сулла был трезв и, очевидно, не испытывал зуда. За утро лицо его покрылось коркой. Он был спокоен, настроен дружески и явно очарован Помпеем. «Я не могу ошибаться относительно Помпея, если Сулла чувствует то же», – подумал Варрон.

Полагая, что сначала нужно обратить взор на ближайшее окружение, а потом уж по очереди оценить каждого человека в комнате, Варрон улыбнулся своему соседу Аппию Клавдию Пульхру. Этот человек Варрону нравился, он был о нем высокого мнения.

– Способен ли Сулла вести нас? – спросил он.

– Он все такой же блестящий полководец, как и раньше, – ответил Аппий Клавдий. – Если нам удастся удерживать его в трезвом состоянии, он проглотит Карбона, какое бы войско Карбон ни выставил. – Аппий Клавдий вздрогнул и поморщился. – Ты не чувствуешь присутствия злых сил в этой комнате, Варрон?

– Чувствую, – ответил Варрон, хотя вовсе не думал, что связывает тягостную атмосферу на этом пиру со злыми духами.

– Я немного изучал это явление, – пустился в объяснения Аппий Клавдий, – в небольших храмах, вникал в разные дельфийские культы. Вокруг нас повсюду роятся сверхъестественные силы – невидимые, конечно. Большинство людей не подозревают о них, но такие люди, как ты и я, Варрон, сверхчувствительны к эманациям иных мест.

– Каких иных мест? – с изумлением переспросил Варрон.

– Под нами. Над нами. Вокруг нас, – мрачным голосом пояснил Аппий Клавдий. – Знаки силы! Не знаю, как еще объяснить, что я имею в виду. Как описать невидимые пальцы, прикосновение которых дано ощутить лишь сверхчувствительным людям? Я говорю не о богах, не об Олимпе и даже не о numina…

Однако прочие многочисленные участники пира отвлекли внимание Варрона от бедного Аппия Клавдия, который продолжал самозабвенно бубнить, пока Варрон оценивал легатов Суллы.

Филипп и Цетег, великие ренегаты. Всякий раз, когда Фортуна осыпала милостями иных любимцев, Филипп и Цетег выворачивали свои тоги – на левую или на правую сторону, – чтобы с радостью служить новым хозяевам Рима. Каждый из них проделывал это в течение тридцати лет. Филипп шел к цели открыто и после нескольких неудачных попыток даже стал консулом, а при Цинне и Карбоне занял должность цензора – вершина политической карьеры. А Цетег – из патрицианского рода Корнелиев, дальний родственник Суллы – оставался на заднем плане, предпочитая властвовать, манипулируя своими коллегами-заднескамеечниками в сенате. Оба возлежали на обеденном ложе рядом, громко разговаривая и игнорируя присутствующих.

Трое молодых легатов также не обращали ни на кого внимания – чудесное трио! Веррес, Катилина и Офелла. Варрон был уверен, что все они негодяи. Впрочем, Офелла все-таки больше заботился о своем dignitas, чем о будущих выгодах. В отношении Верреса и Катилины сомнений не оставалось. Они были нацелены исключительно на поживу.

На другом ложе расположились трое уважаемых, честных людей – Мамерк, Метелл Пий и Варрон Лукулл (приемный Варрон, в действительности брат Лукулла, самого преданного человека Суллы). Они упорно не одобряли Помпея и даже не скрывали этого.

Мамерк был зятем Суллы, спокойный и верный человек, который спас состояние Суллы и благополучно доставил его семью в Грецию.

Метелл Пий Свиненок и его квестор Варрон Лукулл приплыли из Лигурии в Путеолы в середине апреля, прошли через Кампанию и соединились с Суллой как раз перед тем, как сенат Карбона мобилизовал войска, которые могли бы остановить их. Пока не появился Помпей, они грелись в лучах благодарности Суллы, ибо привели ему два легиона закаленных в боях солдат. Однако больше всего они хотели знать, кто такой Помпей. Именно это занимало их, а не его качества или причины, по которым он пришел. Какой-то Помпей из Северного Пицена? Выскочка! Не-римлянин! Его отец, прозванный Мясником за манеру воевать, хоть и добился консульства и большого политического веса, не внушал уважения ни Метеллу Пию, ни Варрону Лукуллу. К тому же ни один истинный римлянин, будь он в возрасте двадцати двух лет, не возьмет на себя смелость – абсолютно незаконно! – привести великому аристократу-патрицию Луцию Корнелию Сулле легионы и потребовать фактически равного партнерства. Армия, которую Метелл Пий и Варрон Лукулл предоставили Сулле, автоматически стала его армией, и он мог делать с ней то, что сочтет нужным. Если бы Сулла с благодарностью принял солдат и попросил Метелла Пия и Варрона Лукулла удалиться, они, может быть, и рассердились бы, но сразу ушли бы. «Два педанта», – подумал Варрон. А теперь они возлежат на одном ложе и сердито глазеют на Помпея, потому что тот использовал приведенные Сулле войска, чтобы добиться верховного командования, на которое не мог претендовать ни по возрасту, ни по происхождению. Фактически Помпей требовал от Суллы выкупа.

Однако самой интригующей фигурой для Варрона стал Марк Лициний Красс. Осенью прошлого года он прибыл в Грецию, чтобы предложить Сулле две с половиной тысячи превосходных испанских солдат, но встретил довольно холодный прием.

Основной причиной этого был крах системы быстрого обогащения, которую Красс и его друг, молодой Тит Помпоний, изобрели и предложили инвесторам в Риме Цинны. Это случилось в конце первого года консульства Цинны и Карбона, когда деньги стали потихоньку появляться снова. Рим облетела весть о том, что угрозы со стороны царя Митридата больше не существует, что Сулла заключил с ним Дарданский мир. На этой волне оптимизма Красс и Тит Помпоний продали доли в новой азиатской спекуляции. Крах наступил, когда пришло еще одно сообщение: Сулла полностью реорганизовал финансы римской провинции Азия и больше не будет «золотого дна» для сборщиков налогов.

Вместо того чтобы оставаться в Риме и разбираться с ордами разъяренных кредиторов, Красс и Тит Помпоний предпочли унести ноги. Было только одно место, куда они могли пойти, только один человек, дружбой которого можно было заручиться, – Сулла. Тит Помпоний осуществил это немедленно. Он отправился в Афины, сохранив свое огромное состояние. Образованный, с изысканными манерами, обаятельный, литератор-дилетант, при этом увлеченный мальчиками, Тит Помпоний вскоре достиг с Суллой полного понимания. Но, придя в восторг от афинской атмосферы и стиля эллинской жизни, он предпочел остаться там, приняв когномен Аттик.

Красс не был столь уверен в себе и гораздо позднее, чем Аттик, сообразил, что Сулла – единственная альтернатива. Обстоятельства сложились так, что Марк Лициний Красс остался главой семейства без средств к существованию. Единственные имевшиеся у семьи деньги принадлежали Аксии, вдове двух его братьев, старшего и среднего. Размер приданого был далеко не единственным ее достоинством, она оставалась симпатичной, жизнерадостной, добросердечной и любящей женщиной. Как и мать Красса, Венулея, она была сабинкой из Реате и к тому же близкой родственницей Венулеи. Источник ее состояния – плодородная область Rosea rura, лучшие пастбища во всей Италии. Она разводила знаменитых племенных ослов, которые стоили баснословных денег – по шестьдесят тысяч сестерциев, что было обычной ценой за такое животное, потенциального производителя сильных и крепких армейских мулов.

Когда мужа Аксии, старшего сына старого Красса, Публия, убили под Грументом, она осталась вдовой и ждала ребенка. В этой тесно связанной и бережливой семье мог найтись лишь один выход. После полагающихся десяти месяцев траура Аксия вышла замуж за Луция, второго сына Красса. От того у нее детей не было. Когда Фимбрия убил его на улице возле их дома, она опять оказалась вдовой. Красс-отец, увидев своего сына зарезанным и понимая, какая судьба ожидает его самого, тут же покончил с собой.

В то время Марку, младшему сыну Красса, исполнилось двадцать девять лет. Отец (в свое время консул и цензор) держал его дома как последнюю надежду на сохранение имени и рода. Все имущество Крассов было конфисковано, включая и состояние Венулеи. Но семья Аксии была в отличных отношениях с Цинной, так что ее приданое не тронули. И когда ее второй десятимесячный траур закончился, Марк Лициний Красс женился на ней, усыновив маленького Публия, своего племянника. Трижды вышедшая замуж, причем за троих братьев, Аксия получила прозвище Тертулла – «троечка». Она сама предложила поменять свое имя: Аксия – имя, труднопроизносимое для латинян, а «Тертулла» слетало с языка легко.

Потрясающая система, изобретенная Крассом и Аттиком, сулила огромный доход, не сделай Сулла того неожиданного шага в отношении финансов в провинции Азия. Она рухнула как раз тогда, когда Красс стал замечать, что их состояние начинает понемногу расти. Крах заставил его бежать с жалкими грошами в кошельке и погибшими надеждами. Он оставил двух женщин без мужской защиты – свою мать и жену. Через два месяца после его побега Тертулла родила ему сына.

Но куда податься? В Испанию, решил Красс. В Испании находились остатки былого состояния Крассов. За годы до этого отец Красса плавал к Оловянным островам, Касситеридам, и заключил контракт на исключительное право перевозить олово с Касситерид через Северную Испанию к берегам Срединного моря. Гражданская война в Италии все разрушила, но Крассу уже было нечего терять. Он бежал в Ближнюю Испанию, где клиент его отца, некий Вибий Пакциан, прятал его в пещере, пока Красс не уверился, что последствия его стремления к наживе не смогут настигнуть его в Испании. Он вновь всплыл на поверхность и принялся восстанавливать свою оловянную монополию, после чего вложил деньги в серебряно-свинцовые рудники в Южной Испании.

Но для процветания этой деятельности необходимо было взаимодействие с Римом и его финансовыми институтами. А это означало, что он нуждается в политическом союзнике более сильном, чем кто-либо из тех, кого он знал лично. Ему требовался Сулла. Но чтобы заручиться расположением Суллы (поскольку Красс, в отличие от Тита Помпония Аттика, не мог похвастаться ни красотой, ни образованием), он должен преподнести Сулле подарок. А единственный подарок, который он мог преподнести, – это армия. Армию он набрал из клиентов отца. Пять когорт, но хорошо обученных и хорошо вооруженных.

Первым портом, куда он зашел после Испании, стала Утика в провинции Африка, где, как узнал Красс, все еще пытался удержаться в качестве наместника Квинт Цецилий Метелл Пий, которого Гай Марий прозвал Свиненком. Красс прибыл в начале лета прошлого года, но Свиненка – столпа римских незыблемых моральных устоев – не заинтересовала его коммерческая деятельность. Предоставив Свиненку в одиночку сражаться за свои позиции в Африке, Красс отбыл в Грецию, к Сулле, который принял его подарок – пять испанских когорт, но к самому Крассу отнесся прохладно.

И теперь Красс сидел, с болью устремив на Суллу свои маленькие серые глазки и ожидая малейшего знака одобрения. Он был явно разочарован тем, что Суллу интересовал только Помпей. Когномен Красс в знаменитом роде Лициниев существовал уже много поколений, и все эти Крассы соответствовали данному прозванию, заметил Варрон. Прозвище означало «жирный» (а может, первого Лициния, которого прозвали Крассом, хотели назвать Тупицей?). При своем большом росте Красс был похож на быка. Даже его довольно невыразительное лицо отражало истинно бычье безразличие.

Варрон последний раз окинул взглядом присутствующих и вздохнул. Да, он был прав, посвятив бóльшую часть своих мыслей Крассу. Все здесь амбициозны, большинство, может быть, не без таланта, некоторые – и жестоки, и аморальны, но, кроме Помпея и Суллы, только Марк Красс был человеком с будущим.

Возвращаясь пешком в свой дом рядом с совершенно трезвым Помпеем, Варрон вдруг понял, что правильно поступил, поддавшись на уговоры друга принять участие в этой кампании.

– О чем ты говорил с Суллой? – спросил он.

– Ни о чем существенном, – ответил Помпей.

– Вы разговаривали очень тихо.

– Да? Разве? – (Варрон скорее почувствовал, чем увидел ухмылку на губах Помпея.) – Этот Сулла не дурак, даже если он уже не тот, что прежде. Раз остальные из этого угрюмого сборища не могли слышать, о чем мы говорили, как они могут знать, что мы говорили не о них?

– Сулла согласился быть твоим партнером в этой кампании?

– Я буду сам командовать моими легионами. Это все, чего я хотел. Он знает, что я не отдам ему войска, даже на время.

– Это обсуждалось открыто?

– Я же сказал тебе, что Сулла не дурак, – лаконично ответил Помпей. – Ничего особенного сказано не было. Между нами нет никакого соглашения, и он ничем не связан.

– И ты согласен с этим?

– Конечно! И он знает, что я ему нужен, – сказал Помпей.

На следующее утро Сулла встал с рассветом. Час спустя его армия уже шагала в направлении к Капуе. К этому времени им овладел приступ деятельного настроения. Эти перепады зависели от состояния его лица, ибо зуд мучил его только временами. Оправившись от очередного приступа и сопутствующего ему запоя, Сулла знал, что у него в запасе несколько дней отдыха – при условии, что он ничем не спровоцирует новый приступ. Для этого необходимо строго следить за своими руками. От них требовалось ни под каким видом не касаться лица. Только оказавшись в столь трудном положении, человек начинает осознавать, сколько раз его руки непроизвольно тянутся к лицу. А тут влажные пузыри, твердеющие по мере засыхания, и непрерывное щекочущее ощущение, возникающее при малейшем движении кожи лица, – все это входит в процесс заживления. Легче всего в первый день – а это как раз сегодня; но с течением времени он забудет обо всем, рука его потянется к лицу в естественном желании почесать нос или щеку – и все может начаться снова. И начнется. Поэтому Сулла решил строго контролировать себя, чтобы успеть сделать как можно больше, прежде чем появятся расчесы и он опять примется пить до бесчувствия.

Но это так трудно! Столько нужно сделать, а он лишь тень того, прежнего человека. Сулла всего достиг, преодолевая огромные препятствия, но как только год назад, в Греции, его сразил этот недуг, он постоянно удивлялся: почему вообще продолжает бороться? Как правильно заметил Помпей, Сулла был не дурак. Он знал, что жить ему осталось недолго.

В такой день, как сегодня, избавившись от зуда, он сознавал, почему не оставляет своей затеи: потому что он – величайший человек в мире, не желающий мириться с концом. Даже боги не могли ввести в заблуждение халдейского провидца. Быть выше остальных, понял он сегодня, означало и наивысшую степень страдания. Сулла сдержал улыбку (это могло нарушить процесс заживления), думая о своем вчерашнем госте. Вот теперь появился человек, который даже еще не начал понимать природу величия!

Помпей Великий! Сулла уже знал, под каким именем он известен в своем кругу. Молодой человек, который воображает, что величие не должно завоевываться, что величие дано ему от рождения, как нечто само собой разумеющееся. «Всем сердцем я хочу, Помпей Магн, – подумал Сулла, – прожить достаточно, чтобы увидеть, кто и что сокрушит тебя!» Однако это поразительный юноша, настоящее чудо. Подчинение – не для него, это уж точно. Нет, Помпей Великий – соперник. И считает себя таковым. Уже. В двадцать два года. Сулла знал, как использовать тех ветеранов, которых мальчишка привел с собой. Но как лучше всего использовать самого Помпея Великого? Конечно, дать ему полную свободу действий. Проследить, чтобы ему не попадались задачи, которые он не сможет выполнить. Льстить ему, хвалить его, никогда не задевать его непомерного самомнения. Давать ему понять, что это он всех использует, ни в коем случае не наоборот. «Нет, я умру задолго до того, как он рухнет, потому что, пока я жив, я сделаю все, чтобы этого не случилось. Он слишком полезный. Слишком… ценный».

Мул, на котором ехал Сулла, пронзительно закричал, качая головой в знак согласия. Но, постоянно помня о своем лице, Сулла не улыбнулся сообразительности мула. Он ждал. Ждал мази и рецепта ее приготовления. Первый приступ этой кожной болезни случился почти десять лет назад, когда он возвращался с Евфрата. Хорошая была экспедиция!

С ним был его сын, ребенок Юлиллы, который, став юношей, превратился в друга и наперсника Суллы. Раньше у Суллы никогда не было такого друга. Идеальный партнер идеальных отношений. Как они разговаривали! Обо всем на свете. Мальчик так много готов был простить своему отцу из того, что сам Сулла простить себе не мог. О нет, не убийства и не другие вынужденные преступления, на которые толкала его жизнь. Но недостаток здравомыслия, эмоциональные слабости, проистекающие из желаний и наклонностей, когда разум взывал: «Глупо, бесполезно!» Как серьезно слушал Сулла-младший, как он все понимал, несмотря на молодость! Успокаивал. Придумывал оправдания, которые тогда изливались словно бальзам на раны. И мир Суллы, походивший на бесплодную пустыню, начинал сверкать, расширяться, обещать такую глубину и масштабы, которые мог ему придать только этот любимый сын. А потом, благополучно прибыв домой, Сулла-младший умер. Вот так. Все закончилось в два обыкновенных дня, ничем не примечательных. Ушел друг, ушел наперсник. Ушел любимый сын.

Слезы подступили… Нет! Нет! Он не может плакать, не должен плакать! Если только одна слезинка скатится со щеки, начнется пытка. Мазь. Он должен сосредоточиться на мази. Морсим нашел ее в какой-то забытой деревне недалеко от реки Пирам в Киликии-Педии, и эта мазь успокоила, исцелила его.

Шесть месяцев назад он послал человека к Морсиму, теперь этнарху в Тарсе, и просил его найти ту мазь, даже если ему придется обыскать в Киликии каждое поселение. Только бы он отыскал ее! И что еще важнее, рецепт. Кожа Суллы опять стала бы нормальной. А пока он ждал. Страдал. Величие его возрастало. Слышал ты о таком, Помпей Великий?

Он повернулся в седле и кивком позвал едущих за ним Метелла Пия Свиненка и Марка Красса (Помпей Великий ехал сзади во главе своих легионов).

– У меня проблема, – сказал он, когда Метелл Пий и Красс поравнялись с ним.

– Кто? – спросил сообразительный Свиненок.

– О, в самую точку! Наш уважаемый Филипп, – сказал Сулла, и при этом ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Ну, даже если бы нам не пришлось разбираться с Аппием Клавдием, Луций Филипп все равно остается проблемой, – сказал Красс, – однако, без сомнения, Аппий Клавдий – худшее из зол. Ведь Аппий Клавдий – дядя Филиппа, и, казалось бы, этот факт должен был помешать племяннику исключить Аппия Клавдия из сената. Так ведь нет же.

– Вероятно, потому, что племянник Филипп на несколько лет старше дяди Аппия Клавдия, – подхватил Сулла.

– И как именно ты хочешь решить проблему? – спросил Метелл Пий, желая отвлечь спутников от хитросплетений родственных связей римской знати.

– Я знаю, что бы хотел сделать, но возможно это или нет – решать тебе, Красс, – сказал Сулла.

Красс моргнул:

– Какое отношение это имеет ко мне?

Сдвинув со лба широкополую соломенную шляпу, Сулла доверительно посмотрел на своего легата. И Красс помимо воли почувствовал, как в груди его что-то дрогнуло. Сулла считается с его мнением!

– Конечно, прекрасно двигаться вперед, покупая зерно и провизию у местных крестьян, – начал Сулла, который теперь шепелявил из-за отсутствия зубов, – но к концу лета мы будем нуждаться в урожае, который я могу доставить морем из одного места. Урожай не обязательно должен быть такой, как сицилийский или африканский, но он должен обеспечить основу рациона моей армии. А я уверен, что моя армия со временем увеличится.

– Но к осени, – осторожно сказал Метелл Пий, – мы, конечно, получим необходимое зерно из Сицилии и Африки. К осени мы захватим Рим.

– Сомневаюсь.

– Но почему? Рим гниет изнутри.

Сулла вздохнул, пошамкал губами.

– Дорогой Свиненок, если я призван помочь Риму исцелиться, то я должен дать Риму шанс решить вопрос в мою пользу мирным путем. А этого к осени не случится. Поэтому я не могу угрожать, я не могу быстрым маршем пройти по Латинской дороге и атаковать Рим, как сделали Цинна и Марий после того, как я отправился на Восток. Когда я первый раз напал на Рим, на моей стороне была неожиданность. Никто не верил, что я это сделаю. Поэтому никто и не сопротивлялся, кроме нескольких рабов и наемников Гая Мария. Но на этот раз все по-другому. Все ждут, что я пойду на Рим. Если я буду слишком торопиться, то никогда не выиграю. О, Рим, конечно же, падет! Но все мятежники, все инакомыслящие будут сопротивляться. У меня нет времени на борьбу с ними. Ни времени, ни сил. Поэтому я буду приближаться к Риму очень медленно.

Метелл Пий обдумал слова Суллы и нашел в них определенный смысл. И не смог скрыть своей радости от бесстрастных глаз в воспаленных глазницах. Метелл Пий вовсе не ожидал от римского нобиля такой мудрости. Римские нобили слишком политизированы, чтобы быть мудрыми. Они мыслят сегодняшним днем, не видят перспективы. Даже Скавр, принцепс сената, несмотря на весь свой опыт и огромный auctoritas, не был мудрым, как и отец Свиненка, Метелл Нумидийский. Храбрый, бесстрашный, решительный, не поступавшийся принципами – но не мудрый. Поэтому Свиненку так льстила мысль: долгий путь до Рима он проделает с мудрым человеком. Ибо Свиненок был Цецилием Метеллом и стоял одной ногой в одном лагере, другой – в другом. Независимо от своего личного выбора. Выбора в пользу Суллы. И если что-либо и заставляло его внутренне содрогаться, так это понимание неизбежного разрыва родовых и супружеских связей. Поэтому он оценил мудрость принятого Суллой решения идти на Рим медленно. Те из Цецилиев Метеллов, которые сейчас поддерживают Карбона, могут осознать ошибочность своего выбора. Они успеют сменить лагерь прежде, чем станет слишком поздно.

Конечно, Сулла знал, что творилось в голове у Свиненка, и позволил тому спокойно размышлять о своем. Сам он, глядя на вислоухого мула, думал совсем о другом: «Я опять в Италии, и скоро покажется Кампания, этот рог изобилия всех земных благ. Вся в зелени, холмистая, с вкусной водой. И если я не буду думать о Риме, то Рим не будет меня мучить подобно зуду. Рим станет моим. И хотя мои преступления многочисленны и я вовсе в них не раскаиваюсь, мне никогда не была близка идея насилия. Нет, будет намного лучше, если Рим примет меня добровольно. Лучше, чем брать его силой».

– Наверное, ты заметил: после высадки в Брундизии я написал письма всем предводителям прежних италийских союзников, обещая им, что лично прослежу за тем, чтобы каждый италик сделался гражданином Рима по закону и согласно договорам, заключенным в конце Италийской войны. Я даже прослежу, чтобы их распределили по всем тридцати пяти трибам. Поверь мне, Свиненок, я прогнусь, как паутина под порывом ветра, прежде чем атаковать Рим!

– Какое отношение италики имеют к Риму? – спросил Метелл Пий, который всегда был против того, чтобы италикам предоставили полное гражданство, и в душе аплодировал Филиппу и его коллеге-цензору Перперне как раз за то, что они избегали записывать италиков римскими гражданами.

– Мы прошли по землям, которые воевали с Римом, и все нас приветствовали здесь с радостью – возможно, в надежде на то, что я изменю ситуацию с гражданством в их пользу. Поддержка италиков поможет мне убедить Рим сдаться мирно.

– Сомневаюсь, – возразил Метелл, – но смею сказать, ты знаешь, что делаешь. Давай вернемся к Филиппу, к твоей проблеме.

– Конечно! – согласился Сулла, и глаза его весело блеснули.

– Филипп? Но при чем здесь я? – спросил Красс, полагая, что пора ему вклиниться в этот дуэт.

– Я должен от него избавиться, Марк Красс. Но как можно безболезненнее, учитывая, что он превратился в воплощение римских добродетелей.

– Это потому, что он стал для всех идеалом убежденного политического акробата, – ухмыляясь, сказал Свиненок.

– Неплохое сравнение, – сказал Сулла, кивком заменив улыбку. – А теперь, мой большой и с виду такой миролюбивый друг Марк Красс, я хочу задать тебе вопрос. И требую честного ответа. Ты, с твоей ужасной репутацией, способен дать мне честный ответ?

Это колкое замечание, казалось, совершенно не поколебало бычьего спокойствия Красса.

– Постараюсь, Луций Корнелий.

– Ты очень привязан к своим испанским солдатам?

– Учитывая, что ты все время заставляешь меня находить для них провизию, – нет, – ответил Красс.

– Хорошо! Ты расстался бы с ними?

– Если ты считаешь, что мы можем обойтись без них, то да.

– Хорошо! Тогда с твоего флегматичного согласия, мой дорогой Марк, одной стрелой я убью много дичи. Я намерен отдать твоих испанцев Филиппу – он сможет занять и удержать для меня Сардинию. Когда хлеб там созреет, Филипп доставит мне весь урожай, – сказал Сулла.

Он протянул руку к кожаной бутыли слабого кислого вина, привязанной к рогу седла, взял ее и умело, тонкой струйкой влил вино в беззубый рот. Ни одна капля не упала на кожу лица.

– Филипп откажется ехать, – ровным голосом сказал Метелл.

– Нет, не откажется. Ему понравятся комиссионные, – ответил Сулла, закрывая свой бурдюк. – Он будет полным властелином всего, и сардинские разбойники встретят его как брата. Он заставит всех до последнего выглядеть добродетельными.

Красса стали одолевать сомнения, ему очень хотелось возразить, но он не сказал ни слова.

– Интересно, что ты будешь делать без войска? – продолжал Сулла.

– Что-нибудь придумаю, – осторожно ответил Красс.

– Ты мог бы быть мне очень полезен, – небрежно заметил Сулла.

– Каким образом?

– Твои мать и жена – обе из знаменитых сабинских семей. А как насчет того, чтобы поехать в Реате и вербовать солдат для меня? Ты мог бы начать там, а закончить среди марсов. – Сулла протянул руку и сжал запястье Красса. – Поверь мне, Марк Красс, весной будущего года у тебя будет очень много военной работы и хорошие войска, которыми ты будешь командовать.

– Это мне подходит, – молвил Красс. – Согласен.

– О, если бы все можно было решить так быстро и так хорошо! – воскликнул Сулла, опять потянувшись к бурдюку.

Красс и Метелл Пий обменялись взглядами над склоненной головой с дурацкими искусственными завитками. Он говорил, что пьет, дабы унять зуд, но правда заключалась в том, что теперь Сулла уже не мог долго обходиться без вина. В какой-то момент страшных физических мучений он прибегнул к вину – испытанному средству временного облегчения – и с тех пор не в силах был с ним расстаться. Но сознавал ли это сам Сулла? Или не сознавал?

Если бы у них хватило смелости спросить об этом Суллу, он ответил бы им сразу. Да, он отдает себе в этом отчет. И ему все равно, кто еще осведомлен о его слабости, а также о том факте, что якобы слабое вино в действительности было очень крепким. При запрете на хлеб, мед, фрукты и сдобу ему мало что нравилось в его рационе. Врачи Эдепса были правы, запретив все эти вкусные вещи, в этом он был уверен. Когда Сулла пришел к ним, он знал, что умирает. Во-первых, он не мог обойтись без сладкого и пищи, содержащей крахмал. И поэтому так прибавил в весе, что даже его мул жаловался, вынужденный нести на себе такой груз. Чуть позже у него появилось ощущение онемения и покалывания в стопах. Со временем стали мучить жар и боли, так что, когда он ложился, его несносные ноги не давали заснуть. Впоследствии такие же ощущения появились в лодыжках и коленях, и уснуть становилось все труднее. И он попробовал добавить к своей обычной диете очень сладкого и крепкого вина – и привык к тому, что вино помогает ему заснуть. До того дня, когда он вдруг стал потеть, у него появилась одышка и он начал худеть так быстро, словно вот-вот совсем исчезнет. Он выпивал жуткое количество воды, и все равно его мучила жажда. Но что самое ужасное, он стал плохо видеть.

Бо`льшая часть симптомов почти исчезла после поездки в Эдепс. О лице он думать не будет, он, кто в юности был так красив, что мужчины теряли голову в его присутствии, а повзрослев и став еще прекраснее, сводил с ума женщин. Единственное, от чего он не избавился, – это пристрастие к вину. Смирившись с неизбежным, жрецы-врачи Эдепса убедили его заменить сладкое крепленое вино на сухое, кислое. И по прошествии месяцев Сулла стал предпочитать такие кислые вина, что лицо его каждый раз искажала гримаса. Когда его не мучил зуд, он еще был в состоянии контролировать количество выпитого, чтобы вино не мешало мыслительному процессу. Он пил просто для того, чтобы стимулировать процесс. По крайней мере, он убеждал себя в этом.

– Я оставлю у себя Офеллу и Катилину, – сказал Сулла Крассу и Метеллу Пию. – Однако Веррес вполне оправдывает свое имя – это ненасытный жадный боров! Думаю отослать его обратно в Беневент, по крайней мере на время. Он может запасти продовольствие и приглядывать за тем, что делается у нас в тылу.

Свиненок хихикнул:

– Ему это может понравиться, душке.

Эти слова вызвали усмешку у Красса.

– А как насчет Цетега? – спросил он.

Свободно свисавшие без стремян его толстые ноги затекли. Он слегка пошевелился в седле.

– Цетега я пока задержу, – ответил Сулла. Рука его потянулась к вину, но он ее отдернул. – Он может приглядеть за порядком в Кампании.

Когда армия готовилась к переправе через реку Вольтурн у города Казилин, Сулла отправил шестерых посланников на переговоры с Гаем Норбаном, наименее бездарным из двух ручных консулов Карбона. Норбан взял восемь легионов и подтянул их для защиты Капуи. Когда посланники Суллы появились с флагом перемирия, он арестовал их, даже не выслушав. Затем вывел восемь легионов на равнину у подножия горы Тифата. Раздраженный обращением с его послами, Сулла решил преподать Норбану урок, которого тот не забудет. Стремительным фланговым броском с горы Тифата Сулла напал на Норбана, который ни о чем не подозревал. Потерпевший поражение еще до того, как началась битва, Норбан отступил в Капую, перестроил своих впавших в панику людей, послал два легиона, чтобы удержать порт Неаполь, и приготовился к предстоящей осаде.

Благодаря сообразительности плебейского трибуна Марка Юния Брута Капуя была настроена поддержать нынешнее римское правительство. В начале года Брут провел закон, дающий Капуе статус римского города, а это – после многочисленных наказаний от Рима за разные мятежи – пришлось Капуе по душе. Поэтому у Норбана не было причин беспокоиться, что Капуя откажет в гостеприимстве ему и его армии. Капуя привыкла принимать римские легионы.

– У нас есть Путеолы, поэтому нам не нужен Неаполь, – сказал Сулла Помпею и Метеллу Пию по дороге в город Теан Сидицийский, – и мы можем обойтись без Капуи, потому что у нас есть Беневент. У меня было предчувствие, когда я оставил там Гая Верреса. – Он помолчал, подумал о чем-то и кивнул, словно отвечая своим мыслям. – У Цетега появится новая работа – быть легатом всех моих вспомогательных войск по снабжению. Вот истинное испытание его дипломатических способностей!

– Это очень медленный способ ведения войны, – раздраженно заметил Помпей. – Почему мы не идем прямо на Рим?

Сулла повернулся к нему и придал своему лицу теплое выражение, стараясь при этом сохранить его неподвижным.

– Терпение, Помпей! Военному делу тебя учить не надо, но в политике ты еще ничего не смыслишь. Если в оставшееся до нового года время ты ничему больше не научишься, то хотя бы получишь урок политического манипулирования. Прежде чем мы решим идти на Рим, мы должны показать Риму, что при его нынешнем правительстве он не может победить. Затем, если у него есть ум, он придет к нам и предложит себя по доброй воле.

– А если не предложит? – спросил Помпей, не зная, что Сулла уже говорил об этом с Метеллом Пием и Крассом.

– Время покажет, – только и ответил Сулла.

Они обошли Капую, словно Норбана в городе и не было, и продолжили путь к армии второго консула Рима, Сципиона Азиагена, и его старшего легата Квинта Сертория. Небольшие процветающие города Кампании не только капитулировали, но и открыто приветствовали Суллу, ибо знали его хорошо. Сулла командовал римскими армиями в этой части Италии почти всю Италийскую войну.

Сципион Азиаген стоял лагерем между городами Теан и Калес, где небольшой приток реки Вольтурн, питаемый родниками, обеспечивал большое количество шипучей воды. Летом, даже тепловатая, она была восхитительна.

– Здесь, – сказал Сулла, – будет отличный зимний лагерь.

И расположился с армией на берегу этого притока. Кавалерию он отослал обратно в Беневент под начало Цетега. Сулла лично давал указания новым послам, наставляя их, как вести переговоры о перемирии со Сципионом Азиагеном.

– Он не является давним клиентом Гая Мария, так что с ним будет намного легче, чем с Норбаном, – сказал Сулла Метеллу Пию и Помпею.

Лицо почти не беспокоило его, и вина он пил меньше, чем на пути из Беневента, а это означало, что настроение у него было хорошее и ум ясный.

– Может, и так, – сказал Свиненок с сомнением. – Если бы дело было только в Сципионе, я бы с легкой душой согласился. Но с ним Квинт Серторий, а ты знаешь, Луций Корнелий, что это значит.

– Неприятности, – равнодушно отозвался Сулла.

– Разве ты не должен продумать, как обезвредить Сертория?

– Это не моя забота, дорогой Свиненок. За меня это сделает Сципион. – Сулла указал палкой на место, где резкий поворот речушки сближал границы его лагеря с границами лагеря Сципиона на другом берегу. – Твои ветераны умеют копать, Гней Помпей?

Помпей моргнул от неожиданного вопроса:

– Еще как!

– Хорошо! В таком случае, пока остальные заканчивают строительство зимнего лагеря, твои люди смогут выкопать ров по ту сторону нашей стены и устроить большой плавательный бассейн, – произнес Сулла будничным тоном.

– Какая потрясающая идея! – так же невозмутимо улыбнулся в ответ Помпей. – Я сейчас же прикажу им приступить к работе. – Он помолчал, взял палку у Суллы и показал ею на противоположный берег. – Если ты согласен, я подрою берег и расширю реку, вместо того чтобы рыть отдельный пруд. Думаю, было бы полезно для наших парней часть речки перекрыть крышей: потом не так холодно будет.

– Хорошо придумал! Так и сделай, – сказал Сулла сердечно.

Он долго глядел, как Помпей решительно шагает прочь.

– О чем это вы? – спросил Метелл Пий, нахмурившись. Ему очень не нравилось, что Сулла так приветлив с этим самодовольным выскочкой.

– Он понял, – загадочно сказал Сулла.

– Но я не понимаю! – раздраженно заметил Свиненок. – Просвети меня.

– Братание, дорогой Свиненок! Ты думаешь, люди Сципиона устоят перед зимним курортом Помпея? Даже летом? В конце концов, наши люди тоже римские солдаты. Ничто так не способствует дружбе, как приятное совместное занятие. Стоит Помпею закончить обустройство купален, людей Сципиона там будет не меньше, чем наших. И все они примутся болтать друг с другом – те же шутки, те же жалобы, тот же образ жизни. Спорю, что сражение не состоится.

– И он понял это из того немногого, что ты сказал?

– В точности.

– Удивляюсь, что он согласился помочь! Ведь он же хочет сражаться.

– Правильно. Но он согласился с моими доводами, Пий, и знает, что этой весной сражения не будет. В планы Помпея не входит досаждать мне, ты же знаешь. Я нужен ему, так же как и он мне, – сказал Сулла и тихо засмеялся, сохраняя лицо неподвижным.

– Мне кажется, что он – человек, который быстро может решить, что не нуждается в тебе.

– Тогда ты ошибаешься в нем.

Три дня спустя Сулла и Сципион Азиаген провели переговоры на дороге между Теаном и Калесом и согласились на перемирие. К этому моменту Помпей закончил свою запруду и – как всегда, методически – после оглашения порядка ее использования, который позволял купаться там и солдатам с другого берега, объявил ее открытой для отдыха легионеров. За следующие два дня между лагерями образовался такой людской поток, что…

– Можно даже не притворяться, будто мы противники, – сказал Квинт Серторий своему командиру.

Сципион Азиаген удивился.

– И что в этом плохого? – мягко спросил он.

Серторий возвел свой единственный глаз к небу. Крупный от природы, к тридцати пяти годам он отяжелел, стал похожим на громадного быка с толстой шеей. Это придавало ему туповатый вид, что совершенно не соответствовало его незаурядному уму. Он был родственником Гая Мария и унаследовал больше великолепных личных и военных качеств Мария, чем, к примеру, родной сын полководца. Глаз он потерял в битве, предшествовавшей осаде Рима. Поскольку глаз был левый, а Серторий был правша, увечье не помешало ему продолжать сражаться. Шрам превратил его некогда приятное лицо в подобие карикатуры: правая сторона оставалась привлекательной, а левая превратилась в уродливую маску.

Вышло так, что Сципион недооценивал его, не уважал и не понимал. И теперь смотрел на Квинта Сертория с удивлением. Серторий попытался возразить:

– Азиаген, посуди сам! Разве будут наши люди сражаться за нас, если им позволили подружиться с неприятелем?

– Будут, если прикажут.

– Не согласен. Почему, ты думаешь, Сулла построил свою плавательную дыру? Разве не для того, чтобы подкупить наших солдат? Он сделал это не для своих! Это ловушка, и ты в нее угодил!

– У нас заключено перемирие, и другая сторона – тоже римляне, как и мы, – упрямо твердил Сципион Азиаген.

– Другую сторону возглавляет человек, которого ты должен бояться, словно он и его армия выросли из зубов дракона! Нельзя отдавать ему ни крохотного клочка этой дороги. Если уступишь хоть пядь, он закончит тем, что проглотит все мили, лежащие между этим местом и Римом.

– Ты преувеличиваешь, – не соглашался Сципион.

– Глупец! – вскричал Серторий, не сдержавшись.

Но на Сципиона это не подействовало. Он зевнул, почесал подбородок, посмотрел на свои ухоженные ногти. Затем поднял взгляд на возвышавшегося над ним Сертория и мило улыбнулся.

– Уйди! – сказал он.

– И уйду! Сейчас же! – огрызнулся Серторий. – Может, Гай Норбан вправит тебе мозги!

– Передай ему привет от меня, – бросил ему вслед Сципион и вновь обратился к своим ногтям.

Квинт Серторий галопом поскакал в Капую и там нашел человека, который был ему больше по вкусу, чем Сципион Азиаген. Один из самых преданных людей Мария, Норбан не был столь же фанатически предан Карбону. После смерти Цинны он объявил о своей лояльности Карбону, потому что ненавидел Суллу.

– Ты хочешь сказать, что наш слабовольный аристократ фактически заключил перемирие с Суллой? – спросил Норбан, взвизгнув при произнесении ненавистного имени.

– Именно. И он разрешает своим людям брататься с противником, – твердо сказал Серторий.

– Ну почему мне достался в напарники такой кретин, как Азиаген? – взмолился Норбан, но потом пожал плечами. – Что ж, вот до чего довели Рим, Квинт Серторий. Я пошлю ему гневное письмо, но он его проигнорирует. А тебе я советую не возвращаться к нему. Мне ненавистна сама мысль, что ты попадешь в плен к Сулле: он выищет возможность убить тебя. Найди способ насолить Сулле.

– Замечательная мысль, – вздохнул Серторий. – Я буду мутить воду в городах Кампании. Горожане все высказались за Суллу, но найдется немало мужчин, которые не одобряют этого. – Он презрительно хмыкнул. – Женщины, Гай Норбан! Женщины! Лишь заслышав имя Суллы, они прыгают от восторга. Это женщины, а не мужчины решили, какую сторону примут города Кампании.

– Значит, им следует взглянуть на него, – с гримасой фыркнул Норбан. – Думаю, в его внешности не осталось ничего человеческого.

– Хуже, чем я?

– Значительно хуже, как говорят.

Серторий нахмурился:

– Я что-то слышал об этом, но Сципион не взял меня на переговоры, поэтому я Суллу не видел, а Сципион ничего не говорил о его внешности. – Серторий неприятно засмеялся. – О, ручаюсь, это сильно огорчает нашего красавчика! Он был такой самовлюбленный! Как женщина!

Норбан усмехнулся:

– Женский пол ты не слишком-то уважаешь, да?

– Все они хороши лишь для одного занятия, но не в качестве жен! Мать – вот та единственная, кто достоин моего внимания. Такой и должна быть женщина. Не сует нос в мужские дела, не пытается верховодить в курятнике и не пользуется своей cunnus, как оружием. – Он поднял шлем, нахлобучил его на голову. – Я пойду, Гай. Счастливо тебе убедить Сципиона в его неправоте. Verpa!

Подумав, Серторий решил поехать из Капуи к побережью, где для начала агитации против Суллы как раз мог сгодиться приятный городок Синуесса, расположенный на границе с Кампанией. Дороги в Кампании были достаточно безопасны. Сулла не пытался перекрыть их – если не считать осады Неаполя. Несомненно, вскоре он обложит и Капую, чтобы не выпустить оттуда Норбана. Однако, когда Серторий был в Капуе, он не видел никаких признаков готовящейся осады. Даже если это так, Серторий чувствовал, что лучше избегать больших дорог. Ему нравилось странствовать. Это расширяло границы реальности и немного напоминало дни, когда он выдавал себя за воина-кельтибера, чтобы шпионить среди германцев. Ах, вот это была жизнь! Никаких тебе слабовольных господинчиков из числа римской аристократии, которых требуется ублажать! Ты постоянно в движении. И женщины знают свое место. У него даже имелись германская жена и сын от нее, и ни разу он не почувствовал, что она или мальчик ему мешают. Они жили сейчас в Ближней Испании, в горной крепости Оска, а мальчик теперь – как быстро летит время! – стал взрослым мужчиной. Не то чтобы Квинт Серторий скучал по ним или хотел увидеть своего единственного ребенка. Нет, он тосковал по той жизни, по свободе, когда мужчина – это прежде всего воин. Да, то были дни…

Он привык путешествовать один, даже без раба. Как и его родственник, старина Гай Марий, Квинт Серторий верил, что солдат должен уметь сам о себе позаботиться. Конечно, его тяжелый вещевой мешок остался в лагере Сципиона Азиагена, но он не вернется за ним… или все же стоит вернуться? Если подумать, там лежит несколько вещей, которых ему будет недоставать. Меч, к которому он привык, кольчуга, которую приобрел в Дальней Галлии, легкая и сделанная столь искусно, что ни одному италийскому мастеру такая работа не под силу. Его зимние сапоги из Лигурии. Да, он вернется. До падения Сципиона есть еще несколько дней.

Итак, он повернул коня и направился на северо-восток, намереваясь обойти лагерь Суллы с дальней стороны. И на некотором расстоянии от лагеря увидел небольшую группу людей, бредущих по изрытой колеями дороге. Четверо мужчин и три женщины. Ох уж эти женщины! Он почти повернул назад, но вдруг решил поехать быстрее и нагнать их. В конце концов, они направлялись к морю, а его путь вел к горам.

Подъехав ближе, он нахмурился. Определенно идущий впереди мужчина был ему знаком. Настоящий гигант, соломенные волосы, массивные мускулы, как у германцев… Бургунд! О боги, это был он, Бургунд! А позади него – Луций Декумий и его два сына!

Бургунд узнал Сертория. Мужчины пришпорили коней и помчались навстречу ему. Маленький Луций Декумий подгонял свое животное, чтобы не отстать. Вероятно, Луций Декумий не хотел упустить ни слова в предстоявшем разговоре.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Серторий, после того как закончились рукопожатия и хлопанье по спине.

– Мы заблудились, вот что, – сказал Луций Декумий, зло глядя на Бургунда. – Эта куча германского дерьма поклялась, что знает дорогу! Но что с того? Ничего он не знает!

Бургунд годами выслушивал нескончаемый поток брани и оскорблений из уст Луция Декумия. Это сделало гиганта невосприимчивым к ругательствам, поэтому он, как всегда, терпеливо пропустил их мимо ушей и просто глядел на малорослого римлянина, как бык глядит на комара.

– Мы пытаемся найти земли Квинта Педия, – сказал Бургунд в своей манере медленно тянуть слова на латыни и улыбнулся Серторию. На свете было не много людей, кому он симпатизировал. – Госпожа Аврелия собирается привезти свою дочь в Рим.

И тут показалась она. Она медленно ехала на крепком муле. Спина прямая, прическа безукоризненна, ни пятнышка грязи на желтовато-коричневом дорожном платье. С нею была ее огромная служанка Кардикса и еще одна, которую Серторий не знал.

– Квинт Серторий! – воскликнула Аврелия, присоединяясь к ним и незаметно беря инициативу в свои руки.

Вот это женщина! Серторий говорил Норбану, что ценит лишь одну родственницу – свою мать, но он совсем забыл об Аврелии. Как ей удается сочетать красоту с благоразумием, он не знал. И все же она оставалась единственной женщиной во всем мире, которая была и умной, и красивой. В дополнение к этому она была благородной, как мужчина, она не лгала, не ныла, не жаловалась, она много работала, она занималась своим делом. Они были почти ровесники – сорок лет – и знали друг друга с тех самых пор, как Аврелия вышла замуж за Гая Юлия Цезаря, двадцать лет назад.

– Ты видела мою мать? – спросил Серторий, когда они отъехали чуть в сторону от остальной группы.

– Не видела с прошлогодних ludi Romani. Так что вы уже встречались после этого. Но на следующие игры она опять приедет к нам. Это уже вошло в привычку.

– Ужасная старуха, не сидится ей в моем доме, – пожаловался он.

– Она одинока, Квинт Серторий, а твой дом – такое одинокое место. У нас она в центре событий, и ей это нравится. Я не говорю, что ей захочется остаться после того, как закончатся игры, но раз в год такая смена обстановки полезна.

С удовольствием поговорив о матери, которую он очень любил, Серторий снова вспомнил об их затруднительном положении.

– Вы действительно заблудились? – спросил он.

Аврелия со вздохом кивнула:

– Боюсь, что да. Стоит только сыну прослышать об этом! Он мне этого не забудет. Но он не мог покинуть Рим, ведь он фламин Юпитера, поэтому я вынуждена довериться Бургунду, – печально объяснила она. – Кардикса утверждает, что он в состоянии заблудиться между Форумом и Субурой, но я, признаюсь, считала, что она на него наговаривает. Теперь вижу, что она нисколько не преувеличивала.

– От Луция Декумия и его сыновей тоже нет проку?

– За пределами города – никакого. Однако, – добавила она, – я не могла бы найти более заботливого и надежного эскорта, а теперь, когда мы встретили тебя, уверена, мы скоро прибудем к Квинту Педию.

– Не так уж и скоро, но определенно я могу указать вам верную дорогу. – Серторий внимательно оглядел ее одним глазом. – Приехала, чтобы забрать своего птенчика домой, Аврелия?

Она покраснела:

– Не совсем так. Квинт Педий написал мне и попросил приехать. Очевидно, и Сципион, и Сулла стоят лагерем на границах его земель, и он чувствует, что Лия будет в большей безопасности в другом месте. Но она отказывается уезжать!

– Типичная представительница рода Цезарей, – улыбаясь, сказал Серторий. – Такая же упрямая.

– Как ты прав! Действительно, нужно было ехать ее брату. Когда он приказывает им сделать то или это, обе его сестры бросаются выполнять! Но Квинт Педий, кажется, считает, что меня будет на сей раз достаточно. Моя задача – не забрать моего цыпленка домой, а уговорить моего цыпленка поехать домой.

– Тебе это удастся. Цезари умеют быть упрямыми, но умение повелевать твой сын унаследовал не от них. Это – от тебя, Аврелия, – сказал Серторий и вдруг оживился. – Ты простишь меня, если я скажу, что тороплюсь? Я проеду с вами немного, но проводить вас до порога дома Квинта Педия, к сожалению, не смогу. За этим вам стоит обратиться к Сулле. Его лагерь как раз между тем местом, где мы сейчас находимся, и домом Квинта Педия.

– А ты едешь к Сципиону, – заметила она, кивнув.

– Я не собирался возвращаться туда, – честно признался он, – но понял, что в лагере остались мои вещи, с которыми мне не хотелось бы расставаться.

Большие фиалковые глаза Аврелии спокойно смотрели на него.

– О, я понимаю! Сципион не выдержал испытания.

– А ты думаешь, он мог бы?

– Никогда.

Они помолчали. Теперь они двигались вместе в обратном направлении. Остальные молча следовали за ними.

– Что ты будешь делать, Квинт Серторий?

– Доставлять Сулле как можно больше неприятностей. Думаю, начну с Синуессы. Но только после того, как заберу пожитки из лагеря Сципиона. – Он прокашлялся. – Я могу проводить тебя до Суллы. Он не посмеет задержать меня, если я приеду лишь с целью показать тебе дорогу.

– Не нужно, просто доведи нас до такого места, откуда мы сможем найти его лагерь, не заблудившись. – Аврелия вздохнула. – Как хорошо будет снова увидеть Луция Корнелия! Прошло четыре года с тех пор, когда он последний раз был в Риме. Он всегда навещал меня по прибытии и перед отъездом. Это стало своего рода традицией. А теперь мне придется нарушить эту традицию. И все из-за упрямства дочери. Но это не важно. Важно то, что мы с Луцием Корнелием снова увидимся. Я ужасно скучала по его визитам.

Серторий открыл было рот, чтобы предупредить ее, но передумал. То, что он слышал о состоянии Суллы, могло оказаться просто слухами, а то, что он знал об Аврелии, – факт: она, несомненно, предпочтет убедиться во всем сама.

Итак, когда на горизонте показались земляные валы лагеря Суллы, Квинт Серторий с грустью попрощался со своей свояченицей, пришпорил коня – и уехал.

Новая дорога, которая вела через поля к крепостным валам, уже была утрамбована подковами, сапогами, многочисленными повозками с фуражом и провиантом. Теперь заблудиться было невозможно.

– Мы, наверное, уже проходили мимо него, – буркнул Луций Декумий. – Эти укрепления загородила твоя задница, Бургунд!

– Ну, ну, – спокойно молвила Аврелия. – Перестаньте же ссориться!

На этом разговор и закончился. Через час маленькая кавалькада остановилась перед воротами. Луций Декумий выразил желание увидеть военачальника, и они вошли в мир, очень странный и новый для Аврелии, которой никогда раньше не случалось приближаться к военному лагерю. Она вызвала всеобщий интерес. Многие провожали взглядами эту женщину, пока они ехали по широкой улице, прямой, как древко копья, ведущей к другим, маленьким воротам, видневшимся вдалеке. Аврелия была поражена, осознав, что расстояние между двумя воротами составляет не менее трех миль.

На полпути они увидели явно искусственно насыпанное возвышение, на котором стоял большой каменный дом. Огромный красный стяг полководца возвышался над домом, возвещая, что тот сейчас находится внутри. Рыжеволосый дежурный офицер, сидевший за столом под навесом, неуклюже поднялся, увидев, что посетитель – женщина. Луций Декумий, его сыновья, Бургунд, Кардикса и вторая служанка остались возле коней, а Аврелия спокойно направилась к дежурному офицеру, рядом с которым стояли часовые.

Поскольку она была полностью закутана в огромную желтовато-коричневую накидку из тонкой шерсти, молодой Марк Валерий Мессала Руф, дежурный офицер, мог видеть лишь ее лицо. Но и этого было вполне достаточно. У него перехватило дыхание. Стоявшая перед ним женщина приходилась ровесницей его матери – но то была самая прекрасная женщина в мире! Троянская Елена тоже не была молодой. Годы не отняли у Аврелии чар. До сих пор стоило ей выйти из своей квартиры, как все головы поворачивались в ее сторону.

– Я бы хотела увидеть Луция Корнелия Суллу.

Мессала Руф не спросил ее имени, он даже не подумал предупредить Суллу о посетителе. Он просто поклонился и жестом показал на открытую дверь. Аврелия вошла, с улыбкой поблагодарив офицера. Хотя ставни были широко раскрыты, чтобы впустить воздух в помещение, в комнате оставалось темно, особенно в дальнем углу, где, склонившись над столом, сидел человек и с занятым видом что-то писал при свете большой лампы.

Раздавшийся в полумраке голос не мог принадлежать никому другому:

– Луций Корнелий?

Что-то случилось. Склоненные плечи напряглись и поднялись, словно желая защититься от страшного удара, а стилос и дощечки отлетели к краю стола. Он повернулся к ней спиной и замер.

Она сделала несколько шагов вперед:

– Луций Корнелий?

Молчание. Но глаза ее уже стали привыкать к мраку. Она разглядела шапку волос, явно не принадлежавших Луцию Корнелию Сулле. Маленькие ярко-рыжие завитушки, довольно смешные.

Он конвульсивно содрогнулся и повернулся к ней. Она сразу поняла, что это был Луций Корнелий Сулла, но только потому, что незнакомый человек смотрел на нее его глазами. Ошибиться она не могла.

«Боги, как же посмела я так поступить с ним? Но я не знала! Если бы я знала, никакие силы не затащили бы меня сюда. Какое у меня сейчас лицо? Что он видит на моем лице?»

– О Луций Корнелий, как я рада тебя видеть! – воскликнула Аврелия вполне естественным тоном.

Она быстро подошла к столу и поцеловала обе щеки, покрытые шрамами. Потом села рядом с ним на складной стул, сжала коленями свои ладони, заглянула ему в глаза и стала ждать.

– Я не предполагал когда-нибудь снова увидеть тебя, Аврелия, – сказал Сулла, не отводя от нее взгляда. – Ты не могла подождать, пока я приду в Рим? Ты нарушила наш обычный ритуал. Не ожидал этого.

– Кажется, путь до Рима непрост для тебя. Тебя сдерживает армия. А возможно, я почувствовала, что впервые ты не придешь навестить меня. Но нет, дорогой Луций Корнелий, я здесь не поэтому. Я здесь потому, что заблудилась.

– Заблудилась?

– Да. Я ищу Квинта Педия. Моя глупая дочь не хочет ехать в Рим, а Квинт Педий – ее второй муж, которого ты не знаешь, – не желает, чтобы она находилась между двумя укрепленными лагерями.

«Получилось очень непринужденно и убедительно, – подумала она. – Он должен поверить».

Но это же был Сулла! Поэтому он сказал:

– А ты шокирована, да?

Она не пыталась уйти от ответа:

– В некотором смысле – да. В основном волосы. Я так думаю, что свои ты потерял.

– Вместе с зубами. – Он показал десны, оскалившись, как обезьяна.

– Ну что ж, все мы их теряем, если живем достаточно долго.

– Сейчас ты не захотела бы, чтобы я тебя поцеловал так, как поцеловал несколько лет назад, да?

Аврелия склонила голову набок и улыбнулась:

– Я и тогда не хотела, чтобы ты меня целовал, хотя мне это и понравилось. Слишком сильное ощущение для меня, столь ценящей покой. Как же ты меня возненавидел!

– А чего ты ждала? Ты отвергла меня. А я не люблю, когда женщины меня отвергают.

– Я помню об этом!

– Я помню тот виноград.

– Я тоже.

Сулла глубоко вздохнул, крепко зажмурился:

– Если бы я мог плакать!

– Я рада, что ты не можешь, дорогой друг, – мягко проговорила она.

– Тогда ты плакала обо мне.

– Да. Но сейчас не буду. Это было бы трауром по исчезнувшему отражению, уплывшему по течению реки. А ты – здесь. И я рада этому.

Наконец он встал, старый, усталый человек:

– Вина?

– Да, пожалуйста.

Он налил вино, как заметила Аврелия, из двух разных бутылок.

– Тебе не понравится та моча, которую мне приходится теперь пить. Такую же сухую и кислую, как я сам.

– Я и сама совершенно сухая и кислая, но не буду настаивать на том, чтобы попробовать твое пойло, если ты не рекомендуешь. – Она взяла протянутую ей простую чашу и с благодарностью отпила. – Благодарю, вкусное. Мы провели целый день в поисках Квинта Педия.

– О чем думает твой муж, заставляя тебя выполнять его работу? Он опять в отъезде? – осведомился Сулла, опустившись на стул с заметным облегчением.

Блестящие глаза Аврелии вдруг стали стеклянными.

– Я уже два года как вдова, Луций Корнелий.

Он удивился:

– Гай Юлий мертв? Он же был совершенно здоров. И к тому же молод! Убит в сражении?

– Нет. Он просто умер – внезапно.

– А я вот на тысячу лет старше Гая Юлия, но все еще цепляюсь за жизнь, – с горечью произнес Сулла.

– Ты – октябрьский конь, а он – простой солдат. Он был мне хорошим мужем. Я никогда не считала его человеком, которому следует цепляться за жизнь, – сказала Аврелия.

– Наверное, он и не цеплялся. Под моей властью в Риме ему было бы несладко. Я думаю, он последовал бы за Карбоном.

– Он был сторонником Цинны из-за Гая Мария. Но Карбон? Не знаю. – Аврелия заговорила о другом. Она уже привыкла к его новому облику, сменившему прекрасный лик Аполлона. – Твоя жена здорова, Луций Корнелий?

– Была здорова, когда я последний раз слышал о ней. Она все еще в Афинах. В прошлом году родила мне двойняшек, мальчика и девочку. – Сулла хихикнул. – Она боится, что они вырастут похожими на их дядю Свина.

– О бедняжки! Хорошо иметь детей. Ты когда-нибудь вспоминаешь о других своих двойняшках – о тех мальчиках, которых тебе родила твоя германская жена? Теперь они совсем взрослые.

– Молодые херуски! Добывают скальпы и заживо сжигают римлян в плетеных клетках.

Все будет хорошо. Он успокоился. Казалось, его уже не мучило ее присутствие. Аврелия придумывала для Луция Корнелия Суллы множество судеб, но в фантазиях она никогда не допускала, что он утратит свою особую, неповторимую привлекательность. И все же это тот самый Сулла. «Его жена, – подумала Аврелия, – наверное, была без ума от него, когда он походил на Аполлона».

Они поговорили еще какое-то время о минувшем, обмениваясь новостями о том о сем. Ему, как она заметила, нравилось говорить о своем выдвиженце Лукулле, а ей, по его наблюдениям, нравилось говорить о своем единственном сыне, которого теперь называли Цезарем.

– Насколько я помню, молодой Цезарь был весьма эрудированным юношей. Должность фламина Юпитера должна подходить ему, – сказал Сулла.

Аврелия колебалась. Казалось, она хотела что-то сказать, но произнесла явно совсем другое:

– Ему пришлось очень постараться, чтобы стать хорошим жрецом, Луций Корнелий.

Нахмурясь, Сулла посмотрел в окно:

– Вижу, солнце склоняется к западу. Вот почему здесь темно. Тебе время отправляться. Тебя проводят мои новобранцы. Квинт Педий живет недалеко от лагеря. Ты можешь сказать своей дочери, что если она останется, то она – дура. Мои солдаты – не звери, но если она истинная Юлия, то будет для них искушением, а воинам нельзя запретить пить вино, когда они безвылазно торчат в лагере в Кампании. Немедленно увози ее в Рим. Послезавтра я дам тебе сопровождающих до Ферентина. Это позволит вам избежать когтей обеих армий, запертых здесь.

Она поднялась:

– Со мной Бургунд и Луций Декумий с сыновьями. Но если ты можешь выделить людей, то благодарю тебя за эскорт. Разве между тобой и Сципионом не будет сражения?

О, как печально никогда больше не видеть чудесной улыбки Суллы! Лучшее, что он мог теперь сделать, – это промычать, что позволяло сохранить неподвижными струпы и шрамы на лице.

– С этим идиотом? Нет, не думаю, что сражение будет, – ответил Сулла, стоя уже на пороге и слегка подталкивая ее. – А теперь ступай, Аврелия. И не жди меня в Риме. Я не приду.

Она ушла, чтобы присоединиться к ожидавшей ее свите, а Сулла принялся инструктировать Мессалу Руфа. Вскоре Аврелия и ее провожатые уже ехали по главной улице, направляясь к воротам огромного лагеря Суллы.

Один взгляд на лицо Аврелии отбивал у ее спутников охоту заговорить с ней. Поэтому все молчали. Аврелия погрузилась в свои мысли:

«Он всегда нравился мне, пусть даже стал нашим врагом. Пусть даже его нельзя назвать хорошим человеком. Мой муж был глубоко порядочен, и я любила его и была верна ему и душой, и телом. И все же – теперь я это знаю, хотя до сих пор не сознавала – какая-то крохотная частица меня всегда принадлежала Луцию Корнелию Сулле. Та частица, которой мой муж не желал, с которой он не знал, что делать. Мы поцеловались с Луцием Корнелием лишь раз. Но это было и блаженство, и ад. Неистовая страсть и засасывающая трясина. Я не сдалась. Но, боги, как я хотела этого! В некотором смысле я одержала победу. Но не проиграла ли я войну?

Всякий раз, когда он вторгался в мой уютный мирок, с ним врывался ураган. Он был Аполлоном, но он был и Эолом. Он управлял вихрями моей души, так что сокрытая во мне лира начинала играть такую мелодию, которой мой муж никогда, никогда не слышал… О, это хуже, чем оплакивать умершего и тосковать в вечной разлуке! Сегодня я смотрела на крах моей мечты, нашей общей мечты, и он знает это, бедный Луций Корнелий. Но какая выдержка! Более слабый человек покончил бы с собой. Его боль, его боль! Почему я это чувствую? Я – деловая, практичная, прозаичная женщина. Жизнь моя налажена, я ею довольна. Но теперь я понимаю, какая именно часть меня всегда принадлежала ему. Она похожа на птицу, которая могла взметнуться вверх и парить, выводя трели, – и гори огнем под тобой земля, которая ничего не значит! Нет, я не жалею, что крепко стояла на земле, что никогда не взмывала ввысь. Уж такая я есть. У нас с ним никогда не было бы ни минуты покоя. О, у меня сердце обливается кровью при мысли о нем! И слезы мои – о нем!»

Поскольку Аврелия ехала впереди своей маленькой свиты, но позади сопровождающих их офицеров, никто не мог видеть ее слез, как не видели они Луция Корнелия Суллы, крушения ее мечты.

Гневное письмо Гая Норбана, посланное Сципиону Азиагену, не помогло избежать поражения, которое тот навлек на себя сам. Сципион Азиаген страшно удивился, когда, решив наконец дать сражение, обнаружил, что войско не хочет выступать на его стороне. Вместо этого все восемь легионов перешли к Сулле.

И даже когда Сулла лишил его консульских полномочий и отправил собирать пожитки в сопровождении отряда конников, Сципион Азиаген так и не понял, что Рим находится в трудном положении. Совершенно спокойно и в хорошем настроении он отправился в Этрурию и начал вербовать себе другую армию среди многочисленных клиентов Гая Мария. Гай Марий мог быть мертв, но память о нем будет жить вечно. В то время как Сципион Азиаген – всего лишь преходящее настоящее.

– Он даже не понимает, что прервал торжественно заключенное перемирие, – сказал Сулла с удивлением. – Я знал, что все Сципионы недоумки, но этот! Он недостоин имени Корнелия Сципиона. Если я возьму Рим, я казню его.

– Тебе следовало убить его, когда он был у тебя в руках, – раздраженно сказал Свиненок. – Он еще доставит нам неприятностей.

– Нет, он – припарка, которую я прикладываю к нарыву Этрурии, – сказал Сулла. – Удаляй яд, Пий, пока имеешь дело с одним гнойником. Не жди, когда назреет карбункул.

Это, конечно, было еще одним проявлением мудрости.

– Прекрасная метафора, – усмехнулся Метелл Пий.

Хотя стоял квинтилий и до конца лета было еще далеко, в тот год Сулла нисколько не продвинулся к Риму. С отъездом Сципиона оба лагеря объединились, и седовласые центурионы Суллы принялись работать с молодыми и неопытными солдатами Карбонова Рима. Страх перед ветеранами Суллы действовал на них сильнее, чем дружеское братание. Всего несколько дней показали им, каким должен быть истинный римский солдат – несгибаемым, закаленным, знатоком военного дела. Ни один рекрут, встретившись с таким на поле сражения, не устоит, лучше и не пытаться. Это еще раз убедило перебежчиков в правильности их поступка.

Отступничество Синуессы под влиянием Квинта Сертория оказалось не больнее булавочного укола. Сулла обложил город, но не для того, чтобы взять его измором или атаковать неприступные крепостные валы, а лишь для того, чтобы использовать осаду в качестве учебного упражнения для армии новобранцев Сципиона. В том году Сулла не был заинтересован в кровопролитии. Наибольшая польза от осады Синуессы заключалась в том, что там оказался заперт умный, талантливый и энергичный Квинт Серторий. Находясь в осадном кольце, он был бесполезен для Карбона, который в любом другом случае мог бы использовать его гораздо эффективнее.

С Сардинии сообщили, что Филипп и его испанские когорты легко захватили власть. Следовательно, Филипп сможет послать Сулле весь собранный там урожай. И корабли с зерном своевременно прибыли в Путеолы, где и разгрузились, не встретив на своем пути ни военных галер, ни пиратов.

Настала ранняя и довольно суровая зима. Чтобы разделить свою армию, увеличившуюся более чем в два раза, Сулла отправил несколько когорт осадить Капую, Синуессу и Неаполь, принудив таким образом прочие регионы Кампании кормить его солдат. Веррес и Цетег оказались неплохими снабженцами, они даже посоветовали хранить рыбу, пойманную в Адриатике, в ямах, набитых снегом. Любители даров моря из войска Суллы, которым никогда не удавалось вдоволь поесть свежей рыбы, наслаждались этим неожиданным угощением, а армейские хирурги то и дело вынимали у солдат застрявшие в горле рыбьи кости.

Все это не имело для Суллы никакого значения. Он расковырял несколько струпов на своем заживающем лице и тем самым вызвал приступ зуда. Все, кто общался с ним, просили, чтобы он дал возможность струпам отвалиться самим, но беспокойная натура Суллы не могла смириться с необходимостью ждать. Когда струпы начинали свисать, он их отковыривал.

Вспышка болезни была очень сильной (может быть, из-за холода, предположил Варрон, ухаживавший за Суллой, поскольку в нем проснулся научный интерес) и длилась без перерыва три полных месяца. Три месяца – пьяный, полубезумный Сулла, который стонет, чешется, кричит и пьет. Один раз Варрон даже привязал его руки к бокам, чтобы он не мог дотянуться до лица. И хотя Сулла очень хотел подчиниться этому вынужденному ограничению – как Улисс, привязанный к мачте, когда пели сирены, – он все-таки умолял освободить его. И конечно, в конце концов ему удалось освободиться. Чтобы снова чесаться.

Перед Новым годом, отчаявшись, Варрон пошел к Метеллу Пию и Помпею – предупредить, что Сулла вряд ли поправится к весне.

– Ему письмо из Тарса, – сказал Метелл Пий, которому было поручено составить компанию Помпею этой зимой: Красс находился среди марсов, а Аппий Клавдий и Мамерк где-то что-то осаждали.

Варрон насторожился:

– Из Тарса?

– Да. От этнарха Морсима.

– С кувшином?

– Нет, только письмо. Он сможет прочитать его?

– Конечно нет.

– Тогда лучше ты сам прочти его, Варрон, – сказал Помпей.

– Ты что, Помпей? – возмутился Метелл Пий.

– Ну же, Свиненок, не будь ханжой! – устало возразил Помпей. – Мы знаем, что он надеется на какую-то волшебную мазь, и мы знаем, что он поручил Морсиму найти ее. Теперь пришло какое-то известие, но он не в состоянии разбирать буквы. Разве будет дурно – ради него же – посмотреть, что хочет сообщить Морсим?

Итак, Варрону разрешили узнать, о чем пишет Морсим.

Вот рецепт – и это все, что я могу для тебя сделать, дорогой Луций Корнелий, друг мой и господин. Мазь должна быть свежей, ее следует приготовлять часто, а путь от Пирама до Рима длинный. Поэтому тебе придется самому найти ингредиенты и изготовить снадобье. К счастью, ингредиенты не экзотические, отыскать их легко, но вот способ приготовления трудоемкий.

Итак, излечивает овца. Надо взять свежее руно и поручить кому-нибудь скоблить шерсть инструментом, достаточно острым, чтобы давить волокна, но недостаточно острым, чтобы их порезать. Ты увидишь, что на острие твоего инструмента скапливается вещество, маслянистое и имеющее консистенцию сычужной закваски. Скреби шерсть до тех пор, пока этого вещества не наберется достаточно много. Как мне сказали, овечьей шерсти потребуется немало. Затем залей это вещество теплой водой – теплой, а не горячей! – но не слишком прохладной. Сунь в воду палец – она должна быть такой, чтобы казалось горячо, но терпимо. Некоторое количество вещества растворится в воде, образовав слой, который всплывет на поверхность. Этот слой и есть то средство, которое тебе потребно. Необходим целый кубок его.

Затем возьми руно, удостоверься, что на коже остался жир (используй только что освежеванное животное), и прокипяти его. Полученный жир протопи дважды. Натопи целый кубок.

К жиру овцы добавь специальное нутряное сало, ибо овечье сало очень плотное, не тает даже в теплой комнате. Мой источник информации – самая вонючая и мерзкая старуха, не говоря уже о том, что и самая жадная из всех! – сказала, что это нутряное сало следует взять с почек овцы и размять. Затем распустить в теплой воде. Снять слой с поверхности воды в количестве двух третей кубка. К этому добавить треть кубка желчи, взятой из желчного пузыря только что зарезанной овцы.

После этого не торопясь, тщательно смешай все ингредиенты. Мазь довольно плотная, но не такая твердая, как сам жир. Смазывай лицо не меньше четырех раз в день. Предупреждаю, дорогой Луций Корнелий, что воняет это ужасно. Но старуха настаивает, что ни в коем случае нельзя добавлять в мазь ни духов, ни специй, ни пахучих смол.

Пожалуйста, сообщи мне, если мазь подействует! Гнусная старуха клянется, что это она приготовила ту мазь, которая тебе помогла в первый раз, хотя я несколько сомневаюсь.

Vale. Морсим.

Варрон немедленно призвал небольшую армию рабов и отправил их искать отару овец. После этого в маленьком домике по соседству с жилищем командующего Варрон нетерпеливо бегал от котлов к трудившимся рабам, осматривая каждую тушу, каждую почку, настаивая на том, чтобы лично проверять температуру воды, скрупулезно измерял количество ингредиентов и своей суетливостью, кудахтаньем и понуканиями довел слуг до озлобления. За час до того, как предприятие по изготовлению мази начало работать, он уже волновался по поводу точного размера кубка. Но вдруг все понял и потом смеялся до слез. Если все его кубки одного размера, то какое это имеет значение?

Зарезали сотню овец (желчь и жир были получены от двух животных, а остальные девяносто восемь были заколоты из-за маленького кусочка сала с поверхности почек и вещества, которое предстояло наскрести с шерсти). В конце концов Варрон получил достаточно большой порфировый кувшин мази. А что касается уставших рабов, они получили сотню почти нетронутых туш очень вкусной баранины и поняли, что стоило потрудиться, чтобы иметь возможность набить живот жареным мясом.

Час был поздний, и Сулла, как прошептал его слуга, спал на ложе в столовой.

– Пьяный, – кивнул Варрон.

– Да, Марк Теренций.

– Ну что ж, думаю, это даже хорошо.

Он на цыпочках вошел в комнату и на миг остановился, глядя на бедное измученное существо, в которое превратился прекрасный Сулла. Парик упал с головы и лежал, демонстрируя марлевую подкладку. Много тысяч волосинок пошло на его изготовление. Каждую следовало закрепить на подкладке. Подумать только, на это требуется куда больше времени, чем на приготовление мази! Варрон вздохнул и покачал головой. Потом очень осторожно приложил свои смазанные мазью пальцы к кровавому месиву на лице Суллы.

Тот вдруг открыл глаза, в затуманенном вином взгляде застыли боль и ужас. Рот открыт, губы растянуты, десны обнажены. Но он не издал ни звука.

– Это мазь, Луций Корнелий, – прошептал Варрон. – Я приготовил ее по тому рецепту. Ты выдержишь, если я попытаюсь нанести ее тебе на лицо?

Слезы скопились в глазницах, потому что Сулла лежал на спине. Прежде чем они вытекли из уголков глаз на кожу лица, Варрон промокнул их кусочком очень мягкой ткани. Но слезы не убывали. А Варрон все промокал их.

– Ты не должен плакать, Луций Корнелий. Мазь необходимо накладывать на сухую кожу. А теперь лежи спокойно и закрой глаза.

Сулла лежал спокойно, глаза его были закрыты. После нескольких непроизвольных рывков при прикосновениях к его лицу он уже не протестовал, и постепенно напряжение спало.

Варрон закончил процедуру, взял пятисвечовую лампу и высоко поднял ее, чтобы посмотреть на результат своего труда. Прозрачная жидкость горошинами выступила там, где кожа потрескалась, но слой мази, казалось, остановил кровотечение.

– Ты должен постараться не расчесывать. Чешется? – спросил Варрон.

– Да, чешется, – ответил Сулла, не открывая глаз. – Но бывало и хуже. Привяжи мне руки.

Варрон выполнил просьбу.

– Я вернусь к рассвету и повторю процедуру. Кто знает, Луций Корнелий? Может быть, к рассвету зуд пройдет.

И он тихо вышел из комнаты.

К рассвету зуд не прошел, но от беспристрастного взгляда Варрона не укрылось, что кожа Суллы выглядела – как бы это выразиться? – спокойнее. Варрон снова наложил мазь. Сулла попросил не развязывать ему руки. Но в полночь, после троекратного наложения мази, он объявил, что, как ему кажется, он сможет сдержаться, если Варрон освободит его. А через четыре дня он сказал Варрону, что зуд прошел.

– Мазь подействовала! – сообщил Варрон Помпею и Свиненку, испытывая удовлетворение врача, хотя врачом он вовсе не был и быть не хотел.

– Он сможет весной командовать армией? – осведомился Помпей.

– Если мазь окажется действенной, сможет еще до наступления весны, – ответил Варрон и поспешил наружу с кувшином мази, чтобы зарыть его в снег. В холоде она дольше не испортится, хотя руки Варрона уже воняли тухлятиной. – Воистину он felix, счастливчик! – вслух подумал Варрон.

Когда ранняя и морозная зима покрыла Рим снегом, многие из его жителей увидели в этом плохой знак. Ни Норбан, ни Сципион Азиаген не возвратились после своих поражений. Не приходило никаких хороших вестей об их последующих действиях. Норбан застрял в осажденной Капуе, а Сципион бродил по Этрурии, вербуя солдат.

К концу года сенат задумал провести дебаты о том, что ждет впереди и сенат, и Рим. Число сторонников Суллы снизилось на треть. Часть ушла к Сулле в Грецию раньше, а часть соединилась с Суллой, когда он вернулся в Италию. Ибо, несмотря на протесты группы сенаторов, заявлявших о своем нейтралитете, все в Риме, от высших до низших, очень хорошо знали, что подведена роковая черта. Вся Италия и Италийская Галлия не были достаточно просторными для мирного сосуществования Суллы и Карбона. У них были прямо противоположные цели, разные взгляды на систему правления, разные идеи относительно того, по какому пути должен идти Рим. Сулла ратовал за mos maiorum, вековые обычаи и традиции, за которыми стояли аристократы-землевладельцы – главные действующие лица и на войне, и во время мира. Карбон же настаивал на превосходстве коммерсантов – сословии всадников и казначейских трибунов. Поскольку ни одна группа не соглашалась на равные права, то кто-то должен был победить, развязав еще одну гражданскую войну.

Узаконив статус римского города за Капуей, плебейский трибун Марк Юний Брут вызвал из Аримина Карбона. Именно возвращение Карбона из Италийской Галлии и навело сенат на мысль собраться и обсудить положение.

Карбон и Брут встретились в доме Брута на Палатине, хорошо знакомом Гнею Папирию Карбону. Уже много лет Карбон и Брут оставались друзьями. Кроме того, крайне неосмотрительно было бы сходиться для серьезного разговора в доме самого Карбона, где (судя по слухам) даже мальчик, приставленный к ночным горшкам, брал плату у любого, кого интересовали планы Карбона.

То, что в доме Брута не водилось продажных слуг, являлось исключительно заслугой жены Брута, Сервилии, которая управляла хозяйством строже, чем Сципион Азиаген своей армией. Она не прощала проступков. Казалось, глаз у нее как у стоокого великана Аргуса и ушей как у целой колонии летучих мышей. Слуги, который мог бы перехитрить ее, просто не существовало. А слуга, который не испытывал перед ней страха, покидал ее дом уже через несколько дней.

Поэтому-то Брут и Карбон могли приступить к конфиденциальной беседе, полагая себя в полной безопасности. Если не считать, конечно, саму Сервилию. Ничто из того, что происходило и говорилось в ее доме, не могло укрыться от ее чуткого слуха. И этот очень личный разговор не стал исключением, уж она-то об этом позаботилась. Мужчины сидели в кабинете Брута, за закрытой дверью, а Сервилия устроилась у колоннады под открытым окном. Было холодно, но Сервилия согласна была мириться с неудобствами ради того, что может прозвучать в той уютной комнате.

Разговор начался с обычных вежливых фраз.

– Как мой отец? – спросил Брут.

– У него все хорошо. Посылает тебе привет.

– Удивляюсь, как ты можешь его терпеть! – взорвался вдруг Брут и замолчал, видимо сам шокированный тем, что только что сказал. – Извини. Я не хотел сердиться. Я действительно не сержусь.

– Ты просто удивлен, что я в состоянии его выносить?

– Да.

– Он твой отец, – спокойно ответил Карбон, – и он старый человек. Я понимаю, почему ты видишь в нем источник неприятностей. Однако я его таковым не считаю. После того как Веррес сбежал с тем, что оставалось от моей наместнической казны, мне пришлось подыскать себе другого квестора. Твой отец и я были друзьями с тех самых пор, как он с Марием вернулся из ссылки.

Карбон помолчал – очевидно, похлопал Брута по руке, подумала Сервилия. Она знала, как Карбон обращался с ее мужем.

Затем Карбон продолжал:

– Когда ты женился, он купил тебе этот дом, чтобы самому не путаться у вас под ногами. Но чего он не предвидел, так это одиночества – как он будет жить один после стольких лет, проведенных бок о бок с тобой. Два неразлучных холостяка! Могу представить, как он надоедал тебе и твоей жене. Так что, когда я написал и попросил его быть моим проквестором, он с готовностью согласился. Не понимаю, почему ты должен чувствовать себя виноватым, Брут. Ему нравится эта должность.

– Спасибо, – вздохнул Брут.

– А теперь – к делу. Что такого случилось? Почему я должен был явиться сюда?

– Выборы. С дезертирством всеобщего друга Филиппа моральный дух в Риме упал. Никто не поведет их за собой, ни у кого не хватит смелости стать предводителем. Вот почему я подумал, что ты должен возвратиться в Рим, по крайней мере до конца выборов. Я не нахожу никого, кто годился бы сейчас на должность консула. Никто не хочет занимать важных постов, – нервно заключил Брут; он вообще был беспокойным человеком.

– А как же Серторий?

– Ты ведь знаешь, он наш сторонник. Я написал ему в Синуессу и просил выставить свою кандидатуру на консульских выборах, но он отказался. По двум причинам, хотя я знал лишь об одной: он все еще претор и должен ждать положенные два года, прежде чем баллотироваться в консулы. Я надеялся уговорить его. И сумел бы, будь то единственная причина. Но вторая причина достаточно веская.

– И какова же она?

– Он сказал, что с Римом покончено, что он отказывается быть консулом в городе, полном трусов и оппортунистов.

– Изящно сформулировано.

– Он заявил, что станет наместником Ближней Испании и уедет немедленно.

– Fellator! – прорычал Карбон.

Брут, не выносивший сквернословия, ничего не ответил. Очевидно, ему больше нечего было сказать. Некоторое время они молчали.

Выведенная из себя Сервилия приложила глаз к затейливой решетке ставни и увидела Карбона и своего мужа сидящими за столом друг против друга. Она подумала, что они могли бы быть братьями: оба темноволосые, у обоих простые черты лица, оба невысокого роста и неидеального сложения.

Сервилия часто спрашивала себя, почему Фортуна не наградила ее мужем с более выразительной внешностью – мужем, который засиял бы на политической арене. Она давно уже отказалась от мысли о военной карьере для Брута. Значит, это должна быть политика. Но лучшее, на что Брут оказался способен, – это дать Капуе статус римского города. Неплохая идея – определенно она спасла его трибунат от банальности! – но о Бруте никогда не будут помнить как об одном из великих народных трибунов, как о его дяде Друзе.

Брута для Сервилии выбрал дядя Мамерк, хотя сам Мамерк был душой и телом предан Сулле и находился в Греции с Суллой, когда назрела необходимость найти мужа для старшей из шести его подопечных, Сервилии. Они все еще жили в Риме под присмотром бедной родственницы Гнеи и ее матери Порции Лицинианы – ужасной женщины! Ни одному опекуну, сколь далеко ни находился бы он от своих подопечных, не стоило беспокоиться о добродетели и моральном облике ребенка, которого железной рукой воспитывала Порция Лициниана! Даже ее дочь Гнея с течением лет становилась все некрасивее и все более походила на старую деву.

Таким образом, именно Порция Лициниана нашла претендентов на руку Сервилии, когда той стукнуло восемнадцать. Порция Лициниана послала соответствующую информацию дяде Мамерку на Восток. Она сообщила о достоинствах, моральном облике, скромности, трезвости и прочих качествах, которые она сама хотела бы видеть в супруге. И хотя Порция Лициниана ни разу не совершила ошибки, открыто выказав предпочтение одному из претендентов, ее замечания засели в голове дяди Мамерка. В конце концов, у Сервилии было огромное приданое и она имела счастье носить имя великолепного старинного патрицианского рода, да и сама, по уверению Порции Лицинианы, была недурна собой.

И дядя Мамерк пошел по пути наименьшего сопротивления. Он выбрал человека, на которого сильнее всего намекала Порция Лициниана. Марк Юний Брут. Поскольку он был сенатором тридцати с небольшим лет, то считалось, что он уже миновал трудный период юношеских глупостей и неблагоразумных поступков. Он станет главой одной из ветвей рода, когда старый Брут умрет (что уже не за горами, как намекала Порция Лициниана). Брут богат, с безупречной (пусть даже плебейской) родословной.

Сама Сервилия не была знакома с суженым. И даже после того, как Порция Лициниана сообщила ей о предстоящем браке, до свадьбы ей не разрешили встретиться с Брутом. В том, что этот древний обычай применили к Сервилии, страшная Порция Лициниана была не виновата. Скорее это стало прямым следствием детского наказания. Поскольку в доме ее дяди Друза еще ребенком Сервилия шпионила для своего отца, жившего отдельно от детей, дядя Друз приговорил ее к домашнему аресту. Сервилии запрещалось иметь свою комнату, она должна была всегда находиться на виду, ей не дозволялось покидать дом без сопровождения верных людей, которые следили за каждым ее шагом, даже за выражением лица. И все это продолжалось годы, пока она не достигла брачного возраста. К тому времени все взрослые в ее семье умерли – мать, отец, тетя, дядя, бабушка, отчим. Но наказание оставалось в силе.

Поэтому не будет преувеличением сказать: Сервилия так стремилась выйти замуж и уйти из дома дяди Друза, что ее едва ли интересовало, кто станет ее мужем. Для нее супруг означал освобождение от ненавистного режима. И тем не менее, узнав его имя, она закрыла глаза, ощутив огромное облегчение. Человек ее класса и происхождения, а не какой-то мелкий сельский землевладелец, чего она боялась, – дядя Друз все грозил дать ей в мужья арендатора средней руки, когда она вырастет. К счастью, дядя Мамерк не видел никакого преимущества в том, чтобы его племянница вышла замуж за человека ниже ее по происхождению. Такого же мнения держалась и Порция Лициниана.

И Сервилия ушла в дом Марка Юния Брута, молодая и очень благодарная жена, а с нею и ее огромное приданое в двести талантов – пять миллионов сестерциев. Более того, приданое должно было остаться за ней. Дядя Мамерк выгодно вложил ее деньги, обеспечив ей приличный доход. Он распорядился, чтобы после ее смерти деньги перешли ее дочерям. Поскольку Брут был достаточно богат, то согласился с условиями брачного договора. А это означало, что он приобрел жену-патрицианку, которая сможет себя содержать и покупать себе все, что угодно, будь то рабы, одежда, драгоценности, дома. Платить она будет за все сама. Его деньги – это его деньги.

Сервилия обрела свободу ходить туда, куда захочет, и видеть тех, кого захочет. Во всем остальном брак Сервилии оказался безрадостным. Ее муж слишком долго оставался холостяком. Не было в доме Брута ни матери, ни какой-то другой женщины. Уклад его жизни был давно определен, жене там места не оставалось. Он ничего с ней не делил – даже своего тела, как она чувствовала. Если он звал друзей на обед, ей не велели появляться в столовой. Его кабинет был всегда закрыт для нее. Брут никогда ничего с ней не обсуждал. Никогда не показывал ей покупок. Никогда не брал с собой, уезжая на одну из своих сельских вилл. Время от времени он посещал ее спальню, но его тело совсем не возбуждало Сервилию. И она вдруг поняла, что сейчас у нее уединения больше, чем ей хотелось все те долгие годы, когда ей не позволяли побыть одной. И теперь общество показалось ей желанным. Так как Брут предпочитал спать один, в ее маленькой комнате не было никого, и тишина приводила ее в ужас.

Получилось, что брак превратился в простую вариацию на тему, которая преследовала ее с раннего детства: всем она была безразлична, ни для кого не имела значения. Единственный способ, которым ей удавалось обратить на себя внимание, – это быть злобной, злопамятной, жестокой. И эти ее свойства каждый слуга испытал на себе. Но мужу она никогда не демонстрировала подобные качества, ибо знала: он ее не любит и поэтому в любую минуту может поднять вопрос о разводе. С Брутом Сервилия была всегда мила. Со слугами – сурова.

Однако Брут выполнил свой супружеский долг. После двух лет замужества Сервилия наконец забеременела. Как и ее мать, она хорошо перенесла беременность. Даже роды не стали тем кошмаром, о котором ей все твердили. Она родила сына холодной мартовской ночью, роды длились семь часов. Когда младенца помыли и принесли Сервилии, она могла полюбоваться им, таким милым и хорошим.

И ничего удивительного, что Брут-младший заполонил всю жизнь матери, лишенной любви. Ни одной женщине она не позволяла его кормить, сама ухаживала за ним, поставила его кроватку в свою спальню, и со дня его появления на свет для нее существовал только он.

Почему же Сервилия подслушивала у кабинета в тот холодный ноябрьский день в том году, когда Сулла высадился в Италии? Конечно, не мужнины карьерные амбиции интересовали ее. Она слушала, потому что он был отцом ее ненаглядного сыночка, а она поклялась, что будет охранять его наследство, репутацию, будущее благополучие. Это значило, что ей следовало знать обо всем. Ничто не должно пройти мимо ее ушей, и особенно политическая деятельность мужа!

Карбон Сервилию не интересовал, хотя она признавала, что он – серьезная фигура. Но она правильно оценила его как человека, который будет думать сначала о собственных интересах, а уж потом об интересах Рима. И она не была уверена, что Брут достаточно проницателен, чтобы видеть недостатки Карбона. Присутствие Суллы в Италии очень ее тревожило, ибо у нее был склад ума настоящего политика. Сервилия умела провидеть будущие события яснее, чем большинство мужчин, которые полжизни провели в сенате. В одном она была уверена: у Карбона недостаточно сил, чтобы сплотить Рим. Государство треснет в зубах такого человека, как Сулла.

Увидела она достаточно, теперь требовалось послушать. Она опустилась на колени на твердый холодный пол и приложила ухо к решетке. Опять пошел снег – благо! Белая пелена скрывала ее от дальнего конца сада в перистиле, где помещались кухни и сновали слуги. Ее беспокоило не то, что ее могут увидеть подслушивающей. Домашние Брута никогда не посмеют сомневаться в ее праве находиться там, где она хочет, и принимать любую позу. Дело в том, что ей очень нравилось появляться перед домашними как высшее существо, а высшие существа не стоят на коленях, подслушивая под окном кабинета мужа.

Вдруг она вся напряглась и приникла ухом к решетке. Карбон и ее муж снова о чем-то заговорили!

– Среди имеющих право избираться есть хорошие кандидатуры на пост претора, – сказал Брут, – например, Каррина и Дамасипп, оба способные и популярные.

Карбон хмыкнул:

– Как и я, они позволили безбородому юнцу побить их в сражении, но в отличие от меня они, по крайней мере, были предупреждены, что Помпей так же жесток, как и его отец, и в десять раз одареннее Мясника. Если бы Помпей выдвинул свою кандидатуру на пост претора, он получил бы больше голосов, чем Каррина и Дамасипп, вместе взятые.

– Это ветераны Помпея одержали победу, – логично заметил Брут. – А не юнец.

– Может быть. Но если так, то Помпей предоставил им полную свободу действий. – Карбону явно не терпелось заглянуть в будущее, и он сменил тему. – Не преторы волнуют меня, Брут. Я беспокоюсь о консулах – из-за твоих мрачных предсказаний! Если необходимо, я сам буду баллотироваться. Но кого мне взять в коллеги? Кто в этом жалком городе способен поддержать меня, кто не постарается свалить? Весной начнется война, я больше чем уверен. Сулла болен, но моя разведка сообщает, что к следующей кампании он будет в прекрасной форме.

– Болезнь – не единственная причина, по которой он воздержался от военных действий в прошедшем году, – сказал Брут. – Ходят слухи, что этим он давал шанс Риму капитулировать без боя.

– Тогда он это сделал напрасно! – в ярости воскликнул Карбон. – Ну, хватит рассуждений! Кого я могу взять вторым консулом?

– Разве у тебя нет идей на этот счет? – спросил Брут.

– Ни одной. Мне нужен человек, способный поднимать дух людей, кто-то, кто заставит молодежь записываться в армию, а стариков – сожалеть, что их не записали. Такой человек, как Серторий. Но ты же прямо сказал, что он не согласится.

– А если Марк Марий Гратидиан?

– Он – Марий не по родству, а это нехорошо. Я хотел бы Сертория, потому что он – Марий по крови.

Молчание. Но не потому, что им нечего было сказать. Услышав, как ее муж набрал в легкие воздуха, словно решался произнести что-то важное, жена замерла под окном с намерением не пропустить ни единого слова.

– Если ты хочешь именно Мария, – медленно проговорил Брут, – тогда почему не Мария-младшего?

Опять молчание, но уже от неожиданности. Затем голос Карбона:

– Невозможно! Edepol, Брут, ему ведь совсем недавно исполнилось двадцать лет!

– Двадцать шесть, если точнее.

– Ему недостает еще четырех лет, чтобы войти в сенат!

– Нет закона, устанавливающего возрастной ценз, несмотря на lex Villia annalis. Это просто традиция. Поэтому я советую тебе добиться, чтобы Перперна немедленно ввел его в сенат.

– Да он не стоит ремня от сандалии своего отца! – в сердцах воскликнул Карбон.

– Какое это имеет значение? А? Гней Папирий, действительно! Я признаю, что в Сертории ты нашел бы идеального представителя рода Мариев: никто в Риме не командует солдатами лучше, в армии никого не уважают так, как его. Но он не согласился. Так кто же еще, кроме Мария-младшего?

– К нему, конечно, валом повалят записываться, – тихо проговорил Карбон.

– И будут драться за него, как спартанцы за Леонида.

– Ты думаешь, он справится?

– Думаю, он захочет попытаться.

– То есть он уже выражал желание быть консулом?

– Нет, Карбон, конечно нет! Хотя он и тщеславен, но не до такой степени. Однако, если ты предложишь ему этот шанс, он ухватится за него. До сих пор у него не было случая последовать по стопам своего отца. И по крайней мере в одном отношении это даст ему возможность превзойти отца. Гай Марий начал политическую карьеру в довольно зрелом возрасте. Марий-младший станет консулом, даже будучи моложе Сципиона Африканского. Не важно, как у него пойдут дела, но для него уже это – определенная слава.

– Если он хотя бы вполовину окажется равен Сципиону Африканскому, то Сулла Риму не страшен.

– Не надейся обрести Сципиона Африканского в Марии-младшем, – предупредил Брут. – Единственный способ, которым тот уберег консула Катона от поражения, – всадил ему нож в спину.

Карбон засмеялся – он был смешливым человеком.

– По крайней мере, для Цинны это была удача! Старый Марий заплатил ему целое состояние за то, чтобы не возбуждать дело об убийстве.

– Да, – согласился Брут, оставаясь серьезным, – но тот эпизод должен показать тебе, с какими трудностями ты встретишься, если Марий-младший будет у тебя вторым консулом.

– Не поворачиваться к нему спиной?

– Не отдавай ему свои лучшие войска сразу. Пусть он докажет сначала, что он может командовать солдатами.

Послышался скрип отодвигаемых кресел. Сервилия поднялась с колен и скрылась в своей рабочей комнате, где молодая девушка, которая стирала пеленки малышу, пользовалась редким случаем подержать на руках маленького Брута.

Дикая ревность вспыхнула в Сервилии. Прежде чем она успела совладать с собой, рука ее взметнулась и с таким треском хлестнула девушку по щеке, что та упала на кроватку, выронив при этом ребенка. Но малыш не долетел до пола – мать рванулась к нему и поймала. Потом, крепко прижав его к груди, Сервилия пинками вытолкала служанку из комнаты.

– Завтра же ты будешь продана! – дико заорала она на всю колоннаду, опоясывающую сад перистиля. Затем позвала: – Дит! Дит!

Управляющий, чье имя на самом деле было Эпафродит, вбежал в комнату:

– Да, госпожа?

– Эта девчонка, та, что из Галлии, которую ты привел стирать пеленки, – высеки ее и продай как никуда не годную рабыню.

Управляющий так и ахнул:

– Но, domina, она отличная служанка! Она не только хорошо стирает, она так предана ребенку!

Сервилия наградила управляющего такой же звонкой пощечиной, как и рабыню, а затем продемонстрировала свое умение пользоваться грязными ругательствами:

– Теперь слушай меня, изнеженный, разжиревший греческий fellator! Когда я приказываю тебе, ты должен подчиняться молча, без возражений. Мне наплевать, чья ты собственность, поэтому не беги жаловаться хозяину, или пожалеешь об этом! Уведи девку к себе и подожди меня. Она тебе нравится, поэтому ты не станешь пороть ее так, как надо, если я не буду присутствовать при этом.

Ладонь хозяйки отпечаталась на щеке управляющего, но пощечина не привела его в такой ужас, как слова. Эпафродит бросился вон.

Сервилия не стала звать другую служанку. Она сама завернула маленького Брута в тонкую шерстяную шаль и пошла с ним в комнаты управляющего. Девушку привязали, и плачущий Эпафродит вынужден был под гипнотическим взглядом госпожи сечь ее до тех пор, пока ее спина не превратилась в ярко-красное месиво. Куски мяса разлетались во все стороны. Непрерывные крики вырывались из комнаты на морозный воздух. Падающий снег не мог заглушить воплей. Но хозяин не появился потребовать объяснений, потому что, как догадывалась Сервилия, ушел с Карбоном к Марию-младшему.

Наконец Сервилия кивнула. Рука управляющего устало опустилась. Хозяйка подошла поближе, чтобы проверить качество работы, и была удовлетворена.

– Хорошо! У нее на спине никогда больше не вырастет новая кожа. Нет смысла выставлять ее на продажу, за нее не дадут ни сестерция. Распни ее. Там, в перистиле. Это будет уроком для вас всех. И не ломай ей ноги! Пусть она умрет медленно.

Сервилия вернулась в свою комнату. Там она развернула сына, поменяла пеленки, а затем усадила ребенка к себе на колени, придерживая вытянутыми руками, и стала любоваться им, иногда наклоняясь, чтобы нежно поцеловать и поговорить с ним тихим, воркующим голосом.

Вместе они представляли довольно приятную картину: маленький смуглый малыш на коленях у своей изящной смуглой матери. Сервилия была привлекательной женщиной с пышными формами. У нее было маленькое лицо с заостренными чертами; плотно сжатые губы и полуприкрытые припухшие веки хранили немало секретов. Но ребенка можно было назвать милым исключительно из-за младенческой невинности, потому что на самом деле он был неказистый и довольно вялый – в народе таких называют «хороший ребенок», в том смысле, что он почти никогда не плакал и не капризничал.

Так Брут и застал их, когда вернулся из дома Мария-младшего. Он равнодушно, без комментариев выслушал рассказанную историю о нерадивой служанке и наказании. Поскольку Брут не смел вмешиваться в то, как его жена ведет хозяйство (его дом раньше никогда не был в таком порядке), он не изменил приговора Сервилии, и, когда позже управляющий пришел к нему по его вызову, Брут ничего не сказал по поводу занесенной снегом фигуры, свисающей с креста в саду.

– Цезарь! Где ты, Цезарь?

Цезарь неторопливо вышел из бывшего кабинета своего отца, босиком, одетый лишь в тонкую тунику, – в одной руке перо, в другой свиток папируса. Молодой человек хмурился, потому что голос матери прервал ход его мыслей.

Аврелия, закутанная в изумительно тонкую домотканую шерстяную материю, раздраженно спросила, больше заботясь о благополучии его тела, чем о результате его мыслительного процесса:

– Почему ты так ходишь в мороз? Да еще босиком! Цезарь, твой гороскоп предрекает, что ты заболеешь ужасной болезнью как раз сейчас, в это время, и ты знаешь об этом. Почему ты искушаешь Фортуну тронуть эту нить твоей судьбы? Гороскопы составляют при рождении, чтобы можно было избежать возможного риска. Ну будь же хорошим!

Ее волнение было совершенно искренним, он понимал это. Поэтому он улыбнулся ей своей знаменитой улыбкой – в знак молчаливого извинения, которое не затрагивало его гордости.

– В чем дело? – смиренно спросил он, как только взглянул на нее и понял, что его работе придется подождать: мать была одета для выхода.

– За нами прислала твоя тетя Юлия.

– В это время? В такую погоду?

– Рада, что ты заметил, какая стоит погода. Но это не заставило тебя одеться надлежащим образом, – проговорила Аврелия.

– В моей комнате стоит жаровня, мама. Даже две.

– Тогда иди к себе и переоденься, – сказала она. – Здесь страшный холод, ветер свистит в световом колодце.

Прежде чем он повернулся, чтобы уйти, она добавила:

– И найди Луция Декумия. Нас всех зовут.

Это означало – обеих его сестер. Цезарь удивился: должно быть, очень важное семейное совещание! Он открыл было рот, чтобы уверить мать, что ему не нужен Луций Декумий, что сотня женщин будет в безопасности под его защитой, но промолчал. Все равно последнее слово будет за ней. Зачем пытаться? Аврелия всегда умела поставить на своем.

Когда Цезарь вновь появился из своих комнат, на нем были пышные одежды фламина Юпитера, хотя в такую погоду под этим одеянием скрывались еще три туники, шерстяные штаны ниже колен, на ногах – толстые чулки и широкие сапоги без ремней или шнурков. Вместо обычной мужской тоги – накидка-laena, верхнее теплое платье жреца. Это неуклюжее двухслойное одеяние было скроено по кругу с отверстием в середине для головы. Его украшали широкие полосы, попеременно ярко-красные и пурпурные. Накидка доходила ему до колен и полностью скрывала руки, что избавляло его от необходимости носить варежки в эту ледяную погоду (он все пытался найти какое-то достоинство в этом противном одеянии). На голову нахлобучен apex – плотный шлем из слоновой кости, заканчивающийся острым шипом, на который насажен толстый диск из шерстяного войлока.

Официально достигший возраста взрослого мужчины, Цезарь, как фламин Юпитера, вынужден был соблюдать разные предписания. Ему запрещалось проходить военную подготовку на Марсовом поле, притрагиваться к железу, носить одежду с узлами или застежками, прикасаться к собаке, ему приходилось носить обувь, сшитую из кожи животного, убитого случайно, и есть только ту пищу, которую позволяло его положение. Брился он бронзовой бритвой. Вместо непрактичных сандалий на деревянной подошве, положенных жрецу, он носил сапоги, сшитые по фасону, который придумал сам. По крайней мере, эту обувь не надо привязывать к лодыжке ремнями.

Даже мать его не знала, как ненавидел Цезарь свой пожизненный приговор быть жрецом Юпитера. В пятнадцать лет Цезарь был посвящен во фламины, безропотно исполнив бессмысленные ритуалы. И Аврелия облегченно вздохнула. Чего она не могла знать, так это истинной причины, почему он подчинился. Молодой Цезарь был римлянином до мозга костей, что означало: он целиком и полностью предан обычаям своей страны. Кроме того, он был очень суеверен. Ему надлежало подчиниться! Если он не подчинится, то Фортуна никогда не будет к нему милостива. Она не улыбнется ему, не станет помогать в делах, тогда удачи ему не видать. Ибо, несмотря на этот страшный пожизненный приговор, он все еще верил, что Фортуна отыщет для него лазейку, если он, Цезарь, как следует постарается служить Юпитеру Всеблагому Всесильному.

Таким образом, подчинение не означало примирения, как думала Аврелия. С каждым днем он все больше ненавидел свою должность. Особенно потому, что по закону освободиться от нее было невозможно. Старому Гаю Марию удалось сковать его навсегда. Только Фортуна может изменить его участь.

Цезарю исполнилось семнадцать лет. До восемнадцати осталось семь месяцев. Но выглядел он старше и держался как консуляр, который побывал еще и цензором. Высокий рост и стройная мускулистая фигура весьма способствовали этому. Прошло уже два с половиной года с тех пор, как умер его отец, а это означало, что Цезарь очень рано стал главой семьи, paterfamilias, и теперь он к этому относился совершенно естественно. Юношеская красота не исчезла, она стала более мужественной. Его нос – хвала всем богам! – удлинился, сделавшись настоящим, крупным римским носом. Этот носище спас Цезаря от той слащавой миловидности, которая была бы большим бременем для человека, страстно желавшего стать настоящим мужчиной, римлянином – солдатом, государственным деятелем, любимцем женщин, которого нельзя даже заподозрить в пристрастии к существам своего же пола.

Члены его семьи собрались в приемной комнате, одетые для долгой прогулки по холоду. Все, кроме его жены Цинниллы. Одиннадцатилетняя, она не считалась достаточно взрослой для участия в редких семейных собраниях. Однако она пришла – маленькая смуглянка. Когда появился Цезарь, ее темно-лиловые глазки, как всегда, устремились к нему. Он обожал ее. Цезарь подошел, поднял ее на руки, поцеловал мягкие розовые щечки, зажмурив глаза, чтобы вдохнуть благоухание ребенка, которого мать купает и умасливает благовониями.

– Тебя бросают дома? – спросил он, снова целуя ее в щеку.

– Придет день – и я буду большая, – сказала она, показывая ямочки в обворожительной улыбке.

– Конечно ты вырастешь! И тогда ты будешь главнее мамы, потому что сделаешься хозяйкой дома.

Цезарь опустил ее на пол, погладил по густым вьющимся черным волосам и подмигнул Аврелии.

– Я не буду хозяйкой этого дома, – с серьезным видом возразила Циннилла. – Я буду фламиникой и хозяйкой государственного дома.

– И правда, – не задумываясь согласился Цезарь. – И как это я забыл?

Он вышел на заснеженную улицу, миновал лавки, расположенные внизу многоквартирного дома Аврелии, и приблизился к закругленному углу этого большого треугольного здания. Здесь находилось что-то вроде таверны, но это была не таверна. В этом помещении собиралось братство перекрестка, нечто среднее между религиозной коллегией и шайкой вымогателей. Официальным их занятием было наблюдать за состоянием алтаря, посвященного ларам, и большого фонтана, который сейчас лениво струился среди нагромождения прозрачных голубых сосулек – такая холодная стояла зима.

Луций Декумий, квартальный начальник, находился в своей резиденции и сидел за столом в темном левом углу огромной чистой комнаты. Поседевший, но по-прежнему моложавый, он недавно принял в братство обоих своих сыновей и теперь знакомил их с разнообразной деятельностью. Сыновья сидели по обе стороны от отца, как два льва, которые всегда стоят по бокам Великой Матери, – серьезные, смуглые, с густыми шевелюрами и светло-карими глазами. Луций Декумий отнюдь не был похож на Великую Мать – маленький, худощавый, незаметный. Его сыновья, напротив, удались в мать, крупную кельтскую женщину. Внешность Луция Декумия была обманчива, по ней нельзя было догадаться, что это храбрый, хитрый, безнравственный, очень умный и верный человек.

Трое Декумиев обрадовались, когда вошел Цезарь, но поднялся только один Луций Декумий. Пробираясь между столами и скамейками, он приблизился к Цезарю, поднялся на цыпочки и поцеловал молодого человека в губы с бóльшим чувством, чем целовал сыновей. Это был отцовский поцелуй, хотя втайне он предназначался кому-то другому.

– Мальчик мой! – радостно воскликнул он, взяв Цезаря за руку.

– Здравствуй, отец, – с улыбкой ответил тот, поднял руку Луция Декумия и приложил его ладонь к своей холодной щеке.

– Посещал дом умершего? – спросил Луций Декумий, показывая на жреческое одеяние Цезаря. – Не хотелось бы умереть в такое ненастье! Выпьешь вина, чтобы согреться?

Цезарь поморщился. Ему не нравилось вино, как ни старался Луций Декумий со своими подручными приучить его.

– Времени нет, отец. Я здесь, чтобы взять у тебя пару братьев. Мне нужно проводить мать и сестер в дом Гая Мария, а она, конечно, мне этого доверить не может.

– Умная женщина твоя мать, – с озорным блеском в глазах сказал Луций Декумий. Он кивнул своим сыновьям, которые сразу поднялись и подошли к нему. – Одевайтесь, ребята! Мы будем сопровождать дам в дом Гая Мария.

– Не ходи, отец, – сказал Цезарь. – Останься, на улице холодно.

Но это не устраивало Луция Декумия, который позволил сыновьям одеть его, как заботливая мать облачает своего отпрыска, идущего гулять.

– Где этот неотесанный болван Бургунд? – спросил Луций Декумий, когда они вышли на улицу, в снежную метель.

Цезарь хмыкнул:

– В данный момент он нам не помощник! Мать отправила его в Бовиллы с Кардиксой, которая, может, и поздно начала рожать детей, но с тех пор, как впервые увидела Бургунда, каждый год производит на свет по гиганту. Это будет уже четвертый, как тебе известно.

– Когда ты сделаешься консулом, недостатка в телохранителях у тебя не будет.

Цезарь вздрогнул, но не от холода.

– Я никогда не буду консулом, – резко ответил он, затем пожал плечами и постарался быть вежливым. – Моя мать говорит, это как кормить целое племя титанов. О боги, они не дураки пожрать!

– Однако хорошие ребята.

– Да, хорошие, – согласился Цезарь.

К этому времени они уже подошли к входной двери квартиры Аврелии и позвали женщин. Другие аристократки предпочли бы ехать в паланкинах, особенно в такую погоду, но только не женщины Юлиев. Они пошли пешком. Путь их по Большой Субуре облегчали сыновья Декумия, которые шагали впереди и прокладывали в снегу дорогу.

Римский форум стоял пустынный и выглядел странно – с занесенными снегом цветными колоннами, стенами, крышами и статуями. Все было мраморно-белым и казалось погруженным в глубокий сон без сновидений. И у внушительной статуи Гая Мария возле ростры лежал на густых бровях снег, смягчая жесткий взгляд.

Они поднялись по спуску Банкиров, прошли через широкие Фонтинальские ворота и приблизились к дому Гая Мария. Так как сад перистиля был расположен за домом, они очутились прямо в вестибюле и там сняли верхние одежды (все, кроме Цезаря, обреченного носить свои регалии). Управляющий Строфант увел Луция Декумия и его сыновей, чтобы угостить их отличной едой и вином, а Цезарь и женщины вошли в атрий.

Если бы погода не была так необычно сурова, они могли бы остаться там, поскольку обеденное время давно миновало. Но открытый комплювий в крыше действовал как вихревое устройство, и бассейн внизу представлял собой мерцающую массу быстро таявших снежинок.

Марий-младший поспешно вышел к гостям, чтобы приветствовать их и проводить в столовую, где было гораздо теплее. Он выглядел, как заметил Цезарь, счастливым, и это красило его. Такой же высокий, как Цезарь, Марий был более крупного телосложения, светловолосый, сероглазый, внушительный, внешне значительно более привлекательный, чем его отец. Но в нем отсутствовало что-то крайне важное, нечто такое, что сделало Гая Мария одним из римских бессмертных героев. Сменится немало поколений, подумал Цезарь, прежде чем школьники перестанут затверживать подвиги Гая Мария. Не такой будет участь его сына, Мария-младшего.

Цезарь не любил посещать этот дом. Слишком много произошло с ним здесь. Пока другие мальчики его возраста беззаботно играли на Марсовом поле, от него требовали, чтобы он ежедневно служил нянькой-компаньоном для стареющего и мстительного Гая Мария. И хотя он, как полагалось фламину Юпитера, после смерти Гая Мария тщательно омел священной метлой помещение, злобное присутствие страшного старика все еще чувствовалось. А может быть, так казалось только Цезарю. Когда-то он восхищался Гаем Марием и любил его. Но потом Гай Марий сделал его жрецом и этим перечеркнул всю грядущую карьеру Цезаря. Никогда юноша Цезарь не сможет соперничать с Гаем Марием в глазах потомков. Ни железа, ни оружия, ни картин смерти – никакой военной карьеры для фламина Юпитера! Членство в сенате без права баллотироваться в магистраты – никакой политической карьеры для фламина Юпитера! Судьба Цезаря определена: ему будут оказывать почести, положенные по сану, но никогда не позволят по-настоящему заслужить людское уважение. Фламин Юпитера – существо, принадлежащее государству. Он должен жить в государственном доме, ему платит государство, его кормит государство, он – узник mos maiorum, установившихся обычаев и традиций.

Но неприятное чувство, конечно, сразу же исчезло, как только Цезарь увидел свою тетю Юлию. Сестру его отца, вдову Гая Мария. И – человека, которого Цезарь любил больше всех на свете. Да, он любил Юлию больше своей матери Аврелии, если говорить об эмоциональной составляющей любви. Мать неразрывно связана с интеллектуальной стороной его жизни, потому что Аврелия – соперник, сторонник, критик, компаньон, равная. А тетя Юлия обнимала его и целовала в губы, глядя на него сияющими серыми глазами, в которых не было и тени осуждения. Жизнь для Цезаря представлялась немыслимой без одной из этих женщин.

Юлия и Аврелия уселись рядышком на одном ложе, чувствуя себя неловко, потому что они были женщинами, а женщинам не полагалось возлежать на ложе. Они должны были сидеть выпрямив спину на высоких стульях, чтобы ноги не доставали до пола.

– Не можешь ли ты дать женщинам стулья? – спросил Цезарь Мария-младшего, подкладывая валики под спины матери и тети.

– Спасибо, племянник, но теперь нам вполне удобно, – сказала Юлия, как всегда старавшаяся всех примирить. – Не думаю, что в доме хватит стульев для всех, ведь это совещание женщин.

Истинная правда, с сожалением подумал Цезарь. Мужская половина семьи была представлена только двумя членами: Марием-младшим и Цезарем. И оба – лишь сыновья умерших отцов.

Женщин больше. Если бы Рим мог видеть Юлию и Аврелию, сидящих рядом, он был бы очарован их красотой. Обе – высокого роста, стройные. Юлия унаследовала врожденную грацию Цезарей, а у Аврелии движения были резкими, ничего лишнего, все по-деловому. У Юлии – слегка вьющиеся светлые волосы, большие серые глаза. Она могла бы служить моделью для статуи Клелии, что стоит в верхней части Римского форума. У Аврелии – блестящие каштановые волосы. В молодые годы Аврелию сравнивали с Еленой Троянской: темные брови и ресницы, глубоко посаженные глаза. Многие мужчины, претендовавшие на ее руку, находили, что глаза у нее фиалковые, а профиль – греческой богини.

Юлии теперь было сорок пять лет. Аврелии – сорок. Обе стали вдовами при печальных, но очень разных обстоятельствах.

Гай Марий скончался от третьего, самого сильного удара. Однако он умер только после настоящей кровавой оргии, которой никто не в силах забыть. Все враги Мария умерли, равно как погибли и некоторые его друзья. Ростра была утыкана копьями с головами, словно подушка булавками. С этим горем Юлия и жила.

Муж Аврелии, после смерти Мария лояльный к Цинне – как полагалось человеку, чей сын женат на младшей дочери Цинны, – уехал в Этрурию вербовать солдат. Однажды летним утром в Пизе он наклонился, чтобы завязать ремень на сандалии, и умер от кровоизлияния в мозг – так было написано в свидетельстве о смерти. Он был сожжен на погребальном костре в отсутствие родных. Прах его доставили жене, которая, принимая от посланца Цинны урну, еще не знала о смерти мужа. Что чувствовала в тот момент Аврелия, о чем думала, осталось тайной. Даже для ее сына, который стал главой семьи за месяц до своего пятнадцатого дня рождения. Никто не видел слезинки в ее глазах, и взгляд ее не изменился. Ибо она оставалась все той же Аврелией, сдержанной и закрытой, явно более расположенной к обязанностям хозяйки инсулы, чем к любому человеческому существу. Кроме, конечно, сына.

У Мария-младшего не было сестер, а у Цезаря имелись две старшие. Обе они были похожи на свою тетю Юлию. Цезарь унаследовал внешность от матери, а в сестрах ничего от Аврелии не было.

Юлии-старшей, которую все звали Лия, исполнился двадцать один год, и выражение ее лица свидетельствовало о том, что она измучена заботами. И не без причины. Своего первого мужа, нищего патриция по имени Луций Пинарий, она любила всем сердцем, поэтому, хотя и неохотно, ей разрешили выйти за него замуж. Меньше чем через год она родила ему сына, а вскоре после этого счастливого события (что, вопреки надеждам, благотворно не отразилось ни на поведении, ни на нраве ее мужа) Луций Пинарий умер при таинственных обстоятельствах. Высказывались мнения о возможном убийстве, но доказательств не нашлось. Так Лия в возрасте девятнадцати лет оказалась вдовой в столь плачевном положении, что вынуждена была возвратиться в дом матери. Но за период между ее кратким браком и вдовством глава семьи, paterfamilias, поменялся, и Лия обнаружила, что младший брат оказался далеко не таким мягкосердечным и уступчивым, как отец. Цезарь объявил, что она должна снова выйти замуж, причем за человека, которого он выберет для нее сам.

– Для меня очевидно, – ровным голосом сказал он, – что, если предоставить тебе право выбора, ты опять выберешь идиота.

Как и где Цезарь нашел Квинта Педия, никто не знал (хотя некоторые подозревали, что помог Луций Декумий, который хоть и был бедным маленьким человеком четвертого класса, но имел замечательные связи). Однажды Цезарь явился в дом с Квинтом Педием и обручил свою старшую овдовевшую сестру с этим флегматичным, добропорядочным всадником из Кампании. Квинт Педий принадлежал к хорошему, но незнатному роду. Он не был красивым и не любил рисоваться. Ему было сорок. Он обладал колоссальным богатством и выказывал трогательную благодарность за возможность жениться на изящной молодой женщине самого знатного патрицианского рода. Лия сдержала первые эмоции, посмотрела на своего пятнадцатилетнего брата и милостиво дала согласие. Даже в столь юном возрасте Цезарь умел взглянуть на человека так, что убивал любой протест в зародыше.

К счастью, второй брак Лии оказался удачным. Луций Пинарий мог быть и красивым, и блестящим, и молодым, но в качестве мужа – разочаровывал. Теперь Лия обнаружила немало преимуществ в том, чтобы быть любимой мужчиной вдвое старше себя. Со временем ей очень понравился ее скучный второй муж. Она родила ему сына и была так довольна жизнью в роскоши поместий неподалеку от Теана в Северной Кампании, что, когда Сципион Азиаген, а затем Сулла устроили по соседству лагеря, наотрез отказалась ехать в дом матери. Лия знала, что мать примется решать, чем ей заниматься и что есть, воспитывать ее сыновей и устраивать все согласно своим жестким представлениям о «правильном». Конечно, Аврелия объявилась сама (кажется, после неожиданной встречи с Суллой – встречи, о которой она лишь упомянула), и Лия вынуждена была быстро собраться и уехать в Рим. Увы, без сыновей. Квинт Педий предпочел остаться с ними в Теане.

Юлия-младшая, которую все звали Ю-ю, только что вышла замуж, едва ей исполнилось восемнадцать лет. У нее не было ни единого шанса выбрать для себя кого-то неподходящего! Этот выбор осуществил Цезарь, хотя Ю-ю и восставала против его своевольства. Она чувствовала в себе силы выдержать все. Но, конечно, брат победил. Домой молодой Цезарь привел еще одного колоссально богатого претендента на руку сестры, на сей раз из старинного сенаторского рода, – заднескамеечника, смирившегося с тем, что в сенате застрял в задних рядах. Он был родом из Ариции, что по Аппиевой дороге, немного дальше земель Цезарей в Бовиллах, и это обстоятельство делало его латинянином, что давало ему некоторые преимущества перед простыми кампанцами. Посмотрев на Марка Атия Бальба, Ю-ю вышла за него без возражений. По сравнению с Квинтом Педием он был вполне сносен, ему исполнилось только тридцать семь, и он еще не утратил привлекательности.

Итак, Марк Атий Бальб был сенатором. У него имелся дом в Риме и огромные поместья в Ариции, так что Ю-ю могла поздравить себя еще с одним преимуществом перед старшей сестрой. Она, по крайней мере, жила в Риме более-менее постоянно! В тот вечер, когда вся семья собралась в доме Гая Мария, Ю-ю была беременна, и ей тяжело было ходить. Но беременность дочери не смягчила Аврелию, которая велела ей явиться.

– Беременные женщины не должны себя баловать, – сказала Аврелия. – Поэтому многие и умирают при родах.

– А мне помнится, ты говорила, что они умирают потому, что ничего не ели, кроме бобов, – возразила Ю-ю, с тоской глядя на носилки, в которых она проделала путь от дома ее мужа в Каринах до дома матери в Субуре.

– И это тоже. Пифагорейские врачи – опасные люди.

Присутствовала еще одна женщина, хотя она не приходилась никому кровной родней. Это была Муция Терция, жена Мария-младшего. Единственная дочь Сцеволы, великого понтифика. Ее именовали Муцией Терцией, чтобы отличать от ее знаменитых кузин, дочерей Сцеволы Авгура.

Не будучи красавицей в классическом понимании этого слова, Муция Терция многих мужчин лишала сна. Ее зеленые глаза были расставлены необычно широко, густые черные ресницы, более длинные у внешних уголков глаз, подчеркивали это расстояние. Муция Терция никому не рассказывала, что намеренно подрезала ресницы во внутренних уголках миниатюрными ножницами из слоновой кости, привезенными из Египта. Эта женщина хорошо знала природу своей необычной привлекательности. Даже длинный прямой нос не стал недостатком. Пусть борцы за чистоту римской породы и считают, что нос должен слегка утолщаться книзу либо обладать горбинкой. Форма ее большого рта тоже далека от римского идеала. Когда Муция Терция улыбалась, казалось, у нее во рту не меньше сотни зубов. Но губы были полными и чувственными, а бархатистая кремовая кожа хорошо сочеталась с темно-рыжими волосами.

Цезарь нашел ее соблазнительной. В семнадцать с половиной лет у него уже имелся весьма богатый опыт. Каждая женщина в Субуре была не прочь помочь такому милому юноше развить свои эротические способности. И мало кого останавливало то обстоятельство, что Цезарь требовал от своих партнерш прежде всего тщательно вымыться. Очень быстро разнесся слух о том, что молодой Цезарь наделен могучим орудием и знает, как им пользоваться.

Муция Терция заинтересовала Цезаря прежде всего своей загадочностью. Как он ни пытался, он не мог ее понять. Она легко улыбалась, демонстрируя сотню идеальных зубов, но необычные глаза ее оставались при этом серьезными. И никогда ни жестом, ни выражением лица она не выдавала своих мыслей.

Брак ее с молодым Марием длился уже четыре года, и между супругами царило полнейшее безразличие. Они вежливо поддерживали ничего не значащую беседу. Никогда не обменивались понимающими взглядами, как любящие супруги. Им не хотелось протянуть руку, чтобы дотронуться до любимого человека, даже если рядом нет никого из посторонних. У них не рождалось детей. Если их союз действительно лишен всякого чувства, то уж Марий-младший от этого не страдал. Его похождения были общеизвестны. Но что же Муция Терция? Ни слова не слышно было о ее нескромности, не говоря уж о неверности! Была ли счастлива Муция Терция? Любила ли она Мария-младшего? Или ненавидела его? Невозможно сказать. И все же… и все же инстинкт Цезаря подсказывал ему, что она крайне несчастна.

Родственники наконец расселись, и все взоры устремились к Марию-младшему, который предпочел, из духа противоречия, занять стул. Не желая уступать, Цезарь тоже уселся на стул, но подальше от того места, где устроился Марий-младший в углублении, образованном тремя обеденными ложами, стоявшими в форме буквы U. Он примостился за плечом своей матери, откуда не мог видеть лиц своих самых любимых женщин. Для него было значительно важнее смотреть на Мария-младшего, Муцию Терцию и управляющего Строфанта, которого пригласили присутствовать при совете и который замер у порога, отказавшись от предложения Мария-младшего сесть.

Облизав губы (необычный признак нервозности!), Марий-младший заговорил:

– Сегодня днем меня посетили Гней Папирий Карбон и Марк Юний Брут.

– Странная пара, – заметил Цезарь.

Он не хотел, чтобы его двоюродный брат получил возможность говорить свободно, никем не прерываемый. Он желал заставить Мария-младшего немного понервничать.

Марий-младший сердито взглянул на него. Но недостаточно сердито, чтобы сбиться с мысли, ведь он только начал. Цезарь понял, что уловка не удалась. Марий-младший продолжил:

– Они пришли просить меня выдвинуть свою кандидатуру на должность консула в паре с Гнеем Карбоном. И я согласился.

Все задвигались. Цезарь увидел удивление на лицах своих сестер, спина его тети внезапно выпрямилась, странное, необъяснимое выражение мелькнуло в удивительных глазах Муции Терции.

– Сын мой, ведь ты даже не член сената, – сказала Юлия.

– Завтра я буду сенатором, Перперна внесет меня в списки.

– Ты не был квестором, не говоря уже о преторской должности.

– Сенат откажется от обычных требований.

– У тебя нет ни опыта, ни знаний, – настаивала Юлия с отчаянием в голосе.

– Мой отец был консулом семь раз. Я вырос в окружении консулов. Кроме того, Карбону опыта не занимать.

– Но зачем здесь мы? – спросила Аврелия.

Марий-младший серьезно и умоляюще посмотрел сначала на мать, потом на тетку.

– Конечно, для того, чтобы обсудить этот вопрос, – беспомощно произнес он.

– Ерунда! – резко возразила Аврелия. – Ты не только сам принял решение, но уже сообщил Карбону, что будешь участвовать в выборах. Мне кажется, ты вытащил нас из теплого дома только для того, чтобы сообщить новость, которую городские слухи донесут до нас уже завтра утром.

– Это не так, тетя Аврелия!

– Конечно так! – отрезала Аврелия.

Залившись краской, Марий-младший повернулся к матери и протянул к ней руку, как бы прося поддержать его.

– Мама, это не так! Да, я сказал Карбону, что выдвину свою кандидатуру. Но все равно я хотел выслушать, что скажет моя семья, правда! Я могу передумать!

– Ха! Ты не передумаешь, – фыркнула Аврелия.

Пальцы Юлии сжали запястье Аврелии.

– Успокойся, Аврелия. Я не хочу, чтобы мы ссорились.

– Ты права, тетя Юлия. Ссоры нам не нужны, – согласился Цезарь, вставая между матерью и тетей, и с этого нового места пристально посмотрел на двоюродного брата. – Почему ты сказал «да» Карбону? – спросил он.

Вопрос, который ни на секунду не обманул Мария-младшего.

– О, Цезарь, думай обо мне немного лучше! – презрительно сказал он. – Я сказал «да» по той же причине, по которой и ты сказал бы «да», если бы на тебе не было laena и жреческого шлема.

– Я понимаю, почему ты думаешь, что я согласился бы. Но я бы этого не сделал. Все в свое время.

– Это противозаконно, – неожиданно подала голос Муция Терция.

– Нет, – возразил Цезарь, прежде чем Марий-младший мог отреагировать. – Это против установившейся традиции и даже против lex Villia annalis, но не противозаконно. Такое решение могло бы стать незаконным на государственном уровне, если бы твой муж занял это положение против воли сенаторов и народа. Однако сенат и народ Рима всегда могут аннулировать lex Villia. А именно это и произойдет. Сенат и народ Рима обеспечат необходимую законность подобных выборов. А это означает, что единственный человек, который объявит консульство Мария незаконным, будет Сулла.

Наступила тишина.

– Вот что хуже всего, – сказала Юлия дрогнувшим голосом. – Ты выступишь против Суллы.

– Я все равно был бы противником Суллы, мама, – сказал Марий-младший.

– Но не как официально введенный в должность представитель сената и народа. Быть консулом – значит принять на себя максимальную ответственность. Ты возглавишь и поведешь за собой армии Рима. – Слеза скатилась по щеке Юлии. – Ты окажешься в центре пристального внимания Суллы, а он самый страшный человек на свете! Я знаю его не так хорошо, как твоя тетя Аврелия, Гай, но – достаточно хорошо. Мне он даже нравился в те дни, когда помогал твоему отцу, а он действительно помогал ему. Бывало, он сглаживал те маленькие неловкости, которые всегда возникали у твоего отца. Сулла – более терпеливый и проницательный человек, чем твой отец. И в каком-то смысле он человек чести. Но твой отец и Луций Корнелий имели одно важное общее качество: когда все рушилось, от законности до народной поддержки, они были способны пойти на все, чтобы достигнуть своей цели. Вот почему оба они в прошлом двинули армии на Рим. И вот почему Луций Корнелий снова пойдет на Рим, если Рим выберет тебя консулом. Сам Рим намерен драться с ним до конца, мирного решения проблемы не будет. – Она вздохнула. – Из-за Суллы я хочу, чтобы ты передумал, дорогой Гай. Будь ты старше и опытнее, ты еще мог бы выиграть. Но ты не такой. Ты не можешь победить Суллу. И я потеряю своего единственного ребенка.

Это была мольба любящего стареющего человека. А Марию-младшему не дано было понять ни того ни другого. Он выслушал прочувствованную речь матери с застывшим лицом. Губы его раскрылись, как будто он хотел что-то сказать.

– А ты, мама, – опять вмешался Цезарь, – как говорит тетя Юлия, ты знаешь Суллу лучше, чем кто-либо из нас. Что ты думаешь по этому поводу?

Взволнованная Аврелия вовсе не собиралась в подробностях рассказывать о своей последней ужасной, трагической встрече с Суллой в его лагере.

– Правда, я хорошо знаю Суллу. Как вам известно, я виделась с ним совсем недавно. Когда-то я была последним человеком, которого он навещал перед очередным отъездом из Рима, и первым человеком, к которому он заглядывал по возвращении. А между его отъездами и приездами я почти ничего о нем не слышала. Это типично для Суллы. В душе он – актер. Он не может жить без драмы. Он умеет драматизировать даже самую безобидную ситуацию. Вот почему он посещал меня в моменты, которые считал переломными. Это придавало нашим встречам яркость и значимость. Вместо простого визита к родственнице, с которой можно поболтать о всякой ерунде, каждый визит становился или прощанием, или встречей. Это было как некое знамение.

Цезарь улыбнулся ей.

– Ты не ответила на мой вопрос, мама, – мягко напомнил он.

– Да, не ответила, – отозвалась эта необыкновенная женщина без всякого смущения или чувства вины. – Сейчас отвечу.

Она в упор посмотрела на Мария-младшего:

– Вот что тебе следует знать. Если ты встретишься с Суллой как официально избранный представитель сената и народа Рима, то есть как консул, он сделает знамение из тебя. Твой возраст и имя твоего отца Сулла использует для того, чтобы придать своей борьбе за власть в Риме особенную драматичность. И все это будет малым утешением для твоей матери, племянник. Ради нее откажись от своей затеи! Встречайся с Суллой лицом к лицу на поле сражения как простой военный трибун.

– А ты что скажешь? – осведомился у Цезаря Марий-младший.

– Я говорю – поступай как хочешь, кузен. Сделайся консулом раньше срока.

– Лия?

Она встревоженно взглянула на тетю Юлию и сказала:

– Пожалуйста, брат, не делай этого!

– Ю-ю?

– Я согласна с сестрой.

– Жена?

– Ты должен следовать своей судьбе.

– Строфант?

– Господин, не делай этого, – вздохнул старик-управляющий.

Кивая, отчего его торс слегка покачивался, Марий-младший опустился на стул, положив руку на его высокую спинку. Сложил губы трубочкой, выдохнул через нос.

– Что ж, в любом случае ничего удивительного, – вымолвил он. – Мои родственницы и управляющий хором призывают меня не выскакивать раньше срока и не подвергать свою жизнь опасности. Вероятно, тетя пытается сказать, что я подвергаю опасности также мою репутацию. Жена моя все отдает в руки Фортуны – пусть Фортуна покажет, стал ли я ее любимцем. А мой двоюродный брат говорит, что я должен попытаться.

Марий встал и принял внушительную позу:

– Я не возьму назад слово, данное Гнею Папирию Карбону и Марку Юнию Бруту. Если Марк Перперна внесет меня в списки сенаторов, а сенат утвердит это, я внесу свою кандидатуру в списки кандидатов на должность консула.

– Ты так и не сказал нам, почему это делаешь, – напомнила Аврелия.

– Я думал, это очевидно. Рим в безвыходном положении. Карбон не может найти подходящего второго консула. И к кому он обратился? К сыну Гая Мария! Рим любит меня! Рим нуждается во мне! Вот почему, – объяснил молодой человек.

Только у самого старого и самого преданного из присутствующих нашлось мужество сказать правду. И управляющий Строфант высказался не только за потрясенную мать молодого Гая Мария, но и за его давно умершего отца:

– Это твоего отца любит Рим, domine. Рим обращается к тебе из-за твоего отца. О тебе Рим не знает ничего, кроме одного: ты – сын человека, который спас его от германцев, который одержал первые победы в войне против италиков, который становился консулом семь раз. Если ты сделаешься консулом, то лишь потому, что ты – сын своего отца, а не потому, что ты – это ты.

Марий-младший любил Строфанта, и управляющий хорошо знал об этом. Несмотря на подтекст, Марий-младший выслушал его спокойно. Он только крепко стиснул губы. Когда Строфант замолчал, сын Гая Мария просто сказал:

– Знаю. И я должен показать Риму, что Марий-младший равен своему любимому отцу.

Цезарь опустил голову, глядя в пол, и промолчал. «Почему, – задавал он себе вопрос, – почему этот сумасшедший старик не отдал кому-нибудь другому накидку и шлем главного жреца Юпитера, flamen Dialis? Я мог бы справиться. Я бы справился. Но Марий-младший – никогда».

Итак, к концу декабря выборщики в своих центуриях встретились на Марсовом поле, в месте, прозванном септой, или овчарней, и проголосовали за Мария-младшего как за первого консула. Гнея Папирия Карбона они выбрали вторым консулом. Сам факт, что Марий-младший стал старшим консулом, свидетельствовал об отчаянии Рима, его страхе и сомнениях. Однако многие голосовавшие искренне верили: что-то от Гая Мария не могло не передаться его сыну. Под командованием Мария-младшего вполне можно победить даже Суллу.

В одном отношении результаты выборов имели положительные последствия: вербовка, особенно в Этрурии и Умбрии, ускорилась. Сыновья и внуки клиентов Гая Мария толпами шли записываться в легионы его сына. Они приходили с легким сердцем, окрыленные верой. И когда Марий-младший посетил огромные поместья своего отца, его встречали как обожаемого спасителя и устраивали праздники в его честь.

Стоило римлянам увидеть новых консулов в первый день января, всех охватило праздничное настроение. И они не были разочарованы: Марий-младший во время церемоний выглядел откровенно счастливым, что тронуло сердца всех присутствующих. Он смотрел величественно, он улыбался, он махал рукой, он громко приветствовал знакомых в толпе. И поскольку все знали, где стояла его мать (возле ростры, у подножия суровой статуи своего покойного мужа), все видели также, как новый старший консул покинул свое место в процессии, чтобы поцеловать ее руки и губы. И вскинуть кулак, отдавая честь великому отцу.

«Вероятно, – не без цинизма подумал Карбон, – народ Рима хочет, чтобы в этот критический момент молодость взяла власть в свои руки». Конечно, много лет прошло с тех пор, как толпа громко приветствовала его, Карбона, в первый день его консульства. Впрочем, сегодня она тоже приветствовала его. «О боги, – подумал Карбон, – надеюсь, Рим не пожалеет об этой сделке!» Ибо Марий-младший вел себя бесцеремонно. Казалось, он принял все происходящее за нечто само собой разумеющееся. Как будто почести так и должны падать ему в руки, словно манна с небес. Можно подумать, ему не предстоит хорошенько потрудиться. Можно подумать, все будущие сражения уже благополучно выиграны.

Знамения были не очень благоприятными, хотя ничего страшного новые консулы не увидели в ночь бдения на Капитолийском холме. Плохим знаком можно было счесть утрату, которая бросалась в глаза каждому. Там, где в течение пятисот лет на самом верху Капитолийского холма стоял огромный храм Юпитера Всеблагого Всесильного, теперь чернели развалины. В шестой день квинтилия прошлого года в доме Великого Бога возник пожар. Он бушевал семь дней. Не уцелело ничего. Ничего. Потому что в этом древнем храме каменным был только фундамент. Массивные цилиндрические секции его простых дорических колонн были деревянные, равно как и стены, и балки, и внутренняя обшивка. Лишь огромный размер и массивность, редкая и дорогостоящая покраска, великолепные настенные росписи и обильная позолота делали его надлежащим жилищем для Юпитера Всеблагого Всесильного, который обитал только в этом месте; идея, что верховный бог Юпитер восседает на вершине самой высокой горы – подобно греческому Зевсу, – была неприемлема для римлянина или италика.

Когда пепел остыл достаточно, чтобы жрецы смогли осмотреть место, всех охватило отчаяние. От гигантской терракотовой статуи бога, сделанной этрусским скульптором Вулкой еще в те времена, когда царем Рима был Тарквиний Древний, не осталось и следа. Статуи богинь из слоновой кости – супруги Юпитера Юноны и его дочери Минервы – тоже исчезли. И незаконно находившиеся там мрачные статуи Термина, римского бога границ и межей, и Ювенты, богини юности, которые отказались покинуть Капитолий, когда царь Тарквиний начал возводить храм Юпитера Всеблагого Всесильного, – все они погибли. Сгинули в пламени бесценные восковые дощечки с записанными на них древними, исконными законами, а также Книги Сивиллы и много других пророческих писаний, к которым Рим обращался за помощью и руководством в тяжелые времена. Бесчисленные сокровища, изготовленные из золота и серебра, расплавились. Погибла даже статуя Победы из цельного золота, подаренная Гиероном Сиракузским после сражения у Тразименского озера, и другая массивная статуя Победы, из позолоченной бронзы в колеснице, запряженной парой коней. Бесформенные комки сплавов, найденные среди развалин, были собраны и отданы кузнецам для переплавки и очистки. Но слитки, которые выплавили кузнецы (и которые отправились в казну, расположенную под храмом Сатурна, до того времени, когда их снова отдадут художникам), не могли заменить бессмертные работы первых скульпторов – греческого ваятеля Праксителя, скульптора и литейщика Мирона, Стронгилиона, Поликлета, Скопаса и Лисиппа. Искусство и история исчезли в пламени вместе с земным домом Юпитера Всеблагого Всесильного.

Соседние храмы тоже подверглись разрушительному действию огня, особенно храм Опы, богини плодородия и урожая, таинственной хранительницы благосостояния Рима, не имеющей обличья. Храм надлежало восстановить и повторно освятить – настолько он обгорел. Храм Фидес тоже сильно пострадал. Жар от близкого огня обуглил все договоры, записанные на его внутренних стенах, а также матерчатую повязку на правой руке статуи, которую считали – только считали! – воплощением Фидес. Другое затронутое пожаром здание было новым, из мрамора, и поэтому предстояло лишь заново покрасить его. Это был храм Чести и Доблести, воздвигнутый Гаем Марием. Туда он поместил свои военные трофеи, награды и подношения Риму. Каждого римлянина тревожил сокровенный для Рима смысл нанесенного ущерба. Юпитер Всеблагой являлся божественным правителем Рима; Опа представляла собой воплощение общественного благополучия; Фидес – дух верности; а Честь и Доблесть – две главные черты воинской славы Рима. Таким образом, всякий римлянин спрашивал себя: был ли пожар знаком того, что дни величия Рима сочтены? Был ли пожар знаком того, что с Римом покончено?

И так получилось, что в первый день этого года консулы впервые вступили в должность не под кровом Юпитера Всеблагого и Всесильного. Временный алтарь был возведен под навесом у подножия почерневшего каменного подиума, на котором раньше высился храм. Здесь новые консулы принесли жертвы и дали положенные клятвы.

Светлые волосы спрятаны под плотно облегающим голову шлемом из слоновой кости, тело скрыто удушающими складками церемониальных одежд – Цезарь, фламин Юпитера, присутствовал при ритуале как должностное лицо, хотя в этой церемонии ему ничего не нужно было делать. Церемонию проводил главный жрец Республики, великий понтифик Квинт Луций Сцевола, тесть Мария-младшего.

Цезарь испытывал двойственное чувство: разрушение большого храма сделало жреца Юпитера в религиозном отношении бездомным – это было нестерпимо, и столь же удручающей казалась мысль, что сам он никогда не будет стоять здесь в тоге с пурпурной полосой, готовясь стать консулом. Но он был научен терпеть и во время ритуала заставлял себя держаться прямо, с каменным лицом.

Заседание сената и последующий пир были перенесены в курию Гостилия, здание сената. Хотя по возрасту Цезарю было запрещено находиться в курии, но, как фламин Юпитера, он автоматически превратился в члена сената, поэтому никто не пытался остановить его, и он присутствовал также на короткой официальной церемонии, которую Марий, новоиспеченный старший консул, провел вполне достойно. Наместники на следующие двенадцать месяцев были избраны по жребию из нынешних преторов и обоих консулов; назначена дата праздника Юпитера Латиария на горе Альбан, а также даты других переходящих общественных и религиозных праздников.

Поскольку фламин Юпитера не многое мог вкушать из обильного и дорогого угощения, предложенного после заседания, Цезарь нашел неприметное место и стал слушать разговоры проходящих мимо людей, пока те искали подходящее обеденное ложе. Место должно было соответствовать рангу магистратов, жрецов, авгуров. Но большинство сенаторов имели право свободно разместиться среди своих друзей и наслаждаться яствами, которые были оплачены из бездонного кошелька Мария-младшего.

Народу собралось не очень много, не больше сотни, потому что немалое число сенаторов переметнулось к Сулле, а из присутствующих на инаугурации далеко не все являлись сторонниками консулов и были причастны к их планам. Например, Квинт Лутаций Катул вовсе не был приверженцем Карбона. Его отец Катул Цезарь погиб во время кровавой бойни, устроенной Марием. Сын Катула Цезаря – плоть от плоти своего отца, хотя не так одарен и образован. Это, отметил Цезарь, потому, что кровь Юлиев со стороны его отца разбавлена материнской кровью Домициев, из семьи Домициев Агенобарбов – знаменитого рода, чьи представители никогда не блистали умом. Цезарю, обращавшему внимание на внешность, Катул не нравился. Он был хилый, маленького роста, у него, как у его матери Домиции, были рыжие волосы и веснушки. Он женился на сестре человека, сидевшего рядом с ним на одном ложе, Квинта Гортензия, а Квинт Гортензий (еще один оставшийся в Риме сенатор, объявивший о своем нейтралитете) был супругом сестры Катула, Лутации. В возрасте тридцати с небольшим Квинт Гортензий стал знаменитым адвокатом при правлении Цинны и Карбона. Некоторые считали его лучшим юристом Рима. Он выглядел симпатичным, правда чувственная нижняя губа выдавала некоторую испорченность, а выражение глаз, устремленных на Цезаря, – склонность к красивым мальчикам. Знающий толк в подобных взглядах, Цезарь в корне пресек любые идеи, какие могли возникнуть у Гортензия, смешно втянув губы и скосив глаза. Гортензий покраснел, сразу отвернулся и уставился на Катула.

В этот момент вошел слуга и прошептал Цезарю, что его кузен просит его занять место в дальнем конце комнаты. Поднявшись с нижней ступени, где он удобно устроился, наблюдая за людьми, Цезарь прошлепал в своих деревянных сандалиях без задников туда, где возлежали Марий-младший и Карбон. Он поцеловал кузена в щеку и устроился на краю курульного подиума позади ложа.

– Ничего не ешь? – спросил Марий-младший.

– Здесь почти нет ничего из того, что мне дозволено.

– Ах да, я забыл, – невнятно проговорил Марий-младший с набитым ртом. Он показал на огромное блюдо перед своим ложем. – Но тебе же не запрещается есть рыбу.

Цезарь равнодушно оглядел наполовину объеденный скелет. Это был тибрский окунь.

– Спасибо, – поблагодарил он, – но я никогда не находил удовольствия в поедании дерьма.

Его слова заставили Мария-младшего захихикать, но не испортили аппетит. Тибрская рыба питалась экскрементами, вытекающими из сточных канав Рима. Карбон, как с удовольствием заметил Цезарь, был не так толстокож, ибо его рука, протянутая, чтобы оторвать кусок рыбы, вдруг вместо этого схватила жареного цыпленка.

Рядом с консулом Цезарь был более заметен, но это давало и некоторое преимущество. Он мог видеть больше лиц. Пока он обменивался шутливыми замечаниями с Марием-младшим, его глаза скользили от одного лица к другому. Может, Рим и доволен выбором двадцатишестилетнего первого консула, думал он, но некоторые из присутствующих на пиру придерживаются совсем другого мнения. Особенно приверженцы Карбона – Брут Дамасипп, Каррина, Марк Фанний, Цензорин, Публий Бурриен, Публий Альбинован из Лукании… Конечно, некоторые даже очень обрадовались – Марк Марий Гратидиан и Сцевола, великий понтифик. Но они оба были свойственниками Мария-младшего и, так сказать, имели свой интерес в том, чтобы новый старший консул справился со своими обязанностями.

За спиной Карбона появился Марк Юний Брут. Цезарь заметил, что его встретили с подчеркнутым энтузиазмом, – обычно Карбон не снисходил до восторженных приветствий. Видя это, Марий-младший отправился искать более веселую компанию, уступив Бруту свое место. Проходя мимо Цезаря, Брут кивнул ему, не выказав никакого интереса. Именно в этом заключалось главное преимущество жреческой должности. Фламин Юпитера никого не интересовал, поскольку не имел никакого политического веса. Карбон и Брут продолжали громко разговаривать.

– Думаю, мы можем поздравить себя с отличным тактическим ходом, – сказал Брут, погружая пальцы в остатки рыбы.

– Хм…

Цыпленок с отвращением был отброшен. Карбон взял хлеб.

– Ну хватит! Ты должен быть доволен.

– Чем? Им? Брут, ведь он пуст, как выеденное яйцо. Я достаточно насмотрелся на него за этот месяц, чтобы знать, что говорю. Уверяю тебя. В январе он может носить фасции, но всю работу придется делать мне.

– Ведь ты и не ожидал, что будет по-другому?

Карбон пожал плечами, отбросил хлеб. После замечания Цезаря о поедании дерьма у него пропал аппетит.

– Не знаю. Может быть, я надеялся, что он немного поумнеет. В конце концов, он сын Мария, а его мать – из Юлиев. Ведь должно же это хоть что-то да значить!

– Ровным счетом ничего.

– Как использованный носовой платок твоей бабушки. Самое большее, что я могу сказать, он – полезный орнамент. Вместе мы неплохо смотримся. К тому же он притягивает рекрутов как магнит.

– Он мог бы хорошо командовать войсками, – заметил Брут, вытирая жирные руки салфеткой, которую подал ему раб.

– Мог бы. Но я думаю, что не сможет. Я намерен последовать твоему совету.

– Какому совету?

– Проследить, чтобы лучших солдат он не получил.

Брут подкинул вверх салфетку, даже не посмотрев, поймал ли ее молчаливый слуга, стоявший около Цезаря.

– Квинта Сертория сегодня здесь нет. Я, вообще-то, надеялся, что он приедет в Рим по такому случаю. В конце концов, Марий-младший – его кузен.

Карбон засмеялся, но как-то невесело:

– Дорогой мой Брут, Серторий нас бросил. Он оставил Синуессу на произвол судьбы, удрал в Теламон, набрал легион этрусских клиентов Гая Мария и отплыл зимой в Тарракон. Другими словами, он стал правителем Ближней Испании раньше срока. Нет сомнения, он надеется, что к тому времени, как окончится его срок, в Италии все решится.

– Он трус! – возмущенно воскликнул Брут.

Карбон издал неприличный звук.

– Только не трус! Я скорее назвал бы его странным. У него нет друзей, ты не заметил? Нет жены. А также нет амбиций Гая Мария, за что мы должны благодарить наши счастливые звезды. Если бы у него были амбиции, он стал бы старшим консулом.

– Жаль, что он оставил нас в трудную минуту. Его присутствие на поле сражения изменило бы ситуацию. Помимо всего прочего, он знает тактику Суллы.

Карбон рыгнул, держась за живот.

– Думаю, мне пора уйти и принять рвотное. Яства на пиру, который закатил этот молокосос, слишком жирны для моего желудка.

Брут помог младшему консулу подняться с ложа и отвел его в отгороженный угол зала позади подиума, где несколько слуг предоставляли горшки и тазы тем, кто в них нуждался.

Бросив вслед Карбону презрительный взгляд, Цезарь решил, что услышал самый важный разговор, который только мог иметь место на этом пиршестве. Он скинул сандалии, подобрал их и тихо удалился.

Луций Декумий, притаившийся у дверей, появился возле Цезаря, едва тот возник на пороге. В руках он держал более практичную одежду – удобные сапоги, плащ с капюшоном, шерстяные штаны. Прочь регалии! За спиной Луция Декумия маячил жуткий персонаж, который принял шлем, накидку и деревянные сандалии и сунул их в кожаный мешок, стянутый ремнем.

– Что, вернулся из Бовилл, Бургунд? – спросил Цезарь, ахнув от холода.

– Да, Цезарь.

– И как дела? У Кардиксы все в порядке?

– У меня еще один сын.

Луций Декумий хихикнул:

– Я говорил тебе! К тому времени, как ты станешь консулом, он снабдит тебя телохранителями!

– Я никогда не буду консулом, – отозвался Цезарь и посмотрел в окутанный тьмой конец Эмилиевой базилики, с трудом сглотнув подступивший к горлу комок.

– Ерунда! Конечно будешь! – сказал Луций Декумий и, протянув свои одетые в рукавицы руки, сжал лицо Цезаря. – А теперь бросай унылую компанию! В мире нет ничего, что остановит тебя, если ты что-то замыслил, слышишь? – Он нетерпеливо накинулся на Бургунда: – Давай, германская глыба! Расчищай дорогу для хозяина!

Зима стояла суровая, и казалось, ей не будет конца. После нескольких лет пребывания Сцеволы великим понтификом сезоны строго соответствовали календарю. Он, как и Метелл Далматик, считал, что даты и времена года должны совпадать, хотя великий понтифик Гней Домиций Агенобарб, который занимал эту должность в период между ними, позволил календарю убежать вперед – календарь был на десять дней короче солнечного года, – потому что, по собственным словам, презирал греческое пристрастие к мелочной точности.

Но в марте снег все-таки стал таять, и Италия начала верить, что тепло вновь вернется на поля и в дома. С октября находясь в бездействии, легионы наконец зашевелились. В начале марта, преодолевая глубокие снежные заносы, Гай Норбан вышел из Капуи с шестью из восьми легионов и направился на соединение с Карбоном, вернувшимся в Аримин. Он миновал лагерь Суллы, который его проигнорировал. По Латинской, а потом по Фламиниевой дороге Норбан мог двигаться, невзирая на снег, и вскоре он достиг Аримина. Объединенные силы Норбана и Карбона насчитывали тридцать легионов и несколько тысяч конников – тяжелое бремя для Рима и Галлии, вынужденных кормить их всех.

Но прежде чем отправиться в Аримин, Карбон решил свою самую неотложную проблему: где взять денег для армии? Вероятно, золото и серебро из сгоревшего храма Юпитера Всеблагого, хранимое в слитках в казне, подсказало ему идею, ибо он начал с того, что забрал эти слитки, оставив вместо них расписку, что Рим должен своему Великому Богу столько-то талантов золота и столько-то талантов серебра. Многие римские храмы были богаты, и, поскольку религия являлась частью государственной политики и управлялась государством, Карбон и Марий-младший взяли на себя смелость одолжить храмовые деньги. Теоретически это не было противозаконно, но на практике выглядело чудовищно. Финансовые кризисы никогда не решались таким способом. А вот теперь из храмовых хранилищ выносили монеты – ящик за ящиком. При рождении каждого римского гражданина – безразлично, мужского или женского пола, – Юноне Луцине жертвовали один сестерций; один денарий – Ювенте, когда римский юноша достигал совершеннолетия; много-много денариев дарили Меркурию, после того как удачливый торговец опускал в священный источник лавровую ветвь; один сестерций приносили Венере Либитине, когда римский гражданин умирал. Сестерции жертвовали Венере Эруцине процветающие куртизанки. Все эти деньги были призваны теперь запустить военную машину Карбона. Слитки были изъяты. Все храмовое золото и серебро, не имеющее художественного значения, переплавлялось.

Заике-претору Квинту Антонию Бальбу – не из знатных Антониев – поручили чеканить новые монеты и сортировать старые. Многие сочли это кощунством, но ценность добычи ошеломляла. Карбон теперь мог поручить Марию-младшему правление Римом и военную кампанию на юге, а сам с легким сердцем отправиться в Аримин.

Ни Сулла, ни Карбон никогда не согласились бы признать, что между ними есть нечто общее. Однако оба, независимо друг от друга, пришли к одному и тому же решению: нынешняя гражданская война не должна погубить Италию. Весь провиант, весь фураж, все затраты на войну должны быть оплачены наличными. Не будет пахотных земель, порушенных сражениями и маневрами. Страна просто не может себе позволить вторую разрушительную войну на собственной территории почти сразу после предыдущей. Это знали и Сулла, и Карбон.

Знали они и другое. В глазах простых людей у этой войны не было веской причины – в отличие от Союзнической. То была борьба италийских племен, которые не хотели больше зависеть от Рима, и Рима, который желал сохранить господство над полуостровом. Но в чем заключался конфликт на этот раз? В том только, кто будет хозяином Рима. Это была борьба за власть между двумя людьми, Суллой и Карбоном, и никакая пропаганда не могла скрыть столь простого факта. Не обмануло это и население Рима и Италии. Поэтому страну нельзя подвергать экстремальной опасности, нельзя снижать уровень благосостояния римских и италийских общин.

Сулла занимал деньги у своих солдат, а Карбон мог занять только у богов. И в подсознании каждого маячил ужасный вопрос: когда все закончится, как выплатить долг?

Но все это никоим образом не занимало мысли Мария-младшего, сына баснословно богатого человека, не привыкшего заботиться о деньгах, будь то покупка безделушки или выплата жалованья легионам. Если старый Гай Марий и рассказывал кому-либо о финансовой стороне войны, то это был Цезарь в те месяцы, когда юный родственник помогал великому полководцу оправиться после второго удара. Со своим сыном Гай Марий практически не говорил на эту тему, потому что к тому времени, когда он стал нуждаться в сыне, Марий-младший был уже в том возрасте, когда его больше интересовали соблазны Рима, чем престарелый отец. Именно Цезарь, бывший на девять лет младше своего кузена, слушал воспоминания Гая Мария и жадно впитывал то, что впоследствии, когда он стал жрецом, оказалось совершенно бесполезным.

Когда в конце марта сошел снег, Марий-младший и его легаты двинулись из Рима в лагерь возле небольшого города Ад-Пиктас на Лабиканской дороге, дивертикуле, который, обогнув гору Альбан, соединялся с Латинской дорогой в месте под названием Сакрипорт. Здесь, на плоской наносной равнине, с ранней зимы стояли лагерем восемь легионов добровольцев из Этрурии и Умбрии, проходя серьезную и интенсивную военную подготовку – насколько позволял холод. Их центурионами были ветераны Мария – хорошие наставники. Но когда в конце марта прибыл Марий-младший, войска были еще совсем зелеными. Впрочем, Мария-младшего это не беспокоило. Он искренне верил, что самый неопытный рекрут будет драться за него так, как закаленные солдаты сражались за его отца. Он не сомневался, что остановит Суллу.

В его лагере имелись люди, которые намного лучше, чем Марий-младший, понимали невыполнимость стоящей перед ними задачи. Однако никто не пытался открыть глаза своему консулу-командиру. Если бы их спросили, в чем причина такого молчания, каждый, вероятно, ответил бы, что при всем своем бахвальстве Марий-младший не обладает достаточной силой духа, чтобы понять и принять такую истину. Как номинального командующего, Мария-младшего надлежит холить, защищать, не огорчать.

Когда разведка донесла ему, что Сулла готовится покинуть лагерь, Марий-младший очень обрадовался. Одиннадцать из своих восемнадцати легионов почти со всей кавалерией, кроме нескольких эскадронов, Сулла послал под командованием Метелла Пия Свиненка на Адриатическое побережье в Аримин, навстречу Карбону. У Суллы осталось семь легионов, значительно меньше, чем у Мария-младшего.

– Я смогу его побить! – объявил он своему старшему легату Гнею Домицию Агенобарбу.

Женатый на старшей дочери Цинны, Агенобарб стоял за Карбона, несмотря на естественное желание взять сторону Суллы. Он очень любил свою красивую рыжеволосую жену, фактически находился у нее под каблуком и делал то, что захочет она. То обстоятельство, что большинство его близких родственников сохраняли строгий нейтралитет или ушли с Суллой, он ухитрился проигнорировать.

Теперь он слушал воодушевленного Мария-младшего и чувствовал себя неловко. Вероятно, ему следовало продумать, как и куда бежать, если Марий-младший не выполнит своих хвастливых обещаний и не побьет этого старого рыжего лиса.

В первый день апреля Марий-младший в прекрасном настроении вывел армию из лагеря и через древние пилоны Сакрипорта вышел на Латинскую дорогу, направляясь на юго-восток, в Кампанию, к Сулле. Он не тратил времени даром, ибо предстояло пройти два моста, расположенные на расстоянии пяти миль друг от друга, а он хотел миновать их до встречи с противником. Никто не указал ему на то, что двигаться навстречу Сулле неблагоразумно, и не посоветовал остаться на прежнем месте. И хотя Марий-младший десятки раз ходил по Латинской дороге, он не имел склонности запоминать местность, не говоря уже о том, чтобы оценивать ее с военной точки зрения.

Шагая позади войск по первому мосту через реку Верегис, он вдруг понял, что лучше сражаться у пилонов Сакрипорта, чем там, куда они шли. Но не остановился. На втором мосту – через более широкую и бурную реку Толер – он наконец осознал, что упорно движется туда, где его легионам будет трудно маневрировать. Разведчики донесли ему, что Сулла уже в десяти милях по дороге и быстро обходит город Ферентин. После этого Марий-младший запаниковал.

– Думаю, нам лучше возвратиться в Сакрипорт, – сказал он Агенобарбу. – Вероятно, я не смогу развернуть войско на этой местности так, как хочу. Я не могу обойти Суллу, чтобы дать сражение на более открытой местности. Поэтому мы встретимся с ним у Сакрипорта. Ты согласен, что так будет лучше всего?

– Если ты так думаешь, – отозвался Агенобарб, который очень хорошо понимал, какое впечатление произведет на неопытных солдат приказ сначала идти вперед, а потом назад. – Я дам команду. Возвращаемся в Сакрипорт.

– Бегом! – выкрикнул Марий-младший.

Его уверенность таяла с каждой минутой, а паника усиливалась.

Агенобарб посмотрел на него удивленно, но снова предпочел промолчать. Если Марий-младший хотел вымотать своих солдат, заставив их несколько миль бежать, почему он, Агенобарб, должен возражать? Все равно им не победить.

Так что в Сакрипорт восемь легионов вернулись почти бегом. Тысячи молодых солдат даже не скрывали недоумения, когда центурионы приказали им взять ноги в руки и – бежать! Марий-младший, охваченный этой отчаянной спешкой, ехал среди рядов, понукая солдат. И ни разу ему не пришло в голову сказать им, что они вовсе не отступают, а просто меняют дислокацию, чтобы выйти на позиции, где будет удобнее сражаться. В результате и войска, и командир прибыли на позицию в таком психическом и физическом состоянии, что ни на что уже не годились.

Как и все его сверстники, Марий-младший обучался военному делу, но до сих пор он считал, что острота ума и мастерство отца перейдут к нему по наследству. В Сакрипорте, когда легаты и военные трибуны окружили его в ожидании приказов, у него в голове не появилось ни одной мысли.

– Ну, – сказал он наконец, – расставьте легионы клетками восемь на восемь человек, а два легиона оставьте сзади для подкрепления.

Это был плохой план, но никто не попытался заставить его придумать лучший, более эффективный. Марий-младший не обратился с краткой речью к своим мучимым жаждой, задыхающимся солдатам. Вместо того чтобы попытаться поговорить с ними, он отъехал на другую сторону поля и сидел на своем коне, сгорбившись, глубоко погруженный в решение непростой задачи.

Оценив с вершины хребта между рекой Толер и Сакрипортом неразумный план сражения Мария-младшего, Сулла вздохнул, пожал плечами и послал пять легионов ветеранов под командованием старшего Долабеллы и Сервилия Ватии. Два лучших легиона из старой армии Сципиона Азиагена он оставил в резерве под командованием Луция Манлия Торквата, а сам остался с эскадроном кавалерии. Конники помогут быстро доставить на поле сражения новые распоряжения командующего, если потребуется срочно менять тактику боя. С Суллой был только старый Луций Валерий Флакк, принцепс сената. В самый разгар зимы, в середине февраля, Флакк решился и, оставив Рим, ушел к Сулле.

Когда Марий-младший увидел приближавшуюся армию Суллы, спокойствие вернулось к нему. Он принял на себя командование левым флангом, не имея ни малейшего представления о том, что он делает или что должен делать. Две армии встретились после полудня, и прежде, чем закончился первый час сражения, сельские парни из Этрурии и Умбрии, которые с таким энтузиазмом записывались в армию Мария-младшего, начали удирать во всех направлениях с поля боя от ветеранов Суллы, которые кромсали их без всяких усилий. Один из двух легионов, которые Марий-младший держал в резерве, в полном составе перешел к Сервилию Ватии и спокойно стоял, пока рядом убивали их товарищей.

Последней каплей для Мария-младшего стал вид этих предателей. Вспомнив, что восточнее Сакрипорта находится грозный крепостной город Пренеста, он приказал отступать. Имея теперь перед собой реальную цель, он почувствовал себя лучше, и ему удалось увести свой левый фланг в относительном порядке. Командуя правым флангом Суллы, Офелла стал преследовать Мария-младшего с такой быстротой и напором, что Сулла, видя это с высоты своих позиций, аплодировал ему. На протяжении десяти миль Офелла наскакивал на солдат противника и изматывал их, отрезал отставших и убивал их, пока Марий-младший старался спасти как можно больше своих людей. Но когда наконец огромные ворота Пренесты закрылись за Марием, у того осталось только семь тысяч солдат.

Центральный фронт Мария-младшего был уничтожен почти до последнего человека. Правый фланг, ведомый Агенобарбом, прекратил сражаться и ушел в Норбу. Эта древняя крепость вольсков, фанатично преданных Карбону, располагалась на вершине горы в двадцати милях к юго-западу. Она радостно открыла ворота в своих неприступных стенах, чтобы впустить десять тысяч солдат Агенобарба. Но только не самого Агенобарба! Пожелав своим обессиленным солдатам лучшей доли в будущем, Агенобарб продолжил путь к лежащей на побережье Таррацине и оттуда отплыл в Африку, самое удаленное от Италии место, где он мог спокойно все обдумать.

Не зная, что его старший легат сбежал, Марий-младший был доволен своим убежищем. Сулле будет очень трудно – если вообще возможно – выбить его отсюда. Пренеста раскинулась на высоких отрогах Апеннин. В прошлом, на протяжении уже нескольких столетий, это позволяло городу выдержать многочисленные штурмы. Ни одна армия не могла атаковать его со стороны неприступной горы. И все же с этого направления крепость снабжалась продовольствием, что исключало для осаждающих возможность взять город измором. В самой цитадели имелись родники, а в обширных пустотах под величественным святилищем Фортуны Примигении, которым и славилась Пренеста, хранилось множество медимнов пшеницы, масла, вина и другой непортящейся провизии, например твердые сыры и изюм, а также яблоки и груши прошлогоднего урожая.

Хотя город мог гордиться латинскими корнями и диалектом, который жители считали древнейшей и самой чистой латынью, Пренеста никогда не была союзницей Рима. Она боролась на стороне италийских союзников во время Италийской войны. До сих пор город дерзко считал свое гражданство выше римского – ведь Рим был выскочкой! Поэтому горячая поддержка Мария-младшего была со стороны Пренесты вполне естественной. Жители Пренесты понимали, что у Мария нет шансов устоять против карающей мощи Суллы. К тому же он был сыном великого отца, и его приняли очень тепло. В качестве благодарности он разбил своих солдат на отряды и разослал их по серпантину, вьющемуся позади цитадели, на поиски провизии и фуража. Ведь теперь у Пренесты появилось много лишних ртов.

– К лету Сулла двинется дальше, просто в силу необходимости, и тогда ты сможешь уйти отсюда, – сказал главный магистрат города.

Предсказанию не суждено было сбыться. После сражения при Сакрипорте прошло совсем немного дней, и Марий-младший и жители Пренесты стали свидетелями такой основательной подготовки к осаде, которая могла объясняться только железной решимостью добиться падения города. Притоки, которые стекали с отрога в направлении к Риму, все впадали в реку Анио, а те, что стекали с отрога с противоположной стороны, все впадали в реку Толер: Пренеста была водоразделом. И теперь со скоростью, которую запертые в городе наблюдатели сочли невероятной, началось сооружение огромной стены со рвом от отрога со стороны Анио вокруг города и до реки Толер. Когда эти осадные работы были закончены, единственным входом в Пренесту оставался серпантин по горам позади крепости. То есть при условии, что он не будет охраняться.

Новость о Сакрипорте тайно полетела в Рим, прежде чем солнце село в тот роковой день. Очень быстро молва разнесет весть о поражении по всему городу. Донесение от самого Мария-младшего было послано им лично, ибо, как только он оказался за стенами Пренесты, он продиктовал поспешное письмо претору Рима Луцию Юнию Бруту Дамасиппу. В письме говорилось:

На юге – полное поражение. Нам остается надеяться, что Карбону в Аримине удастся одержать верх, хотя бы потому, что там у Суллы значительно меньше войска. Солдаты Карбона намного опытнее, чем мои. Отсутствие у меня надлежащей подготовки и опыта деморализовало моих солдат до такой степени, что они не могли и часа продержаться против закаленных ветеранов Суллы.

Предлагаю тебе попытаться подготовиться к осаде Рима, хотя, вероятно, это невозможно, учитывая размеры города, где далеко не все преданы нынешнему правительству. Если ты считаешь, что Рим не станет защищаться, тогда тебе следует ожидать Суллу до следующих нундин, ибо нет войска, которое могло бы задержать его между Пренестой и Римом. Не знаю, намерен ли Сулла занять Рим. Могу лишь надеяться, что он хочет обойти его, чтобы атаковать Карбона. От моего отца я слышал, что Сулла предпочитает тактику клещей. И он попытается раздавить Карбона, используя Метелла Пия как свою вторую челюсть. Если бы я знал наверняка! Но у меня нет надежных источников информации. Для Суллы сейчас преждевременно занимать Рим, и я не могу поверить, что Сулла сделает такую ошибку.

Вряд ли я скоро сумею покинуть Пренесту, которая с большим радушием приняла меня, – жители города очень любили Гая Мария и не отказали в поддержке его сыну. Будь уверен, что, как только Сулла двинется навстречу Карбону, я прорвусь и приду на помощь Риму. Может быть, если я сам буду в Риме, горожане и согласятся мириться с тяготами осадного положения.

Далее, мне представляется, что пришло время разорить все гадючьи гнезда сторонников Суллы в нашем любимом городе. Убей их всех, Дамасипп! Не позволяй чувствительности ослабить твою решимость. Приспешники Суллы сделают сопротивление невозможным. Но если те влиятельные лица, которые могут доставить нам такую неприятность, будут к приходу Суллы мертвы, тогда пешки подчинятся нам без возражения. Каждый, кто в военном отношении мог бы быть полезен Карбону, должен покинуть сейчас Рим. Включая и тебя, Дамасипп.

Вот небольшой список имен сторонников Суллы, которые я сейчас могу вспомнить. Знаю, десятки имен я забыл, так что подумай о них сам! Наш великий понтифик. Старший Луций Домиций Агенобарб. Карбон Арвина. Публий Антистий Вет.

Брут Дамасипп выполнил приказ.

Когда Гай Марий незадолго до своей смерти обрушил на Рим волну террора, его жертвой пал и Квинт Луций Сцевола, великий понтифик, хотя никто не понимал почему. Предполагаемый убийца (тот самый Фимбрия, который отправился с Флакком, ставшим консулом-суффектом, на войну с царем Митридатом, чтобы лишить командования Суллу, а затем убил Флакка) не мог придумать в то время лучшего оправдания, чем, смеясь, объявить, что Сцевола заслуживал смерти. Но Сцевола не умер, хотя рана была серьезная. Крепкий и бесстрашный, великий понтифик оправился и еще два месяца исполнял свои обязанности. Теперь, однако, спасения ему не было. Хотя он и являлся тестем Мария-младшего, его попросту зарезали, когда он пытался найти убежище в храме Весты. Он так и не узнал о предательстве Мария-младшего.

Старший Луций Домиций Агенобарб, брат великого понтифика, погиб в собственном доме. И нет сомнения, Помпей Великий был бы очень доволен, если бы узнал, что теперь ему не нужно пачкать руки кровью своего тестя. Публий Антистий тоже пал жертвой, а его жена, потерявшая рассудок от горя, покончила с собой. К тому времени, как Брут Дамасипп разобрался с теми, кого он считал опасными для Карбона, не менее тридцати голов украшали ростру на Нижнем римском форуме. Люди, заявлявшие о своем нейтралитете (такие как Катул, Лепид и Гортензий), заперли двери и отказывались выходить, опасаясь, что кто-нибудь из прихвостней Брута Дамасиппа решит, что они тоже должны быть убиты.

Выполнив грязную работу, Брут Дамасипп ушел из Рима, равно как и его коллега претор Гай Альбий Каррина. Оба присоединились к Карбону. Ответственный за чеканку монет претор Квинт Антоний Бальб тоже покинул Рим, но во главе легиона. Его задачей было отправиться в Сардинию и отвоевать остров у Филиппа.

Однако самый странный поступок совершил трибун Квинт Валерий Соран. Большой ученый и известный гуманист, он не мог смириться с массовым убийством людей, чья связь с Суллой даже не была доказана. Но как выразить протест, чтобы произвести впечатление на целый город? И как одному человеку разрушить огромный Рим? Квинт Валерий Соран пришел к выводу, что мир станет лучше, если Рим вообще перестанет существовать. Поразмыслив, он пришел к следующему решению. Он явился к ростре, поднялся на нее и там, окруженный окровавленными трофеями Брута Дамасиппа, громко выкрикнул тайное имя Рима.

«AMOR!» – кричал он снова и снова.

Те, кто слышал это и понимал значение происходящего, разбегались, закрыв уши руками. Тайное имя Рима никогда не должно произноситься вслух! Рим и все, что он символизирует, рухнет, как ветхое здание при землетрясении. Квинт Валерий Соран сам верил этому безоговорочно. Поэтому, громко сообщив небесам, птицам, объятым ужасом людям тайное имя Рима, Соран удрал в Остию, удивляясь тому, что Рим все еще стоит на своих семи холмах. Из Остии он, человек, известный обеим враждующим сторонам, отплыл на Сицилию.

Оставшийся без правительства город не рухнул и не распался. Люди продолжали заниматься своими обычными делами. Нейтральная знать высунула головы из своих забаррикадированных домов, повела носами, вышла и ничего не сказала. Рим ждал, как поступит Сулла.

Сулла вошел в Рим, но тихо, без армии за спиной.

Не существовало веской причины, которая помешала бы ему войти в Рим. И в то же время накопилось множество веских причин сделать это. Такие детали, как его империй – и должен ли он отказаться от него в тот момент, когда пересечет померий, священную границу города, – мало волновали его. Кто в этом обезглавленном Риме посмеет возражать или обвинять его в беззаконии, кто решится оспаривать его право с религиозной точки зрения? Если Сулла вернулся в Рим, то это возвращение завоевателя Рима, его властелина. Итак, Сулла без всяких сомнений перешел померий и вернул городу некое подобие правительства.

Самым старшим магистратом, оставшимся в Риме, был один из двух братьев Магиев из Эклана, претор. Ему Сулла поручил гражданское управление городом, дав в помощь эдилов Публия Фурия Красипа и Марка Помпония. Когда Сулла услышал о том, что Соран выкрикнул тайное имя Рима, он зловеще нахмурился и содрогнулся, хотя до этого хладнокровно созерцал забор из насаженных на пики голов вокруг ростры. Сулла не выразил никаких эмоций по поводу массовой расправы и только приказал, чтобы головы сняли и совершили над ними погребальный обряд. Он не обратился с речью к народу, не созвал заседание сената. Меньше чем через день Сулла уже снова покинул Рим, чтобы вернуться к Пренесте. Вместо себя он оставил два эскадрона кавалерии под командованием Торквата – чтобы помогать магистратам поддерживать порядок, сказал он вежливо.

Он не попытался увидеться с Аврелией, которая удивилась этому. Когда она услышала, что Сулла снова удалился из города, ее семья ничего не заметила по ее лицу, даже Цезарь, который знал, что встречи матери с Суллой имели для нее очень большое значение. Цезарь также знал, что Аврелия не собирается ничего ему говорить.

Легатом, ответственным за осаду Пренесты, был дезертир Квинт Лукреций Офелла, который выполнял приказ, данный самим Суллой.

– Я хочу, чтобы Марий-младший был заперт в Пренесте до конца своих дней, – сказал Сулла Офелле. – Построй стену в тридцать футов высотой вокруг всего города, от гор со стороны Анио к горам со стороны Толера. В стене через каждые двести шагов возведи шестидесятифутовые укрепленные башни. Между стеной и городом вырой траншею глубиной двадцать футов и шириной двадцать футов, в дно вбей колья, густо, как тростник в мелких водах Фуцинского озера. Когда закончишь работу, устрой лагерь для солдат, которые будут охранять любую тропинку, ведущую из Пренесты через Апеннины. Никто не войдет в город, и никто не выйдет из него. Я хочу, чтобы этот самонадеянный щенок понял, что теперь Пренеста – его дом до конца дней. – Мрачная улыбка искривила рот Суллы – улыбка, которая обнажала жуткие длинные клыки в те дни, когда у него были зубы. Но и сейчас улыбка эта наводила страх. – Я также хочу, чтобы жители Пренесты знали: они заполучили Мария-младшего до конца его жизни. Поэтому ты назначишь глашатаев, чтобы они сообщали народу об этом по шесть раз в день. Одно дело – оказать помощь симпатичному молодому человеку со знаменитым именем, но совсем другое – понять, что симпатичный молодой человек со знаменитым именем принес с собой в Пренесту смерть и страдание.

Когда Сулла пошел дальше, к Вейям, к северу от Рима, он оставил у Пренесты Офеллу с двумя легионами. И они выполнили поручение. Осаждавшим сопутствовала удача: горная порода вокруг города была вулканическим туфом, который резался легко, как сыр, но на воздухе становился твердым. С таким материалом стена росла как грибы, а траншея между стеной и Пренестой с каждым днем становилась все глубже. Земля из траншеи образовала вторую стену, а на широкой нейтральной полосе в пределах этих осадных работ не оставлено было ни одного дерева, которое могло бы послужить тараном. В горах позади Пренесты, между городскими стенами и солдатским лагерем, все деревья были вырублены. Легионеры теперь охраняли серпантины и не позволяли жителям Пренесты добывать продовольствие.

Офелла оказался суровым надсмотрщиком. Он должен был доказать свою верность Сулле. И это был его шанс. Поэтому никто не останавливался, чтобы передохнуть, ни у кого даже времени не находилось, чтобы пожаловаться на больную спину или растянутые мышцы. Выслужиться нужно было не только командиру, но и солдатам, потому что один легион осаждавших дезертировал от Мария-младшего в Сакрипорте, а другой раньше принадлежал Сципиону Азиагену. Их преданность новому хозяину еще оставалась под вопросом, так что добросовестно построенная стена и хорошо вырытая траншея должны были показать Сулле, что они достойны доверия. А единственными их инструментами были рабочие руки и небольшие лопаты. Центурионы научили их отлично строить осадные сооружения. Организовать такие масштабные работы было нетрудно для Офеллы, типичного римлянина в том, что касалось методичного исполнения.

Через два месяца стена и траншея были готовы. Они получились длиной восемь миль и в двух местах перегораживали Пренестинскую и Лабиканскую дороги, тем самым перекрывая движение и делая бесполезными оба этих пути дальше Тускула и Болы. Римские всадники и сенаторы, чьи поместья оказались отрезаны этими фортификациями, не могли ничего поделать – им оставалось только угрюмо ждать, когда осада закончится, и проклинать Мария-младшего. Зато бедняки здешнего региона радовались, глядя на блоки туфа. Когда осада закончится и стена рухнет, у них появится огромный запас материала, чтобы огородить поля, построить дома, амбары, коровники.

В Норбе происходило то же самое, хотя там не было нужды в таких масштабных работах. Мамерк был отправлен туда с легионом рекрутов (присланных от сабинов Марком Крассом), чтобы проследить за работой. Он приступил к выполнению задания рассудительно и неторопливо, с той спокойной деловитостью, которая помогала ему во многих рискованных ситуациях.

Что касается Суллы, в Вейях он разделил пять легионов между собой и Публием Сервилием Ватией. Ватия должен был взять два легиона и идти маршем в прибрежную Этрурию. Тем временем Сулла и старший Долабелла отправились с тремя легионами по Кассиевой дороге к Клузию, вглубь материка. Стояло начало мая, и Сулла был очень доволен достигнутым. Если Метелл Пий и его часть армии покажут себя так же хорошо, к осени у Суллы появится отличный шанс захватить всю Италию и всю Италийскую Галлию.

А как шли дела у Метелла Пия и его армии? Отправляясь к Клузию, Сулла мало слышал об их успехах, но он верил в этого самого преданного из своих приверженцев. Ему также было любопытно, как поживает Помпей Великий. Он намеренно дал Метеллу Пию бóльшую часть армии и велел, чтобы Метелл предоставил Помпею Великому право самостоятельно командовать пятью тысячами кавалерии, которая самому Сулле будет не нужна в его маневрах на гористой местности.

Метелл Пий шел маршем к побережью Адриатики со своими двумя легионами (под командованием своего легата Варрона Лукулла), шестью легионами, которые раньше принадлежали Сципиону, тремя легионами, принадлежавшими Помпею, и теми пятью тысячами кавалерии, которые Сулла отдал Помпею.

Конечно, сабин Варрон находился при Помпее, всегда готовый выслушать (не говоря уже о готовности записать) мысли Магна.

– Я должен наладить отношения с Крассом, – объявил Помпей, когда они шли через Пицен. – Метелл Пий и Варрон Лукулл – с ними проще. К тому же они мне нравятся. Но Красс – грубое животное, он намного страшнее. Его нужно перетянуть на мою сторону.

Сидя верхом на пони, Варрон глядел на Помпея, восседавшего на своем белом государственном коне.

– Я смотрю, за эту зиму, проведенную с Суллой, ты кое-чему научился! – искренне пораженный, сказал он. – Никогда не думал, что услышу, как ты говоришь о налаживании отношений с кем-либо – за исключением Суллы, естественно.

– Да, научился, – великодушно признал Помпей. Его красивые белые зубы блеснули в улыбке. – Не тревожься, Варрон! Я уверен, что скоро стану самым ценным помощником Суллы, но ему ведь нужны и другие люди, кроме меня! Хотя ты, может быть, и прав, – добавил он задумчиво. – Впервые в жизни я имел дело с кем-то из главнокомандующих, помимо отца. Полагаю, мой отец был великим воином. Но он ничем не интересовался, кроме своих земель. Сулла – другой.

– В каком отношении? – полюбопытствовал Варрон.

– Его ничто не занимает, включая всех нас, кого он называет своими легатами или коллегами или любым другим словом, которое посчитает уместным в данный момент. Я не знаю, волнует ли его даже самый Рим. Если и существует что-то, что его интересует, то это, во всяком случае, нечто нематериальное. Деньги, земли, даже степень его auctoritas или его репутация – нет, они ничего не значат для Суллы.

– Тогда что? – спросил Варрон, пораженный этим новым Помпеем, который вдруг научился видеть дальше собственного носа.

– Вероятно, только его dignitas, – ответил Помпей.

Варрон принялся тщательно обдумывать эти слова. Может быть, Помпей прав? Dignitas! Самое неосязаемое из всего, чем обладает знатный римлянин, – это dignitas. Auctoritas – мера его авторитета, способность оказывать влияние на общественное мнение и общественные институты от сената до жрецов и казначейства.

Dignitas – нечто совсем другое. Это набор личных качеств, и все же dignitas охватывало все сферы общественной жизни человека. Так трудно определить, что это такое! Наверное, потому и существовал определенный термин. Dignitas – это… то впечатление, которое оставляет личность… его слава? Dignitas заключает в себе все, что представляет собой человек и как личность, и как общественный деятель. Это и его гордость, и его целостность, а также слова, ум и деяния, способности, сумма знаний, положение – все, чего он стоит. Dignitas остается жить, когда человек умирает. Это единственный способ обессмертить себя. Да, вот лучшее определение. Dignitas – это триумф человека над прекращением его физического бытия. И если посмотреть с этой точки зрения, Помпей был абсолютно прав. Если что и имело значение для Суллы, так это его dignitas. Он говорил, что побьет Митридата. Он говорил, что вернется в Италию и восстановит свое доброе имя. Он говорил, что возродит Республику в ее древней, традиционной форме. И, сказав это, он так и сделает. Если он не выполнит обещанного, его dignitas будет уничтожено. У объявленного вне закона и официально преданного позору не может быть dignitas. Сулла найдет в себе силы сдержать слово. И когда он сдержит слово, только тогда он будет удовлетворен. А до этого Сулла не может отдыхать. И не будет.

– Ты пропел Сулле дифирамб, – произнес Варрон вслух.

Ясные голубые глаза вдруг стали словно слепыми.

– Что?

– Я хочу сказать, – терпеливо пояснил Варрон, – что ты убедил меня, что Сулла не может проиграть. Он борется за что-то, чего не понимает даже Карбон.

– О да! Да, определенно! – радостно воскликнул Помпей.

Они приблизились к реке Эзис, сердцу владений Помпея. Порывистый юноша, каким был Помпей еще в прошлом году, не исчез, но теперь он приобрел новый опыт. Другими словами, Помпей повзрослел. Он взрослел понемногу каждый день. То, что Сулла поставил его командовать кавалерией, вызвало в нем интерес к этому роду войск, к которому раньше он не относился серьезно. И это, конечно, было чисто по-римски. Римляне верили в пехотинца, а конного солдата считали скорее декоративным, нежели полезным элементом, скорее помехой, чем благом. Варрон был убежден: единственной причиной, по которой римляне начали использовать кавалерию, было то обстоятельство, что ее использовал противник.

В древности, когда Римом правили цари, и потом, в первые годы Республики, конные солдаты образовывали военную элиту, они были головным отрядом римской армии. Из этого выросло сословие всадников, как назвал его Гай Гракх. Лошади были очень дорогими. Не многие могли приобрести коня. Поэтому возник обычай дарить всаднику государственного коня, купленного сенатом.

Теперь, по прошествии многих лет, римский воин-всадник перестал существовать. Осталось одно название, напоминающее о древней римской коннице. Всадник превратился в торговца или землевладельца, члена центурий первого класса. И все же вплоть до сегодняшнего дня государство покупает коней для тысячи восьмисот самых высокопоставленных всадников.

Склонный к отвлеченным размышлениям, Варрон понял, что ушел далеко в сторону, и заставил себя вернуться к первоначальной теме. Помпей и его интерес к кавалерии. Кавалеристы не были римлянами. Эту кавалерию Сулла привел с собой из Греции, и поэтому в ней не было галлов. Если бы конников набирали в Италии, почти все они были бы галлами, обитателями холмистых пастбищ с дальней стороны Пада или большой долины Родана в Заальпийской Галлии. Всадники Суллы были в основном фракийцы, с несколькими сотнями галатов. Хорошие воины. Верны, насколько можно ждать верности от неримлян. В римской армии у них статус ауксилариев. Некоторых из них могли наградить в конце трудной победной кампании, сделав полноправными гражданами Рима или наделив землей.

Весь путь от Теана Сидицийского Помпей ехал среди этих людей в кожаных штанах и коротких кожаных куртках, с маленькими круглыми щитами и длинными пиками. Их длинные мечи были удобны для конной атаки.

«По крайней мере, Помпей способен размышлять», – сказал себе Варрон, когда они ехали по направлению к реке Эзис. Помпей узнавал качества конников и обдумывал, как их наилучшим образом использовать. Он составлял план. Прикидывал, можно ли повысить эффективность конницы и стоит ли менять вооружение солдат. Всадники были разбиты на отряды по пять сотен человек, каждый отряд состоял из десяти эскадронов по пятьдесят человек каждый, у них имелись свои офицеры. Единственный римлянин среди их командиров был начальником конницы. В данном случае – Помпей. Очень заинтересованный, очень увлеченный – и твердо решивший, командуя ими, проявить способности и профессионализм, не всегда свойственные римлянину. Если Варрон и полагал, что интерес Помпея к коннице частично объяснялся солидной примесью галльской крови, то был достаточно умен, чтобы никогда об этом не заикаться.

Как удивительно! Вот они пришли сюда, где уже видна река Эзис и старый лагерь Помпея. Вернулись туда, откуда начали свой путь, словно все пройденные мили ничего не значили. Путешествие, проделанное для того, чтобы увидеть лысого беззубого старика, отличившегося лишь парой малозначительных побед и огромным количеством пеших переходов.

– Интересно, – размышлял вслух Варрон, – спросят ли наши люди когда-нибудь, а в чем, собственно говоря, дело?

Помпей заморгал и отвернулся:

– Какой странный подход! Почему они должны задавать вопросы? Все делается для них. Я лично стараюсь ради них! Все, что им нужно, – это выполнять приказы.

Революционная мысль о том, что хотя бы один из ветеранов Помпея Страбона способен думать, заставила его скривиться.

Но Варрона нельзя было просто так сбить с толку.

– Да будет тебе, Магн! Ведь они – люди, такие же, как мы, хотя бы в каком-то отношении. И, будучи людьми, они наделены способностью мыслить. Пусть многие из них не умеют ни читать, ни писать. Одно дело – никогда не оспаривать приказы, и совсем другое – не задаваться вопросом, зачем все это.

– Я не понимаю, – вполне искренне сказал Помпей.

– Магн, я говорю о таком общеизвестном явлении, как человеческое любопытство! Это заложено в природе человека – задавать вопрос «зачем?». Даже если он рядовой солдат из Пицена, который никогда не был в Риме и не понимает разницы между Римом и Италией. Мы только побывали в Теане и вернулись. Вон там наш старый лагерь. Ты не думаешь, что хотя бы некоторые из них должны спросить себя, зачем мы ходили в Теан и почему меньше чем через год мы вернулись?

– Ну, это-то они знают! – нетерпеливо воскликнул Помпей. – Кроме того, они ветераны. Если бы они получали по тысяче сестерциев за каждую пройденную в последние десять лет милю, они смогли бы жить на Палатине и разводить вкусную рыбу. Даже если бы мочились в фонтан и гадили на грядки с пряными травами! Варрон, ты такой оригинал! Ты никогда не перестанешь меня удивлять. Какие мысли тебя занимают!

Помпей ударил коня по ребрам и галопом помчался по склону. Вдруг он захохотал, замахал руками. Хорошо было слышно, как он прокричал:

– Кто отстал, тот слабак!

«Сущий ребенок! – подумал Варрон. – Что я здесь делаю? Какая может быть от меня польза? Это же все игра, большое и великолепное приключение».

Может быть, и так, но в тот же день поздно вечером Метелл Пий созвал совещание со своими тремя легатами. Варрон, как всегда, сопровождал Помпея. Все были возбуждены: пришли новости.

– Карбон недалеко, – сказал Свиненок. Он помолчал, обдумывая сказанное, и поправился: – По крайней мере, Каррина близко, а Цензорин быстро его догоняет. Очевидно, Карбон решил, что восьми легионов будет достаточно, чтобы остановить нас, но потом узнал о численности нашей армии и послал Цензорина и еще четыре легиона. Они подойдут к реке Эзис раньше нас, и там мы должны их встретить.

– А где сам Карбон? – спросил Марк Красс.

– Все еще в Аримине. Думаю, ждет, что предпримет Сулла.

– И как поступит Марий-младший, – добавил Помпей.

– Правильно, – согласился Свиненок, удивленно подняв брови. – Однако не наше дело беспокоиться об этом. Наша задача – заставить Карбона удирать. Помпей, это твои владения. Что лучше: выманить Каррину и заставить перейти через реку или удерживать его на той стороне?

– На самом деле это не имеет значения, – спокойно сказал Помпей. – Берега одинаковые. Много места, чтобы развернуться, есть деревья, хорошая, ровная земля для решительного сражения, если мы навяжем его. – Он принял ангельский вид и мягким голосом добавил: – Тебе решать, Пий. Я только твой легат.

– Ну, поскольку мы направляемся в Аримин, разумнее перевести наших людей на ту сторону, – тоже совершенно спокойно сказал Метелл Пий. – Если мы заставим Каррину отступить, нам не нужно будет переходить Эзис, преследуя его. Разведка говорит, что у нас огромное преимущество в кавалерии. Если земля и река позволят это, я бы хотел, чтобы ты, Помпей, с головным отрядом перешел реку и поставил кавалерию между противником и нашей пехотой. Затем я переведу нашу пехоту на тот берег, ты убираешь с дороги свою кавалерию, и мы атакуем. Нам не удастся их перехитрить. Это будет честный бой. Однако, если ты сможешь завести конницу им в тыл после того, как я нападу на них, мы разгромим и Каррину, и Цензорина.

Никто не возразил против этой стратегии, которая ясно показывала, что у Метелла Пия имелись некоторые способности. Предложение отдать три легиона ветеранов Помпея Варрону Лукуллу, а Помпею оставить кавалерию Помпей принял спокойно.

– Я поведу центр, – в заключение сказал Метелл Пий. – Красс возглавит правый фланг, а Варрон Лукулл – левый.

Поскольку день стоял теплый и земля была не слишком сырой, все шло так, как планировал Метелл Пий. Помпей легко переправился через реку, а пехота, шедшая следом, продемонстрировала большое преимущество бывалых солдат, что всегда приятно полководцу. Хотя легионы Сципиона были недостаточно опытны, Варрон Лукулл и Красс превосходно командовали пятью ветеранскими легионами, уверенность которых хорошо подействовала на людей Сципиона. У Каррины и Цензорина не было ветеранов, поэтому они не нанесли большого урона Метеллу Пию. В конце концов Помпею удалось бы зайти в тыл врага, но когда он объезжал поле боя, то столкнулся с новым обстоятельством: прибыл Карбон с шестью легионами и тремя тысячами кавалерии, которые помешали продвижению Помпея.

Каррине и Цензорину удалось отступить, потеряв не более трех-четырех тысяч человек, а потом разбить лагерь рядом с Карбоном на расстоянии меньше мили от поля боя. Продвижение Метелла Пия и его легионов было остановлено.

– Вернемся в твой первый лагерь к югу от реки, – решительно сказал Метелл Пий. – Пусть они думают, что мы слишком осторожны, чтобы идти дальше. И еще я считаю, что нам надо держаться от них на приличном расстоянии.

Несмотря на скромный результат боя, у всех было приподнятое настроение. С наступлением темноты Помпей, Красс и Варрон Лукулл, очень веселые, собрались в палатке военачальника. Стол был покрыт картами, легкий беспорядок свидетельствовал о том, что Свиненок сосредоточенно работал.

– Так, – начал он, стоя у стола, – я хочу, чтобы вы посмотрели на это и подумали, как нам лучше обойти Карбона с фланга.

Они обступили стол, Варрон Лукулл держал лампу над тщательно расчерченным чернилами пергаментом. Карта изображала побережье Адриатического моря между Анконой и Равенной вместе с частью территории материка, простирающейся за гребень Апеннин.

– Мы – здесь, – сказал Свиненок, ткнув пальцем ниже реки Эзис. – Следующая большая река – Метавр, через которую трудно переправиться. Вся эта земля – Ager Gallicus – здесь и здесь, – и Аримин на ее юго-западном конце. Здесь несколько рек, но все их легко перейти вброд. Пока мы не придем вот к этой, между Аримином и Равенной, видите? Это Рубикон, наша естественная граница с Италийской Галлией. – Все эти детали были слегка подчеркнуты: Метелл Пий отличался методичностью. – Вполне очевидно, почему Карбон остановился в Аримине. Он может двинуться вверх по Эмилиевой дороге в Италийскую Галлию. Он может идти вдоль берега Саписа к Кассиевой дороге и по ней в Арреций и угрожать Риму из верхней долины Тибра. Этим путем он может добраться до Фламиниевой дороги и Рима. И еще он может пройти по берегу Адриатики в Пицен и, если необходимо, в Кампанию через Апулию и Самний.

– Тогда нам нужно заставить его уйти, – произнес Красс, озвучив то, что всем и так было очевидно. – Это нам по силам.

– Но есть препятствие, – нахмурился Метелл Пий. – Кажется, Карбон не ограничился Аримином. Он сделал кое-что очень хитрое: послал восемь легионов под командованием Гая Норбана по Эмилиевой дороге к городу Форум Корнелия – видите, за Фавенцией? Это недалеко от Аримина, может быть, миль сорок.

– И значит, он может привести те восемь легионов обратно в Аримин за один день, если понадобится, – заметил Помпей.

– Да. Или за два-три дня увести их в Арреций или Плаценцию, – сказал Варрон Лукулл, который мог охватить картину в целом. – Сам Карбон сидит на другом берегу Эзиса с Карриной и Цензорином – и восемнадцать легионов плюс три тысячи кавалерии с ними. И еще восемь легионов в Форуме Корнелия с Норбаном и четыре гарнизонных легиона в Аримине с несколькими тысячами конников.

– Я хочу выработать общую стратегию, прежде чем продвинусь хоть на дюйм, – заявил Метелл Пий, глядя на своих легатов.

– Общая стратегия проста, – сказал Красс. – Нам нужно помешать Карбону соединиться с Норбаном, отрезать Карбона от Каррины и Цензорина, а затем Каррину от Цензорина. Не дать каждому из них соединиться с кем-либо. Сделать так, как сказал Сулла. Разделить их.

– Одному из нас, может быть мне, предстоит привести пять легионов в дальний конец Аримина, потом отрезать Норбана и попытаться занять Италийскую Галлию, – хмуро сказал Метелл Пий. – А это непросто.

– Очень даже просто, – нетерпеливо возразил Помпей. – Посмотрите: вот Анкона, вторая по значению гавань на Адриатике. В это время много кораблей находится там в ожидании западного ветра, чтобы плыть на восток для летней торговли. Если ты, Пий, приведешь пять легионов в Анкону, то сможешь погрузить их на корабли и отплыть в Равенну. Это будет приятная морская прогулка, земля останется в пределах видимости, никакие шторма вам не грозят. Всего сотня миль. Потребуется восемь-девять дней, даже если придется грести. А если будет попутный ветер, что возможно в это время года, вам понадобится только четыре дня. – Он хлопнул по карте. – Быстрый марш от Равенны в Фавенцию – и ты отрежешь Норбана от Аримина.

– Это надо будет проделать тайно, – с сияющими глазами сказал Свиненок. – О да, Помпей, это сработает! Они не ожидают движения наших войск между этим местом и Анконой – их разведчики все будут севернее Эзиса. Помпей, Красс, вы останетесь здесь, где мы сейчас находимся, делая вид, что у вас на пять легионов больше, пока Варрон Лукулл и я не отплывем из Анконы. Тогда двинетесь и вы. Попытайтесь добраться до Каррины и притворитесь, будто у вас серьезные намерения. Если возможно, свяжите ему руки – и Цензорину тоже. Карбон сначала будет с ними, а потом, когда услышит, что я высадился в Равенне, отправится туда, чтобы выручить Норбана. Хотя вряд ли. Карбону нужно, чтобы его войско было в центре.

– О, это будет отличная забава! – воскликнул Помпей.

И все в палатке были так довольны, что никто не нашел его заявление легкомысленным. Даже Марк Теренций Варрон, тихо сидевший в углу, делая записи.

Стратегия сработала. Пока Метелл Пий торопился с Варроном Лукуллом и пятью легионами в Анкону, другие шесть легионов плюс кавалерия усердно изображали, что их одиннадцать. Затем Помпей и Красс вышли из лагеря и беспрепятственно форсировали Эзис. Казалось, Карбон решил заманить их в Аримин, несомненно планируя решительное сражение на более знакомой ему территории.

Помпей вел свою кавалерию по пятам Карбона, следом за конниками, которыми командовал Цензорин, и регулярно покусывал его за пятки. Эта тактика раздражала Цензорина, который и так не отличался терпением. Возле городка Сенигаллия он не выдержал, развернулся и ввязался в бой – конница против конницы. Помпей победил. У него проявился талант командовать кавалерией. В Сенигаллии побежденный Цензорин отступил с пехотой и с кавалерией вместе – но остановился ненадолго. Помпей разгромил слабые фортификации.

Затем Цензорин сделал одну разумную вещь. Он пожертвовал конницей и ушел через задние ворота Сенигаллии с восемью легионами пехоты, направляясь к Фламиниевой дороге.

К этому времени Карбон узнал о нежелательном присутствии Свиненка и его армии в Фавенции. Теперь Норбан был отрезан от Аримина. Тогда Карбон пошел на Фавенцию, оставив Каррину следовать за ним еще с восемью легионами. Цензорин, решил он, пусть сам выкручивается.

Но тут появился Брут Дамасипп. Он нашел Карбона на марше и сообщил ему новость о том, что Сулла разбил армию Мария-младшего у Сакрипорта. Сулла теперь направлялся по Кассиевой дороге к границе Италийской Галлии у Арреция, хотя у него было всего три легиона. В ту же секунду Карбон изменил свои планы. Норбану придется самостоятельно удерживать Италийскую Галлию, сражаясь с Метеллом Пием. Карбон и его легаты должны остановить Суллу у Арреция, что будет сделать нетрудно, если у Суллы всего три легиона.

Помпей и Красс узнали о победе Суллы над Марием-младшим почти одновременно с Карбоном и очень этому обрадовались. Они повернули на запад, чтобы преследовать Каррину и Цензорина, которые теперь вели по восемь легионов каждый к Карбону в Арреций на Кассиевой дороге. Помпей и Красс очень торопились, упорно преследуя их. Эта кампания не для кавалерии, решил Помпей, когда они с Крассом направлялись к Фламиниевой дороге. Они поднимались в горы. Помпей отослал конницу обратно к реке Эзис и взял под свое командование отцовских ветеранов. Красс, как он понял, был согласен передать ему полномочия, поскольку то, что предлагал Помпей, совпадало с тем, что созрело в уме практичного Красса.

И опять все решило присутствие большого количества ветеранов. Помпей и Красс догнали Цензорина на дивертикуле Фламиниевой дороги между Фульгином и Сполетием. Сражения даже не понадобилось. Измученные, голодные, напуганные войска Цензорина разбежались. Цензорину удалось сохранить лишь три из восьми легионов, и этих драгоценных солдат он намеревался спасти во что бы то ни стало. Он увел их с дороги и срезал путь через поля к Карбону в Арреций. Другие пять легионов рассеялись так, что солдат потом невозможно было собрать.

Три дня спустя Помпей и Красс нагнали Каррину у большого и хорошо укрепленного города Сполетий. На этот раз сражение состоялось, но Каррина действовал так плохо, что вынужден был запереться в Сполетии с тремя из своих восьми легионов. Три легиона отступили в Тудер и укрылись там. Остальные два просто исчезли – навсегда.

– Прекрасно! – радостно крикнул Помпей Варрону. – Теперь я знаю, как распрощаться с этим старым флегматиком Крассом!

И он сделал это – намекнул Крассу, что тот должен взять свои три легиона в Тудер и осадить его, а он, Помпей, поведет свои легионы на Сполетий. Красс отправился к Тудеру, радуясь возможности командовать самостоятельно. А Помпей в прекрасном настроении устроился у Сполетия, зная, что ему достанется львиная доля славы, потому что именно в Сполетии укрылся Каррина. Увы, все обернулось не так, как рассчитывал Помпей! Хитрый и смелый Каррина выскользнул из Сполетия во время ночной грозы и соединился с Карбоном, сохранив все свои три легиона.

Помпей очень расстроился из-за неудачи. Варрон с удивлением узнал, каким бывает Помпей в минуты крайнего раздражения: льет слезы, кусает костяшки пальцев, рвет на себе волосы, топает ногами, бьет кубки и тарелки, рубит мебель. Но потом гнев Помпея прошел, словно ночная гроза, так благоприятствовавшая Каррине.

– Отправляемся к Сулле в Клузий, – объявил Помпей. – Вставай, Варрон! Не будем мешкать!

Покачав головой, Варрон постарался не мешкать.

Было начало июня, когда Помпей и его ветераны добрались до лагеря Суллы у реки Кланис, где обнаружили командующего слегка потрепанным и раздраженным. Дела обернулись не так хорошо, когда Карбон из Арреция подошел к Клузию, ибо Карбон чуть не победил благодаря фактору внезапности. Сражение нельзя было спланировать заранее. Только решение Суллы прервать военные действия и укрыться в хорошо укрепленном лагере спасло положение.

– Это не имеет большого значения, – весело объявил Сулла. – Теперь ты здесь, Помпей, и Красс недалеко. С вашей помощью все изменится. С Карбоном будет покончено.

– А как дела у Метелла Пия? – спросил Помпей, недовольный тем, что услышал имя Красса вместе со своим.

– Он защищает Италийскую Галлию. Заставил Норбана сражаться у Фавенции, а Варрон Лукулл – ему пришлось отправиться в Плаценцию, чтобы найти убежище, – сразился с Луцием Квинкцием и Публием Альбинованом около Фиденции. Все прошло великолепно: враг рассеян или убит.

– А сам Норбан?

Сулла пожал плечами. Он никогда не интересовался, что произошло с неприятелем после поражения. А Норбан не был его личным врагом.

– Думаю, ушел в Аримин, – сказал он и отвернулся, чтобы отдать распоряжения по поводу лагеря Помпея.

На следующий день из Тудера прибыл Красс во главе трех легионов угрюмых и недовольных солдат. Среди них пронесся слух, что после падения Тудера Красс нашел золото и все заграбастал себе.

– Это правда? – строго спросил Сулла.

Глубокие морщины на лице Красса стали еще глубже, рот сжался так, что губ не видно. Но ничто не могло поколебать бычьего самообладания Красса. Спокойные серые глаза расширились, он казался озадаченным, но не смущенным.

– Нет.

– Ты уверен?

– В Тудере нечего было брать, кроме нескольких старух, но ни одна мне не понравилась.

Сулла взглянул на него с подозрением, не зная, намеренная ли это дерзость или простодушное откровение.

– Ты непостижим, Марк Красс, – сказал он наконец. – Я приму во внимание положение твоей семьи и поверю тебе. Но учти! Если когда-нибудь я узнаю, что ты наживаешься за счет государства, пользуясь мною, не попадайся мне на глаза!

– Вполне справедливо, – кивнул Красс и неторопливо вышел.

Публий Сервилий Ватия слушал этот разговор и теперь улыбнулся Сулле.

– Он никому не нравится, – сказал он.

– И очень мало людей нравятся ему, – сказал Сулла, обнимая Ватию за плечи. – Счастливчик ты, Ватия!

– Почему?

– Потому что ты нравишься мне. Ты хороший парень: никогда не превышаешь своих полномочий, никогда со мной не споришь. Что бы я ни попросил тебя сделать, делаешь. – Он зевнул, да так, что выступили слезы. – Пить хочется. Кубок вина мне сейчас не помешает!

Стройный и привлекательный, со смуглой кожей, Ватия происходил не из патрицианского рода Сервилиев. Но его род был достаточно древним, чтобы пройти самую строгую проверку. А его мать была одной из самых достойных представительниц рода Цецилиев Метеллов – дочь Метелла Македонского; это означало, что Ватия приходился родственником всем сколько-нибудь важным людям. Включая, по браку, и Суллу. Поэтому ему было приятно чувствовать на своих плечах эту тяжелую руку. Он повернулся, не снимая руки Суллы, и пошел рядом с ним в палатку командира. В тот день Сулла много пил и нуждался в поддержке.

– Что мы сделаем со всеми этими людьми, когда Рим станет моим? – спросил Сулла, когда Ватия подал ему полный кубок его особого вина.

Себе Ватия налил из другого кувшина и хорошо разбавил водой.

– С какими людьми? Ты хочешь сказать – с Крассом?

– Да, с Крассом. И с Помпеем Великим. – Сулла скривил губы, обнажив десны. – С ума сойти, Ватия! Великий! Это в его-то возрасте!

Ватия улыбнулся и сел на складной стул.

– Если он слишком молод, то я слишком стар. Я мог бы стать консулом шесть лет назад. Теперь уж, наверное, никогда не буду.

– Если я одержу победу, ты будешь консулом. Не сомневайся. Я – опасный противник, Ватия, но надежный друг.

– Знаю, Луций Корнелий, – нежно ответил Ватия.

– Так что мне с ними делать? – снова спросил Сулла.

– С Помпеем? Могу понять, в чем для тебя трудность. Вряд ли он угомонится и вернется домой, после того как все закончится. И как ты сможешь удержать его от желания прежде времени получить какую-нибудь должность?

Сулла засмеялся:

– Да он и не стремится получить должность! Он жаждет военной славы. И я постараюсь, чтобы он ее получил. Он может оказаться хорошим командующим. – Сулла протянул пустой кубок, чтобы его снова наполнили. – А Красс? Что мне делать с Крассом?

– О, он сам о себе позаботится, – откликнулся Ватия, наливая вино. – И деньги раздобудет. Я его вполне понимаю. Когда его отец и его брат Луций умерли, он, наверное, унаследовал куда больше, чем любая богатая вдова. Состояние Лициния Красса было триста талантов. Но, конечно, оно было конфисковано. Цинна постарался! Он все заграбастал. А у бедного Красса ничего не осталось.

Сулла фыркнул:

– Вот уж в самом деле бедный Красс! Он, разумеется, спер то золото из Тудера. Я знаю, что спер.

– Может, и так, – спокойно сказал Ватия. – Однако в данный момент не следует проводить дознание. Этот человек тебе нужен! И он уверен, что нужен тебе. Мы все участвуем в отчаянном предприятии.

О прибытии Помпея и Красса, чтобы пополнить армию Суллы, сразу же стало известно Карбону. Легаты ничего не заметили по его лицу, которое осталось спокойным. Он также не сказал ничего относительно передислокации войск. И сам никуда не собирался уходить. Численность его войска все еще значительно превышала численность войска Суллы, а значит, Сулла не намерен покидать пределы своего лагеря и вступать в сражение. И пока Карбон ждал, чтобы развитие событий подсказало ему, что делать, пришло первое известие из Италийской Галлии: Норбан и его легаты Квинкций и Альбинован побиты, а Метелл Пий и Варрон Лукулл удерживают Италийскую Галлию для Суллы. Вторая новость оказалась еще хуже: луканский легат Публий Альбинован выманил Норбана и его старших офицеров на совещание в Аримин и там всех их убил, кроме самого Норбана, а потом сдал Аримин Метеллу Пию в обмен на помилование. Поскольку Норбан выразил желание жить в ссылке где-нибудь на Востоке, ему разрешили сесть на корабль. Единственный спасшийся легат был Луций Квинкций, который находился под охраной Варрона Лукулла, когда происходили убийства.

Лагерь Карбона охватило уныние. Беспокойные люди вроде Цензорина места себе не находили – возмущались. Но Сулла все не предлагал сражения. В отчаянии Карбон дал Цензорину задание. Он должен был взять восемь легионов в Пренесту и выручить Мария-младшего. Спустя десять дней после отъезда Цензорин вернулся. «Мария-младшего невозможно освободить, – сообщил он. – Фортификации, которые построил Офелла, непреодолимы». Карбон послал в Пренесту вторую экспедицию, но только потерял две тысячи хороших солдат, которых Сулла заманил в западню. Третий раз направили войско с Брутом Дамасиппом, чтобы найти дорогу в горах и пробраться в Пренесту по серпантину позади города. Это тоже не удалось. Брут Дамасипп осмотрел местность, понял, что все бесполезно, и возвратился в Клузий к Карбону.

Даже новость о том, что парализованный самнитский предводитель Гай Папий Мутил собрал в Эсернии сорок тысяч солдат и решил с их помощью освободить Пренесту, не помогла поднять настроение Карбону. Его депрессия усиливалась с каждым днем. Ничего не изменилось и тогда, когда Мутил прислал ему письмо, в котором сообщал, что у него будет семьдесят тысяч солдат, а не сорок, так как Лукания и Марк Лампоний посылают ему дополнительные двадцать тысяч, а Капуя и Тиберий Гутта – еще десять тысяч.

Был лишь один человек, которому Карбон доверял, – старый Марк Юний Брут, проквестор. И когда настал квинтилий, а у Карбона еще не было никакого решения, он пошел к старому Бруту.

– Если Альбинован опустился до того, чтобы убивать людей, с которыми месяцами веселился и делил трапезу, как я могу быть уверен в любом из моих легатов? – спросил он.

Они медленно шли по via principalis, протянувшейся на три мили, одному из двух главных проходов на территории лагеря, достаточно широкому, чтобы их не подслушивали.

Жмуря глаза от яркого солнца, старик с синими губами не торопился отвечать. Он долго думал над вопросом, и когда наконец заговорил, ответ прозвучал очень серьезно:

– Ты не можешь быть в них уверен, Гней Папирий.

Карбон втянул воздух сквозь сжатые зубы.

– О боги, Марк, и что же мне делать?

– На данный момент – ничего. Но я думаю, ты должен бросить это печальное предприятие, прежде чем убийство станет желаемой альтернативой для одного или нескольких твоих легатов.

– Бросить?

– Да, бросить, – решительно сказал старый Брут.

– Но ведь они не дадут мне уехать! – воскликнул Карбон, охваченный дрожью.

– Скорее всего, не дадут. Но им не нужно об этом знать. Я начну подготовку, а ты делай вид, словно единственное, что тебя беспокоит, – это судьба самнитской армии. – Старый Брут похлопал Карбона по руке. – Не отчаивайся. В конце концов все образуется.

В середине квинтилия старый Брут закончил приготовления. После полуночи он и Карбон очень тихо вышли из лагеря – без вещей, без сопровождения. С ними был мул, нагруженный золотыми слитками, обернутыми в свинцовые листы, и большим мешком денариев, необходимых для путешествия. Они выглядели как пара уставших торговцев. Беглецы направились на побережье Этрурии и там сели на корабль, отплывавший в Африку. Никто не приставал к ним, никого не интересовали трудяга-мул и содержимое его корзин. «Фортуна оказалась милостива», – подумал Карбон, когда корабль поднял якорь.

Самний, Лукания и Капуя поставили Гаю Папию Мутилу войско. Сам он, естественно, не мог возглавить его, поскольку вся нижняя часть его тела была парализована. Тем не менее он с самнитами прошел от их тренировочного лагеря в Эсернии до Теана Сидицийского. Там солдаты заняли старые лагеря Суллы и Сципиона, а Мутил остановился в собственном доме.

Со времен Италийской войны состояние Мутила умножилось. Теперь он владел пятью виллами в Самнии и Кампании. Мутил стал богаче, чем когда бы то ни было. «Хоть какая-то компенсация, – думал он порой, – за потерю чувствительности ниже пояса».

Эсерния и Бовиан были два его любимых города. Однако жена Мутила, Бастия, предпочитала жить в Теане – она была оттуда родом. Из-за своего недуга Мутил не возражал против длительного отсутствия жены. От такого мужа мало толку. И если по вполне понятным причинам его жене требуется физическое утешение, то лучше пусть она найдет это утешение там, где мужа нет. Но никаких скандальных пикантностей о ее поведении к нему в Эсернию не доходило, что могло означать одно из двух: либо она добровольно живет в воздержании, в то время как его воздержание вызвано недугом, либо же ее осторожность может служить примером всем прочим женам. И когда Мутил прибыл домой в Теан, он с нетерпением предвкушал встречу с Бастией.

– Я не ожидала увидеть тебя, – сказала она совершенно спокойно.

– Разумеется, ведь я не писал, что приеду, – согласился он. – Ты хорошо выглядишь.

– Я хорошо себя чувствую.

– Если учесть некоторую ограниченность моей жизни, то я тоже довольно прилично себя чувствую, – продолжал он, понимая, что их встреча произошла совсем не так, как он надеялся: Бастия держалась отчужденно, слишком учтиво.

– Что привело тебя в Теан? – спросила она.

– Моя армия стоит у города. Мы собираемся воевать с Суллой. Вернее, моя армия. А я останусь здесь, с тобой.

– И как долго? – вежливо поинтересовалась она.

– Пока все не кончится – так или иначе.

– Понимаю.

Она откинулась в кресле, великолепная женщина тридцати лет, и посмотрела на него спокойно, без тени того жгучего желания, которое он, бывало, видел в ее глазах, когда они только что поженились и он еще был мужчиной.

– Что я должна сделать, чтобы твое пребывание здесь было удобным для тебя, муж мой? Есть ли что-то особенное, в чем ты нуждаешься?

– У меня есть специальный слуга. Он знает, что делать.

Красиво распределив облако дорогого газа вокруг своего изумительного тела, она продолжала смотреть на него огромными темными глазами, за которые ее прозывали «волоокой».

– Обедать будешь ты один? – спросила она.

– Нет, еще трое. Мои легаты. Тебя это затруднит?

– Конечно нет. Обед в твоем доме сделает тебе честь, Гай Папий.

Действительно, обед оказался превосходным. Бастия была отличной хозяйкой. Она знала двоих из трех гостей, которые пришли отобедать со своим больным командиром, – Понтия Телезина и Марка Лампония. Телезин был самнит из очень древнего рода, слишком молодой, чтобы командовать в Италийской войне. Теперь ему было тридцать два года, он был красив и осмелел настолько, что позволил себе окинуть хозяйку оценивающим взглядом, который заметила только она одна. И хорошо, что она проигнорировала этот взгляд. Телезин был самнитом, а это означало, что он ненавидит римлян больше, чем восхищается женщинами.

Марк Лампоний, вождь луканского племени, был ярым врагом Рима во время Италийской войны. Теперь, в возрасте пятидесяти с лишним лет, он все еще был настроен воинственно и жаждал пролить римскую кровь. «Они никогда не изменятся, эти италики, – подумала Бастия. – Разрушить Рим значит для них больше, чем жизнь, процветание или покой. Даже больше, чем дети».

Третьего гостя Бастия никогда раньше не видела. Он был, как и она, родом из Кампании, известный человек в Капуе. Звали его Тиберий Гутта. Он был толстый, звероподобный, с большим самомнением и, как и прочие, фанатично жаждал крови римлян.

Бастия покинула столовую, как только муж позволил ей удалиться. Ее душил гнев, который она изо всех сил старалась скрыть. Это несправедливо! Все только-только стало приходить в норму. Люди уже решили, что другой Италийской войны не будет. И вот оно! Все начинается заново. Ей хотелось громко крикнуть, что ничего не изменится, Рим опять сотрет их всех в порошок. Но она сдержалась. Даже если бы они и поверили ей, патриотизм и гордость не позволили бы им пойти на попятную.

Но гнев не покидал Бастию. Она ходила взад-вперед по мраморному полу своей гостиной, сгорая от желания наброситься с кулаками на этих тупоголовых дураков. Особенно бесил ее собственный муж, предводитель своего народа, тот, на кого самниты смотрят как на вождя. И куда же он ведет их? На войну с Римом. На верную смерть. Подумал ли он о том, что, когда падет он, все, кто был с ним, тоже погибнут? Конечно нет! Он ведь мужчина, со всеми мужскими идиотскими понятиями о национальной идее, о мщении. Воплощение мужчины, хотя лишь наполовину. И оставшаяся половина Мутила для нее была бесполезна. Эта половина не могла служить ни для воспроизводства потомства, ни для удовольствия.

Бастия остановилась, чувствуя, как ей стало жарко от этого гнева, как все в ней вскипело. Она кусала губы, ощущая вкус крови. Она вся пылала.

Был один раб… Один из тех греков из Самофракии, с волосами такими черными, что на свету они отливали синевой, с бровями, сросшимися на переносице в бесстыдном изобилии, и с глазами цвета горного озера. А кожа у него такая гладкая, что хотелось целовать ее… Бастия хлопнула в ладоши.

Когда вошел управляющий, она посмотрела на него, вскинув подбородок, с покусанными губами, распухшими и красными, как клубника.

– Господа в столовой довольны? – спросила Бастия.

– Да, domina.

– Хорошо. Продолжай прислуживать им. И пришли ко мне сюда Ипполита. Я думаю, он может кое-что сделать для меня, – велела она.

Лицо управляющего осталось неподвижным. Поскольку его хозяин Мутил не пожелал жить в Теане, где обитала его хозяйка Бастия, следовательно, хозяйка для него много значила. Она должна быть счастлива. Он поклонился.

– Я сейчас же отправлю к тебе Ипполита, госпожа, – сказал он и вышел из комнаты, продолжая кланяться.

В триклинии о Бастии забыли, как только она ушла на свою половину.

– Карбон уверяет меня, что связал Суллу в Клузии по рукам и ногам, – сказал Мутил своим легатам.

– Ты этому веришь? – спросил Лампоний.

Мутил нахмурился:

– У меня нет оснований не верить ему, но я, конечно, не могу знать наверняка. А у тебя есть повод думать иначе?

– Нет, кроме того, что Карбон – римлянин.

– Правильно, правильно! – воскликнул Понтий Телезин.

– Фортуна изменчива, – молвил Тиберий Гутта из Капуи. Лицо его лоснилось от жира жареного каплуна с хрустящей масляной корочкой, начиненного каштанами. – На данный момент мы сражаемся на стороне Карбона. После того как побьем Суллу, можем напасть на Карбона и римлян и содрать с них шкуру.

– Точно, – улыбаясь, согласился Мутил.

– Мы должны сейчас же идти на Пренесту, – сказал Лампоний.

– Завтра, – быстро добавил Телезин.

Но Мутил энергично замотал головой:

– Нет. Пусть люди отдохнут здесь еще дней пять. У них был трудный переход, и им предстоит одолеть Латинскую дорогу. Когда они подойдут к фортификациям Офеллы, у них должны быть силы.

Итак, вопрос обсудили с перспективой относительного безделья в следующие пять дней. Обед закончился значительно раньше, чем предполагал управляющий. Занятый на кухне со слугами, он ничего не видел, ничего не слышал. И его не оказалось рядом, когда хозяин дома приказал своему огромному слуге-германцу отнести его в комнату хозяйки.

Бастия голая стояла на коленях на подушках своего ложа, с широко раздвинутыми ногами, а между ее блестящих бедер виднелась мужская голова с сине-черной гривой волос. Плотное, мускулистое тело мужчины распростерлось на ложе так непринужденно, словно принадлежало спящей кошке. Бастия откинулась назад, поддерживая себя руками, ее пальцы впились в подушки.

Дверь тихо отворилась. Слуга-германец застыл с хозяином на руках, словно переносил молодую жену через порог ее нового дома. Он ждал дальнейших приказаний с молчаливой выносливостью человека, находящегося вдали от родины, не знающего ни латыни, ни греческого, постоянно терзаемого болью потерь и не способного выразить эту боль словами.

Глаза мужа и жены встретились. В ее взгляде блеснуло торжество, ликование. В его взгляде – изумление без притупляющего боль шока. Невольно его глаза скользнули по ее потрясающей груди, по глянцу ее живота, и вдруг все заволокло слезами.

Молодой грек, поглощенный своим занятием, уловил какую-то перемену, напряжение в женщине, не связанное с его действиями, и приподнял голову. Ее руки, как две змеи в мгновенном броске, обхватили его голову и прижали к себе, не отпуская.

– Не останавливайся! – выкрикнула она.

Не в состоянии отвести глаз, Мутил смотрел на взбухшие соски, готовые лопнуть. Бедра ее двигались, мужская голова, засунутая между ними, двигалась в такт. А потом на глазах своего мужа Бастия вскрикнула и отчаянно застонала. Мутилу казалось, что это длилось вечно.

Потом она отпустила голову и столкнула молодого грека, который скатился с ложа и остался лежать на спине. Его охватил такой ужас, что он почти перестал дышать.

– Ты ничего не можешь сделать вот этим, – сказала мужу Бастия, показывая на опадающую эрекцию раба, – но язык у тебя имеется, Мутил.

– Ты права, язык имеется, – согласился он, осушив слезы. – Он вполне чувствительный. Но нечистоты ему не по вкусу.

Германец унес его из комнаты Бастии в хозяйскую спальню и осторожно уложил на кровать. Потом, закончив все необходимые дела, оставил Гая Папия Мутила одного. Без слов сочувствия и утешения. «И это проявление самого большого милосердия», – подумал Мутил, зарывшись в подушку. Перед его глазами все еще стояло тело жены, ее груди с набухшими сосками и эта голова – эта голова! Эта голова… Ниже пояса ничто не шевельнулось. Там никогда больше не могло шевельнуться. Но остальная часть его тела знала, что такое пытки и мечты, и жаждала любого проявления любви. Любого проявления!

– Ведь я не умер, – прошептал он в подушку, почувствовав подступившие слезы. – Я не умер! Но, клянусь всеми богами, лучше бы я умер!

В конце июня Сулла покинул Клузий. С собой он взял свои пять легионов и три легиона Сципиона. Помпея он назначил командовать оставшимся войском. Это решение было не слишком благосклонно воспринято другими его легатами. Но поскольку Сулла был Суллой и никто открыто с ним не спорил, старшим остался Помпей.

– Покончи с ними, – сказал он Помпею. – У них людей больше, чем у тебя, но они деморализованы. Однако, когда они обнаружат, что я ушел, они нападут. Следи за Дамасиппом, он самый умный среди них. Красс справится с Марком Цензорином, а Торкват должен разобраться с Карриной.

– А Карбон? – спросил Помпей.

– Карбон – пустое место. Он заставляет своих легатов командовать за него. Но не радуйся, Помпей. У меня для тебя другая работа.

Неудивительно, что Сулла взял с собой легатов старше Помпея. Ни Ватия, ни старший Долабелла не перенесли бы такого унижения – исполнять приказы двадцатитрехлетнего юнца. Уход Суллы последовал сразу же после получения сообщения о самнитах, ему необходимо было немедленно перебросить к Пренесте войска, чтобы успеть занять позиции до прибытия самнитской армии.

Тщательно разведав обстановку во всем регионе со стороны Рима, Сулла точно знал, что делать. Пренестинская и Лабиканская дороги были теперь перекрыты стеной и траншеей, построенными Офеллой. А Латинская и Аппиева дороги оставались открытыми. Они все еще соединяли Рим и север с Кампанией и югом. Если Сулла победит в этой войне, жизненно важно, чтобы сообщение между Римом и югом находилось под его контролем. Этрурия истощена, но в Самнии и Лукании еще достаточно и людей, и продовольствия.

Сельская местность между Римом и Кампанией была сложной. Со стороны побережья тянулись Помптинские болота, через которые из Кампании пролегала прямая Аппиева дорога, кишащая комарами. Вблизи Рима она наконец поднималась и шла отрогами Альбанских холмов. Вообще-то, это были не холмы, а настоящие грозные, труднопроходимые горы, подножиями которых служили вулканические породы. Собственно гора Альбан высилась между Аппиевой дорогой и другой, материковой, Латинской. К югу от Альбанских холмов другой горный хребет отделял Аппиеву дорогу от Латинской, таким образом не позволяя соединиться этим двум главным артериям на всем пути от Кампании почти до самого Рима. Для военных маршей всегда предпочитали Латинскую дорогу. Люди заболевали, если подолгу шли по Аппиевой дороге.

Поэтому Сулле лучше было остановиться на Латинской дороге, но в месте, откуда, если возникнет необходимость, он сможет быстро перебросить войска на Аппиеву. Обе дороги вели по Альбанскому горному массиву, но Латинская дорога проходила через ущелье на восточном откосе кряжа и дальше, до самого Рима, пролегала по более ровному участку между этой возвышенностью и самой горой Альбан. В месте, где ущелье выходило к горе, короткое ответвление дороги огибало с запада эту центральную вершину и соединялось с Аппиевой дорогой недалеко от священного озера Неми и храмовой территории.

Здесь, в ущелье, Сулла расположился и стал строить огромные стены из туфовых блоков с каждого конца ущелья, закрывая боковую дорогу, которая вела к озеру Неми и Аппиевой дороге. Здесь все движение можно было остановить в обоих направлениях. В короткое время завершив работы, Сулла расставил несколько дозоров на Аппиевой дороге, чтобы быть уверенным, что противник не попытается обойти его. Все продовольствие для его войска доставлялось по боковой дороге.

К тому времени, как самнито-лукано-капуанское войско достигло Сакрипорта, все уже называли эту армию «самнитами», несмотря на ее сложный состав (увеличенный за счет остатков легионов, рассеянных Помпеем и Крассом и приставших к этой сильной, хорошо организованной армии). В Сакрипорте войско «самнитов» выбрало Лабиканскую дорогу, но обнаружило, что Офелла находится за второй осадной линией и оттуда его нельзя выманить. Сиявшая с высот мириадами красок Пренеста была от них далека, как сад Гесперид. Проехав вдоль всей стены Офеллы, Понтий Телезин, Марк Лампоний и Тиберий Гутта не нашли ни одного слабого места, а марш семидесяти тысяч человек по пересеченной местности в неизвестном направлении был невозможен. Военный совет изменил стратегию: единственный способ выманить Офеллу – это атаковать Рим. Поэтому самнитская армия направится к Риму по Латинской дороге.

Они возвратились в Сакрипорт и повернули на Латинскую дорогу. Но там за огромными крепостными валами сидел Сулла, полностью контролируя этот путь. Напасть на его позиции казалось намного легче, чем на стены Офеллы, поэтому самниты атаковали Суллу. Когда первая попытка провалилась, они повторили ее. И снова, и снова. Но они слышали только громкий смех Суллы.

Затем поступили новости, как хорошие, так и плохие. Войска, оставленные в Клузии, совершили вылазку и ввязались в бой с Помпеем. То, что они потерпели полное поражение, было, конечно, плохо, но это казалось не таким важным по сравнению с сообщением о том, что приблизительно двадцать тысяч уцелевших солдат идут на юг с Цензорином, Карриной и Брутом Дамасиппом. Сам Карбон исчез, но «борьба, – клялся Брут Дамасипп в своем письме Понтию Телезину, – будет продолжена. Если напасть на позиции Суллы с обеих сторон одновременно, он не выдержит. Должен не выдержать!».

– Ерунда, конечно, – сказал Сулла Помпею, которого вызвал в свое ущелье для совещания, как только узнал о победе Помпея в Клузии. – Они могут, если захотят, взгромоздить Пелион на Оссу, но им не удастся меня выманить. Это место готовилось для обороны! Оно неуязвимо и неприступно.

– Если ты так уверен, для чего тебе я? – спросил молодой человек, чувствуя, как испаряется гордость, вызванная сознанием собственной значимости.

Кампания в Клузии была короткой, беспощадной, решительной. Много противников убито, много взято в плен, а те, кому удалось скрыться, принадлежали к числу людей, которые вообще всегда заранее планируют отступление. В рядах сдавшихся не оказалось старших легатов, что послужило большим разочарованием. Об измене самого Карбона Помпей не знал, пока не кончилось сражение, – только тогда историю о его ночном побеге со слезами на глазах рассказали Помпею трибуны, центурионы и солдаты. Великое предательство!

Сразу же после этого пришел вызов от Суллы, что доставило Помпею огромную радость. От него требовалось привести шесть легионов и две тысячи кавалерии. То, что Варрон последует за Помпеем, само собой разумелось. В то же время Красс и Торкват оставались в Клузии. Но для чего Сулле потребовалось столько солдат в лагере, и без того трещавшем по швам? И действительно, армия Помпея была направлена в лагерь на берегу озера Неми.

– Здесь ты мне не нужен, – объяснил Сулла, облокотившись на парапет наблюдательной башни на стене, он тщетно вглядывался в направлении Рима. Его зрение сильно ухудшилось с тех пор, как он заболел, хотя признаваться в этом ему не хотелось. – Я все ближе, Помпей! Все ближе и ближе.

Обычно не робкий, Помпей не мог высказать вопрос, который так и вертелся у него на языке: что будет делать Сулла, когда война закончится? Как он собирается восстанавливать свою репутацию, как защитит себя от будущих репрессий? Он же не сможет все время держать при себе армию. А как только Сулла распустит ее, любой, кто обладает достаточным авторитетом, будет иметь право призвать его к ответу. И может статься, что этим человеком окажется кто-то из нынешних преданных сторонников Суллы. Кто знает, о чем на самом деле думают такие люди, как Ватия и старший Долабелла? Оба достигли консульского возраста. Как сможет Сулла отгородиться от всех своих врагов? Враги великого человека – как Гидра. Не имеет значения, сколько голов ему удастся отрубить, они всегда будут отрастать снова, и зубы у них каждый раз будут страшнее и острее.

– Если здесь я тебе не нужен, Сулла, то где я нужен тебе? – с недоумением спросил Помпей.

– Сейчас начало секстилия, – сказал Сулла, повернулся и стал спускаться по ступенькам.

Больше ничего не было сказано, пока они не дошли до дна ущелья под стенами, где люди носили камни и масло, чтобы бросать зажженные факелы на головы тех, кто попытается взобраться на стены, а также снаряды для катапульт, уже ощетинившихся на укреплениях. Солдаты складывали пики, стрелы и щиты.

– Сейчас начало секстилия, – напомнил Помпей, когда они с Суллой остались одни и пошли по боковой дороге к озеру Неми.

– Ну разумеется! – с удивлением сказал Сулла и засмеялся, увидев выражение лица Помпея.

Очевидно, от Помпея ждали, что он тоже засмеется. Помпей засмеялся.

– Да, точно, – сказал он и добавил: – Начало секстилия.

С трудом успокоившись, Сулла решил, что повеселился достаточно. Лучше над этим будущим Александром больше не смеяться и сказать ему все.

– У меня для тебя, Помпей, особое поручение, – отрывисто проговорил Сулла. – Остальные тоже узнают об этом, но не сейчас. Я хочу, чтобы ты был уже далеко, прежде чем поднимется буря протеста – ибо протестовать будут! Видишь ли, я хочу попросить тебя об одной вещи, которую не должен поручать никому, кто не был хотя бы претором.

Заинтригованный, Помпей остановился, взял Суллу за руку и повернул лицом к себе – темно-голубые глаза заглянули в светло-голубые. Они стояли в лощине на обочине открытой дороги, и шум работ, ведущихся впереди и позади, заглушался густыми зарослями куманики, роз и ежевики.

– Тогда почему ты выбрал меня, Луций Корнелий? – спросил Помпей удивленно. – У тебя много легатов, которые отвечают этим требованиям: Ватия, Аппий Клавдий, Долабелла. Даже Мамерк и Красс кажутся более подходящими. Так почему же я?

– Не умри от любопытства, Помпей, я все объясню. Но сначала я должен сообщить тебе, чего именно я от тебя хочу.

– Слушаю, – сказал Помпей, успокаиваясь.

– Я уже приказал тебе, чтобы ты привел шесть легионов и две тысячи кавалерии. Это внушительная армия. Ты возьмешь ее на Сицилию и обеспечишь для меня сохранность нового урожая. Сейчас начало секстилия, и очень скоро урожай созреет. В гавани Путеол находится большая часть флота для перевозки зерна. Сотни и сотни пустых судов. Готовый транспорт, Помпей! Завтра ты выйдешь на Аппиеву дорогу и направишься в Путеолы, пока зерновой флот не отплыл. У тебя будет мандат от меня и достаточно денег, чтобы заплатить за наем кораблей. У тебя будут полномочия пропретора. Отправь кавалерию в Остию, там флот поменьше. Я уже послал гонцов в порты Таррацина и Антий и приказал всем мелким судовладельцам собраться в Путеолах, если они хотят получить деньги за то, что при обычных обстоятельствах было бы пустым рейсом. У тебя будет кораблей более чем достаточно, я это гарантирую.

Не мечтал ли Помпей однажды о своей встрече с этим богоподобным человеком по имени Луций Корнелий Сулла? И не был ли он повергнут в прах, увидев перед собою сатира, а не бога? Но что значит внешность, если этот сатир обеими руками держит все его мечты? Обезображенный рубцами пьяный старик, чьи глаза даже не могли различить видневшийся вдалеке Рим, предлагал ему вести свою войну! Войну, в которую больше никто не вмешается, войну против врага, который будет только его врагом… Помпей ахнул, протянул веснушчатую руку с короткими, немного крючковатыми пальцами и схватил красивую руку Суллы:

– Луций Корнелий, это замечательно! Замечательно! О, ты можешь на меня рассчитывать! Я выгоню Перперну Вейентона из Сицилии и доставлю тебе пшеницы больше, чем смогут съесть десять армий!

– Мне и понадобится больше пшеницы, чем смогут съесть десять армий, – сказал Сулла, высвобождая свою руку. Несмотря на юность и бесспорную привлекательность, Помпей не принадлежал к тому типу, который нравился Сулле. – К концу этого года Рим станет моим. И если я хочу, чтобы Рим мне подчинился, я должен быть уверен, что он не будет голодать. Это означает сицилийское зерно, сардинское зерно и, если возможно, африканское зерно. Так что, когда ты закончишь дела на Сицилии, отправляйся в провинцию Африка и там сделай все, что сможешь. Ты не сумеешь перехватить нагруженный зерном флот из Утики и Гадрумета. Думаю, ты проведешь на Сицилии не один месяц, прежде чем у тебя появится возможность отправиться в Африку. Но Африку следует подчинить до твоего возвращения в Италию. Я слышал, что Фабия Адриана сожгли в наместническом дворце во время восстания в Утике, но что Гней Домиций Агенобарб – бежав из Сакрипорта! – занял его место и сделал Африку нашим врагом. Если ты будешь в Западной Сицилии, от Лилибея морем недалеко до Утики. Ты обязан прибрать Африку к рукам. Во всяком случае, ты не похож на неудачника.

Помпей буквально дрожал от возбуждения. Он улыбался, ему было трудно дышать.

– Я не подведу тебя, Луций Корнелий! Клянусь, я никогда тебя не подведу!

– Я верю тебе, Помпей. – Сулла сел на бревно, облизнул губы. – Что мы здесь делаем? Я хочу вина!

– Здесь хорошее место, нас никто не увидит, никто не услышит, – резонно ответил Помпей. – Подожди, Луций Корнелий, я принесу тебе вина. Сиди здесь и жди.

Поскольку место находилось в тени, Сулла подчинился, улыбаясь каким-то своим тайным мыслям. О, какой чудесный день!

Помпей прибежал обратно, даже не запыхавшись. Сулла схватил бурдюк с вином, умело направил струю в рот, ухитряясь одновременно и глотать, и дышать. Прошло некоторое время, пока он напился и отложил бурдюк.

– Ох, теперь лучше. На чем я остановился?

– Ты можешь обмануть многих, Луций Корнелий, но не меня. Ты точно знаешь, на чем ты остановился, – холодно сказал Помпей и сел на траву напротив Суллы.

– Очень хорошо! Помпей, люди, подобные тебе, такая же редкость, как океанский жемчуг размером с голубиное яйцо. И могу сказать, что я очень рад, что умру задолго до того, как ты станешь головной болью Рима.

Он снова поднял бурдюк с вином, опять отпил.

– Я никогда не буду головной болью Рима, – с невинным видом отозвался Помпей. – Я просто буду Первым Человеком в Риме – и отнюдь не благодаря той претенциозной чепухе, которую принято говорить на Форуме и в сенате.

– Тогда как, мальчик, если не благодаря волнующим речам?

– Сделав то, что ты мне поручил. Победив противников Рима в сражениях.

– Способ не новый, – сказал Сулла. – Таким способом воспользовался и я. И эту же тактику применял Гай Марий.

– Да, но я не собираюсь бросаться своими комиссионными, – молвил Помпей. – Рим отдаст мне все до последнего сестерция, приползет на коленях!

Сулла мог расценить это утверждение как укор или даже как открытую критику. Но он знал Помпея и понимал: бóльшая часть из того, что говорил молодой человек, продиктована самовлюбленностью. Помпей еще не осознавал, как трудно будет воплотить в жизнь эти слова. Поэтому Сулла только вздохнул:

– Строго говоря, я не могу дать тебе никаких полномочий. Я не консул, и у меня за спиной нет ни сената, ни народа Рима, которые провели бы мои законы. Ты просто должен понять: я даю тебе возможность по возвращении получить должность претора.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Ты вообще в чем-нибудь сомневаешься?

– Нет, если это касается лично меня. Я могу влиять на события.

– Желаю тебе никогда не меняться! – Сулла подался вперед, стиснул коленями руки. – Хорошо, Помпей, с комплиментами покончим. Слушай меня очень внимательно. Я должен сказать тебе еще две вещи. Первая касается Карбона.

– Слушаю, – сказал Помпей.

– Он отплыл из Теламона со старым Брутом. Теперь, возможно, он направляется в Испанию или даже в Массилию. Но в это время года, скорее всего, его конечной целью является Сицилия или Африка. Пока он на свободе, он – консул. Избранный консул. Это значит, что достоинство его империя выше наместнического. И он может взять на себя командование войском наместника, ополчением или ауксилариями и вообще превратиться для всех нас в источник постоянных неприятностей, пока не кончится срок его консульства. А консулом он останется еще несколько месяцев. Я не собираюсь говорить тебе, что именно я буду делать, когда Рим будет моим, но вот что я тебе скажу: для меня жизненно важно, чтобы Карбон был мертв до того, как кончится срок его полномочий. И я обязательно должен знать, что Карбон мертв! Твоя задача – выследить Карбона и убить его. Очень тихо и не вызывая подозрений. Я бы хотел, чтобы его смерть выглядела несчастным случаем. Ты возьмешься за это?

– Да, – не колеблясь ответил Помпей.

– Хорошо! Хорошо! – Сулла стал рассматривать свои руки, вертя их, словно они принадлежали кому-то другому. – Теперь вторая вещь. Вот причина, по которой я доверяю эту заморскую кампанию тебе, а не любому из моих старших легатов. – Он пристально посмотрел на молодого человека. – Ты можешь сам понять почему, Помпей?

Помпей подумал, пожал плечами:

– У меня есть некоторые соображения, но, поскольку я не знаю твоих дальнейших планов относительно Рима – когда ты получишь власть, – все мои догадки, вероятно, ошибочные. Скажи мне.

– Помпей, ты – единственный, кому я могу доверить это задание! Если я дам шесть легионов и две тысячи кавалерии такому человеку, как Ватия или Долабелла, и пошлю этого человека на Сицилию и в Африку, что ему помешает по возвращении попытаться занять мое место? Ему только потребуется выждать, пока я распущу армию, а потом он возвратится и сместит меня. Сицилия и Африка – это кампания, которую вряд ли можно завершить за полгода, так что вполне вероятно, что я вынужден буду распустить свою армию, прежде чем любой, кого я отправлю за зерном, вернется домой. Я не могу держать в Италии постоянную армию. Для нее нет ни денег, ни места. К тому же сенат и народ никогда на это не пойдут. Мне приходится постоянно следить за каждым, кто занимает достаточно высокий пост, чтобы стать моим соперником. Поэтому я и посылаю тебя обеспечить мне урожай и дать мне возможность кормить неблагодарный Рим.

Помпей сделал глубокий вдох, обхватил руками колени и в упор посмотрел на Суллу:

– А что удержит меня от предательства, Луций Корнелий? Если я успешно завершу кампанию, разве не могу я подумать о том, чтобы сместить тебя?

Сулла даже не вздрогнул. Он только искренне засмеялся:

– Ох, Помпей, да думай об этом сколько хочешь! Но Рим никогда тебе не подчинится! Ни на мгновение! Он подчинится Ватии или Долабелле. Они старше тебя, у них есть родственники, предки, влияние, клиенты. Но двадцатитрехлетний юнец из Пицена, которого Рим не знает? Ни шанса!

И на этом тема была закрыта. Они разошлись в разные стороны. Когда Помпей встретил Варрона, то лишь сообщил этому неутомимому наблюдателю жизни и природы, что он должен поехать на Сицилию и доставить Сулле урожай. О полномочиях, о старших легатах, о порученном ему убийстве Карбона и о многом другом он вообще не упомянул. Помпей попросил Суллу только об одном – чтобы тот разрешил ему взять с собой зятя, Гая Меммия, в качестве старшего легата. Меммий, на несколько лет старше Помпея, но еще не квестор, служил в легионах Суллы.

– Ты абсолютно прав, Помпей, – сказал с улыбкой Сулла. – Отличный выбор! Пусть это будет семейным предприятием.

Одновременная атака на фортификации Суллы с севера и с юга началась через два дня после ухода Помпея с армией в Путеолы за зерновым флотом. Атака велась на обе стены, но захлебнулась, не причинив осаждаемым вреда. Сулла по-прежнему удерживал Латинскую дорогу, и атакующие с севера и с юга не могли соединиться. На рассвете второго дня дозорные на башнях обеих стен не увидели уже никого. Ночью неприятель собрался и тихо ушел. Весь день поступали сообщения о том, что двадцать тысяч, принадлежавших Цензорину, Каррине и Бруту Дамасиппу, идут по Аппиевой дороге в Кампанию и что самниты двигаются по Латинской дороге в том же направлении.

– Пусть топают, – равнодушно отреагировал Сулла. – В конце концов, я думаю, они вернутся – вместе. И когда они вернутся, они придут по Аппиевой дороге. И там я буду их ждать.

К концу секстилия самниты и остатки армии Карбона соединились во Фрегеллах. Там они сошли с Латинской дороги и зашагали на восток через ущелье Мелфы.

– Их путь – в Эсернию, там они будут обдумывать, что им делать дальше, – сказал Сулла, но не приказал преследовать их. – Достаточно выставить дозорных на Латинской дороге в Ферентине и на Аппиевой дороге в местечке Трестаберны. Мне будет довольно получить от них сигнал, я не собираюсь зря посылать своих разведчиков, чтобы они шныряли вокруг самнитов в Эсернии.

Военные действия внезапно начались в Пренесте, где неугомонный Марий-младший, становившийся все более и более непопулярным, вышел из ворот города и вторгся на ничейную полосу. В самой западной точке хребта он стал строить огромную осадную башню, рассудив, что в этом месте стена Офеллы слабее всего. На полосе не росло ни единого деревца. Только дома и храмы могли дать для строительства лес, гвозди, болты, панели и черепицу.

Самой опасной была работа по устройству ровной дороги, чтобы башню можно было продвинуть от места, где она строилась, до края траншеи Офеллы, ибо работники находились на виду у метких стрелков, стоявших на стенах. Марий-младший отобрал для работы самых молодых и расторопных среди своих помощников и сделал для них временный навес, под которым они могли укрыться. Недалеко от них, на безопасном расстоянии, трудилась другая команда – с мелкими кусками дерева, которые нельзя использовать в строительстве башни. Они сооружали мост из деревянных пластин, чтобы перекинуть его через траншею, когда настанет время перемещать башню к стене Офеллы. Поскольку работа двигалась достаточно быстро, строители вскоре укрылись внутри самой башни, и казалось, что она растет сама по себе, становясь все выше и выше.

Через месяц она была готова. Осажденные завершили и мост, по которому тысяча пар рук будут толкать башню вперед. Но Офелла тоже подготовился, у него имелась для этого масса времени. Мост был перекинут через траншею в самое темное время суток, башня катилась, постанывая на стапеле, смазанном овечьим жиром и маслом. На рассвете башня, которая была на двадцать футов выше стены, достигла нужного места. Внизу, внутри ее, висел на веревках, для прочности обмазанных смолой, мощный таран, сделанный из цельной балки, на которой раньше держалась крыша храма Фортуны Примигении, первородной дочери Юпитера, талисмана удачи всякого италика.

Много лет должно пройти, прежде чем туф затвердеет так, что начнет крошиться. Поэтому таран, громивший стену Офеллы, оказался бесполезен. Упругие блоки туфа дрожали и вибрировали, но выдержали удар. А потом катапульты Офеллы стали метать горящие снаряды, которые подожгли башню. Солдаты отогнали атакующих, бросая со стены пики и стрелы, обмотанные горящей шерстью. К ночи башня превратилась в руины, рассыпанные на дне траншеи. А те, кто пытался прорваться, или погибли, или вернулись в Пренесту.

Несколько раз за октябрь Марий-младший пытался использовать мост через траншею, наполненную обломками своей башни. Он навел крышу на секцию между стеной Офеллы и траншеей, чтобы обезопасить своих людей, и попытался сделать подкоп. Потом он хотел проделать дыру в стене и наконец решил перелезть через стену. Ничто не сработало. Вот-вот должна была наступить зима, похоже такая же суровая. В Пренесте кончалось продовольствие, и город проклинал тот день, когда он открыл ворота сыну Гая Мария.

Самнитская армия не пошла на Эсернию. Девяносто тысяч солдат осели в горах к югу от Фуцинского озера и почти два месяца посвятили учениям. Понтий Телезин и Брут Дамасипп отправились на встречу с Мутилом в Теане и уехали от него с планом взять Рим врасплох – так, чтобы Сулла не знал об этом. Мутил сказал, что Мария-младшего следует предоставить самому себе. Единственный шанс, оставшийся для всех здравомыслящих людей, – захватить Рим, а Суллу и Офеллу вовлечь в длительную осаду, полную ужасных сомнений: поддержат ли самнитов жители Рима?

Между ущельем Мелфы и Валериевой дорогой имелся проход, больше похожий на горную тропу. Тропа эта пересекала горы возле Атины позади ущелья Мелфы – в дикой местности; шла до города Сора, расположенного на изгибе реки Лирис, затем к Требе, к городу Сублаквей и наконец выходила на Валериеву дорогу, почти на милю восточнее местечка Вария, у маленькой деревушки под названием Мандела. Тропа немощеная, за ней даже никто не следил, но она существовала там столетия. По этому пути пастухи каждое лето перегоняли свои стада с пастбища на пастбище. По этой дороге стада вели на продажу или на бойню на Овечье поле и в долину Камен, что примыкали к Авентину.

Если бы Сулла вспомнил то время, когда он шел маршем из Фрегелл к Фуцинскому озеру, чтобы помочь Гаю Марию победить Силона и марсов, он вспомнил бы и эту пастушью тропу, потому что тогда он смог пройти по ней от Соры до Требы. Но в Требе он свернул с тропы и не подумал выяснить, куда она ведет севернее Требы. Так что один шанс, который имелся у Суллы, чтобы перехитрить Мутила, он проглядел. Полагая, что единственная открытая самнитам дорога, если те решат атаковать Рим, была Аппиева, Сулла оставался в своем ущелье на Латинской дороге и следил, уверенный, что врасплох его не застанут.

И пока он выжидал, самниты и их союзники с трудом продвигались по горной тропе, проторенной пастухами и скотом. Их путь пролегал по враждебной Риму территории. Самниты думали, что недосягаемы для самых передовых дозоров Суллы. Позади остались Сора, Треба, Сублаквей, и наконец самниты вышли на Валериеву дорогу у Манделы. Теперь они находились на расстоянии одного дня пути от Рима. Тридцать миль по превосходной дороге. Валериева дорога спускалась вниз, шла через Тибур и долину реки Анио и заканчивалась на Эсквилинском холме ниже двойного крепостного вала в Риме.

Но это было не лучшее место для вторжения в город, поэтому, когда большая армия приблизилась к Риму, Понтий Телезин и Брут Дамасипп прошли по дивертикулу, который привел их на Номентанскую дорогу к воротам Рима возле Квиринальского холма. И там, у этих ворот, их ждал укрепленный лагерь, который построил для себя Помпей Страбон во время осады Рима Цинной и Гаем Марием. К ночи последнего дня октября Понтий Телезин, Брут Дамасипп, Марк Лампоний, Тиберий Гутта, Цензорин и Каррина удобно устроились в этом лагере. Утром они атакуют.

Известие, что армия в девяносто тысяч заняла старый лагерь Помпея Страбона за Квиринальскими воротами, пришло Сулле той же ночью. Он был пьян, но еще не спал. Немедленно затрубили рога, забили барабаны, люди соскакивали с постелей, везде горели факелы. Мгновенно протрезвев, Сулла созвал легатов.

– Они нас опередили, – процедил он сквозь сжатые губы. – Как они это сделали, я не знаю, но самниты сейчас у Квиринальских ворот и готовы атаковать Рим. На рассвете мы выступаем. Нам нужно пройти двадцать миль, часть пути по горам, но мы должны явиться к Квиринальским воротам утром, к сражению. – Сулла повернулся к командующему кавалерией Октавию Бальбу. – Сколько лошадей у тебя возле озера Неми, Бальб?

– Семьсот, – ответил Бальб.

– Тогда выступай сейчас же. Выйди на Аппиеву дорогу и лети как ветер. Ты подойдешь к Квиринальским воротам за несколько часов до того, как я, надеюсь, приведу туда пехоту, поэтому тебе придется удерживать их. Не знаю, что ты предпримешь, как ты это сделаешь! Просто приди туда и удерживай их до моего появления.

Октавий Бальб не тратил времени на разговоры. Он вышел от Суллы, кликнул коня и улетел, прежде чем Сулла заговорил с другими легатами.

Их было четверо – Красс, Ватия, Долабелла и Торкват. Потрясенные, но не потерявшие способность соображать.

– У нас здесь восемь легионов, и их должно быть достаточно, – сказал Сулла. – Это значит, что у противника в два раза больше. Я сейчас набросаю план, потому что, когда придем на место, времени для совещаний не будет.

Он замолчал, испытующе глядя на своих людей. Кто из них лучше? Кто способен повести солдат за собой в предстоящем отчаянном столкновении? По праву это должны быть Ватия и Долабелла, но лучшие ли они? Его взгляд остановился на Марке Лицинии Крассе, огромном как скала, непробиваемом, всегда спокойном. Снедаемый алчностью, вор и мошенник, беспринципный, безнравственный и аморальный. И все же из всех четверых ему было что терять в этой войне. Больше, чем всем остальным. Ватия и Долабелла выживут, у них есть влияние. Торкват хороший человек, но не лидер.

Сулла решился.

– Я пойду двумя отрядами по четыре легиона каждый, – сказал он, хлопнув себя по бедрам. – Верховное командование оставляю за собой, но не буду командовать ни одним отрядом. За неимением лучшего способа различать отряды я назову их «левый» и «правый», и, если по прибытии я не изменю решения, они так и будут сражаться – на левом фланге и на правом. Без центра. У меня недостаточно людей. Ватия, ты командуешь левым отрядом, Долабелла будет твоим помощником. Красс, ты поведешь правый отряд, Торкват – твой помощник.

Говоря это, Сулла посмотрел на Долабеллу и увидел гнев и возмущение. Не было нужды смотреть на Марка Красса. По его лицу ничего не узнаешь.

– Вот чего я хочу, – хрипло сказал он, выплевывая слова, потому что из-за отсутствия зубов не мог четко выговаривать их. – У меня нет времени на пререкания. Вы все связали свою судьбу со мной, вы дали мне право принимать окончательное решение. Теперь вы будете выполнять то, что вам говорят. Я хочу от вас одного: сражайтесь так, как я приказал.

Долабелла стоял у двери, пропуская вперед остальных. Затем он вернулся:

– Одно слово наедине, Луций Корнелий.

– Только быстро.

Долабелла был один из Корнелиев и дальний родственник Суллы, однако он происходил не от славной ветви Корнелиев Сципионов и не от ветви Суллы. Если он и имел что-то общее с большинством из Корнелиев, то простоватую внешность: пухлые щеки, хмурое лицо, близко поставленные глаза. Долабелла и его двоюродный брат, младший Долабелла, – оба амбициозные, с репутацией порочных людей – намеревались прославить свою ветвь рода.

– Я мог бы сломать тебя, Сулла, – сказал Долабелла. – Все, что мне нужно для этого, – сделать для тебя невозможной ту победу в утреннем сражении. Думаю, ты понимаешь, что я могу перейти на другую сторону так быстро, что противник решит, будто я все время был с ним.

– Продолжай! – сказал Сулла самым дружелюбным тоном, когда Долабелла замолчал, чтобы посмотреть, как собеседник воспримет его слова.

– Однако я подчинюсь твоему решению выдвинуть Красса через мою голову. На одном условии.

– Каком?

– В следующем году я буду консулом.

– Согласен! – воскликнул Сулла не раздумывая.

Долабелла остолбенел:

– И ты так спокоен?

– Ничто больше не сможет выбить меня из колеи, мой дорогой Долабелла, – сказал Сулла, провожая своего легата к двери. – В данный момент меня не слишком волнует, кто станет консулом на будущий год. Что сейчас главное, так это кто будет командовать на завтрашнем поле боя. И я вижу, что был прав, когда предпочел Марка Красса. Спокойной ночи!

Семьсот всадников Октавия Бальба прибыли к лагерю Помпея Страбона утром первого дня ноября. И если бы в тот момент возникла опасная для него ситуация, Бальб оказался бы бессилен что-либо предпринять. Его лошади были так измотаны, что стояли понурив головы, бока их вздымались, как мехи, все белые от пота, а с губ срывалась пена. Люди тщетно пытались успокоить животных, тихо разговаривая с ними и ослабив подпруги. По этой причине Бальб не стал подходить к противнику близко: пусть там думают, что его армия готова к бою! Он расставил всадников так, что казалось, будто они намереваются атаковать. Заставил их размахивать копьями и делать вид, что передают распоряжения невидимой пехоте, стоявшей за кавалерией.

Было очевидно, что штурм Рима еще не начался. Величественные Квиринальские ворота стояли закрытые, решетка опущена, двойные дубовые двери затворены. Из-за парапетов двух башен по бокам ворот высовывались головы римлян, а на стенах, тянущихся в обе стороны от ворот, собралось очень много народа. Прибытие Бальба спровоцировало внезапную активность во вражеском лагере. Солдаты стали выходить из юго-восточных ворот и строиться, чтобы отразить нападение кавалерии. Конницы противника не было видно, и Бальб мог лишь надеяться, что ее не прятали.

Каждый всадник на марше нес кожаное ведро, привязанное к заднему левому рогу седла, чтобы поить лошадь. Пока передний ряд делал вид, что готовится к атаке, а пехота стоит за ней, другие всадники бегали с ведрами к источникам, имевшимся поблизости. Как только лошадей напоили, Октавий Бальб был готов выполнить поставленную перед ним задачу.

Спектакль под названием «Сейчас нападем!» оказался настолько успешен, что ничего не происходило до самого прихода Суллы с пехотой четыре часа спустя. Легионеры Суллы были почти в таком же состоянии, как лошади Бальба: измотанные, ноги дрожат от многочасового забега на двадцать миль по неровной местности.

– Ну что ж, вероятно, сегодня мы атаковать не сможем, – сказал Ватия после того, как он и Сулла с другими легатами объехали местность и поняли, какая предстоит битва.

– Почему? – спросил Сулла.

Ватия удивленно посмотрел на него:

– Потому что они слишком устали, чтобы сражаться!

– Пусть устают сколько им угодно, но они будут сражаться, – сказал Сулла.

– Ты не можешь так говорить, Луций Корнелий! Ты проиграешь!

– Я могу так говорить, и я не проиграю, – безжалостно возразил Сулла. – Послушай, Ватия, мы должны сразиться сегодня! Эта война закончится здесь и сейчас. Самниты знают, как тяжело дался нам этот переход, самниты знают, что сегодня их шансы больше, чем в любой другой день. Если мы не навяжем им бой именно сегодня, когда они верят в возможность победить, кто знает, что случится завтра? Что помешает самнитам собраться ночью и исчезнуть, чтобы выбрать другое место встречи? Исчезнуть, может быть, на месяцы? До весны или даже до следующего лета, следующей осени? Нет, Ватия, мы будем драться сегодня. Потому что именно сегодня самниты мечтают увидеть нас мертвыми на поле у Квиринальских ворот.

Пока его солдаты отдыхали, ели, пили, Сулла ходил среди них, чтобы поговорить с каждым лично вместо обычной речи с ростры. Сулла хотел убедить их найти в себе силы, чтобы драться. Если они будут ждать, пока достаточно отдохнут, война затянется бесконечно. Большинство из них находились с ним уже несколько лет и, можно с уверенностью сказать, любили его. И даже легионы, раньше принадлежавшие Сципиону Азиагену, достаточно почувствовали на себе руку Суллы, чтобы считаться его людьми. Конечно, Луций Корнелий Сулла уже не выглядел тем прекрасным, богоподобным существом, которому они предложили венец из трав у города Нола несколько кампаний назад, но он все же был их человек. И разве сами они тоже не поседели с тех пор, не покрылись морщинами, не стали скрипеть костями? Поэтому, когда Сулла ходил среди них и просил их сразиться, они просто поднимали руки и отвечали: пусть он не беспокоится, они расправятся с самнитами.

Сражение началось за два часа до наступления темноты. Три легиона, которые принадлежали Сципиону Азиагену, составляли основную часть левого отряда Суллы, и хотя он не командовал левым крылом, но все-таки решил во время боя находиться в его расположении. Вместо своего обычного мула он взял себе белого коня и сказал об этом своим людям. Так они будут знать, где он находится, увидят его, если он появится среди них во время боя. Выбрав холм, с которого хорошо просматривалось все поле, Сулла сидел на белом коне и наблюдал за тем, как развиваются события. Он заметил, что жители Рима подняли решетку Квиринальских ворот, хотя никто не вышел, чтобы принять участие в сражении.

Вражеский отряд напротив его левого фланга был более грозным, потому что целиком состоял из самнитов и командовал им Понтий Телезин. Однако он был меньше численностью. «Что-то вроде компенсации», – подумал Сулла, тронув ногой конюха – сигнал для того вести его коня под уздцы. Сулла не был хорошим наездником и не доверял этой белой силе природы, предпочитая, чтобы коня вели. Да, левый фланг отступал, и полководец должен направиться туда. Находясь в низине, Ватия, вероятно, не видел, что одна из его главных проблем – это открытые ворота в город. Когда самниты наседали, рубя своими короткими мечами, часть людей Ватии проскальзывала в ворота, вместо того чтобы противостоять врагу.

Но прежде чем ринуться в гущу боя, он услышал громкий шлепок конюха по крупу лошади – та бросилась галопом. Сулла сообразил наклониться вперед, обеими руками схватился за гриву. Оглянувшись, он понял причину такого поступка: два копьеносца-самнита метнули в него копья одновременно, и Сулла рухнул бы с коня. То, что этого не случилось, было заслугой конюха, который заставил коня рвануться с места. Затем конюх догнал его и повис на хвосте животного. Сулла остановился, невредимый и все еще в седле.

Улыбка благодарности – и Сулла поскакал на поле сражения с мечом в руке и небольшим щитом, чтобы защитить левый бок. Он увидел нескольких знакомых ему людей и приказал им опустить решетку в воротах, что они и сделали, как он с изумлением заметил, не обратив даже внимания на тех, кто оказался в воротах в момент падения решетки. Не имея теперь возможности отступить, легионы Сципиона сдерживали натиск, пока легион ветеранов не начал медленно и упорно отбрасывать неприятеля.

Как обстояли дела у Красса и правого крыла, Сулла не имел понятия. Они были слишком далеко от него. Даже с холма он не мог ничего увидеть, но знал: если кто и сумеет справиться, то только Красс и четыре легиона ветеранов под его командованием. И еще он знал, что с самого начала левый фланг был его слабым местом.

Настала ночь, но битва продолжалась при свете тысяч факелов, зажженных на стенах Рима. И словно второе дыхание, к левому флангу Суллы вернулось мужество. Сам он все еще находился здесь, подбадривая испуганных людей Сципиона и участвуя в схватке, потому что его конюх, замечательный парень, никогда не позволял лошади быть помехой.

Вероятно, часа два спустя самниты, дравшиеся с левым флангом Суллы, дрогнули и отступили в лагерь Помпея Страбона. Они были слишком измотаны, поэтому Сулла беспрепятственно вошел в лагерь следом за ними. Охрипшие от крика Сулла, Ватия и Долабелла быстро закончили дело. Их солдаты изрубили на куски самнитов, укрывшихся за укреплениями. Понтий Телезин пал с разрубленным пополам лицом, и его люди запаниковали.

– Никаких пленных, – велел Сулла. – Убейте всех стрелами, если они захотят сдаться.

На этой стадии жестокого сражения было бы трудно убедить солдат пощадить врагов, поэтому все самниты погибли.

Только после разгрома Сулла, теперь верхом на надежном муле, нашел время поинтересоваться судьбой Красса. Правого фланга не было видно. Не видно было и неприятеля. Красс и его противники исчезли.

Около полуночи явился гонец. Сулла бродил по старому лагерю Помпея Страбона, удостоверяясь в том, что лежащие повсюду неподвижные воины действительно мертвы. Он остановился, увидев нового человека.

– Тебя послал Марк Красс? – спросил Сулла гонца.

– Да, – ответил гонец.

– Где же Марк Красс?

– В Антемнах.

– В Антемнах?

– Враг дрогнул и отступил туда еще до наступления ночи. В Антемнах произошло еще одно сражение. Мы победили! Марк Красс послал меня спросить еды и вина для его людей.

Широко улыбнувшись, Сулла крикнул, чтобы отыскали все требуемое, а потом, верхом на своем муле, сопроводил караван вьючных животных по Соляной дороге до Антемн, в нескольких милях от места боя. Там Сулла и Ватия увидели город, невольно ставший ареной сражения и в результате разрушенный. Дома горели ярким пламенем, жители старались не дать пожару распространиться. И повсюду лежали мертвые тела, затоптанные охваченными паникой горожанами, старавшимися спасти свои жизни и имущество.

Красс ждал в дальнем конце Антемн, где он собрал уцелевших противников.

– Около шести тысяч, – сказал он Сулле. – Ватия взял самнитов, мне достались луканы, капуанцы и остатки людей Карбона. Тиберий Гутта убит, Марк Лампоний, я думаю, сбежал, у меня среди пленных Брут Дамасипп, Каррина и Цензорин.

– Хорошо поработали! – Сулла широко улыбнулся, демонстрируя десны. – Долабелле это не понравится, а я вынужден был обещать ему консульство на следующий год, чтобы он согласился оставаться на моей стороне. Но я знал, что выбрал правильного человека, назначив тебя, Марк Красс!

Ватия рывком повернул голову и посмотрел на Суллу, изумленный:

– Что? Долабелла потребовал такого? Cunnus! Mentula! Verpa! Fellator!

– Не обращай внимания, Ватия, ты тоже будешь консулом, – успокоил его Сулла, не переставая улыбаться. – Долабелле ничего это не даст. Он превысит полномочия, когда поедет управлять провинцией, и проведет остаток своих дней в ссылке в Массилии вместе с прочими дураками, злоупотребляющими положением. – Он махнул рукой в сторону вьючных животных. – Где ты хочешь перекусить, Марк Красс?

– Если я смогу найти другое место для пленных, то, думаю, здесь, – отозвался флегматичный Красс, по лицу которого совершенно не видно было, что он только что одержал важную победу.

– Я привел с собой кавалерию Бальба, чтобы сопровождать пленных на Виллу Публика, – сказал Сулла. – К тому времени, как они отправятся, уже рассветет.

Пока Октавий Бальб объезжал пленников Антемн, Сулла вызвал к себе Цензорина, Каррину и Брута Дамасиппа. Хотя они и потерпели поражение, побитыми они не выглядели.

– Ага! Думаю, собираетесь сразиться со мной еще когда-нибудь? – спросил Сулла, опять улыбаясь, но уже грустно. – Ну, мои римские друзья, не будет этого. Понтий Телезин мертв, а остальных самнитов я приказал убить стрелами. Поскольку вы связались с самнитами и луканами, я не считаю вас римлянами. Поэтому вас не будут судить за предательство. Вас казнят. Сейчас.

Таким образом, трое самых непримиримых врагов в этой войне были без суда обезглавлены прямо на поле под Антемнами. Тела их были брошены в огромную общую могилу, вырытую для всех мертвых врагов. Но головы Сулла положил в мешок.

– Катилина, друг мой, – обратился Сулла к Луцию Сергию Катилине, который приехал вместе с ним и Ватией, – возьми их, найди голову Тиберия Гутты, присовокупи голову Понтия Телезина, когда вернешься к Квиринальским воротам, а потом поезжай с ними к Офелле. Скажи ему, чтобы он зарядил этими головами свои орудия и по одной выстрелил по Пренесте.

Мрачное красивое лицо Катилины прояснилось, он оживился:

– С радостью, Луций Корнелий. Могу я попросить оказать мне одну услугу?

– Проси, но не обещаю.

– Позволь мне войти в Рим и найти Марка Мария Гратидиана! Я хочу его голову. Если Марий-младший ее увидит, он будет знать, что Рим – твой и его карьера закончилась.

Сулла медленно покачал головой, но это был не отказ.

– Ох, Катилина, ты – одно из моих самых драгоценных приобретений! Как же я тебя люблю! Ведь Гратидиан – твой шурин.

– Был моим шурином, – тихо сказал Катилина и добавил: – Моя жена умерла незадолго до того, как я присоединился к тебе.

Он не сказал, что Гратидиан подозревал его в убийстве: Катилина избавился от жены, чтобы заключить более выгодный брак.

– Ну что ж, Гратидиан все равно когда-нибудь умрет, – сказал Сулла и отвернулся, пожав плечами. – Добавь его голову к твоей коллекции, если думаешь, что это произведет впечатление на Мария-младшего.

Методично завершив все свои дела, Сулла, Ватия и сопровождающие их легаты устроили веселую пирушку с Крассом, Торкватом и людьми правого фланга, пока Антемны горели, а Луций Сергий Катилина с радостью вернулся в Рим осуществить свое страшное намерение.

После пирушки бессонный Сулла отправился в сторону Рима, но в город не вошел. Его гонец, посланный заранее, созвал сенат в храме Беллоны на Марсовом поле. По дороге Сулла остановился, чтобы удостовериться в том, что шесть тысяч пленных собраны рядом с храмом, и отдал необходимые распоряжения. После этого он слез с мула на довольно запущенном пустыре, который издавна называли Вражеской землей.

Конечно, когда звал Сулла, никто не посмел не явиться, поэтому в храме уже ждали около сотни человек. Они все стояли. Было бы неправильным ждать Суллу, сидя на складных стульях. Несколько человек держались спокойно, невозмутимо – Катул, Гортензий, Лепид. Некоторые были напуганы – Флакк, Фимбрия, младший Карбон. Но большинство были похожи на овец, бездумных и готовых идти за кем угодно.

В доспехах, без шлема, Сулла прошел сквозь их ряды, словно этих людей не существовало, и поднялся на подиум статуи Беллоны, которая появилась здесь только после того, как вошло в моду наделять человеческими чертами даже древних, безличных римских богов. Поскольку статуя богини войны тоже была облачена в доспехи, они выглядели под стать друг другу – вплоть до гневного взгляда на слишком уж греческом лице. Но она была наделена своеобразной красотой, в то время как о Сулле сказать такого было нельзя. Большинство присутствующих были потрясены его видом, хотя никто не посмел даже шевельнуться. Парик оранжевых кудрей слегка сбился на сторону, алая туника вся в грязи, пятна на лице алели среди остатков белой, как у альбиноса, кожи, словно озера крови на снегу. Многие из собравшихся были опечалены, но по разным причинам: кто – поскольку знал его хорошо и любил, а кто – поскольку надеялся, что властелин Рима будет хотя бы выглядеть подобающе. А этот человек являл скорее пародию на величие.

Когда Сулла заговорил, шлепая губами, его речь трудно было разобрать. Однако инстинкт самосохранения заставил их внимать каждому произнесенному слову.

– Я вижу, что вернулся как раз вовремя, – сказал он. – Вражеская земля заросла сорняками. Все надо убрать и заново покрасить. Дороги разбиты. Прачки на территории Виллы Публика на Марсовом поле развешивают белье. Славно вы потрудились на благо Рима! Дураки! Подлецы! Ослы!

Его обращение, вероятно, продолжалось бы в том же духе – едкое, саркастичное, злое. Но после того как он выкрикнул «Ослы!», слова его потонули в страшной какофонии, донесшейся со стороны Виллы Публика, – крики, вой, визг. Сначала все делали вид, что внимают речи победителя, но потом шум стал слишком тревожным, слишком жутким. Сенаторы задвигались, раздалось бормотание, все принялись беспокойно переглядываться.

Все стихло так же внезапно, как и началось.

– Что, овечки, испугались? – съязвил Сулла. – Ведь нет причины бояться! Просто мои люди наказали пару преступников.

После этого он спустился со своего места между ступнями Беллоны и вышел вон, казалось ни на кого не глядя.

– Боги! Он действительно в плохом настроении! – сказал Катул своему зятю Гортензию.

– Похоже на то, и я не удивляюсь, – ответил Гортензий.

– Он вытащил нас сюда только для того, чтобы мы послушали это, – заметил Лепид. – И кого же он наказывал, ты знаешь?

– Своих пленных, – объяснил Катул.

Так оно и было. Пока Сулла обращался к сенату, его люди казнили мечами и стрелами шесть тысяч пленных на Марсовом поле.

– Я буду вести себя очень хорошо при любых обстоятельствах, – признался Катул Гортензию.

– И почему же? – полюбопытствовал Гортензий, намного более заносчивый и уверенный в себе.

– Потому что Лепид был прав. Сулла позвал нас сюда только для того, чтобы мы послушали крики умирающих людей, которые посмели противостоять Сулле. То, что он говорит, не имеет никакого значения. Но вот что он делает, имеет огромное значение – для каждого из нас, кто хочет жить. Мы должны быть очень осмотрительны и не раздражать его.

Гортензий пожал плечами:

– Полагаю, ты слишком уж остро реагируешь, дорогой мой Квинт Лутаций. Через несколько недель все сойдет на нет. Он заставит сенат и собрания легализовать его подвиги и вернуть ему полномочия, потом засядет в сенате среди консулов в переднем ряду, и Рим заживет своей обычной жизнью.

– Ты действительно так считаешь? – Катул поежился. – Как он это сделает, понятия не имею, но я считаю, что мы будем жить под неусыпным пристальным взглядом Суллы, который надолго займет высшую ступень власти.

Сулла прибыл в Пренесту на следующий день, в третий день ноября. Офелла радостно приветствовал его, жестом показав на двух печальных солдат, стоявших под стражей неподалеку.

– Знаешь их? – спросил он.

– Возможно, но не припомню имен.

– Два младших трибуна из легионов Сципиона. Они примчались, как пара греческих мошенников, утром после сражения у Квиринальских ворот и пытались убедить меня, что сражение проиграно и ты убит.

– Неужто, Офелла? Ты ведь не поверил?

Офелла весело рассмеялся:

– Я хорошо знаю тебя, Луций Корнелий! Кучка самнитов с тобой бы не справилась.

И жестом фокусника, вынимающего кролика из горшка, Офелла вытащил откуда-то из-за спины голову Мария-младшего.

– А-а! – воскликнул Сулла, рассматривая голову. – Симпатичный был мальчик, правда? Лицом похож на мать, конечно. Не знаю, в кого он пошел умом, но уж определенно не в отца. – Удовлетворенный, он отбросил голову. – Сохрани ее некоторое время. Значит, Пренеста сдалась?

– Почти сразу же. Как только я выстрелил головами, которые принес мне Катилина. Ворота распахнулись, и они хлынули из города, размахивая белыми флагами и колотя себя в грудь.

– И Марий-младший с ними? – удивился Сулла.

– О нет! Он кинулся к сточным канавам, пытаясь сбежать. Но я еще за несколько месяцев до этого приказал перегородить все стоки. Мы нашли его около одной из таких перегородок с мечом в животе. Его слуга-грек плакал рядом, – рассказал Офелла.

– Ну что ж, он – последний, – удовлетворенно молвил Сулла.

Офелла пристально посмотрел на него. Непохоже было, чтобы Луций Корнелий что-то забывал.

– Один еще на свободе, – быстро заметил Офелла и тотчас прикусил себе язык: этому человеку не стоило указывать на недосмотры!

Но Сулла остался спокоен. Он только широко улыбнулся:

– Ты имеешь в виду Карбона?

– Да, Карбона.

– Карбон тоже мертв, дорогой мой Офелла. Молодой Помпей захватил его в плен и казнил за измену на рыночной площади в Лилибее в конце сентября. Замечательный парень этот Помпей! Я-то думал, что у него займет несколько месяцев организовать дела на Сицилии и покончить с Карбоном. Но он все провернул за месяц. И еще нашел время, чтобы отослать мне голову Карбона со специальным гонцом! В горшке с уксусом! Это точно голова Карбона, – хихикнул Сулла.

– А старый Брут?

– Предпочел покончить с собой, лишь бы не выдать Помпею, куда ушел Карбон. Но это не имело значения. Команда его корабля – старик пытался поднять флот на защиту Карбона – поведала Помпею, конечно, все. И мой замечательно расторопный молодой легат послал своего зятя на остров Коссира, куда сбежал Карбон, и привез его в цепях в Лилибей. Но от Помпея я получил три головы, а не две. Карбона, старого Брута и Сорана.

– Сорана? Ты имеешь в виду Квинта Валерия Сорана, ученого, который был народным трибуном?

– Именно его.

– Но почему? Он-то в чем провинился? – в изумлении спросил Офелла.

– Он громко выкрикнул тайное имя Рима с ростры, – сказал Сулла.

Офелла открыл рот и задрожал:

– Юпитер!

– К счастью, – солгал спокойно Сулла, – Великий Бог заткнул уши присутствовавшим на Форуме, и вышло так, что Соран кричал глухим. Все хорошо, мой дорогой Офелла. Рим выстоит.

– О, какое облегчение! – воскликнул Офелла, вытирая пот со лба. – Я слышал о всяких странных поступках, но произнести вслух тайное имя Рима – это уму непостижимо! – Он еще о чем-то подумал и не мог не спросить: – А что Помпей делал на Сицилии, Луций Корнелий?

– Обеспечивал для меня доставку зерна.

– Я что-то слышал об этом, но, признаюсь, не верил. Он же ребенок.

– Ммм… – задумчиво протянул Сулла. – Однако то, чего Марий-младший не унаследовал от своего отца, молодой Помпей определенно и в полной мере взял от Помпея Страбона! И еще многое, кроме этого.

– Значит, ребенок скоро вернется домой, – сказал Офелла, будучи не в восторге от этой новой звезды в созвездии Суллы. Он-то думал, что на этом небосводе у него нет соперника!

– Нет еще, – ответил Сулла не моргнув глазом. – Я послал его в Африку – удержать для меня эту провинцию. Думаю, что в данный момент именно это он и делает. – Он показал на ничейную землю, где большая толпа людей униженно ежилась под негреющим солнцем. – Это те, кто сдался с оружием?

– Да. Двенадцать тысяч. Смешанный состав, – сказал Офелла, радуясь смене темы. – Римляне, служившие под командованием Мария-младшего, очень много пренестинцев, самниты. Хочешь посмотреть на них ближе?

Сулла хотел. Но недолго. Он помиловал римлян, потом приказал казнить на месте пренестинцев и самнитов. После чего заставил прочих граждан Пренесты – стариков, женщин, детей – закопать тела на ничейной земле. Он объехал город, в котором раньше никогда не бывал, и очень прогневался, когда увидел то, во что превратил храм Фортуны Примигении Марий-младший, вздумавший строить свою башню.

– Я – любимец Фортуны, – объявил Сулла тем членам городского совета, которые не погибли на ничейной земле, – и лично прослежу за тем, чтобы внутренняя территория храма вашей Фортуны Примигении стала самой красивой во всей Италии. Но за счет Пренесты.

На четвертый день ноября Сулла поехал в Норбу, хотя он уже знал судьбу этого города.

– Они согласились сдаться, – сказал Мамерк, сжав губы от гнева, – а потом подожгли город, прежде убив всех до последнего. Кого убили воины, кто покончил с собой. Женщины, дети, солдаты Агенобарба, все мужчины-горожане предпочли умереть, но не сдаться. Прости, Луций Корнелий. От Норбы не будет ни добычи, ни пленных.

– Ничего, – равнодушно произнес Сулла. – Пренеста принесла достаточно трофеев. Сомневаюсь, чтобы Норба могла дать что-нибудь стоящее и полезное.

И в пятый день ноября, когда взошедшее солнце отразилось от позолоченных статуй на крышах храмов и этот праздничный свет скрасил обшарпанность городских улиц, Луций Корнелий Сулла торжественно въехал в Рим через Капенские ворота. Его конюх вел под уздцы белого коня, который пронес Суллу невредимым сквозь сражение у Квиринальских ворот. Сулла облачился в свои лучшие доспехи. На его серебряной кирасе был изображен момент, когда армия преподносит ему венец из трав у стен Нолы. В паре с Суллой, одетый в тогу с пурпурной полосой, ехал Луций Валерий Флакк, принцепс сената. Позади него парами следовали его легаты, среди них – Метелл Пий и Варрон Лукулл, который был вызван из Италийской Галлии за четыре дня до этого и очень спешил, чтобы успеть к столь важному событию. Из всех, кто впоследствии будет что-либо значить, отсутствовали только Помпей и сабин Варрон.

Единственным военным эскортом Суллы были семьсот кавалеристов, которые спасли его, обманув самнитов ложными маневрами. Армия вернулась в ущелье, чтобы демонтировать укрепления и восстановить движение по Латинской дороге. После этого предстояло еще разобрать стену Офеллы и разнести на поля большое количество камней. Немало блоков туфа раскололось при разборке, но Сулла знал, что ему делать. Весь материал сгодится для кладки стен opus incertum нового храма Фортуны Примигении в Пренесте. От военных действий не должно остаться и следа.

Народ выглядывал из дверей, чтобы посмотреть, как Луций Корнелий Сулла входит в город. Хотя это могло оказаться опасным, ни один римлянин не мог устоять перед зрелищем, которое принадлежало истории. Многие из тех, кто видел процессию Суллы, искренне верили, что являются свидетелями агонии Республики. Ходил упорный слух, что Сулла намерен провозгласить себя царем Рима. Как еще мог он удержать власть? Разве рискнет он уступить власть после того, что сделал? И скоро заметили специальный эскадрон кавалерии, что ехал за последней парой легатов, держа копья вертикально вверх. На эти копья были насажены головы Карбона и Мария-младшего, Каррины и Цензорина, старого Брута и Мария Гратидиана, Брута Дамасиппа и Понтия Телезина, Гутты из Капуи и Сорана, а также Гая Папия Мутила из Самния.

Мутил узнал о сражении у Квиринальских ворот на следующий же день и так громко рыдал, что Бастия вошла посмотреть, что случилось.

– Пропало, все пропало! – кричал он ей, забыв о том, как она оскорбляла и мучила его, и видя в ней единственную оставшуюся у него родную душу, женщину, с которой он был связан многолетними семейными узами. – У меня больше нет армии! Сулла победил! Сулла будет царем Рима, и Самний перестанет существовать!

Бастия смотрела на поверженного человека, лежавшего на своем ложе. Недолго. Не дольше, чем потребовалось на то, чтобы зажечь все свечи в канделябре. Она не сдвинулась с места, чтобы утешить его, не сказала ни одного доброго слова, а только стояла тихо, не сводя с него взгляда. А потом в ее глазах блеснула решимость, живое лицо стало холодным, каменным. Она хлопнула в ладоши.

– Да, domina? – спросил управляющий с порога, в испуге глядя на своего рыдающего хозяина.

– Найди его германца и приготовь носилки, – приказала Бастия.

– Domina? – переспросил управляющий изумленно.

– Не стой здесь, делай, что говорю! Немедленно!

Управляющий сглотнул и тут же исчез.

Слезы высохли. Мутил в недоумении посмотрел на жену:

– Что это значит?

– Я хочу, чтобы ты уехал отсюда, – ответила она сквозь стиснутые зубы. – Я не желаю быть причастной к этому поражению. Мне нужно сохранить мой дом, мои деньги, мою жизнь! Поэтому уезжай, Гай Папий! Возвращайся в Эcернию, или в Бовиан, или куда-нибудь еще, где у тебя есть дом! Будь где угодно, но только не здесь! Я не собираюсь тонуть с тобой.

– Не верю! – ахнул он.

– Тебе лучше поверить! Убирайся!

– Но я парализован, Бастия! Я твой муж, и я парализован! Неужели в тебе нет хотя бы жалости, если не любви?

– Ни любви, ни жалости к тебе у меня нет, – сурово сказала она. – Это все твои дурацкие, напрасные планы. Борьба с Римом забрала силу у твоих ног, сделала тебя бесполезным для меня, отняла детей, которые у меня могли родиться, погубила наше счастье. Почти семь лет я жила здесь одна, пока ты плел свои интриги в Эсернии. И когда ты снизошел до посещения моего дома, от тебя воняло дерьмом и мочой. И ты помыкал мной… О нет, Гай Папий Мутил, я сыта тобой по горло! Убирайся!

И так как ум еще не мог охватить всю глубину постигшего его краха, Мутил даже не протестовал, когда слуга-германец поднял его с постели и вынес через входную дверь туда, где у лестницы стояли его носилки. Бастия шла следом как воплощение Горгоны, прекрасной и свирепой, с глазами, превращающими человека в камень, и змеями вместо волос. Она так быстро захлопнула дверь, что зажала край плаща германца, и тот резко остановился. Держа своего хозяина на одной руке, другой он принялся дергать плащ, чтобы высвободиться.

На поясе Гай Папий Мутил носил военный кинжал, немое напоминание о днях, когда он был воином. Он схватил кинжал, прижал затылок к двери и быстро перерезал себе горло. Кровь брызнула во все стороны, запачкала дверь, полилась по ступеням, запятнала вопящего германца, чьи крики созвали людей. По узкой улице к ним неслись со всех сторон. Последнее, что увидел Гай Папий Мутил, была его жена-Горгона. Бастия открыла дверь – и кровь брызнула на нее.

– Будь ты проклята, женщина! – пытался он крикнуть.

Но она не услышала. Она даже не испугалась, не удивилась. Вместо этого она широко открыла дверь и дала звонкую пощечину плачущему германцу.

– Вноси его!

Внутри, когда тело ее мужа положили на пол, она распорядилась:

– Отрежь его голову. Я пошлю ее Сулле в подарок.

И Бастия сдержала слово. Она послала голову мужа Сулле с поздравлениями. Но рассказ, услышанный Суллой от несчастного управляющего, которому хозяйка приказала доставить свой дар, был не в пользу Бастии. Сулла передал голову своего старинного врага одному из военных трибунов и прибавил равнодушно:

– Убей ту женщину, которая прислала мне это. Я хочу, чтобы она умерла.

Итак, счеты были сведены. За исключением Марка Лампония из Лукании, все остальные сильные враги, которые противились возвращению Суллы в Италию, были мертвы. Если бы Сулла захотел, он действительно мог бы провозгласить себя царем Рима, и никто не посмел бы оспаривать это.

Но Сулла нашел решение, более подходящее человеку, который твердо верил во все традиции республиканского mos maiorum. И поэтому он ехал по Большому цирку, совершенно не думая о такой возможности.

Он стар и болен и все свои пятьдесят восемь лет вынужден был бороться с бессмысленными обстоятельствами и событиями, которые следовали друг за другом, лишая его справедливого вознаграждения, законного места, которое он должен был занять по праву рождения и способностей. Ему не предлагали выбора, не давали никакой возможности подняться по cursus honorum законным путем, с честью. На каждом повороте дороги кто-то или что-то преграждало путь и делало невозможным следовать прямо. И вот он едет по пустому Большому цирку, пятидесятивосьмилетняя развалина, терзаемая двойственным чувством – торжества и утраты. Властелин Рима. Первый Человек в Риме. Наконец он оправдан и реабилитирован. И все же разочарование – старость, уродство, скорое приближение смерти – отравляло его радость, разрушало удовольствие, причиняло острую боль. Как поздно пришла эта горькая победа, как изувечена она…

Сулла не думал о Риме, который находился сейчас у него в руках, с любовью или с идеализмом. Цена заплачена слишком высокая. Его не прельщала работа, которой, как он знал, ему придется заняться. Больше всего он нуждался в мире и покое, в исполнении тысячи сексуальных фантазий, в головокружительных пьяных кутежах, в полной свободе от забот и ответственности. Так почему же он должен лишать себя всего этого? Из-за Рима, из-за долга. Невыносима сама мысль о том, что он отступится, когда так много еще не сделано. Единственная причина, по которой он ехал по пустому Большому цирку, заключалась в том, что он знал: предстоит море работы. И он должен осушить это море. Ведь никто больше не мог этого сделать.

Он решил собрать сенат и народ на Нижнем форуме и обратиться к ним с ростры. Всей правды он, конечно, не скажет, – кажется, Скавр называл его равнодушным к политике? Сулла не помнил. Нет, в нем слишком много от политика, чтобы быть совершенно правдивым. Поэтому Сулла умно проигнорировал тот факт, что это он прикрепил первую голову к ростре – голову Сульпиция, чтобы напугать Цинну.

– Эта отвратительная практика, которая появилась совсем недавно! Рим еще не знал ее в те дни, когда я был претором по гражданским делам. – И Сулла повернулся, показав на ряд насаженных голов. – Но она не прекратится, если должные традиции mos maiorum не будут полностью восстановлены и старая любимая Республика вновь не поднимется из руин, в которые ее превратили. Я слышал, как говорили, будто я намерен провозгласить себя царем Рима. Нет, квириты, не намерен! Чтобы обречь себя на всю оставшуюся жизнь на интриги и заговоры, мятежи и ответные удары? Нет! Этому не бывать! Я долго и много трудился на службе у Рима и заработал награду. Я желаю провести последние дни свободным от забот, свободным от ответственности – свободным от Рима! Так что одно я вам могу обещать, и сенату, и народу: я не буду царем Рима. Меня не радует ни единая лишняя минута, проведенная у власти – у власти, которую я вынужден не выпускать из рук до тех пор, пока моя работа не будет завершена.

Вероятно, никто в действительности не ожидал этого, даже те, кто был так близок Сулле, как Ватия и Метелл Пий. Но когда Сулла продолжил, некоторые начали понимать, что Сулла поделился секретами с другим человеком, принцепсом сената Луцием Валерием Флакком, который стоял на ростре рядом с ним и не выглядел удивленным.

– Консулы мертвы, – продолжал Сулла, рукой показывая на головы Карбона и Мария-младшего, – и фасции должны вернуться к Отцам, их надо положить на место в храме Венеры Либитины, пока не будут избраны новые консулы. Рим должен иметь интеррекса. На это существует специальный закон. Наш принцепс сената Луций Валерий Флакк – старший патриций сената, своей декурии, своего рода. – Сулла повернулся к Флакку, принцепсу сената. – Ты будешь интеррексом. Пожалуйста, прими эту должность со всеми ее обязанностями на пять дней.

– Пока все хорошо, – прошептал Гортензий Катулу. – Он сделал именно то, что должен был сделать, – назначил интеррекса.

– Помолчи! – буркнул Катул, которому трудно было разбирать невнятную речь Суллы.

– Прежде чем наш принцепс возьмет в свои руки ведение этого собрания, – медленно и тщательно подбирая выражения, проговорил Сулла, – несколько слов еще хотел бы сказать я. Я приложу все силы к тому, чтобы Рим оставался в безопасности, чтобы никто не пострадал. Закон будет для всех. Республика вернет себе славу. Но это все должно явиться результатом решений нашего интеррекса, поэтому я не стану развивать эту тему. А вот о чем я действительно хочу сказать, так это о том, что рядом со мною служили замечательные люди и настало время поблагодарить их. Я начну с тех, кого сегодня здесь нет. Гней Помпей, который обеспечил урожай зерна с Сицилии и тем самым гарантировал, что Рим не будет голодать этой зимой. Луций Марк Филипп, который в прошлом году обеспечивал урожай с Сардинии, а в этом году вынужден был сражаться с человеком, которого послали против него, Квинтом Антонием Бальбом. Он принял вызов Антония – и тот мертв. Сардиния в безопасности. В Азии я оставил троих великолепных воинов, чтобы они позаботились о самой богатой, самой драгоценной провинции Рима, – Луция Лициния Мурену, Луция Лициния Лукулла и Гая Скрибония Куриона. А здесь со мной стоят мои самые преданные сторонники, не покинувшие меня в трудные дни, в дни отчаяния: Квинт Цецилий Метелл Пий и его легат Марк Теренций Варрон, Публий Сервилий Ватия, старший Гней Корнелий Долабелла, Марк Лициний Красс…

– О боги, списку нет конца! – проворчал Гортензий, который любил слушать только себя и особенно ненавидел слушать тех, чьи ораторские способности были столь ужасны, как у Суллы.

– Он закончил, он закончил! – нетерпеливо прервал его Катул. – Пошли, Квинт, он зовет сенат в курию. Больше сладких песен на Форуме не будет. Пошли быстрее!

Курульное кресло занял Луций Валерий Флакк, принцепс сената, в окружении поредевшего состава магистратов, которые еще остались в Риме и не погибли. Сулла уселся справа от курульного возвышения, вероятно там, где и намеревался сидеть впредь, – в переднем ряду консулов, бывших цензоров, пропреторов. Однако он не снял доспехов, а этот факт говорил сенаторам о том, что Сулла ни в коем случае не отказался от полного контроля над происходящим.

– В ноябрьские календы, – начал Флакк своим хриплым голосом, – мы чуть не потеряли Рим. Если бы не мужество и стремительность Луция Корнелия Суллы, его легатов и его армии, Рим находился бы сегодня во власти Самния, а мы проходили бы под ярмом, как делали после проигранной битвы у Кавдинского ущелья. Но не буду больше об этом! Самний повержен, Луций Корнелий победил, и Рим в безопасности.

– Продолжай же! – прошептал Гортензий. – Боги, он с каждым днем все больше дряхлеет.

И Флакк продолжал, ерзая на стуле, потому что чувствовал себя не в своей тарелке.

– Однако и по окончании войны Рим стоит перед лицом многих трудностей. Казна пуста. Храмы ограблены. Улицы словно вымерли. В сенате не хватает людей. Консулы мертвы, и только один претор остался из шести, избранных в начале этого года. – Он помолчал, глубоко вздохнул и, собравшись с духом, произнес то, что велел ему сказать Сулла: – На самом деле, отцы, внесенные в списки, Рим уже переступил ту черту, за которой возможно обычное управление. Римом должна править твердая рука. Единственная, способная поставить Рим на ноги. Мой срок интеррекса – пять дней. Я не имею права проводить выборы. За мной последует второй интеррекс, тоже только на пять дней. Предполагается, что он проведет выборы. Возможно, и он не сумеет этого сделать. В этом случае попытку предпримет третий. И так далее и так далее. Но этого, назначенного наспех управления недостаточно. Время не терпит. Я вижу лишь одного человека, способного принять необходимые меры. Но он не сможет сделать всего, будучи только консулом. Поэтому предлагаю другое решение. Я попрошу народное собрание принять его в своих центуриях, самом авторитетном избирательном органе. Я попрошу народ Рима подготовить и провести lex rogata, согласно которому Луций Корнелий Сулла будет назначен диктатором Рима.

Сенаторы зашевелились, переглядываясь в недоумении.

– Должность диктатора – древняя, – продолжал Флакк, – и обычно диктатор назначался на период ведения войны. В прошлом диктатор принимал командование, когда консулы не справлялись. Более ста лет прошло со времени последнего диктатора. Но сегодня Рим в отчаянном положении. Война закончена, а трудности остались. Я говорю вам, отцы, внесенные в списки, что избранные консулы не смогут поставить Рим на ноги. Лекарства, потребные для исцеления нашей хворобы, не будут сладкими. Да, они вызовут возмущение. В конце срока полномочий от консула могут потребовать отчитаться в своих действиях перед трибутными комициями или Плебейским собранием. Его могут обвинить в измене. Если все обернется против него, его могут выслать, а имущество конфисковать. Заранее зная о своей уязвимости и о возможности подобных обвинений, ни один человек не посмеет проявить всю силу и решимость, в которых Рим нуждается в данный момент. Но диктатор не страшится никакого собрания. Суть его должности гарантирует диктатору защиту от любых грядущих репрессий. Действия диктатора санкционированы на все время. Его нельзя судить ни по какому обвинению. Зная, что обладает неприкосновенностью, что на его решения не распространяется вето плебейских трибунов, что он не может быть осужден ни одним собранием, диктатор в состоянии использовать всю свою силу и решимость, чтобы навести порядок. Только диктатор сумеет поставить на ноги наш любимый Рим.

– Звучит замечательно, принцепс сената! – громко выкрикнул Гортензий. – Но сто двадцать лет, которые минули со времен последнего диктатора, несколько ухудшили твою память. Диктатора выдвигает сенат, но назначают его консулы. У нас же консулов сейчас нет. Фасции отослали в храм Венеры Либитины. Диктатора нельзя назначить.

Флакк вздохнул:

– Ты, наверное, невнимательно меня слушал, Квинт Гортензий. Я сказал вам, как это можно сделать. С помощью lex rogata, принятого центуриями. Когда нет консулов, которые действуют как исполнительная власть, народ в своих центуриях является исполнительной властью. Интеррекс должен обратиться к ним с просьбой выполнить свою единственную функцию: организовать и провести курульные выборы. Трибы – не административный орган. Только центурии.

– Хорошо, очко в твою пользу, – дерзко ответил Гортензий. – Продолжай, принцепс сената.

– Я намерен созвать центуриатные комиции завтра на рассвете. Я попрошу собрание сформулировать закон, согласно которому Луций Корнелий Сулла будет назначен диктатором. Закон не должен быть очень сложным – напротив, чем проще, тем лучше. Как только диктатор будет на законном основании назначен центуриями, все другие законы сможет издавать он. Пусть центурии официально назначат Луция Корнелия Суллу диктатором на такой срок, какой ему понадобится, чтобы осуществить все его планы; чтобы они одобрили все его предыдущие действия; чтобы они отменили приговор к ссылке и официальное объявление вне закона; чтобы они гарантировали ему освобождение от наказания за любые его действия в должности диктатора; чтобы трибуны не могли наложить вето на его решения, а народное собрание – препятствовать его деятельности. Чтобы ни сенат, ни народ не могли отклонить ни одного его решения в любой форме – прибегнув к помощи любого магистрата или обратившись к любому собранию.

– Да это получше, чем быть царем Рима! – выкрикнул Лепид.

– Нет, это просто другое, – упрямо сказал Флакк. Ему понадобилось некоторое время, чтобы правильно понять то, чего добивался от него Сулла. Но теперь его уже нельзя было сбить с толку. – Диктатор не может быть наказан за свои действия, но он правит не один. У него есть сенат и все комиции, народные собрания – в качестве совещательных органов; он может назначить столько магистратов, сколько захочет. Согласно традиции, например, в период диктатуры избираются также консулы.

– Диктатор назначается только на шесть месяцев, – громко сказал Лепид. – Если я правильно тебя расслышал, ты предлагаешь просить центурии, чтобы они назначили диктатора бессрочно. Это незаконно, принцепс сената! Я не против того, чтобы Луция Корнелия Суллу назначили диктатором, но я против того, чтобы он хоть на миг превысил шестимесячный срок.

– За шесть месяцев я не успею даже начать, – сказал Сулла, не поднимаясь со своего стула. – Верь мне, Лепид, я ни одного лишнего дня не желаю заниматься этой неприятной работой, не говоря уже о том, чтобы посвятить ей всю мою жизнь! Когда я посчитаю, что она закончена, я обязательно уйду. Но шесть месяцев? Невозможно.

– Тогда сколько? – спросил Лепид.

– Во-первых, – ответил Сулла, – финансы Рима в плачевном состоянии. Чтобы выправить их, понадобится год, может быть, два. Придется распустить двадцать семь легионов, найти для них землю, заплатить им. Людей, которые поддерживали незаконные режимы Мария, Цинны и Карбона, нужно разыскать, дабы они не избежали справедливого наказания. Законы Рима устарели, особенно в части судопроизводства и наместнического управления провинциями. Гражданские служащие дезорганизованы, бездеятельны и алчны. Из наших храмов украдено столько сокровищ, денег и слитков, что даже после огромных затрат этого года в казне все еще осталось двести восемьдесят талантов золота и сто двадцать талантов серебра. Храм Юпитера Всеблагого Всесильного превратился в кучу углей. – Он громко вздохнул. – Мне продолжать, Лепид?

– Хорошо, я понял, что выполнение твоей задачи потребует больше шести месяцев. Но что помешает тебе получать назначение каждые полгода столько раз, сколько понадобится? – спросил Лепид.

Беззубая усмешка Суллы была все такой же злобной, хоть у него и не осталось знаменитых длинных клыков.

– О да, Лепид! – воскликнул он. – Теперь мне все понятно! Половину каждого шестимесячного периода нужно будет потратить на то, чтобы расположить к себе центурии! Умолять, объяснять, извиняться, рисовать радужные картины, сыпать в кошелек каждого всадника, превращать себя в старую отвратительную проститутку! – Сулла поднялся со стула и потряс сжатыми кулаками в сторону Марка Эмилия Лепида с такой злобой на лице, какой присутствующие не видели с тех пор, как Сулла уехал из Рима воевать с царем Митридатом. – Да, изнеженный домосед Лепид, женатый на дочери изменника, который пытался провозгласить себя царем Рима! Или будет так, как хочу я, или вообще мне ничего не надо! Вы слышите меня, вы, несчастное сборище лицемерных дураков и трусов? Хотите, чтобы Рим вновь поднялся на заслуженную высоту? Но вместе с тем вы жаждете получить незаслуженное право сделать несчастной, невыносимой и зависимой жизнь того человека, который берется за это дело! Ну что ж, отцы, внесенные в списки, вы должны решить этот вопрос здесь и сейчас. Луций Корнелий Сулла вернулся в Рим, и, если он вздумает, он может трясти этот город до тех пор, пока он не рухнет! В Латинской местности у меня осталась армия, которую я мог бы привести в Рим и натравить на ваши жалкие шкуры, как волков на ягнят. Я этого не сделал. С моего первого появления в сенате я действовал в ваших интересах. И сейчас я все еще действую в ваших интересах. Мирно. Деликатно. Но вы испытываете мое терпение, я вас честно предупреждаю. Я буду диктатором так долго, как сам посчитаю нужным. Понятно? Понятно тебе, Лепид?

Долго все молчали. Даже Ватия и Метелл Пий сидели с бледными лицами и, дрожа, глядели на это внезапно появившееся когтистое чудовище, которому впору выть на луну. О, как могли они забыть, кого таил в себе Сулла?

Лепид тоже был бледен и дрожал, но причиной его ужаса был вовсе не монстр, прятавшийся в Сулле. Он думал о своей любимой Аппулее, на которой был женат уже много лет, которая была отрадой его сердца, матерью его сыновей. Она была дочерью Сатурнина – человека, который действительно хотел провозгласить себя царем Рима. Почему Сулла упомянул о ней в этой ужасной вспышке гнева? Что он сделает, когда станет диктатором?

Уставшие до смерти от гражданских войн, экономической депрессии, от многочисленных легионов, без конца марширующих взад-вперед по всей Италии, центуриатные комиции проголосовали за закон, согласно которому Луций Корнелий Сулла назначался диктатором на неопределенный срок. Внесенный на рассмотрение на contio в шестой день ноября, lex Valeria dictator legibus scribundis et rei publicae constituendae был утвержден в двадцать третий день ноября. За это время никаких уточнений внесено не было. Поскольку он фактически предоставлял Сулле неограниченную власть, а также санкционировал его неприкосновенность, уточнений и не требовалось. Что бы Сулла ни захотел постановить или сделать, он мог все.

Многие в городе ожидали, что он разовьет бурную деятельность, как только его назначение диктатором будет озвучено. Но Сулла не предпринимал ничего, пока назначение не было утверждено спустя три нундины, в соответствии с lex Caecilia Didia.

Остановившись в доме, принадлежавшем Гнею Домицию Агенобарбу, бежавшему в Африку, Сулла, казалось, погрузился в безделье. Он только все время бродил по городу. Его собственный дом был сожжен после того, как Гай Марий и Цинна захватили Рим. Он ходил через Гермал, северо-западный склон Палатинского холма, на оставшееся от его дома пепелище, медленно ворошил палкой кучи камней, смотрел поверх Большого цирка на восхитительные очертания Авентинского холма. В любое время дня, от рассвета до сумерек, его можно было увидеть стоящим одиноко на Римском форуме, смотрящим на Капитолий, или на статую Гая Мария в полный рост возле ростры, или на какую-нибудь другую среди многочисленных статуй Гая Мария меньших размеров, или на здание сената, или на храм Сатурна. Сулла гулял по берегу Тибра от большого рынка в порту Рима до Тригария, где плавали молодые люди. Он доходил от Римского форума до каждых из шестнадцати ворот Рима. Он поднимался по одной улице и спускался по другой.

Ни разу он не продемонстрировал страха за свою жизнь, ни разу не попросил друга сопровождать его, не говоря уже о том, чтобы взять с собой телохранителя. Иногда на нем была тога, но большей частью он просто кутался в просторный удобный плащ: зима началась рано и обещала быть холодной, как и в прошлом году. А один раз, в жаркий не по сезону день, Сулла брел по Риму, одетый лишь в тунику, и можно было видеть, какой же он маленький, хотя люди помнили, что прежде Луций Корнелий был среднего роста и хорошего телосложения. Но он усох, ссутулился и шаркал ногами, как восьмидесятилетний старик. Дурацкий парик был всегда на нем. И теперь, когда он следил за состоянием своего лица, он снова начал красить сурьмой белесые брови и ресницы.

А когда прошли первые восемь дней ожидания ратификации назначения диктатора, свидетели его гневного выпада в сенате начали чувствовать себя получше и уже отзывались об этом гуляющем старике с некоторым презрением – так коротка память…

– Он – пародия! – фыркнув, сказал Гортензий Катулу.

– Кто-нибудь убьет его, – сказал Катул, которому все надоело.

Гортензий хихикнул:

– Или он сам свалится на улице от апоплексического удара! – Он схватил руку зятя, придерживавшую тогу. – Ты знаешь, не могу понять, почему я так испугался тогда! Он здесь, но его здесь нет. В результате, как ни странно, у Рима так-таки и нет хозяина! Он ненормальный, Квинт. У него старческое слабоумие!

Это мнение широко распространилось среди жителей Рима, каждый день видевших, как жалкая фигура ковыляет по городу в косо нахлобученном парике и с обильно наложенной краской. Может быть, эта пудра скрывала багровые шрамы? Вот он что-то шепчет. Качает головой. Вдруг на кого-то кричит, а на кого – не видно. Ненормальный. Дряхлый.

Требовалось большое мужество для такого тщеславного человека, чтобы выставить свое старческое безобразие на всеобщее обозрение. Только Сулла знал, как ненавистна ему эта болезнь, которая сотворила с ним такое. Только Сулла знал, как ему хотелось снова стать тем красавцем-мужчиной, каким он был, когда уходил на войну с царем Митридатом. Но, сказал он себе, избегая смотреться в зеркало, чем скорее он наберется сил продемонстрировать Риму, во что превратился, тем скорее научится забывать, что показало бы ему зеркало, если бы он взглянул в него. И это произошло. Главным образом потому, что его прогулки не были бесцельны, они вовсе не были причудой дряхлого старика. Сулла гулял, чтобы посмотреть, каким стал Рим, в чем Рим нуждался, что он сам должен сделать. И чем больше он бродил, тем больше сердился – и приходил в возбуждение, потому что в его власти было взять в свои руки этот обветшалый город и сделать прекрасным, как прежде.

Еще Сулла ждал прибытия нескольких лиц, которые много значили для него, хотя он вряд ли любил их или в них нуждался: его жены, его близнецов, его взрослой дочери, его внуков… а также Птолемея Александра, наследника египетского трона. Они терпеливо ждали несколько месяцев под присмотром Хрисогона, вольноотпущенника и управляющего Суллы, сначала в Греции, потом в Брундизии, но к концу декабря они будут в Риме. Некоторое время Далматике придется жить в доме Агенобарба, но собственную резиденцию Суллы недавно начали отстраивать. Филипп, загорелый, красивый, прибыл с Сардинии, неофициально созвал сенат и угрозами заставил этот запуганный орган проголосовать за то, чтобы из общественных фондов вернуть Сулле некогда конфискованное государством имущество. Спасибо, Филипп!

На двадцать третий день ноября диктаторство Суллы было официально утверждено. И в тот же день Рим проснулся и не увидел ни одной статуи Гая Мария – ни на Римском форуме, ни на Бычьем и Овощном рынках, ни на перекрестках и площадях – нигде. Исчезли трофеи, развешанные в его храме Чести и Доблести на Капитолии, пострадавшем от огня, но все еще хранившем вражеские доспехи, флаги, штандарты, все личные награды Мария за мужество, кирасы, которые он носил в Африке, при Аквах Секстиевых, в Верцеллах, в Альбе-Фуценции. Статуи других людей тоже исчезли – Цинны, Карбона, старого Брута, Норбана, Сципиона Азиагена. Вероятно, потому, что их было значительно меньше, на их исчезновение отреагировали не так остро, как на исчезновение памятников Гаю Марию. Сулла пробил огромную брешь, он оставил за собой целую аллею пустых цоколей, с которых было стерто имя ненавистного Мария, словно гермы с отбитыми гениталиями.

И в то же время пополз шепоток о других, более серьезных исчезновениях. Исчезали люди! Люди влиятельные, открыто поддерживавшие Мария, Цинну, Карбона или всех троих. В основном это были всадники, достигшие успеха на торговом и финансовом поприще, когда так трудно было это сделать. Всадники, которые получали от государства прибыльные контракты, или ссужали деньги своим сторонникам, или же обогащались другими путями благодаря присоединению к Марию, Цинне, Карбону или ко всем троим. Правда, ни один сенатор не пропал, и все же количество исчезнувших людей было настолько велико, что не заметить этого было невозможно. Несколько здоровых парней, числом десять – пятнадцать, стучали в дверь дома какого-нибудь всадника, их впускали, а через несколько минут они появлялись снова вместе с хозяином дома и уводили его – никто не знал куда!

Рим волновался. Рим стал понимать, что странствования его высохшего властелина представляли собою нечто большее, нежели обыкновенные прогулки. Невинная эксцентричность вчерашнего дня обернулась неуверенностью дня сегодняшнего и ужасом завтрашнего. Сулла никогда ни с кем не разговаривал! Он разговаривал только с собой! Он стоял на одном месте очень подолгу, глядя – куда, неизвестно! Раз или два он кричал! Что же все-таки он делал? И почему он это делал?

На фоне этих растущих опасений странная деятельность безобидно выглядевших групп частных лиц, которые стучали в двери домов, принадлежавших всадникам, сделалась более демонстративной. Их видели то тут, то там. Они что-то записывали или следовали как тени за каким-нибудь богатым банкиром Карбона или процветающим брокером Мария. Исчезновения участились. А однажды неизвестные постучали в дверь одного сенатора-заднескамеечника, который всегда голосовал за Мария, за Цинну, за Карбона. Но сенатора не увели, как других. Когда он появился на улице, взметнулся меч – и его голова упала на землю с глухим стуком и откатилась в сторону. Тело так и осталось лежать, истекая кровью, но голова исчезла.

Люди начали искать предлог, чтобы пройти мимо ростры и пересчитать головы: Карбон, Марий-младший, Каррина, Цензорин, Сципион Азиаген, старый Брут, Марий Гратидиан, Понтий Телезин, Брут Дамасипп, Тиберий Гутта из Капуи, Соран, Мутил… Больше никого! Головы сенатора-заднескамеечника там не оказалось. Как и голов других исчезнувших людей. А Сулла продолжал гулять в своем идиотском парике, всегда криво сидящем, с подкрашенными бровями и ресницами. Но если раньше люди останавливались и улыбались ему – хотя в этих улыбках сквозила жалость, – то теперь они чувствовали неприятный холодок и старались свернуть куда-нибудь в сторону, только бы не встретиться с ним. Или со всего духу убегали, едва завидев диктатора. Теперь там, где был Сулла, больше никого не было. Никто не наблюдал за ним. Никто не улыбался, даже с жалостью. Никто не заговаривал. Никто не приставал. При встрече с ним всех прошибал холодный пот, словно они увидели отверстые врата в подземный мир в несчастливый день.

Никогда прежде не являлась в Риме общественная фигура, которая была бы окутана столь непостижимой тайной. Поведение Суллы выходило за рамки нормы. Он должен был подняться на ростру на Форуме и красноречиво поведать всем о своих планах или пустить риторическую пыль в глаза сената. Намерения, жалобы, цветистые фразы – он должен был высказать это! Кому-нибудь, если не всем. Римляне не склонны держать язык за зубами. Они всегда и все обсуждали. Римом правили слухи. Но от Суллы – ничего. Только одинокие бесцельные прогулки без сопровождения. И все же это исходило от него – отрубленные головы, исчезнувшие люди! Этот молчаливый и необщительный человек был властелином Рима.

В календы декабря Сулла созвал заседание сената, первое со времени выступления Флакка. О, как сенаторы торопились в курию Гостилия! Дрожа больше от страха, чем от холода, с бешеным сердцебиением, задыхаясь, с расширенными зрачками, чувствуя тошноту. Они буквально попадали на свои стулья, словно чайки, побитые бурей, стараясь не смотреть вверх – из страха, что сейчас с крыши на них посыплются обломки черепицы, как на Сатурнина и его сторонников.

Все были объяты безымянным ужасом, даже Флакк, принцепс сената, даже Метелл Пий, даже военные любимцы вроде Офеллы и сообщники вроде Филиппа и Цетега. И все же, когда Сулла вошел, он выглядел таким безобидным! Трогательная фигура! Его сопровождало беспрецедентное количество ликторов – двадцать четыре! Вдвое больше, чем полагалось консулу, и вдвое больше, чем у любого предыдущего диктатора.

– Настало время познакомить вас с моими намерениями, – сказал Сулла, не поднимаясь со своего курульного кресла. Слова вылетали вместе со струйками белого пара – так холодно было в помещении. – Я – законный диктатор, а Луций Валерий, принцепс сената, – мой начальник конницы. Согласно закону, принятому центуриатными комициями, я не обязан назначать других магистратов. Однако Рим всегда вел хронологию по именам ежегодно избираемых консулов, и я не стану нарушать традицию. Я не желаю, чтобы люди называли наступающий год «годом диктатуры Луция Корнелия Суллы». Поэтому я хочу, чтобы были избраны два консула, восемь преторов, два курульных и два плебейских эдила, десять народных трибунов и двенадцать квесторов. А чтобы опыт управления получили и молодые люди, которым впоследствии предстоит войти в сенат, необходимо будет выбрать двадцать четыре военных трибуна. И я назначу трех человек монетариями и трех человек, которые будут следить за тюремными камерами и убежищами.

Катула и Гортензия обуял такой ужас, что оба сидели, силясь не обгадиться и спрятав руки, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Не веря своим ушам, они слушали, как диктатор объявляет, что будет проводить выборы во все магистратуры! Они ожидали, что в них начнут швырять острую черепицу, или выведут и обезглавят, или сошлют в ссылку, а имущество конфискуют. Они ожидали чего угодно, но это… Он что, невиновен? Разве он не знает, что творится в Риме? И если не знает, кто же тогда отвечает за те исчезновения и убийства?

– Конечно, – продолжал диктатор с раздражающей неотчетливой дикцией, – вы понимаете, что, когда я говорю «выборы», я не имею в виду выдвижение кандидатов и предвыборную кампанию. Я назову имена тех, кого вы должны будете выбрать. Свобода выбора сейчас невозможна. Мне нужны помощники в моей работе. Следовательно, это должны быть те люди, которые мне полезны, а не те, кого навяжут мне выборщики. Поэтому я хочу сообщить вам, кто кем будет в следующем году. Писарь, мой список!

Сулла взял листок у служащего сената, чья единственная обязанность была хранить документы. Секретарь, записывавший на восковых табличках все, что произносил Сулла, оторвался от своего занятия.

– Итак, консулы. Старший – Марк Туллий Декула. Младший – Гней Корнелий Долабелла.

Вдруг раздался чей-то голос. Фигура в тоге вскочила со стула – Квинт Лукреций Офелла.

– Нет! Нет, я говорю! Ты отдаешь консульство Декуле? Нет! Кто такой Декула? Ничтожество, которое торчало здесь в полной безопасности, в Риме, пока лучшие люди Рима боролись за тебя, Сулла! Чем таким отличился Декула? Почему он? У него недостанет сил даже подтереть твою задницу своей тогой, Сулла! Это непростительный, злобный, несправедливый обман! Назначение Долабеллы я могу понять – все твои легаты знают о сделке, которую ты с ним заключил! Но кто такой этот Декула? Что такого сделал этот Декула, чтобы стать старшим консулом? Я говорю – нет! Нет, нет, нет!

Офелла остановился, чтобы перевести дух. Заговорил Сулла:

– Мой выбор – старшим консулом будет Марк Туллий Декула. Вопрос закрыт.

– Тогда надо запретить тебе делать выбор, Сулла! У нас будут кандидаты и обычные выборы, и я выдвину свою кандидатуру!

– Не выдвинешь, – тихо сказал Сулла.

– Попробуй остановить меня! – выкрикнул Офелла и выбежал из помещения.

Снаружи роилась толпа, жаждавшая услышать результаты этого собрания сената, первого с тех пор, как Сулла был утвержден в должности диктатора. В толпе не оказалось людей, которые считали, что должны бояться Суллы, – те остались дома. Небольшая толпа, но тем не менее толпа. Расталкивая собравшихся, не обращая внимания на чины и звания тех, кто оказался у него на пути, Офелла кинулся вниз по ступеням сената, по мостовой, к колодцу комиций и – прямо к ростре, встроенной в его стену.

– Римляне! – крикнул он. – Подойдите сюда, послушайте, что я хочу сказать об этом незаконном монархе, которого мы добровольно назначили править нами! Он говорит, что необходимо выбрать консулов. Но кандидатов не будет – просто два человека по его выбору. Два никудышных, некомпетентных идиота, и один из них – Марк Туллий Декула, он даже не из знатного рода! Первый из его семьи сенатор-заднескамеечник, который пробрался в преторы при предательском режиме Цинны и Карбона! И все же он будет старшим консулом, в то время как такие люди, как я, остаются без награды!

Сулла поднялся и медленно прошел по мозаичному полу курии к портику, где постоял, жмурясь от яркого света и делая вид, что равнодушен к происходящему. На самом деле он зорко смотрел, как Офелла кричит с ростры. Не привлекая к себе внимания, примерно пятнадцать человек стали собираться у подножия сенатской лестницы.

Медленно, крадучись, сенаторы вышли из курии посмотреть и послушать, пораженные спокойствием Суллы. Они приободрились, глядя на него: Сулла вовсе не выглядел монстром, как они стали думать. Этот худой, жалкий человек просто не мог быть чудовищем!

– Вот, римляне… – продолжал Офелла громогласно, входя в раж. – Я не тот, кто может спокойно стерпеть подобные оскорбления! Я больше достоин быть консулом, чем такое ничтожество, как Декула! И я считаю, что граждане Рима, если им позволят выбирать, выберут меня, а не подлых ставленников Суллы! В былые времена, когда люди были не согласны с предложенными кандидатами, они выступали перед народом и выдвигали свои кандидатуры!

Взгляды Суллы и вожака небольшой группы, стоявшей внизу, встретились. Сулла кивнул, вздохнул и устало прислонился к колонне.

Ничем не примечательные люди тихо прошли сквозь небольшую толпу, приблизились к ростре, взошли на нее и взяли Офеллу. Мягкость их движений была кажущейся. Офелла яростно отбивался, но безуспешно. Они безжалостно сгибали его, пока он не упал на колени. Потом один из них взял Офеллу за волосы и откинул его голову назад, оголив шею. Взвился клинок. Когда голова отделилась от тела, человек, державший голову за волосы, покачнулся, потом высоко поднял голову, чтобы все могли видеть. В считаные мгновения Форум опустел, остались лишь ошеломленные сенаторы.

– Положите голову на ростру, – сказал Сулла, выпрямился и вошел в помещение.

Двигаясь как неживые, сенаторы последовали за ним.

– Итак, на чем я остановился? – спросил Сулла секретаря, который подался вперед и тихо что-то проговорил. – О да, понял! Спасибо! Я остановился на консулах. Далее я собирался говорить о преторах. Список! – Сулла протянул руку. – Спасибо. Итак, продолжаю… Мамерк Эмилий Лепид Ливиан. Марк Эмилий Лепид. Гай Клавдий Нерон. Гней Корнелий Долабелла-младший. Луций Фуфидий. Квинт Лутаций Катул. Марк Минуций Терм. Секст Ноний Суфенат. Гай Папирий Карбон. Я назначаю младшего Долабеллу городским претором, а Мамерка – претором по делам иноземцев.

Поистине удивительный список! Ясно, что ни Лепида, ни Катула, которые при обычных выборах могли бы рассчитывать на первые места, не должны были предпочесть двум лицам, которые активно сражались за Суллу. И вот они – преторы, в то время как сторонниками Суллы сенаторского статуса и надлежащего возраста пренебрегли! Фуфидий был вообще никто. А Ноний Суфенат – младший сын сестры Суллы. Нерон – некий второстепенный Клавдий, не имеющий никакого влияния. Терм – хороший солдат, но оратор никудышный, над ним всегда смеялись на Форуме. И словно чтобы досадить всем знатным римским родам, последним в списке преторов назван член семьи Карбона, который был сторонником Суллы, но ничем себя не проявил.

– Ты в списке, – шепнул Гортензий Катулу. – Они все еще покажут себя. Сулла не дурак, чтобы дать не ту работу не тому человеку. Меня интересует Декула. Настоящий бюрократ! Вот почему Сулла выбрал его: он должен был его выбрать, если учесть, что Долабелла добился консульства шантажом! Политика нашего диктатора будет проводиться скрупулезно, и Декула станет радоваться каждой казни.

Собрание продолжалось. Одно за другим звучали имена магистратов, и никто больше не возражал. Закончив, Сулла отдал список хранителю и опустил руки на колени.

– Я сказал все, что хотел, кроме того, что я отметил нехватку в Риме жрецов и авгуров и скоро издам закон, чтобы поправить эту ситуацию. А сейчас послушайте вот что! – вдруг заорал он, заставив всех вскочить с мест. – Жрецов больше выбирать не будут! Это верх нечестивости – бросать бюллетени, чтобы определить, кто будет служить богам! Это торжественное и государственное событие превращено в политический цирк, и в результате жреческие должности занимают люди, у которых нет ни традиций, ни уважения к обязанностям жреца. Если богам Рима не служить надлежащим образом, Рим не сможет процветать.

Сулла поднялся на ноги. Послышался чей-то голос. Удивленный, Сулла опять опустился в свое курульное кресло.

– Ты хочешь что-то сказать, дорогой Свиненок? – осведомился он, назвав Метелла Пия старым прозвищем, которое тот унаследовал от своего отца.

Метелл Пий покраснел, но с решительным видом встал. С момента его прибытия в Рим в пятый день ноября его заикание, почти исчезнувшее за последнее время, заметно усилилось. Он знал почему. Все дело в Сулле, которого он любил, но боялся. Однако Метелл Пий все же оставался сыном своего отца, а Метелл Нумидийский Свин дважды терпел ужасные побои на Форуме и один раз даже уехал в ссылку, но своими принципами не поступался. Поэтому сыну надлежало идти по стопам отца и поддержать честь семьи. И свое собственное dignitas.

– Лу-лу-ций Корнелий, т-т-ты ответишь н-н-на один вопрос?

– Ты заикаешься! – воскликнул Сулла почти нараспев.

– Д-д-да. Из-з-вини. Я постараюсь, – сказал Метелл Пий сквозь стиснутые зубы. – Известно ли тебе, Лу-лу-ций Корнелий, что людей убивают, а их имущество конфискуют п-п-по всей Италии и в Риме?

Сенат слушал затаив дыхание, что ответит Сулла: знал ли он? По его ли приказу это делалось?

– Да, я знаю об этом, – сказал Сулла.

Коллективный вздох, общая дрожь, и всех словно вдавило в стулья. Сенат услышал самое худшее. Метелл Пий упрямо продолжал:

– Я п-п-понимаю, что необходимо наказывать виновных, но ни один человек не был судим. Не мог бы ты объяснить м-м-мне ситуацию? Например, с-с-сказать мне, когда ты намерен подвести черту? И вообще, сохранится ли у нас правосудие? И кто решил, что эти люди совершили предательство, если их дело не рассматривалось в суде?

– Это по моему приказу они умерли, дорогой Свиненок, – строго ответствовал диктатор. – Я не намерен зря тратить деньги и время сената на суды для людей, чья вина не вызывает сомнений.

Свиненок не сдавался:

– Тогда… м-м-можешь ли ты мне сказать, от кого ты намерен еще избавиться?

– Боюсь, что не могу, – ответил диктатор.

– Тогда, если ты н-н-не знаешь, от кого будешь избавляться, то хотя бы кого ты намерен наказать?

– Да, дорогой Свиненок, это я могу сделать для тебя.

– В таком случае, Лу-лу-ций Корнелий, пожалуйста, поделись этим с нами, – закончил Метелл Пий с явным облегчением.

– Не сегодня, – сказал Сулла. – Мы снова соберемся завтра.

На следующий день рано утром, с рассветом, все вернулись в курию Гостилия, но мало кто казался выспавшимся.

Сулла уже ждал их в помещении сената, восседая в своем курульном кресле. Один писарь сидел со стилосом и восковыми табличками, другой держал в руках свиток папируса. Как только жертвоприношение и авгурии показали, что знамения благоприятствуют проведению собрания, Сулла протянул руку к свитку. Он посмотрел на бедного Метелла Пия, измученного беспокойством.

– Вот, – сказал Сулла, – список людей, которые или уже умерли как предатели, или скоро умрут как предатели. Их имущество теперь принадлежит государству и будет продано на аукционе. Любой мужчина или женщина, которые увидят человека, чье имя значится в этом списке, могут безнаказанно убить его.

Сулла передал список старшему ликтору.

– Прикрепи это на стену ростры, – велел он. – Пусть все граждане Рима узнают то, о чем один только мой дорогой Свиненок имел смелость спросить.

– Значит, если я увижу кого-то в твоем списке, я могу его убить? – нетерпеливо поинтересовался Катилина, которого Сулла попросил посещать заседания сената, хотя он еще не стал сенатором.

– Да, это так, ты можешь убить любого из этого списка, мой маленький лизоблюд! И кстати, заработаешь на этом два таланта серебром, – объявил Сулла. – Конечно, я узаконю наказания. Я не сделаю ничего, что не будет иметь силу закона! Вознаграждение будет также узаконено, и все выплаты будут записаны, так что последующие поколения не забудут о тех, кто извлек для себя выгоду в эти дни.

Все прошло спокойно, но некоторые, например Метелл Пий, легко разгадали злой умысел Суллы. А таким, как Луций Сергий Катилина, явно было все равно.

Первый список содержал сорок имен сенаторов и шестьдесят пять – всадников. Его возглавляли имена Гая Норбана и Сципиона Азиагена, далее шли Карбон и Марий-младший, Каррина, Цензорин и Брут Дамасипп. Старого Брута не было. Большинство сенаторов, поименованных в списке, были уже мертвы. Однако списки в основном предназначались для того, чтобы информировать Рим о том, чьи поместья конфискованы. Они не сообщали, кто уже мертв, а кто еще жив. Второй список появился на ростре на следующий день: двести всадников. И третий список: двести пятьдесят всадников. Сулла, очевидно, покончил с сенатом. Его настоящей целью было всадническое сословие.

Leges Corneliae, законы Корнелия, утверждавшие списки, и последующие действия, были исчерпывающими. Бо`льшая часть проскрипционных списков появилась в течение двух дней в начале декабря, а к середине декабря все уже находилось во власти бюрократа Декулы, как и предсказывал Катул. Любая случайность была учтена. Все имущество семьи человека, занесенного в список, стало собственностью государства и не могло быть переписано на имя наследника, не виновного ни в каком проступке. Никакое завещание осужденного не действовало. Ни один наследник, упомянутый в завещании, не мог ничего наследовать. Поименованный преступник мог законно быть казнен любым мужчиной или женщиной, будь он или она свободные, вольноотпущенники или рабы. Награда за убийство или за задержание осужденного составляла два таланта серебром, которые выдавались казной из конфискованного имущества и регистрировались в общественных бухгалтерских книгах. Раб, претендующий на награду, должен был быть освобожден, вольноотпущенник – переведен в сельскую трибу. Все мужчины, гражданские или военные, которые, после того как Сципион Азиаген нарушил перемирие, перешли на сторону Карбона или Мария-младшего, объявлялись врагами общества. Любой человек, предлагавший помощь или дружбу осужденному, объявлялся врагом общества. Сыновьям и внукам такового запрещалось занимать курульные должности и перекупать конфискованные имения или вступать во владение ими любыми другими способами. На сыновей и внуков уже умерших закон распространялся так же, как на сыновей и внуков еще живых. Последний закон этого пакета, обнародованного в пятый день декабря, гласил, что полностью процесс оглашения имен завершится в первый день июня следующего года. Еще целых полгода.

Таким образом, Сулла вступил в права диктатора, демонстрируя, что он не только властелин Рима, но также и владыка ужаса. Не все минувшие дни мучительного зуда были проведены в пьяном ступоре. Сулла думал о многих вещах. О том, как ему достичь господства над Римом. Что он будет делать, когда станет хозяином Рима. Как вызвать к себе такое отношение каждого мужчины, женщины, ребенка, которое позволит ему сделать все, что он задумал, не встретив сопротивления. Не солдаты, патрулирующие на улицах, но неизвестность, страх, ведущие и к надежде, и к отчаянию. Его приспешниками станут неизвестные, которые могут быть соседями или друзьями тех, кого они выследили и убрали. Сулла намеревался создать климат, а не погоду. Люди в состоянии справиться с погодой. Но климат? О, климат может оказаться невыносимым.

И он думал, думал, думал, пока расчесывался до кровавых клочьев. Старый, безобразный, разочарованный человек, которому дали для игры самую чудесную игрушку на свете – Рим, его мужчин и женщин, собак и кошек, рабов и вольноотпущенников, низшее сословие, всадников и знать. С затаенной злобой, холодным и мрачным недовольством, терзаемый болью, он тщательно разрабатывал план. Когда наконец подробный план был составлен, Сулле стало легче.

Настало время диктатора.

Диктатор радостно взял в руки свою новую игрушку.

– Итак, – сказал Котта Цезарю и Аврелии вскоре после этого, – ты должен увидеться с Суллой, племянник.

Цезарь и его мать были встревожены. Они молча проводили гостя до дверей. После ухода брата Аврелия прошла с сыном в кабинет.

– Сядь, мама, – ласково попросил он.

Аврелия присела на краешек стула.

– Мне это не нравится, – сказала она. – Зачем ты ему понадобился?

– Ты слышала объяснение дяди. Он проводит религиозные реформы и хочет увидеть меня в качестве фламина Юпитера.

– Я не верю этому, – упрямо повторила Аврелия.

Встревоженный, Цезарь подпер рукой подбородок и пытливо посмотрел на мать. Он думал не о себе. Он мог справиться с чем угодно, и знал это. Нет, он волновался за нее и за других женщин своей семьи.

Беды неумолимо преследовали их со времени совещания, которое созвал Марий-младший, чтобы обсудить свое будущее консульство: весь остаток той ужасной зимы с ее наигранной радостью и необоснованной уверенностью, вплоть до зияющей пропасти – поражения при Сакрипорте. О Марии-младшем они практически ничего не знали с тех самых пор, как он стал консулом. Даже его мать и жена. Была еще любовница, красивая римлянка всаднического сословия, по имени Преция. Именно она занимала каждый свободный миг в жизни Мария-младшего. Достаточно богатая, чтобы быть независимой, она залучила в свои сети Мария-младшего, когда ей было уже тридцать семь лет. И замуж она не собиралась. В восемнадцать лет она уже побывала замужем, выполняя волю отца, который умер вскоре после этого. Преция быстро завела нескольких любовников, и ее муж развелся с ней. Это ее вполне устраивало. Она стала вести образ жизни, который нравился ей больше всего. Держала собственный салон и сделалась любовницей интересного аристократа, который приводил к ней своих друзей, доставлял политические интриги к обеду и прямо в постель. И таким образом давал ей возможность соединять политику со страстью – неотразимое сочетание для Преции.

Марий-младший был ее самым крупным уловом. Со временем он ей даже стал нравиться. Ее забавляло его юношеское позерство. Ее притягивала магия имени Гая Мария. И еще ей льстил тот факт, что молодой старший консул предпочитал ее своей матери Юлии и жене Муции. Так что она предоставила свой просторный и со вкусом обставленный дом всем друзьям Мария-младшего, а свою кровать – небольшой, избранной группе политиков, которая являлась узким кругом друзей консула. Когда Карбон (презираемый ею) уехал в Аримин, Преция сделалась главным советником своего любовника во всем и считала, что это она, а вовсе не Марий-младший правит Римом.

Поэтому, когда пришло известие, что Сулла собирается покинуть Теан Сидицийский, и Марий-младший объявил, что уже давно пора ему присоединиться к своей армии, у Преции появилась идея сопровождать командующего на войну. Но этого не получилось. Марий-младший нашел типичное решение проблемы (а Преция тем временем уже становилась для него проблемой): он покинет Рим, когда стемнеет, ничего ей не сказав. Что ж! Преция пожала плечами и постаралась найти себе другую забаву.

Все это означало, что ни его мать, ни его жена не смогли с ним проститься, пожелать удачи, которая ему, безусловно, могла понадобиться. И Марий-младший ушел. Чтобы никогда больше не вернуться. Новость о Сакрипорте достигла Рима после того, как Брут Дамасипп (слишком преданный Карбону, чтобы уважать Прецию) начал бойню. Среди погибших был Квинт Муций Сцевола, великий понтифик, отец жены Мария-младшего и хороший друг матери Мария-младшего.

– Это сделал мой сын, – сказала Юлия Аврелии, когда та пришла предложить свою помощь.

– Ерунда! – возразила Аврелия. – Это был Брут Дамасипп, и больше никто.

– Я видела письмо, которое мой сын написал собственной рукой и прислал из Сакрипорта, – сказала Юлия, втянув в себя воздух, словно ей трудно было дышать. – Он был не в силах смириться с поражением, не попытавшись отомстить. Разве могу я надеяться, что моя невестка захочет со мной разговаривать?

Цезарь тихо сидел в дальнем углу комнаты и пристально наблюдал за лицами женщин. Как мог Марий-младший причинить такую боль тете Юлии? Особенно после того, что натворил в конце своей жизни его сумасшедший старик-отец! Юлия завязла в своем огромном горе, как муха в куске янтаря. Она стала еще красивее, потому что застыла. Боль таилась внутри, никто ее не видел. Даже глаза не выдавали ее.

Вошла Муция. Юлия отпрянула, отвела взгляд.

Аврелия сидела прямо, черты заострились, лицо каменное.

– Муция Терция, ты винишь Юлию за убийство твоего отца? – строго спросила она.

– Конечно нет, – ответила жена Мария-младшего, пододвинула стул к Юлии, села и взяла ее руки в свои. – Пожалуйста, Юлия, посмотри на меня.

– Не могу.

– Посмотри! Я не намерена возвращаться в дом моего отца и жить там с мачехой. Я также не хочу переезжать в дом моей матери с ее отвратительными мальчишками. Я хочу остаться здесь, с моей дорогой и доброй свекровью.

Значит, с этой стороны все обстояло хорошо. Казалось, жизнь продолжалась – для Юлии и Муции Терции, хотя они не получали вестей от Мария-младшего, запертого в Пренесте, а сообщения с разных полей сражений были в пользу Суллы. «Если бы Марий-младший был сыном Аврелии, – размышлял сын Аврелии, – его мало утешили бы мысли о матери, пока тянутся бесконечные дни в Пренесте». Аврелия – не такая мягкосердечная, не такая любящая, не такая всепрощающая, как Юлия. Но если бы она была такой, с улыбкой подумал Цезарь, он мог бы стать похожим на Мария-младшего! Цезарь унаследовал от своей матери отчужденность. И ее жесткость.

Плохие новости громоздились одна на другую. Карбон сбежал ночью. Сулла заставил отступить самнитов. Помпей и Красс разбили армию, которую Карбон бросил в Клузии. Свиненок и Варрон Лукулл контролировали Италийскую Галлию. Сулла вошел в Рим только на несколько часов, назначить временное правительство, – и оставил вместо себя Торквата с фракийской кавалерией, чтобы временное правительство могло успешно функционировать.

Сулла не пришел навестить Аврелию, что очень удивило ее сына. Удивило до такой степени, что он попробовал кое-что разузнать. О той неожиданной встрече недалеко от Теана Сидицийского Аврелия почти ничего не рассказывала. И теперь она сидела невозмутимая. Цезарь решил нарушить это спокойствие.

– Он должен был прийти к тебе! – сказал Цезарь.

– Он больше никогда ко мне не придет, – ответила Аврелия.

– Почему?

– Те посещения остались в прошлом.

– В том прошлом, когда он был достаточно красив, чтобы нравиться? – фыркнул ее сын, внезапно проявив так сурово подавляемый характер.

Аврелия застыла и уничтожающе посмотрела на Цезаря.

– Ты глуп и оскорбляешь меня. Уйди! – приказала она.

Он ушел. И никогда больше не затрагивал эту тему. Что бы Сулла ни значил для Аврелии, это ее дело.

Они слышали об осадной башне, которую соорудил Марий-младший, и о ее бесславном конце; о других его попытках прорваться сквозь стену Офеллы. А потом, в последний день октября, пришло ужасное известие о том, что девяносто тысяч самнитов стоят в лагере Помпея Страбона у Квиринальских ворот.

Следующие два дня были худшими в жизни Цезаря. Задыхаясь в своем жреческом наряде, связанный запретом дотрагиваться до меча и смотреть на умирающих, он закрылся в кабинете и приступил к работе над новой эпической поэмой – на латыни, не на греческом, – выбрав дактилический гекзаметр, чтобы сочинять было труднее. Шум сражения звенел в его ушах, но он постарался отвлечься от него и все продолжал плести этот сводящий с ума спондей и громоздить пустые фразы. Ему до боли хотелось быть там. Он признавался себе, что ему все равно, на чьей стороне драться, лишь бы драться…

И когда ночью звуки замерли, он быстро вышел из кабинета, разыскал мать, склонившуюся над счетами, и встал в дверях, трясясь от гнева.

– Как я могу написать что-то, если ничего не знаю? – выкрикнул он. – О чем слагали стихи великие поэты и писали историки, если не о войне и о воинах? Разве Гомер зря растратил жизнь на трескучие фразы? Разве Фукидид считал искусство пчеловодства подходящей темой для своего пера?

Аврелия знала, как осадить Цезаря, и произнесла холодным тоном:

– Вероятно, нет, – и возобновила свою работу.

В ту ночь миру пришел конец. Сын Юлии был мертв, все они были мертвы, и Рим принадлежал Сулле, который не пришел к Аврелии и не прислал никакого сообщения.

То, что сенат и центуриатные комиции проголосовали за то, чтобы он был диктатором, знали все и без конца об этом говорили. Луций Декумий рассказал Цезарю и молодому Гаю Матию, который жил в другой квартире на первом этаже их дома, о таинственном исчезновении всадников.

– Пропадают все, кто разбогател при Марии, Цинне или Карбоне. И это не несчастные случаи. Тебе повезло, что твой tata уже давно мертв, Прыщ, – сказал Луций Декумий Гаю Матию, который получил это неблагозвучное прозвище, как только научился ходить. – И твой tata тоже, молодой Павлин, – сказал он Цезарю.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Матий, нахмурившись.

– Я имею в виду вот что. Несколько с виду неприметных человек ходят по городу и «крадут» богатых всадников, – сказал квартальный начальник. – Большей частью вольноотпущенники. Но это не обычные болтливые греки-гомики. Все они носят имя Луций Корнелий. Мои братья по коллегии перекрестков и я называем их приспешниками Суллы. Потому что они все его люди. Попомните мои слова, это не сулит ничего хорошего. И я могу предсказать, что они еще много повыщипывают богатых всадников.

– Сулла не может этого делать! – сказал Матий, сжав зубы.

– Сулла может делать все, что захочет, – возразил Цезарь. – Его назначили диктатором. Это даже лучше, чем быть царем. Его эдикты имеют силу законов. Он не ограничен lex Caecilia Didia, из которого следует, что должно пройти семнадцать дней между провозглашением закона и его утверждением. Он даже не обязан обсуждать свои законы в сенате или в комициях. И его нельзя привлечь к суду ни за какие действия, даже за совершенные в прошлом. Однако, – добавил Цезарь задумчиво, – думаю, что Рим погибнет без твердой руки. Поэтому я надеюсь, что для Суллы все сложится удачно. И надеюсь, у него достаточно ума, прозорливости и смелости, чтобы сделать то, что должно.

– У этого человека, – сказал Луций Декумий, – достаточно наглости для всего.

Обитая в самом центре Субуры – беднейшего и самого разноязыкого района Рима, они понимали, что проскрипции Суллы не влияют на них так, как на жителей Карин, Эсквилина, Палатина, верхнего Квиринала и Виминала. Хотя некоторые всадники первого класса были значительно беднее, чем иные субуранцы, не многие из обитающих в Субуре обладали статусом выше казначейского трибуна и почти никто не имел компрометирующих политических связей.

Когда Юлия и Муция Терция увидели, что имя Мария-младшего стоит вторым сверху в первом списке, они пришли к Аврелии. Поскольку обычно Аврелия приходила к ним, их визит оказался сюрпризом. Они принесли весть о проскрипциях, которая еще не дошла до Субуры. Сулла постарался, чтобы Юлия долго не томилась ожиданием решения своей судьбы.

– Я получила уведомление, его принес мне претор по гражданским делам, Долабелла-младший. – Юлия поежилась. – Неприятный человек! Имение моего бедного сына конфисковано. Ничего нельзя спасти.

– И твой дом тоже? – побелев, спросила Аврелия.

– Все. У него имелся подробный список имущества. Все акции рудников в Испании, земли в Этрурии, наша вилла в Кумах, дом здесь, в Риме, еще земли, которые Гай Марий приобрел в Лукании и Умбрии, пшеничные латифундии на реке Баграде в провинции Африка, красильни в Иераполисе, стеклодувные мастерские в Сидоне. Даже ферма в Арпине. Все это принадлежит теперь Риму, и мне сказали, что все будет выставлено на аукцион.

– О, Юлия!

Но Юлия была из рода Юлиев. Она улыбнулась. И даже не одними губами.

– Не все так плохо! Я получила личное письмо от Суллы, в котором он говорит, что мне причитается сто талантов серебром от продажи. В такую сумму он оценивает мое приданое. Боги свидетели, я ведь выходила замуж без единого сестерция! Но я буду иметь сто талантов, потому что, как говорит Сулла, я – сестра Юлиллы. Ради нее, поскольку она была его женой, он не хочет, чтобы я нуждалась. Письмо довольно вежливое.

– Вообще-то, это немало, но после того, что ты имела, это ничто, – со вздохом сказала Аврелия.

– Я смогу купить неплохой домик на Длинной улице, и у меня еще будет приличный доход. Конечно, рабов продадут на аукционе вместе с домом, но Сулла позволил мне оставить Строфанта. Я так рада этому! Бедный старик чуть с ума не сошел от горя. – Юлия замолчала, ее серые глаза наполнились слезами. – Во всяком случае, я смогу устроиться довольно прилично. Жены или матери других поименованных в списке и того лишены. У них ничего не осталось.

– А как же ты, Муция Терция? – спросил Цезарь. – Ты записана как жена Мария или как дочь Муция?

По ней не было заметно, чтобы она горевала по мужу. Вот тетя Юлия – та горевала, хотя и не показывала этого. Но Муция Терция?

– Я записана как жена Мария, – ответила она, – поэтому я теряю свое приданое. Имение моего отца сильно обременено долгами. В его завещании мне ничего не выделено. Если что-то и было, мачеха все приберет к рукам. Моя мать в безопасности: Метелл Непот – сторонник Суллы. Но их два сына должны идти в завещании впереди меня. По пути сюда мы с Юлией обсудили этот вопрос. Я останусь с ней. Сулла запретил мне снова выходить замуж, поскольку я была женой Мария. Да в общем-то, я и не хочу другого мужа.

– Это кошмар! – воскликнула Аврелия. Она взглянула на свои запачканные чернилами пальцы с припухшими суставами. – Мы тоже можем оказаться в списке. Мой муж до конца оставался человеком Гая Мария. А после его смерти – человеком Цинны.

– Но этот дом записан на твое имя, мама. Поскольку все Котты – за Суллу, он должен остаться твоим, – сказал Цезарь. – Я могу потерять свою землю. Но по крайней мере, так как я – flamen Dialis, государство будет платить мне жалованье, а на Форуме у меня государственный дом. Я думаю, Циннилла потеряет свое приданое.

– А родственники Цинны потеряют все, – сказала Юлия и вздохнула. – Сулла хочет покончить с оппозицией.

– А что с Аннией? И старшей дочерью, Корнелией Цинной? – спросила Аврелия. – Мне никогда не нравилась Анния. Она была плохой матерью для моей маленькой Цинниллы. Она неприлично быстро снова вышла замуж после смерти Цинны. Поэтому, смею сказать, она не пропадет.

– Ты права. Она достаточно давно вышла замуж за Пупия Пизона Фруги, чтобы считаться женой именно Пупия, а не Цинны, – сказала Юлия. – Я многое узнала от Долабеллы, он с удовольствием рассказал мне, кто еще пострадает. Бедная Корнелия Цинна приписана к семье Гнея Агенобарба. Конечно, она потеряла свой дом, а Анния отказалась принять ее. Вероятно, она живет со старой теткой-весталкой на Прямой улице.

– Как же я рада, что мужья обеих моих девочек придерживались нейтралитета! – воскликнула Аврелия.

– У меня тоже есть новости, – заговорил Цезарь, чтобы отвлечь внимание женщин от их невзгод.

– Какие?

– Наверное, Лепид это предчувствовал. Вчера он развелся со своей женой, дочерью Сатурнина, Аппулеей.

– О, это ужасно! – воскликнула Юлия. – Я еще могу понять, почему те, кто выступал против Суллы, должны быть теперь наказаны, но для чего должны страдать их дети и дети их детей? Вся эта суматоха с Сатурнином случилась так давно! Сулле наплевать на Сатурнина. Напрасно Лепид так поступил с ней. Она ведь родила ему троих замечательных сыновей!

– Больше она никого не родит, – сказал Цезарь. – Она легла в горячую ванну и перерезала себе вены. Так что теперь Лепид бегает по городу и проливает потоки слез от горя. Тьфу!

– Но ведь он всегда был таким, – презрительно фыркнула Аврелия. – Не отрицаю, в мире должно найтись место и для слабых людей, но беда Марка Эмилия Лепида в том, что он искренне считает себя настоящим мужчиной.

– Бедный Лепид! – вздохнула Юлия.

– Бедная Аппулея, – довольно сухо промолвила Муция Терция.

К тому времени, как подошло время Аполлоновых игр в начале квинтилия, к этим первым законам добавились еще два: lex Cornelia sumptuaria и lex Cornelia frumentaria. Первый закон, регулирующий расходы населения, был очень строг. Он заходил так далеко, что определял потолок в тридцать сестерциев на человека на питание и триста сестерциев на человека на пирах. Предметы роскоши – благовония, заморские вина, специи, драгоценности – облагались большим налогом. Стоимость похорон и склепов была ограниченна. За тирский пурпур взималась огромная пошлина. Второй закон, о зерне, был в высшей степени реакционным. Он отменял продажу государством дешевого зерна, хотя Сулла, конечно, был слишком проницательным, чтобы вообще запретить государству продавать зерно. Его закон просто говорил о том, что государство не имеет права подрывать частную торговлю зерном.

Трудная законодательная программа диктатора еще не была исчерпана. Но поскольку в этом нелегком деле не было перерывов, сразу же после триумфа диктатор вдруг принял решение отдохнуть несколько дней и посетить ludi Apollinares, проводимые в начале квинтилия. Конечно, ему вовсе не хотелось идти в Большой цирк. Он собирался посмотреть пьесы, из которых десять или одиннадцать должны были показать во временном деревянном театре, построенном на территории Фламиниева цирка на Марсовом поле, – преимущественно комедии. Были хорошо представлены Плавт, Теренций и Невий. В афише было объявлено также несколько мимов – самые любимые пьесы Суллы. Настоящая комедия – это авторский текст, написанные раз и навсегда строчки, которые нельзя выбросить или заменить. А мим – всего лишь ситуация, где актеры импровизируют и играют без масок.

Вероятно, то коротенькое представление с делегацией Аврелии возбудило у Суллы желание посмотреть пьесы, которые будут показывать во время ludi Apollinares. А может быть, решение пойти в театр объяснялось тем фактом, что один из предков Корнелия Суллы некогда основал Аполлоновы игры. И не исключено, что сыграла определенную роль настоятельная потребность увидеть актера Метробия. Тридцать лет! Неужели так много? Метробий был подростком, когда Сулла праздновал его тринадцатилетие с чувством горькой безысходности. После того как три года спустя Сулла стал сенатором, они очень мало встречались. И это была пытка.

Решение Суллы покончить с тайной стороной его натуры было обдуманным, твердым, логически обоснованным. Людей, занимающих общественное положение, которые признавались во влечении к представителям своего пола, подвергали гонениям. Не существовало закона, который бы заставлял их отказаться от карьеры, хотя на таблицах и имелось несколько законов против гомосексуализма, включая lex Scantinia, требовавший за это смертной казни. Но по большей части к этим законам не прибегали, общество терпимо относилось к подобному прегрешению. В действительности такой человек даже мог сделаться популярным. Он проводил время в развлечениях, демонстрировал свое презрение ко всему, мог сыпать остротами, злословить и каламбурить. Но это серьезно роняло его dignitas. Люди, хоть чего-либо достигшие на общественном поприще, неизменно считали такого человека ниже себя. А для Суллы это было неприемлемо, как бы сильно он этого ни хотел, – а он очень хотел. Все свои надежды он возлагал на то время, когда сложит с себя диктаторские полномочия. После этого, сказал он себе, ему будет наплевать, что начнут говорить о нем люди. Он станет самим собой, он вознаградит себя за все. Успехи Суллы к тому времени будут столь ощутимы и огромны, а dignitas – столь прочным, что его нельзя будет умалить даже последним сексуальным разгулом.

Но как он хотел Метробия! Впрочем, тому, наверное, уже не интересен уродливый старик. Это тоже побудило Суллу сходить посмотреть пьесы. Лучше выяснить это сейчас, чем потом, когда он обретет долгожданную свободу. Усладить свое меркнущее зрение видом любимого, пока Сулла еще в силах видеть.

В спектаклях принимали участие несколько трупп, включая новую, которую возглавлял Метробий. Лет десять назад он перешел из трагедии в комедию. Его труппа будет играть в третий день ludi Apollinares, не раньше. Но Сулла находился там и в первый, и во второй дни, посвященные мимам, и наслаждался безмерно.

С ним была Далматика, хотя она не имела права сидеть с мужчинами, как это разрешается в цирке. В театре установлена более строгая иерархия. В римском обществе не очень одобряли пьесы. Считалось, что женщины могут стать порочными, если будут сидеть рядом с мужчинами, лицезря на сцене безнравственность и наготу. Первые два ряда сидений в полукруглой ярусной кавее предназначались для сенаторов. Следующие четырнадцать рядов – для всадников, владеющих государственным конем. Эту привилегию предоставил им Гай Гракх. А Сулла с огромным удовольствием отменил ее. Таким образом, всем всадникам, независимо от класса, приходилось теперь заранее занимать места. Здесь действовало право «кто пришел первым». Несколько женщин сидели на самом верхнем ряду кавеи. Им было достаточно хорошо слышно, но плохо видно то, что могло их возбудить. В авторской комедии (где играл и Метробий) женщины не выступали и актеры надевали маски, но в ателланах женские роли исполняли женщины, и маски не надевались. Довольно часто актеры выходили голые.

На третий день давали Плавта, и среди прочего самую любимую пьесу – «Хвастливый солдат». Главного героя играл Метробий – как глупо! Сулла мог видеть лишь гротескную маску с огромным нарисованным ртом, растянутым в нелепой улыбке. Но руки актера и стройное мускулистое тело были великолепны в греческих доспехах. Конечно, в конце пьесы исполнители кланялись, сняв маски. Сулла наконец-то смог увидеть, что годы сделали с Метробием. Он изменился очень мало, хотя кудрявые черные волосы были обильно тронуты сединой и по обеим сторонам прямого с горбинкой греческого носа пролегли глубокие складки.

Сулла не мог плакать. Не здесь, в самой середине первого ряда, на деревянном сиденье с мягкой подушкой. Но слезы неудержимо подступали, и ему приходилось сдерживать их с усилием. Лицо Метробия находилось далеко от него, отделенное от Суллы пустым полумесяцем орхестры, и диктатор не видел глаз. Только два черных омута. Но что в них, на дне? Сулла даже не понимал, смотрит ли Метробий на него или выискивает взглядом какого-нибудь сегодняшнего любовника, сидящего в третьем ряду за спиной Суллы. С Суллой был Мамерк. Он повернулся к своему зятю и тихо сказал:

– Попроси, пожалуйста, актера, который играл хвастливого воина, подойти сюда. Мне кажется, я знал его, но не уверен. Во всяком случае, я хочу поздравить его лично.

Зрители расходились. Присутствующие женщины, если они были уважаемыми матронами, направлялись к своим мужьям. Куртизанки подхватывали партнеров. В сопровождении Хрисогона, от которого отшатывались те, кто узнавал его, Далматика и Корнелия Сулла присоединились к диктатору и Мамерку как раз в тот момент, когда Метробий, еще не снявший греческих доспехов, наконец предстал перед Суллой.

– Ты очень хорошо играл, актер, – молвил диктатор.

Метробий улыбнулся, демонстрируя прекрасные зубы:

– Я был рад увидеть тебя среди зрителей, Луций Корнелий.

– Ведь ты когда-то был моим клиентом, так, кажется?

– Да, действительно. Ты освободил меня от моих обязательств, когда отправился на войну с Митридатом, – отозвался актер, спокойно глядя на Суллу.

– Я помню это. Ты предупреждал, что некий Цензорин попытается выдвинуть обвинение против меня. Как раз перед смертью моего сына. – Страшное лицо Суллы сморщилось, а потом с трудом приняло прежнее выражение. – Еще до моего консульства.

– Как удачно, что я смог тебя предупредить, – сказал Метробий.

– Мне повезло.

– Ты всегда был одним из любимцев Фортуны.

Театр почти опустел. Устав от бесконечных банальностей, Сулла резко повернулся к женщинам и Мамерку.

– Идите домой, – вдруг сказал он. – Я хочу немного поговорить со своим старым клиентом.

В последнее время Далматика плохо выглядела. Сейчас она стояла, как будто очарованная греческим комиком, и не отрывала глаз от его лица. Вдруг перед нею, заслонив собой Метробия, возник Хрисогон. Она вздрогнула от неожиданности, повернулась и последовала за парой германских гигантов-рабов, чьей обязанностью было расчищать дорогу для супруги диктатора, куда бы она ни пошла.

Сулла и Метробий, оставшись наедине, медленно двинулись вслед, сильно отстав от прочих. При обычных обстоятельствах к диктатору поспешили бы клиенты и просители, но, к счастью, в этот раз никто не подошел.

– Только пройдемся немного, – сказал Сулла. – Я больше ничего не прошу.

– Проси чего хочешь, – ответил Метробий.

– Встань передо мной, Метробий, и посмотри, что сделали со мной время и болезнь. Положение не изменилось. Но если бы и изменилось, я уже бесполезен и для тебя, и для любого другого, кроме разве что этих бедных глупых женщин, которые продолжают жалеть меня. Не думаю, что это может быть любовь.

– Конечно это любовь!

Метробий стоял совсем близко, и Сулла теперь видел, что в его глазах до сих пор светится любовь. Они все еще с нежностью смотрели на него. И с большим интересом, без примеси презрения или отвращения. Взгляд Метробия был более мягким, более интимным, нежели взгляд Аврелии, когда она встретила его в Теане Сидицийском.

– Сулла! Тот, кто однажды подпал под твое обаяние, никогда не сможет освободиться от тебя! Женщины или мужчины, не имеет значения. Ты неповторим. После тебя все другие бледнеют. Дело не в нравственности или великодушии. – Метробий улыбнулся. – У тебя нет ни того ни другого. Может быть, ни один великий человек не является высоконравственным. Или великодушным. Вероятно, человек, одаренный этими качествами, по определению не может стать великим. Я перезабыл всего Платона, поэтому не могу сейчас привести по этому поводу цитату из него или Сократа.

Боковым зрением Сулла заметил, что Далматика обернулась и смотрит в их сторону, но на таком расстоянии он не видел выражения ее лица. Затем она завернула за угол и исчезла.

– Означают ли твои слова, – спросил диктатор, – что, если мне позволят снять с себя сегодняшний груз обязанностей, ты сможешь жить со мной, пока я не умру? Мне недолго осталось, но, надеюсь, хотя бы некоторое время будет принадлежать только мне, а не Риму. Если ты посвятишь мне часть своей жизни, обещаю тебе, ты никак не пострадаешь, по крайней мере в финансовом отношении.

Метробий засмеялся, покачал кудрявой черноволосой головой:

– О Сулла! Как ты можешь купить то, что принадлежит тебе уже тридцать лет?

Слезы подступили, но не потекли.

– Значит, когда я сложу с себя это бремя, ты будешь со мной?

– Буду.

– Когда придет время, я пошлю за тобой.

– Завтра? На будущий год?

– Скоро. Может быть, года через два. Ты подождешь?

– Подожду.

Сулла глубоко вздохнул, он был почти счастлив: слишком короткое счастье, слишком короткое! Ибо он помнил, что каждый раз, когда он виделся с Метробием, умирал кто-нибудь из тех, кого он любил. Юлилла. Его сын. Кто будет на этот раз? «Но мне все равно, – подумал он. – Потому что Метробий значит больше. Кроме, конечно, моего сына. Но мальчика уже нет. Пусть это будет Корнелия Сулла. Или близнецы. Но только не Далматика!» Сулла коротко кивнул Метробию, словно это была самая обычная встреча, и пошел прочь.

Метробий стоял, глядя в спину уходящего Суллы, счастливый. Значит, маленькие местные божки в его полузабытом доме в Аркадии говорили правду: если человек чего-то очень-очень хочет, в конце концов он это получит. И чем дороже цена, тем больше награда. Только когда Сулла исчез из виду, он отправился в комнату для переодевания.

Сулла шел медленно, в полном одиночестве. Это была редкая для него роскошь. Как он найдет в себе силы ждать Метробия? Уже больше не мальчика – но всегда его мальчика.

Он услышал вдалеке голоса и пошел еще медленнее, не желая, чтобы кто-нибудь увидел его лицо. Ибо, хотя в его сердце радостно теплилась надежда, Сулла гневался из-за этой безрадостной миссии, которую он должен завершить. И еще – боялся, что умереть может Далматика.

Один голос был высоким, другой низким. Сулла узнал их. Странно, как все-таки различаются мужские голоса! Нет двух одинаковых при кажущейся схожести тембра и выговора. Говоривший мог быть только Манием Ацилием Глабрионом, мужем его падчерицы Эмилии Скавры.

– На самом деле он собрал недостаточно, – рассуждал Глабрион своим неповторимым голосом, сильным и в то же время аристократически томным. – Тринадцать тысяч талантов пополнили казну благодаря проскрипциям, и он еще хвастается! По правде говоря, ему стоило бы прятать голову от стыда! Сумма должна была быть в десять раз больше! Имущество стоимостью в миллионы пошло за несколько тысяч, его собственная жена – владелица пятидесяти миллионов, такова реальная цена поместий, купленных за пятьдесят тысяч, – позор!

– Я слышал, ты и сам хорошо нажился, Глабрион, – отозвался другой знакомый голос, Катилины.

– А-а, пустяки. Не больше, чем мне положено по праву. Страшный старый негодяй! Как у него хватило наглости объявить, что проскрипции закончатся в календы следующего месяца, когда имена все еще продолжают появляться на ростре каждый раз, когда кто-нибудь из его прихлебал или родственников приглядит лакомый кусочек где-нибудь в Кампании или на побережье! Ты заметил, как он остался поболтать с актером, который играл хвастливого солдата? Он не может устоять перед сценой – или перед каким-нибудь подонком, который вышагивает на ней с важным видом! Это еще с юности, конечно, когда он сам был не лучше самой вульгарной шлюхи, которая когда-либо раздвигала ноги перед праздником Венеры Эруцины! Я думаю, над ним потешаются гомики, когда собираются обсудить, кто кого подцепил.

– Думай, что говоришь, Глабрион, – сказал Катилина, смутившись. – Ты тоже можешь попасть в списки.

Но Глабрион от души рассмеялся.

– Только не я! – весело воскликнул он. – Я – член семьи, я – зять Далматики! Даже Сулла не сможет внести в проскрипционный список члена семьи, ты же знаешь.

Голоса затихли вдали, но Сулла застыл на месте – за углом. Казалось, жизнь остановилась в нем, ледяные глаза мрачно сверкнули. Значит, вот что они говорят за его спиной? И после всех этих лет… Конечно, Глабриону известно многое из того, чего не ведает Рим. Но ясно, Рим скоро пронюхает обо всем, что Глабрион знает или придумает. Сколько было досужих сплетен? Сколько раз Глабриону удавалось сунуть нос в документы, которые накапливались в кабинете Суллы год за годом? Сулла собирал все письменные свидетельства ко дню отставки, ибо намеревался издать мемуары, как сделал десять лет назад Катул Цезарь. В рабочей комнате вечно разбросано множество табличек с заметками, поэтому несложно познакомиться с их содержанием. Глабрион! Почему он не подумал о Глабрионе, вечно снующем из дома в дом? В привилегированный круг посетителей диктатора входили не только Корнелия Сулла или Мамерк. Глабрион! А кто еще?

Тлеющий гнев оттого, что он, Сулла, вынужден держать Метробия на расстоянии, вновь разгорелся мрачным неумолимым огнем. Он зашагал к дому. «Значит, – думал он, – я не могу внести в списки члена моей семьи? Да, не могу, в этом он прав. И все же – разве обязательно это должна быть проскрипция? Можно ли найти лучший способ?»

Он обогнул угол и наткнулся на Помпея. Оба, покачнувшись от неожиданности, отступили назад.

– Что, Магн, гуляешь один? – спросил Сулла.

– Иногда хорошо побыть одному, – ответил Помпей, пристраиваясь к шагу диктатора.

– Согласен. Но не говори, что устаешь от Варрона!

– Варрон может быть занозой в заднице, особенно когда начинает разглагольствовать о Катоне Цензоре и старых временах, когда деньги имели реальную цену. Хотя пусть лучше рассуждает об этом, чем о невидимых силах, – усмехнулся Помпей.

– Правда, я и забыл, что он был другом бедного старого Аппия Клавдия, – сказал Сулла, радуясь тому, что в подобном настроении столкнулся именно с Помпеем. – Интересно, почему мы все считаем Аппия Клавдия таким старым?

Помпей хихикнул:

– Потому что он родился старым! Но ты не в курсе, Сулла. Аппий Клавдий совсем ушел в тень в эти дни. В городе появился новый человек, по имени Публий Нигидий Фигул. Настоящий софист. Или пифагореец? – Он небрежно пожал плечами. – Не важно, я никогда не мог различить направлений в философии.

– Публий Нигидий Фигул! Это известное имя, но я не знал, что он появился в Риме. Может, он поэт-буколик?

– Нет, он не деревенщина, если ты об этом. Скорее тыква, наполненная горохом: трещит, трещит… Он специалист по этрусским предсказаниям, от молнии до печени. Знает больше долей печени, чем я – риторических фигур.

– А сколько риторических фигур ты знаешь, Магн? – спросил Сулла, с удовольствием отвлекаясь.

– Думаю, две. Или их три?

– Назови.

– Color и descriptio.

– Две.

– Две.

Они немного прошли молча, улыбаясь, но думая при этом каждый о своем.

– Ну и каково это – быть всадником, у которого больше нет своего специального места в театре? – поинтересовался Сулла.

– Я не жалуюсь, – беспечно ответил Помпей. – Я никогда не хожу в театр.

– О-о… Тогда где же ты сегодня был?

– Ходил на Прямую улицу. Просто прогуляться, знаешь. Рим меня удручает. Не люблю я его.

– Ты здесь один?

– Более-менее. Жену оставил в Пицене, – поморщился Помпей.

– Не по вкусу она тебе, Магн?

– Сойдет, пока не подвернется что-нибудь получше. Обожает меня! Просто недостаточно хороша для меня, вот и все.

– Ну, ну! Она же из семьи эдила.

– А я – из консульской семьи. Такой же должна быть и моя жена.

– Так разведись с ней и найди себе консульскую жену.

– Ненавижу пустые светские разговоры с женщинами или их отцами.

Именно в этот момент Суллу и осенило. Он встал как вкопанный посреди дороги, ведущей от Велабра к Этрусской улице, как раз у подошвы Палатина.

– Боги! – ахнул он. – Боги!

Помпей тоже остановился.

– Да? – вежливо поинтересовался он.

– Дорогой мой всадничек, у меня появилась блестящая идея!

– Замечательно.

– Оставь эти банальности! Я думаю!

Помпей послушно молчал, пока Сулла шевелил губами беззубого рта, похожими на мантию плавающей медузы. Вдруг Сулла схватил Помпея за руку.

– Магн, приходи ко мне завтра утром, в третьем часу, – сказал он, радостно подпрыгнул и побежал прочь.

Помпей остался на месте, хмуря лоб. Затем он зашагал, но не к Палатину, а к Форуму. Дом его находился в Каринах, самом богатом районе у Эсквилинского холма.

Сулла спешил домой, словно преследуемый фуриями. Его ждало дело, которое он сделает с радостью!

– Хрисогон, Хрисогон! – гаркнул он с порога, сбросив тогу на пол.

Появился управляющий, взволнованный – состояние, в котором он часто пребывал последнее время, как мог бы заметить Сулла. Но он этого не замечал.

– Хрисогон, возьми письмо и беги в дом Глабриона. Я хочу, чтобы ко мне немедленно пришла Эмилия Скавра.

– Луций Корнелий, ты вернулся домой без ликторов!

– Я их отпустил еще до начала пьесы. Иногда они надоедают, – нетерпеливо объяснил Сулла. – Теперь ступай и приведи мне падчерицу!

– Эмилию? Для чего она тебе? – спросила Далматика, входя в комнату.

– Потом объясню, – усмехнулся Сулла.

Жена смотрела на него с любопытством.

– Ты знаешь, Луций Корнелий, со времени твоей последней беседы с Аврелией и ее делегацией ты изменился.

– Как именно?

На это она не могла ответить. Вероятно, потому, что не хотела вызвать его неудовольствие. Наконец она выговорила:

– Думаю, изменилось твое настроение.

– В лучшую или худшую сторону, Далматика?

– В лучшую. Ты счастлив.

– Да, я счастлив, – весело подтвердил он. – Я не знал, что меня ждет впереди, но она мне подсказала. Боже, как я буду проводить время после отставки!

– Сегодняшний актер, Метробий. Он – твой друг.

Что-то во взгляде Далматики остановило Суллу. Его беззаботное настроение мгновенно исчезло, и образ Юлиллы с клинком в животе вдруг встал перед его мысленным взором. Еще одна жена, которая ни за что не согласится делить его с кем-либо! Как она прознала? Что она подозревает? Неужели они это чуют?

– Я знавал Метробия еще мальчиком, – сказал он отрывисто, тоном, не располагающим к дальнейшим вопросам.

– Тогда почему ты делал вид, что с ним не знаком, пока он не спустился со сцены? – спросила она, хмурясь.

– На нем была маска до самого конца пьесы! – огрызнулся он. – Прошло очень много лет. Я не был уверен.

Роковая ошибка! Она заставила его защищаться, а это ему не нравилось.

– Да, конечно, – медленно произнесла она. – Да, конечно.

– Уйди, Далматика, пожалуйста! Я и так уже потерял слишком много времени с тех пор, как начались игры. Меня ждет работа.

Она повернулась, чтобы уйти, на вид успокоенная.

– Подожди! – крикнул он ей вдогонку.

– Да?

– Ты мне будешь нужна, когда придет твоя дочь, так что не уходи далеко.

«Какой он странный последнее время! – думала Далматика, шагая по просторному атрию к саду перистиля, в свои комнаты. – То раздраженный, то счастливый, настроение какое-то неустойчивое. Сейчас он один – и вдруг совсем другой. Словно принял какое-то решение, но не может осуществить его сразу. Это он-то, который презирает промедление! И этот красивый актер… Какое место занимал он в жизни Суллы?» Актер много значил для Суллы, но что именно – Далматика не знала. Если бы имелось хоть какое-то внешнее сходство, она могла бы заключить, что Метробий – сын Суллы. Таковы были эмоции, которые она ощущала в муже. Она достаточно хорошо его знала.

Об этом и размышляла Далматика, когда Хрисогон явился сообщить ей, что Эмилия Скавра пришла. Далматика забыла даже подумать о том, зачем Сулла позвал ее дочь.

Эмилия Скавра была на четвертом месяце беременности. Прекрасная кожа, ясные глаза – некоторые женщины словно расцветают – и никаких приступов тошноты! Немного жаль, что она похожа на отца – небольшого роста, коренастая. Но спасало ее то, что лицом она напоминала мать, а от отца ей достались красивые ярко-зеленые глаза.

Эмилия не отличалась сообразительностью. Она так и не примирилась с тем, что ее мать вышла замуж за Суллу, который ей не нравился и внушал страх. В первые годы редкие встречи Эмилии Скавры с отчимом показали ей, что он довольно привлекателен, – это позволяло ей понять чувства матери к нему. Но после того как болезнь так изменила его к худшему, она не могла взять в толк, почему чувства Далматики к Сулле остались прежними. Как вообще женщина может любить такого безобразного, ужасного старика? Эмилия, конечно, помнила своего отца. Он тоже был старый и некрасивый. Но не до такой степени, как Сулла, гнивший изнутри. Впрочем, у Эмилии не хватало ума, чтобы облечь свои ощущения в слова.

А теперь ее призвали к нему, и в такой спешке, что она едва успела оставить записку для Глабриона. Отчим приветствовал ее, похлопав по руке и заботливо посадив в удобное кресло, – это заставило ее сжать зубы и в страхе приготовиться к дальнейшему. Чего он хочет? Сулла был в веселом настроении, но вынашивал злобный замысел, как она – ребенка.

Когда вошла мать, в точности повторилась процедура с похлопыванием по руке и заботливым усаживанием. Молодой женщине показалось, что Сулла просто тянет время, чтобы привести их в надлежащее настроение. Заставить нервничать, чтобы насладиться задуманным. Ибо это немаловажно.

– Как чувствует себя маленький Глабрион? – вежливо спросил Сулла свою падчерицу.

– Очень хорошо, Луций Корнелий.

– И когда же наступит сие знаменательное событие?

– К концу года, Луций Корнелий.

– Хм! Ужасно! Еще так долго!

– Да, Луций Корнелий, еще долго.

Он сел, забарабанил пальцами по цельной дубовой спинке своего кресла, губы сложены в трубочку, взгляд устремлен вдаль. Затем взгляд, которого она так боялась, остановился на ней. Эмилия Скавра вся затрепетала.

– Ты счастлива с Глабрионом? – вдруг спросил Сулла.

Она вскочила:

– Да, Луций Корнелий.

– Правду, девочка! Я хочу правду!

– Я счастлива, Луций Корнелий, я действительно счастлива!

– Ты выбрала бы кого-то другого, будь твоя воля?

Она вдруг покраснела, опустила глаза:

– Мне никто другой не нравился, Луций Корнелий, если ты это имеешь в виду. Маний Ацилий мне приятен.

– Все еще приятен?

– Да, да! – в отчаянии воскликнула она. – Почему ты продолжаешь спрашивать? Я счастлива! Я счастлива!

– Жаль, – сказал Луций Корнелий Сулла.

Далматика выпрямилась в кресле.

– Муж, что все это значит? – строго заговорила она. – К чему все эти вопросы?

– Я хочу сказать, жена, что мне не нравится союз твоей дочери и Мания Ацилия Глабриона. Он позволяет себе безбоязненно критиковать меня, – гневно объяснил Сулла. – Поэтому я не могу позволить ему оставаться членом моей семьи. Я развожу его с твоей дочерью. Немедленно.

Обе женщины ахнули. На глазах Эмилии Скавры выступили слезы.

– Луций Корнелий, я жду ребенка от него! Я не могу с ним развестись!

– Ты знаешь, что можешь, – спокойно сказал диктатор. – Ты сможешь сделать все, что я тебе скажу. И я говорю тебе, что ты разведешься с Глабрионом немедленно.

Он хлопнул в ладоши. Появился секретарь по имени Флоскул с документом в руке. Сулла взял документ, кивком отпустил секретаря.

– Подойди сюда, девочка. Подпиши это.

Эмилия Скавра опять вскочила:

– Нет!

Далматика тоже встала.

– Сулла, ты несправедлив! – сказала она решительно. – Моя дочь не хочет разводиться с мужем.

И тут появился монстр.

– Мне наплевать, чего хочет твоя дочь. Иди сюда, девочка! И подпиши.

– Нет! Я не подпишу, не подпишу!

Он вскочил со своего кресла так быстро, что женщины даже не успели заметить этого. Пальцы его правой руки клещами сжали ее губы и буквально вздернули ее на ноги. Эмилия закричала от боли и заплакала навзрыд.

– Остановись, остановись! – кричала Далматика, стараясь оторвать его от дочери. – Пожалуйста, я прошу тебя! Отпусти ее! Она же беременна! Ты не можешь причинять ей боль!

Но пальцы сжимались сильнее и сильнее.

– Подпиши, – повторил он.

Эмилия не могла ответить, и ее мать тоже не в силах была проронить ни слова.

– Подпиши, – проговорил мягко Сулла. – Подпиши, или я убью тебя, девочка, убью без сожаления, как убивал легатов Карбона. Какое мне дело до того, что ты носишь Глабрионово отродье? Для меня было бы лучше, если бы ты его потеряла! Подпиши развод, Эмилия, или я отрежу твои груди и вырву из тебя матку!

Она подписала, продолжая кричать. Сулла отбросил ее от себя с презрением.

– Ну вот, так-то лучше, – заметил он, вытирая с руки ее слюну. – Впредь никогда меня не зли, Эмилия. Это неумно. А теперь ступайте обе.

Далматика прижала дочь к груди и впервые посмотрела на Суллу с ненавистью и отвращением. Он увидел этот взгляд, но, казалось, остался равнодушным и повернулся к ним спиной.

На своей половине Далматика осталась наедине с дочерью, впавшей в истерику. В груди ее бушевал гнев, с которым нужно было справиться. Понадобилось время, чтобы обе успокоились.

– Я слышала, что он может быть таким, но никогда не видела этого, – сказала Далматика, когда немного пришла в себя. – Ох, Эмилия, мне так жаль! Я попытаюсь отговорить его, как только смогу посмотреть на него без желания выцарапать ему глаза.

Но молодая женщина замахала рукой:

– Нет! Нет, мама, нет. Ты только сделаешь хуже.

– Что же мог натворить Глабрион, чтобы спровоцировать такое?

– Наверное, ляпнул что-то, чего не должен был говорить. Ты же знаешь, он не любит Суллу. Он все намекает мне, что Сулле слишком уж нравятся мужчины.

Далматика побледнела:

– Но это же полная чушь! О, Эмилия, как может Глабрион быть таким дураком? Ты знаешь, каковы мужчины! Если на них наговаривают подобное, они способны повести себя как сумасшедшие!

– Я не уверена, что это наговор, – возразила Эмилия Скавра, прикладывая к лицу холодное мокрое полотенце. Следы от пальцев отчима из пурпурно-красных сделались пурпурно-черными. – Я всегда думала, что в нем таится женщина.

– Дорогая моя девочка, я уже девять лет как замужем за Луцием Корнелием, – сказала Далматика, – и могу свидетельствовать, что это клевета.

– Хорошо, хорошо, думай как хочешь! Мне все равно, кто он! Я просто его ненавижу. Отвратительный зверь!

– Я попытаюсь, когда успокоюсь. Я обещаю.

– Не вызывай его гнева, мама. Он не передумает, – сказала Эмилия Скавра. – Я только беспокоюсь о ребенке. Для меня имеет значение только ребенок.

Далматика с болью в сердце посмотрела на дочь:

– Я могу сказать о себе то же самое.

Холодное мокрое полотенце упало на колени Эмилии Скавры.

– Мама! Ты тоже беременна?

– Да. Я долго не знала, но теперь уверена.

– Что ты будешь делать? Он знает?

– Нет. И я не сделаю ничего, что спровоцирует его желание развестись со мной.

– Ты ведь слышала историю Элии.

– Кто же не слышал?

– Мама, это все меняет! Я буду вести себя хорошо, я буду вести себя хорошо! У него не должно быть никакого повода для развода с тобой!

– Тогда мы должны надеяться, – устало сказала Далматика, – что он поступит с твоим мужем менее сурово, чем с тобой.

– Он еще и не так поступит.

– Не обязательно, – возразила жена, которая знала своего мужа. – Ты просто первая попала под руку. Очень часто он удовлетворяется первой жертвой. К тому времени, как Глабрион обо всем узнает, Сулла может остыть и проявить милосердие.

Если Сулла и не смилостивился, то, по крайней мере, самый страшный гнев, вызванный неосторожными словами Глабриона, поутих. А Глабрион оказался достаточно проницателен, чтобы понять: открытый бунт сделает ситуацию еще более рискованной.

– В этом нет необходимости, Луций Корнелий, – сказал он. – Если я оскорбил тебя, то приложу все усилия, чтобы загладить свою вину. Уверяю, я ни за что не подверг бы опасности мою жену.

– Твоей бывшей жене ничто не угрожает, – сказал Сулла, грустно улыбаясь. – Эмилия Скавра – она-то является членом моей семьи! – в полной безопасности. Но она не может оставаться женой человека, который критикует ее отчима и распространяет о нем лживые сплетни.

Глабрион облизал губы:

– Язык мой опережает разум.

– Он частенько это делает, как я слышал. Конечно, это касается только тебя. Но в будущем ты уже не сможешь в подобных случаях считать себя особенным, поскольку ты-де принадлежишь к моей семье. Распуская язык, ты будешь отвечать за это наравне с другими. Я не осудил ни одного сенатора после первого списка. Но могу вернуться к былым временам. Я оказал тебе честь, сделав тебя сенатором, хотя тебе не было еще тридцати лет. Я возвысил молодых людей из знатных семей с прославленными предками. Пока я оставлю тебя в сенате и не вывешу твое имя на ростре. Буду ли я и впредь таким милосердным, зависит от тебя, Глабрион. Твой ребенок растет в животе сводной сестры моих детей, и это – единственная твоя защита. Когда он родится, я отошлю его тебе. А теперь, пожалуйста, уходи.

Глабрион молча вышел. Он не рассказал никому из своих близких друзей об истинной причине внезапного развода. Не объяснил он и причин, почему вдруг срочно покидает Рим и едет в свои поместья. Его брак с Эмилией Скаврой не имел для него большого значения, если говорить о чувствах. Она удовлетворяла его, не более: высокое рождение, приданое, все, что положено. С годами между ними могла бы возникнуть привязанность. Теперь же этого не случится. Время от времени в нем мелькало сожаление, когда он думал о ней, – большей частью потому, что его ребенок никогда не узнает своей матери.

Дальнейшее не помогло устранить брешь, возникшую между Суллой и Далматикой. Помпей пришел к диктатору на следующее утро, как ему и было велено.

– У меня есть для тебя подходящая жена, Магн, – сразу же объявил Сулла.

Помпей стал похож на спящего льва – он делался таким всегда, когда случалось нечто, о чем требовалось хорошенько подумать, прежде чем действовать или говорить. Поэтому он молчал, переваривая эту информацию со спокойным выражением лица. Что скрывалось за маской спокойствия, он не выдал. «Наверное, – подумал Сулла, пристально следя за ним, – сейчас он повернулся на другой бок под лучами какого-то метафорического солнца, облизывая остатки мяса со своих усов. Медлительный, но опасный. Да, лучше привязать его к семье, – это не Глабрион».

– Какой ты заботливый, диктатор! – наконец сказал Помпей. – И кто же это может быть?

– Моя падчерица, Эмилия Скавра, патрицианка. Из семьи, лучше которой ты не нашел бы, хоть век ищи. Приданое двести талантов. Доказала, что может рожать. Она беременна от Глабриона. Вчера они развелись. Я понимаю, что тебя не вполне устраивает жена, которая уже ждет ребенка от другого мужчины, но зачатие было добродетельным. Она хорошая девочка.

То, что Помпея ошарашила эта новость, было очевидно. Он глупо засиял:

– Луций Корнелий, дорогой Луций Корнелий! Я в восторге!

– Хорошо, – кратко ответил Сулла.

– Можно мне увидеть ее? Не думаю, чтобы я когда-либо встречался с ней.

Слабая усмешка промелькнула на лице диктатора, когда он вспомнил о синяках на лице Эмилии Скавры. Он покачал головой:

– Пусть пройдут два-три рыночных интервала, Магн, а потом приходи, и я женю тебя на ней. Тем временем я прослежу, чтобы ее приданое, все до единого сестерция, было возвращено. Она будет здесь, со мной.

– Чудесно! – воскликнул Помпей, вне себя от восторга. – Она знает?

– Еще нет, но это ей очень понравится. Она тайно влюблена в тебя с тех пор, как увидела твой триумф, – легко солгал Сулла.

Этот выстрел пробил шкуру льва! Помпей чуть не лопнул от удовольствия.

– О, великолепно! – возопил он и ушел с видом сытого животного из семейства кошачьих.

Теперь Сулла должен был сообщить новость жене и ее дочери. Это он выполнит с удовольствием. Когда после девяти лет спокойной жизни все случившееся свалилось на Далматику как гром среди ясного неба, она посмотрела на Суллу совсем по-другому. И ему это не понравилось. В результате у него появилось желание причинить ей боль.

Обе женщины сидели в гостиной Далматики. Они буквально застыли на месте, когда Сулла вошел к ним без предупреждения. Первое, что он сделал, – посмотрел на лицо Эмилии Скавры, которое было все в синяках и сильно распухло под носом. И только потом он взглянул на Далматику. Ни гнева, ни отвращения в это утро он не заметил, хотя в ее взгляде, довольно холодном, оставалась неприязнь. «Она кажется больной, – подумал он. – Женщины часто заболевают, когда они не в духе».

– Хорошие новости! – объявил он радостно, на что жена никак не отреагировала. – Я нашел тебе нового мужа, Эмилия.

Та подняла голову и тупо посмотрела на него красными от слез глазами.

– Кого? – еле слышно спросила она.

– Гнея Помпея Великого.

– О Сулла, не может быть! – взорвалась Далматика. – Я отказываюсь верить, что ты говоришь серьезно! Выдать замуж дочь Скавра за этого дурачка из Пицена? Мою дочь, из рода Цецилиев Метеллов? Я не согласна!

– В данном случае твое мнение ничего не значит.

– Тогда я хотела бы, чтобы Скавр был жив! Уж у него-то было влияние!

Сулла засмеялся:

– Да, у него было! Но все равно это ничего не изменило бы. Мне нужно привязать Помпея к себе чем-то более надежным, чем благодарность, – благодарность ему несвойственна. А ты, падчерица, единственная женщина в семье, которая у меня есть в данный момент.

Лицо Далматики еще больше посерело.

– Пожалуйста, не делай этого, Луций Корнелий! Пожалуйста!

– Я же ношу ребенка Глабриона, – прошептала Эмилия Скавра. – Конечно, Помпей не захочет меня.

– Кто? Магн? Ему все равно, даже если бы у тебя было шестнадцать мужей и шестнадцать детей в детской, – сказал Сулла. – Он умеет оценить выгодную сделку, а ты – выгодная сделка для него при любой цене. Я даю тебе двадцать дней, чтобы вылечить лицо, а потом ты выйдешь за него замуж. После того как родится ребенок, я отошлю его Глабриону.

Рыдания возобновились.

– Пожалуйста, Луций Корнелий, не делай этого со мной! Оставь мне моего ребенка!

– У тебя будут еще дети от Помпея. А теперь перестань вести себя как дурочка и смирись с неизбежным. – Сулла перевел взгляд на Далматику. – Это тебя тоже касается, жена.

Он вышел, оставив Далматику утешать свою дочь.

Через два дня Помпей сообщил ему письмом, что развелся со своей женой и хотел бы узнать дату свадьбы.

«Я планирую уехать из города и вернуться к нонам секстилия, – ответил Сулла, – так что, думаю, через два дня после моего возвращения. Ты можешь показаться в моем доме в это время, не раньше».

Геркулес Непобедимый был богом победителя-триумфатора и единолично властвовал над большим открытым пространством перед Большим цирком – Бычьим форумом, где располагались различные мясные лавки. Там стояли его Великий алтарь, его храм и его статуя, нагая – за исключением тех дней, когда какой-нибудь полководец отмечал свой триумф. Тогда статую облачали в триумфальные одежды. Прочие храмы, посвященные другим ипостасям Геркулеса, тоже находились здесь, ибо сей чтимый сын Юпитера являлся также Оливарием, богом-покровителем оливковых деревьев, богатых торговцев и торговых судов.

В честь праздника Геркулеса Непобедимого, как Сулла объявил городу, диктатор пожертвует десятую часть своего личного состояния этому богу в благодарность за покровительство во всех его военных мероприятиях. Предвкушение удовольствий охватило все население Рима. Поскольку Геркулес Непобедимый не имел храмовых фондов, в которых хранились бы пожертвованные деньги, все средства тратили – от имени бога и полководца-триумфатора – на общественный пир для всех свободных мужчин. За день до ид секстилия будут накрыты пять тысяч столов, причем за каждым смогут пировать более сотни голодных граждан (это не говорило о том, что в Риме имелось полмиллиона свободных мужчин, – это свидетельствовало лишь о том, что устроитель праздника понимал: трудно исключить из числа пирующих проворных старух, решительных жен и бесцеремонных детей). Список с местонахождением этих пяти тысяч столов был приложен к объявлению. Сказался огромный опыт Суллы в вопросах материально-технического обеспечения больших масс людей. Пиршество было тщательно спланировано и осуществлено так, чтобы участники оставались в пределах своих округов, не запруживали улиц, не переходили в другие районы, что могло вызвать драки и общественные беспорядки.

Запустив в действие эту машину, Сулла уехал на свою виллу в Мизене с женой, дочерью, близнецами, внуками, падчерицей и Мамерком. Далматика избегала его с тех пор, как он расторг брак Эмилии Скавры с Глабрионом. Когда супруга проходила мимо диктатора, он замечал, что она выглядит больной. Отдых у моря явно был ей необходим. В окружение Суллы входили также консул Декула, который готовил все законы, и вездесущий Хрисогон.

Лишь через несколько дней после того, как они переселились на побережье, Сулла выкроил свободное время, чтобы побыть немного с женой, все еще избегавшей его.

– Бесполезно злиться на меня из-за Эмилии, – заговорил он вполне любезным, но не извиняющимся тоном. – Я всегда буду делать то, что должен. Тебе уже давно пора знать это, Далматика.

Они сидели в уединенном углу лоджии с видом на море. Дул прохладный легкий ветер, красиво расположенный ряд кипарисов отбрасывал приятную тень. В мягком свете было заметно, что несколько дней пребывания на свежем воздухе не очень-то пошли на пользу Далматике. Она выглядела осунувшейся и серой, гораздо старше своих тридцати семи лет.

– Я знаю, – сказала она в ответ на предложение примирения со стороны мужа. – Я бы хотела смириться! Но когда ты втягиваешь в свои дела моих детей – это нечто совсем другое.

– Глабрион должен был уйти. Имелся только один способ добиться этого – вырвать его из семьи. Эмилия молода. Она переживет удар. Помпей не такой плохой человек.

– Он ниже ее по рождению.

– Согласен. Тем не менее я должен привязать его к себе. Новый брак Эмилии убедит Глабриона в том, что он не смеет больше выступать против меня, когда я обладаю властью отдать дочь Скавра за такого человека, как Помпей из Пицена. – Сулла нахмурился. – Хватит, Далматика! У тебя нет сил противостоять мне.

– Знаю, – тихо повторила она.

– Ты плохо выглядишь. Я начинаю думать, что это не имеет отношения к Эмилии, – проговорил он участливо. – В чем дело?

– Я думаю… мне кажется…

– Скажи!

– У меня будет еще ребенок.

– Юпитер!

Сулла разинул рот от изумления, потом пришел в себя, посуровел.

– Я согласна, это не то, что нам сейчас нужно, – устало сказала она. – Боюсь, я старовата для этого.

– А я вот слишком стар. – Сулла пожал плечами и повеселел. – Ну что ж, дело сделано, мы оба виноваты. Я так понял, что ты не собираешься избавляться от ребенка?

– Я слишком долго откладывала, Луций Корнелий. При сроке в пять месяцев аборт для меня небезопасен. Я не заметила сразу. Правда, я не заметила.

– Ты виделась с доктором или повитухой?

– Нет еще.

Он поднялся:

– Я сейчас же пришлю к тебе Луция Тукция.

Далматика вздрогнула:

– О Сулла, пожалуйста, не надо! Он – бывший армейский хирург, он ничего не знает о женщинах!

– Все равно он лучше, чем все твои никудышные греки!

– Мужчины-врачи – я согласна. Но я бы предпочла знахарку из Неаполя или Путеол.

Сулла не стал спорить.

– Приглашай кого хочешь, – отрывисто бросил он и ушел с лоджии.

У Далматики побывало несколько знахарок и повитух. Все они соглашались, что она ослабла, потом говорили, что со временем, когда ребенок примет устойчивое положение, она будет чувствовать себя лучше.

Итак, в ноны секстилия рабы закрыли виллу, и кавалькада отправилась в Рим. Сулла ехал верхом впереди, потому что был слишком нетерпелив и не мог передвигаться черепашьим шагом, вровень с носилками, где несли женщин. В результате он появился в Риме на два дня раньше прочих домочадцев и занялся последними деталями предстоящего праздника.

– Все пекари в Риме пекут хлеб и пирожные. Корабли с мукой уже прибыли, – самодовольно сообщил Хрисогон, который прискакал в Рим еще раньше Суллы.

– А рыба будет свежая? Уж больно жаркая погода.

– Уверяю тебя, Луций Корнелий, обо всем уже позаботились. Я распорядился, чтобы отгородили сетями часть реки выше ристалища, и рыба к нужному дню приплывет туда. Тысяча рабов будет потрошить ее и готовить утром в день праздника.

– А мясо?

– Гильдия поставщиков обещала нежное жареное мясо. Молочные поросята, цыплята, барашки. Из Италийской Галлии пришло известие, что ранние яблоки и груши привезут вовремя, – пятьсот повозок в сопровождении двух эскадронов кавалерии сейчас катятся по Фламиниевой дороге. В Альбе-Фуценции сейчас собирают землянику и укладывают на лед. Она прибудет в Рим в канун праздника – тоже с военным эскортом.

– Люди так падки до лакомств, что не гнушаются воровством, – сказал диктатор, который в юные годы изведал бедность и голод и поэтому понимал такие вещи, как бы ни старался делать вид, будто это ему чуждо.

– Имей мы дело просто с хлебом, Луций Корнелий, повода беспокоиться не возникло бы, – объяснил Хрисогон. – В большинстве случаев они крадут редкие яства, которых еще не пробовали, либо ранние фрукты.

– Ты уверен, что у нас достаточно вина?

– Вина больше, чем достаточно, господин.

– Надеюсь, никакой кислятины?

– Только отличного качества. Те продавцы, которые могли бы всучить несколько амфор с прокисшим вином, слишком хорошо знают, кто покупатель. – Хрисогон улыбнулся, что-то вспомнив. – Я объявил, что, если мы обнаружим хоть одну амфору с прокисшим вином, их всех распнут, будь они гражданами Рима или нет.

– Я не хочу накладок, Хрисогон. Никаких недоразумений!

Но недоразумение, которое все же имело место, было вовсе не связано с народным праздником. Это касалось Далматики. Супруга диктатора приехала в Рим, сопровождаемая множеством знахарок – всеми, каких только сумела собрать Корнелия Сулла в городах по Аппиевой дороге, мимо которых они проезжали.

– У нее кровотечение, – сообщила дочь Суллы отцу.

На лице его явно было написано облегчение.

– Она потеряет ребенка? – быстро спросил он.

– Мы думаем, что может.

– Было бы очень хорошо.

– Согласна, что не будет трагедии, если она потеряет ребенка, – отозвалась Корнелия Сулла, которая не тратила эмоций ни на раздражение, ни на возмущение, ибо слишком хорошо знала своего отца. – Беспокойство вызывает сама Далматика, папа.

– Что ты имеешь в виду?

– Она может умереть.

Что-то ужасное мелькнуло в его глазах – дочь не могла понять, что это было. Сулла в отчаянии затряс головой и закричал:

– Он – предвестник смерти! И цена всегда оказывается самой высокой! Но мне наплевать, мне все равно! – Увидев удивление на лице Корнелии Суллы, он пришел в себя и фыркнул: – Далматика сильная женщина, она не умрет.

– Надеюсь.

Сулла поднялся:

– Раньше она не соглашалась приглашать его, но теперь ей придется позволить ему осмотреть себя. Хочет она этого или нет.

– Приглашать – кого?

– Луция Тукция.

Когда несколько часов спустя бывший военный хирург ступил в кабинет Суллы, вид у него был мрачный. И Сулла, который прождал несколько часов в одиночестве, прошел за это время через все муки ада. Его свидания с Метробием всегда заканчивались каким-нибудь ужасным происшествием в семье. Это страшило Луция Корнелия, вызывало в нем чувство вины и покорности судьбе. Появление врача – одного, без Далматики – диктатор воспринял едва ли не с облегчением. Он не был уверен в том, что готов встретиться с женой лицом к лицу.

– У тебя плохие вести, Тукций.

– Да, Луций Корнелий.

– В чем именно дело? – спросил Сулла, кусая губу.

– Общее впечатление таково, что госпожа Далматика беременна, по крайней мере, она так думает, – сказал Луций Тукций. – Но я сомневаюсь, что она носит ребенка.

Рубцы на лице Суллы стали ярко-красными.

– Тогда что же там?

– Женщины говорят о кровотечении, но кровотечением в собственном смысле слова это назвать нельзя, – хмуро пояснил доктор. – Немного крови есть, но она смешана с дурнопахнущим веществом, которое я назвал бы гноем, будь это раненый солдат. Полагаю, у нее внутреннее нагноение, но, с твоего разрешения, Луций Корнелий, я бы хотел узнать мнение других врачей.

– Делай что хочешь! – резко сказал Сулла. – Завтра можешь приводить и уводить, кого сочтешь нужным. Я сейчас занят устройством свадьбы падчерицы. Вероятно, моя жена не сможет быть на этой свадьбе?

– Определенно нет, Луций Корнелий.

Таким образом, получилось, что Эмилия Скавра, будучи на пятом месяце беременности от первого мужа, вышла замуж за Гнея Помпея Великого в доме Суллы. С ней рядом не было никого, кто ее любил. Под покрывалом невесты она горько плакала, но как только церемония закончилась, Помпей стал утешать ее, стараясь во всем угодить новобрачной, и преуспел так, что, когда настало время уходить, она уже улыбалась.

Сулла должен был сообщить Далматике о совершившемся. Однако он продолжал находить оправдание за оправданием, чтобы только не заглядывать в комнату жены.

– Я думаю, – сказала Корнелия Сулла, которая одна поддерживала с ней связь, – что он не в силах видеть тебя такой больной. Ты же знаешь его. Если болен кто-то, на кого ему наплевать, он сохраняет полное спокойствие. Но если хворает любимый, Сулла опрометью бежит от несчастья.

В большой, просторной комнате, где лежала Далматика, чувствовался гнилостный запах, который усиливался при приближении к постели. Корнелия Сулла знала, что Далматика умирает. Луций Тукций оказался прав: не было никакого ребенка. Никто не знал, почему ее живот растет, как у беременной. Не знали ничего, кроме того, что причина этого роста – ужасная, смертоносная. Гнойные выделения продолжались. Больная горела так, что никакие лекарства и заботы не могли уменьшить жар. Но она еще оставалась в сознании. Ее глаза, пылающие, как два факела, с болью смотрели на падчерицу.

– Не стоит говорить обо мне, – сказала она, повернув голову на пропитанной по`том подушке. – Я хочу знать, как моя бедная Эмилия перенесла все случившееся. Было очень плохо?

– На самом деле все прошло нормально, – с удивлением сказала Корнелия Сулла. – Можешь верить или не верить, дорогая мачеха, но, когда она уходила в свой новый дом, она была вполне счастлива. Этот Помпей – удивительный человек. До сегодняшнего дня если я и видела его, то только издали. И у меня, как и у Эмилии, было предубеждение против него. Но он очень симпатичный – намного привлекательнее, чем этот дурак Глабрион! – и обладает огромным обаянием. Так что все началось слезами, но после того, как Помпей убедил ее, насколько она симпатична и как сильно он уже ее любит, Эмилия совсем перестала унывать. Я скажу тебе, Далматика, он намного лучше, чем я ожидала. Он умеет делать женщин счастливыми.

Далматика, казалось, поверила.

– О нем говорят всякое. Несколько лет назад, когда он был почти ребенком, у него была связь с Флорой – ты знаешь, о ком я говорю?

– Знаменитая куртизанка?

– Да. Сейчас она уже далеко не та, но, по слухам, все еще тоскует о Помпее, который не уходил от нее, не оставив следов своих зубов по всему ее телу. Не могу представить себе, почему это доставляло ей удовольствие! В конце концов Помпей устал от нее и передал ее одному из своих друзей, и это разбило ей сердце. Бедная глупышка! Куртизанка влюбилась, как деревенская девчонка.

– Тогда вполне может быть, что Эмилия Скавра в конце концов начнет благодарить папу за то, что он освободил ее от Глабриона.

– Я хочу, чтобы он пришел ко мне.

Наступил канун ид секстилия. Сулла возложил на голову венец из трав и облачился в триумфальные одежды. Таков был обычай, когда прославленный полководец приносит жертву у Великого алтаря Бычьего форума. Ступая вслед за своими ликторами и возглавляя процессию сенаторов, диктатор прошел относительно короткий путь от своего дома до лестницы Кака, потом вниз по ступеням до пустой площади, где в обычные дни располагались мясные лавки. Проходя мимо статуи бога, сегодня также облаченного в одежды триумфатора, Сулла остановился, чтобы отдать ему честь и помолиться. Затем прошел к Великому алтарю, позади которого стоял небольшой круглый храм Геркулеса Непобедимого, старинное дорическое здание, пользовавшееся довольно широкой известностью, потому что внутри его имелось несколько фресок, выполненных знаменитым поэтом-трагиком Марком Пакувием.

Жертва, откормленный теленок красивой кремовой окраски, ждала под присмотром помощников жрецов – popa и cultarius, – жуя свою жвачку, пропитанную сонным зельем, и глядя кроткими карими глазами на суетливо снующих по рыночной площади людей, занятых приготовлениями к пиру. Все присутствующие украсили себя лавровыми венками, но, когда младший Долабелла (который был городским претором и поэтому отвечал за церемонии сегодняшнего дня) начал молиться Геркулесу Непобедимому, участники жертвоприношения обнажили голову. Геркулесу, иноземцу на священной римской территории, молились по-гречески, с непокрытой головой.

Все шло идеально. Как пожертвовавший теленка и устроитель народного праздника, Сулла наклонился, чтобы наполнить кровью скифос – специальный сосуд, принадлежавший Геркулесу. Но когда он присел и наполнил чашу, что-то низкое и черное прокралось, словно тень, между великим понтификом и помощником жреца, погрузило морду в озеро крови, разлившееся по булыжнику, и принялось шумно лакать.

Крик ужаса сорвался с губ Суллы, он отскочил назад, выпрямился. Скифос выскользнул из онемевшей руки, венец из засохших трав упал с головы диктатора прямо в лужу крови. Охватившая людей паника распространилась быстрее, чем рябь на поверхности кровавой лужи, которую продолжала лакать голодная черная собака. Люди с криками стали разбегаться в разные стороны, срывая с себя лавровые венки вместе с прядями волос. Никто не знал, что делать, как положить конец этому кошмару.

Метелл Пий, великий понтифик, взял молот у онемевшего от ужаса помощника и изо всей силы обрушил его на голову собаки. Дворняга взвизгнула и закружилась на месте, щелкая зубами. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем собака рухнула в конвульсиях и медленно затихла. Из пасти ее выступила кровавая пена.

Побледнев сильнее Суллы, великий понтифик уронил молот на землю.

– Ритуал был осквернен! – крикнул он как мог громче. – Praetor urbanus, мы должны начать снова! Отцы, внесенные в списки, успокойтесь! Где рабы Геркулеса, которые должны следить, чтобы здесь не было ничего нечистого?

Помощники жрецов собрали храмовых рабов, которые ушли еще до начала церемонии – посмотреть, какие яства расставляют на столы. Сулла, в съехавшем набок парике, обрел наконец силы, наклонился и поднял свой запачканный кровью венец из трав.

– Я должен пойти домой и омыться, – сказал он Метеллу Пию. – Я нечист. Все мы осквернены и должны омыться. Через час соберемся снова.

Младшему Долабелле он сказал куда строже:

– После того как здесь наведут порядок и бросят в реку теленка и эту ужасную собаку, проследи, чтобы viri capitales заперли где-нибудь рабов до завтра. Потом их следует распять, и не надо им ломать ноги. Пусть мучаются несколько дней. Здесь, на Бычьем форуме, перед самим богом Геркулесом. Они ему не нужны. Они допустили, чтобы приносимая ему жертва была осквернена собакой.

«Нечистый, нечистый, нечистый!» Сулла снова и снова повторял это слово, торопясь домой, чтобы принять ванну и переодеться в toga praetexta: никому не полагалось иметь более одного комплекта триумфальных одежд. Собственными руками Сулла вымыл венец из трав, заливаясь слезами, потому что даже при малейшем прикосновении хрупкая реликвия рассыпалась. Когда Сулла положил венец сушиться на толстую подушку из белой ткани, от него оставалось лишь несколько увядших бесформенных фрагментов.

«У меня больше нет моей corona graminea, – думал Сулла. – Я проклят. Удача покинула меня. Моя удача! Как я буду жить без моей удачи? Кто послал его, это черное чудовище из преисподней? Кто испортил этот день – теперь, когда Гай Марий уже не в состоянии этого сделать? Неужели это Метробий? Я теряю Далматику из-за него! Нет, это не Метробий…»

И Сулла возвратился к Великому алтарю Геркулеса Непобедимого – теперь в лавровом венке, как и прочие. Его перепуганные ликторы безжалостно расчищали дорогу через толпу, собравшуюся, чтобы наброситься на угощение. Несколько повозок с провизией, запряженных волами, направлялись к месту пиршества, что вызывало дополнительный беспорядок. Когда возницы увидели приближающуюся процессию жрецов, они поторопились отвести своих животных в сторону. Если какой-нибудь вол вдруг уронит кучу на пути священнослужителей, те будут осквернены, а владельца вола приговорят к порке и большому штрафу.

Хрисогон получил второго теленка, такого же красивого, как первый. Теленок уже ослабел от зелья, которое управляющий Суллы буквально запихнул ему в горло. Процедуру повторили с самого начала, и на этот раз все прошло благополучно. Каждый из трехсот присутствовавших сенаторов больше был занят тем, чтобы не пропустить ни одной собаки, чем собственно ритуалом.

Жертву, принесенную Геркулесу Непобедимому, нельзя было снять с жертвенного костра, который разложили рядом с Великим алтарем бога. Как и белый буйвол Цезаря на Капитолии, этот теленок был оставлен догорать, а те, кто стал свидетелем утреннего ужасного события, поспешили домой, как только им дозволили это сделать. Кроме Суллы, который продолжал следовать изначальному плану. Он должен был пройти по городу, чтобы показать, что желает поделиться своей удачей со всем празднующим народом. Только чем мог поделиться с Римом диктатор Сулла, если черное чудовище лишило его благосклонности Фортуны?

Пять тысяч столов, сколоченных из досок и поставленных на козлы, ломились от еды; вино лилось быстрее и обильнее, чем кровь на поле сражения. Не ведавшие о случившемся у Великого алтаря, более полумиллиона мужчин и женщин жадно поглощали рыбу, фрукты, медовые пирожные и набивали принесенные с собой мешки, чтобы те, кто остался дома, включая и рабов, могли впоследствии насладиться пиршеством. Они приветствовали Суллу криками и призывами к богам и обещали ему, что до самой смерти будут поминать его в своих молитвах.

Была уже ночь, когда Сулла наконец вернулся в свой дом на Палатине. Там он отпустил ликторов, поблагодарив их и сообщив, что для них будет приготовлено угощение завтра за зданием гостиницы, где они живут, на углу спуска Урбия.

Корнелия Сулла ждала его в атрии.

– Отец, Далматика зовет тебя, – сказала она.

– Я очень устал! – огрызнулся он, зная, что никогда больше не сможет взглянуть на жену, которую так любил… правда, любил недостаточно.

– Пожалуйста, отец, пойди к ней! Пока она тебя не увидит, она не выбросит из головы эту идиотскую мысль, которую заронило в ней твое поведение.

– Какую идиотскую мысль?

Он перешагнул через сброшенную тогу и направился к алтарю лар и пенатов у дальней стены. Там он склонил голову, добавил свежую порцию фимиама и положил на мраморную полку свой лавровый венок.

Дочь терпеливо ждала, пока эта церемония закончится и отец опять повернется к ней.

– Какую идиотскую мысль? – снова спросил он.

– Что она нечиста. Она все время твердит, что она нечиста.

Сулла словно окаменел. Ужас сковал его тело. Он чувствовал себя так, словно целая армия червей проползала сквозь его тело, обволакивая его снаружи и вызывая отвратительные ощущения, которые он не мог ни контролировать, ни выносить. Внезапно Сулла содрогнулся, вскинул руки, будто бы ограждаясь от убийц, и уставился на дочь таким сумасшедшим взглядом, какого она не видела у него за всю свою жизнь.

– Нечистая! – пронзительно взвизгнул Сулла. – Нечистая!

И бегом рванулся прочь из дома.

Где он провел эту ночь, никто не знал, и люди с факелами, разосланные Корнелией Суллой, тщетно искали диктатора среди тех пяти тысяч столов, которые стояли уже опустевшие. Но с рассветом Сулла появился в атрии, одетый в одну тунику. Дочь все еще ждала его. Хрисогон, остававшийся с Корнелией Суллой всю ночь, потому что ему тоже было чего бояться, неуверенно подошел к хозяину.

– Хорошо, что ты здесь, – коротко сказал ему Сулла. – Разошли людей ко всем жрецам – младшим и старшим. Пусть через час ждут меня на Форуме у храма Кастора.

– Отец! – воскликнула пораженная Корнелия Сулла.

– Сегодня я с женщинами не общаюсь, – только и ответил он, направляясь в свои комнаты.

Он тщательно вымылся, отклонил три тоги с пурпурной полосой, прежде чем выбрал ту, которую посчитал идеально чистой. После этого в сопровождении ликторов (четверым из которых было приказано переодеться в чистые тоги) Сулла направился к храму Кастора и Поллукса, где в страхе ждали его жрецы.

– Вчера, – начал диктатор без всяких предисловий, – я предложил десятую часть всего, что имею, Геркулесу, который является богом мужчин, и только мужчин. Ни одной женщине не дозволено подходить к Великому алтарю. В память о путешествии Геркулеса в подземный мир ни одной собаке также не разрешается находиться в пределах его храма, ибо собаки – существа хтонические, черные твари из преисподней. Геркулесу служат двадцать рабов, чьей главной обязанностью является следить за тем, чтобы ни одна женщина, ни одна собака или какое-либо черное существо не осквернили священной территории. Но вчера черная собака пробралась сюда и лакала кровь первой жертвы, которую я предложил Геркулесу. Ужасное оскорбление для бога – и для меня. Я задавался вопросом: что я такого сделал, чтобы навлечь на себя подобное несчастье? В доброй вере пришел я, чтобы предложить богу щедрый дар вместе с жертвенным животным – именно таким, какое требуется. Я ждал, что Геркулес Непобедимый примет мой дар и мою жертву. А вместо этого черная собака выпила кровь теленка прямо у подножия Великого алтаря. И мой венец из трав был осквернен, когда упал в кровь.

Девяносто человек, которым приказано было явиться, неподвижно стояли, покрывшись мурашками при одной мысли об этом осквернении. Каждый из присутствующих в храме Кастора был вчера на церемонии, в ужасе отшатнулся от алтаря и потом весь остаток дня и всю ночь ломал себе голову: что же произошло, почему бог оказался так неблагосклонен к диктатору Рима?

– Священных книг у нас больше нет, и мы не можем обратиться к ним за советом, – продолжал Сулла, точно зная, что сейчас творится в умах его слушателей. – Но моей дочери выпала честь стать вестницей самого бога. Она вещала, как прорицательница, не понимая, что говорит, не зная о событиях, происшедших у Великого алтаря Геркулеса Непобедимого.

Сулла замолчал, вглядываясь в передние ряды жрецов и не находя того, кого искал.

– Великий понтифик, выйди, встань передо мной! – приказал он.

Ряды задвигались, расступились, и вперед выбрался Метелл Пий:

– Я здесь, Луций Корнелий.

– Квинт Цецилий, это касается тебя. Я хочу, чтобы ты встал впереди всех, потому что никто не должен видеть твоего лица. Хотел бы я тоже иметь такую привилегию, но я обязан оставаться на виду. Моя жена Цецилия Метелла Далматика, дочь одного из великих понтификов и двоюродная сестра нашего сегодняшнего великого понтифика… – Сулла глубоко вдохнул, – нечиста. В тот момент, когда моя дочь произнесла это, я понял, что это правда. Моя жена – нечиста. Ее матка гниет. Я знал об этом. Но не догадывался, что тяжелая болезнь бедной женщины оскорбляет богов мужчин. Не догадывался, пока моя дочь не открыла мне глаза. Геркулес Непобедимый – бог мужчин. Таким же богом является и Юпитер Всесильный. Мне, мужчине, доверили заботиться о Риме. Мне, мужчине, было поручено помочь Риму оправиться после многолетних войн и злоключений. И поэтому чрезвычайно большое значение имеет, кто я и что собой представляю. И ничто в моей жизни не должно быть нечистым. Даже моя жена. Во всяком случае, сегодня я думаю так. Прав ли я в моих рассуждениях, Квинт Цецилий, великий понтифик?

«Как же возмужал Свиненок! – подумал Сулла, единственный, кто видел при этом его лицо. – Вчера именно он положил конец кошмару, решительно убив собаку, а сегодня он – единственный, кто все понимает».

– Да, Луций Корнелий, – ответил Метелл Пий ровным, спокойным голосом.

– Сегодня я собрал всех вас, чтобы вы совершили ауспиции и вынесли окончательный вердикт. Что следует нам предпринять? – продолжал Сулла. – Я очертил вам ситуацию и сообщил свое мнение. Но по законам, которые я сам издал, я не могу принять решение, не посоветовавшись с вами. Ситуация усугубляется еще и тем, что дело касается моей жены. Конечно, я не потерплю, если кто-то сочтет, будто я пользуюсь этой ситуацией, чтобы избавиться от жены. Я не хочу избавляться от жены. Я требую, чтобы все это поняли! Все вы, а через вас и весь Рим. При всем том я считаю, что моя жена нечиста и боги мужчин оскорблены этим. Великий понтифик, глава римской религии, что скажешь ты?

– Скажу, что боги мужчин воистину оскорблены. Скажу, что ты обязан отослать жену, что ты никогда больше не смеешь видеть ее. Ты не должен позволять ей осквернять твое жилище или законно возложенные на тебя обязанности.

На лице Суллы отразилось страдание. Все это видели.

– Я люблю мою жену, – хрипло проговорил он. – Она была верна и предана мне. Она родила мне детей. До меня она оставалась верной и преданной женой Марка Эмилия Скавра и также родила ему детей. Я не знаю, почему боги мужчин требуют от меня этого и чем моя жена не угодила им.

– Твои чувства к жене не вызывают сомнений, – сказал великий понтифик, ее двоюродный брат. – Никто из вас не оскорблял богов – ни богов мужчин, ни богов женщин. Вернее будет предположить, что ее присутствие в твоем доме и твое присутствие в ее жизни каким-то неизвестным образом пересекли пути, по которым нисходят в Рим священная благодать и высшее покровительство. От имени моих коллег-жрецов я объявляю: никто из вас не виноват. Мы не находим вины ни с твоей стороны, Луций Корнелий, ни со стороны твоей жены. Что есть, то есть. Больше сказать нечего.

Метелл Пий резко обернулся, встав лицом к собравшимся, и произнес громким, суровым голосом, не заикаясь:

– Я ваш великий понтифик! Тот факт, что сейчас я говорю не заикаясь, – убедительное свидетельство того, что Юпитер Всесильный использует меня как своего глашатая. Я объявляю жену этого человека нечистой. Ее присутствие в его жизни и в доме – оскорбление нашим богам. Эту женщину надлежит немедленно удалить из дома этого мужчины. Голосования не будет. Если кто-то из присутствующих не согласен со мной, пусть скажет это сейчас.

Тишина стояла такая, словно в храме не было ни одного человека. Метелл Пий повернулся к диктатору:

– Мы приказываем тебе, Луций Корнелий Сулла, чтобы ты повелел своим слугам вынести твою жену Цецилию Метеллу Далматику из дома и перенести ее в храм Юноны Соспиты, где она должна оставаться до конца своих дней. Ни под каким видом ты не должен ее видеть. А после того как ее унесут, я велю царю священнодействий и фламинам Марса совокупно с фламинами Юпитера провести очистительный ритуал в доме Луция Корнелия. – Он накрыл голову краем тоги. – О небесные близнецы, имя которым Кастор и Поллукс, или Диоскуры, или боги-хранители домашнего очага, я назову вас любым именем, которое вы изберете, – вы, которые можете быть богами или богинями или вообще лишенными пола! Мы собрались в вашем храме, потому что нуждаемся в вашем посредничестве между могучим Юпитером Всеблагим Всесильным, отцом вашим, и триумфатором Геркулесом Непобедимым. Молим вас, станьте нашими свидетелями перед всеми богами: мы чисты и стремимся исправить то, в чем допустили ошибку. В соответствии с обетом, который был дан во времена битвы при Регильском озере, мы обещаем принести вам двух белых близнецов-жеребят, как только найдем такую редкую жертву. Будьте же милостивы к нам, как всегда.

Предзнаменования были благоприятными, и решение великого понтифика получило одобрение. Свет раннего утра заливал внутреннее помещение храма, проникая туда через открытые двери. Но когда солнце поднялось, в храме вдруг стало темно и чуть слышно просвистело холодное дыхание какого-то странного ветра.

– И последнее, прежде чем мы разойдемся, – сказал Сулла.

Все замерли.

– Мы должны восстановить Книги Сивиллы. Хотя у нас еще осталась Книга Вегои и Тагеса, сохранившаяся в храме Аполлона, она бесполезна, когда дело касается чужеземных богов, каковым является Геркулес Непобедимый. В мире имеется множество сивилл. Найдутся и те, кто был связан с прорицательницей из Кум, которая написала свои пророческие стихи на пальмовых листьях и отдала их царю Тарквинию Приску. Великий понтифик, я хочу, чтобы ты организовал поиск по миру тех стихов, которые содержались в наших Книгах Сивиллы.

– Ты прав, Луций Корнелий, это надо сделать. Я найду знающего человека.

В дом Суллы диктатор и Метелл Пий вернулись вместе.

– Моей дочери это не понравится, – предупредил Сулла, – но если она услышит о решении из твоих уст, может быть, она не будет во всем винить меня.

– Мне очень жаль, что все так получилось.

– Мне тоже! – грустно отозвался Сулла.

Корнелия Сулла поверила своему отцу – факт, который удивил ее не меньше, чем отца.

– Думаю, отец, что ты ее любишь, насколько вообще способен любить. Я не так дурно отношусь к тебе, чтобы предполагать, будто ты хочешь попросту от нее отделаться.

– Она действительно умрет? – спросил Метелл Пий, терзаясь сомнениями, потому что это была его идея – поместить Далматику в храм Юноны Соспиты до конца ее дней.

– Теперь очень скоро, как говорит Луций Тукций. Опухоль в последней стадии развития.

– Тогда давайте покончим с этим как можно быстрее.

Восемь здоровенных носильщиков подняли Далматику с постели. Но это было сделано не в торжественной тишине. Выдержка, с которой жена Суллы прожила свою жизнь до сегодняшнего дня, покинула ее, как только она услышала решение жрецов и поняла, что больше никогда не увидит Суллу. Пока ее уносили, она кричала, плакала, снова и снова выкрикивая его имя, а Сулла сидел в своем кабинете, зажав уши, и слезы катились по щекам. Еще одна жертва, которую ему приходится приносить. Но должен ли он платить эту цену за любовь Фортуны – или за любовь Метробия?

Четыре храма стояли рядом за пределами Сервиевой стены на территории овощных рынков: храм Пиетас, храм Януса, храм Спес и храм Юноны Соспиты. Забота о беременных женщинах была не единственной и даже не главной функцией этой богини. Она одновременно являлась воинственным образом Великой Матери Пессинунтской, Юноной Змей Ланувийской, Царицей Небес и Спасительницей Женщин. Вероятно, из-за этого последнего ее качества уже давно стало обычаем для женщин, разрешившихся от бремени мертвым ребенком, приносить его Юноне Соспите и оставлять в храме как приношение.

Во время Италийской войны, когда не хватало ни денег, ни храмовых рабов, Метелле Балеарике, благочестивой супруге Аппия Клавдия Пульхра, приснился сон, будто явилась к ней Юнона Соспита, горько жалуясь на судьбу: ее храм так грязен, что богиня не может больше в нем жить. И Балеарика пошла к консулу Луцию Цезарю и потребовала, чтобы он помог ей вычистить храм. Они обнаружили там горы сгнивших плацент. Весь пол был покрыт заплесневевшими останками умерших рожениц, собак, младенцев, крыс. Будучи сама в то время беременной, матрона Балеарика занималась этой тошнотворной уборкой вместе с консулом Луцием Цезарем. Цецилия Метелла Балеарика умерла спустя два месяца после рождения своего шестого ребенка, Публия Клодия.

Но с тех пор храм неизменно содержали в идеальной чистоте. Мертвых детей клали в плотные корзины и регулярно уносили, чтобы сжечь в соответствии с ритуалом. Этот обряд производился самой flaminica Dialis (или ее назначенной заместительницей). Ни в одном храме пол не был чище, а воздух приятнее. Корнелия Сулла приготовила место для кровати Далматики, на которую переложили ее носильщики. Эти слуги тряслись от ужаса: они, мужчины, находятся на территории богини женщин! Далматика все звала Суллу, но уже совсем тихо, и, казалось, не узнавала окружающих.

Раскрашенная статуя богини стояла на цоколе. Богиня была в туфлях с загнутыми вверх носами, с занесенным над головой копьем, перед ней на хвосте стояла змея. Но самым поразительным в ее образе была настоящая козлиная шкура, накинутая на плечи и подпоясанная у талии. Голова с рогами покрывала темно-каштановые волосы богини, как шлем. Там, у ног этого диковинного существа, сидели Корнелия Сулла и Метелл Пий. Они держали Далматику за руки, чтобы облегчить ей предсмертные страдания. Ожидание длилось всего несколько часов, и мучения были скорее душевные, чем физические. Бедная женщина испустила дух у ног богини, не переставая звать Суллу и уже не слыша того, что говорили ей Корнелия Сулла и Метелл Пий.

Когда она скончалась, великий понтифик велел членам похоронной коллегии поставить lectus funebris в храм, так как умершую нельзя было отнести домой для торжественного прощания. И показывать ее нельзя было никому. Далматику посадили как положено, с головой накрыли черной тканью, отороченной золотом. Вокруг lectus funebris на коленях стояли профессиональные плакальщицы. Покойница сидела на фоне этой странной богини в козлиной шкуре, с копьем, перед стоящей на хвосте змеей.

– Тот, кто писал закон, регулирующий расходы населения, может позволить себе проигнорировать его, – заявил потом Сулла.

В результате похороны Цецилии Метеллы Далматики обошлись в сто талантов. Более двадцати актеров ехали в колесницах с восковыми масками предков Цецилиев Метеллов и двух патрицианских семей – Эмилия Скавра и Корнелия Суллы. Но толпа, наводнившая Фламиниев цирк (было решено, что вносить тело в пределы померия было бы неблагоразумно, учитывая статус нечистой), отнеслась к такой роскоши значительно прохладнее, чем к виду трехлетних близнецов Далматики, Фавста и Фавсты, одетых в черное и сидящих на руках у огромной женщины родом из Дальней Галлии, в черных траурных украшениях.

В сентябрьские календы хлынул поток новых законов, и так стремительно, что сенат дрогнул.

– Сегодняшние суды неуклюжи, медлительны и оторваны от действительности, – сказал Сулла со своего курульного кресла. – Народные собрания не должны заниматься гражданскими или уголовными делами: слушания затягиваются, присяжными манипулируют, они находятся под чрезмерным влиянием славы или популярности обвиняемого, не говоря уже о его адвокатах. Количество членов жюри может достигать нескольких тысяч выборщиков, что совершенно неразумно. – Лишив таким образом народные собрания права участвовать в судебных процессах, Сулла продолжал: – Я дам Риму семь постоянных судов, которые будут рассматривать дела об измене, вымогательстве, растрате, взяточничестве, подлоге, насилии и убийстве. Все эти дела, кроме дел об убийстве, тем или иным образом затрагивают государство или казну. Такие дела будут рассматриваться под председательством одного из шести младших преторов, назначенного по жребию. Дела об убийствах, поджогах, колдовстве, отравлении, лжесвидетельстве и преступлении, которое я назову «юридическое убийство», то есть незаконная ссылка лица по решению суда, будут слушаться в уголовном суде. Я думаю, что уголовный суд будет самым загруженным, хотя и самым простым. Председателем такого суда следует выбирать человека, который уже занимал должность эдила, хотя и не был еще претором. Его будут назначать консулы.

Гортензий слушал в ужасе, ибо свои самые громкие победы он одерживал в народных собраниях, где красноречие и способность управлять большими массами сделали из него легенду. Жюри присяжных было слишком однородно по составу и не подходило ему.

– Не будет тогда настоящей защиты! – выкрикнул он.

– Какое это имеет значение? – с удивленным видом осведомился Сулла. – Намного важнее юридический процесс, и я намерен отобрать судопроизводство у народных собраний, Квинт Гортензий, запомни это! А от трибутных комиций я добьюсь закона, санкционирующего созданные мною постоянные суды, и, согласно этому закону, все три народных собрания официально передадут свои юридические полномочия постоянным комиссиям.

– Отлично! – воскликнул историк Луций Корнелий Сизенна. – Человек, судимый таким судом, будет тем самым осужден с согласия народных собраний! Это значит, что он не сможет апеллировать к собранию после вынесения приговора.

– Вот именно, Сизенна! Этим аннулируется процесс апелляции. Народные собрания лишаются права суда.

– Это возмутительно! – крикнул Катул. – Не только возмутительно, но и противозаконно! Каждый римский гражданин имеет право на апелляцию!

– Апелляция и суд – одно и то же, Квинт Лутаций, – отозвался Сулла, – и это часть нового порядка.

– Старые законы были достаточно хороши для таких дел!

– В таких делах история ясно показала нам одно: старые законы привели к тому, что многие из тех, кого следовало осудить, были оправданы, потому что какой-нибудь краснобай хитростью убеждал народное собрание отменить законное решение суда. Политический капитал, нажитый такими апелляциями, был одиозен, Квинт Лутаций. Сегодняшний Рим слишком велик, чтобы следовать обычаям и процедурам, придуманным в те времена, когда он был не больше обычной деревни. Я никого не лишаю права на справедливый суд. Фактически я сделал суд справедливее, а процедуру упростил.

– А жюри? – спросил Сизенна.

– Жюри будет состоять только из сенаторов – еще одна причина, почему мне потребовалось иметь в сенате хотя бы четыреста человек. Присяжные несут большую нагрузку. Которая только увеличится, когда придется укомплектовывать семь судов. Но я намерен уменьшить состав жюри. Старый, из пятидесяти одного человека, будет сохранен только при рассмотрении тягчайших преступлений против государства. В будущем состав жюри будет зависеть от количества людей, имеющихся в наличии. И если по какой-то причине окажется четное количество членов жюри и голоса разделятся поровну, тогда в итоге приговор суда будет оправдательным. Сенат уже разделен на декурии по десять человек, во главе каждой декурии стоит сенатор-патриций. Я предполагаю считать эти декурии основой жюри присяжных, хотя ни одна декурия не будет постоянно приписана к определенному суду. Жюри для каждого отдельного слушания в любом суде будет назначаться по жребию, после того как объявят день слушания.

– Мне это нравится, – сказал младший Долабелла.

– А мне – нет! – опять выкрикнул Гортензий. – Что делать, если члены моей декурии будут выполнять обязанности присяжных, когда я сам буду занят в качестве защитника на другом слушании?

– Ну, тогда ты должен будешь успевать и там, и там, – невесело улыбаясь, ответствовал Сулла. – Шлюхи это умеют! И тебе придется научиться!

– Слушай, Квинт, заткнись! – прошипел Катул.

– А кто будет решать, сколько человек войдет в жюри для определенного слушания? – спросил младший Долабелла.

– Председатель суда, – объяснил Сулла. – Но следует установить максимальное количество присяжных. Каждый раз это будет зависеть от количества декурий, имеющихся в наличии. Я считаю, оптимальное количество присяжных должно колебаться между двадцатью пятью и тридцатью пятью человеками.

– Шесть младших преторов будут по жребию председательствовать в судах, – заметил Метелл Пий. – Значит ли это, что при назначении городского претора и претора по делам иноземцев сохранится прежняя система?

– Нет. Я отменю обычай назначать городским претором кандидата, получившего наибольшее количество голосов, и претором по делам иноземцев – кандидата, занявшего второе место. В будущем все восемь должностей будут раздаваться по жребию.

Но Лепида не интересовало, какому претору что достанется. Он задал вопрос, ответ на который уже знал. Просто он хотел, чтобы Сулла ответил сам.

– Получается, ты намерен полностью лишить всадников права участвовать в работе судов?

– Совершенно верно. Поясню кратко. Контроль над римскими судами находился в руках всадников со времен Гая Гракха. Этого больше не будет! Гай Гракх не включил в свой закон пункт, который позволял бы судить коррумпированного всадника-присяжного. Сенаторы отвечают перед законом, и я строго буду следить за этим!

– Какие же обязанности остаются у обоих преторов? – спросил Метелл Пий.

– Они будут отвечать за судопроизводство в целом. А претор по делам иноземцев – за судебные процессы над неримлянами. Но я лишаю обоих преторов права выносить судебное решение по гражданским делам самостоятельно. Вместо этого они будут передавать дело судье, определенному по жребию из списка сенаторов и всадников, и этот человек будет действовать как iudex. Его решение будет обязательным для всех сторон, хотя преторы могут наблюдать за процедурой суда.

Теперь заговорил Катул, потому что Гортензий, все еще с красным лицом, в ярости от насмешки Суллы, молчал.

– По закону на данный момент, Луций Корнелий, только народное собрание может выносить смертный приговор. Если ты намерен лишить народные собрания права участвовать в слушаниях, значит ли это, что ты наделишь свои суды правом выносить смертные приговоры?

– Нет, Квинт Лутаций. Это значит прямо противоположное. Смертных приговоров больше не будет вообще. В будущем приговоры будут ограничены ссылкой, штрафами или конфискацией части либо всего имущества осужденного. Мои новые законы будут также регулировать деятельность комиссии по определению ущерба. Она будет состоять из двух – пяти присяжных заседателей, назначенных по жребию, и председателя суда.

– Ты назвал семь судов, – сказал Мамерк, – которые будут рассматривать дела об измене, вымогательстве, растрате, взяточничестве, подлоге, насилии и убийстве. Но уже сейчас существует постоянный суд по делам о массовом насилии в соответствии с lex Plautia. У меня два вопроса. Первый: что будет с этим судом? И второй: где будут рассматриваться случаи святотатства?

– В lex Plautia больше нет необходимости.

Сулла откинулся, явно довольный. Кажется, сенаторам понравилась идея изъять судопроизводство из компетенции комиций.

– Дела о насилии будут слушаться в уголовном суде или в суде по делам измены, если преступление достаточно серьезное. Что касается святотатства, то случаи такого рода столь редки, что незачем учреждать отдельный суд. При необходимости будет созвана специальная комиссия под председательством экс-эдила. Но слушания будут проходить как в постоянных судах – и никакого права апелляции к народным собраниям. Если дело касается нецеломудренного поведения весталки, приговор о погребении заживо остается в силе. Но ее любовник или любовники будут судимы отдельным судом и не будут приговариваться к смерти. – Он прокашлялся и продолжал: – На сегодня я почти закончил. Но прежде еще одно слово о консулах. Нехорошо для Рима, что консулы ведут иноземные войны. Эти два человека за время нахождения в должности в течение года должны непосредственно отвечать за общественное благоденствие и материальное благополучие Рима и Италии. И ничего больше. Теперь, когда народные трибуны поставлены на положенное им место, я надеюсь, что консулы будут более активно заниматься законотворчеством. И вот еще что: в будущем любой сенатор может встать и что-то сказать, если пожелает, но ему больше не разрешается ходить взад-вперед, как это обычно делается. Он должен выступать с того места, которое ему отведено, сидя или стоя. И никакого шума при этом. Никаких аплодисментов, топанья ногами, никаких выкриков. Консулы будут взимать штраф в одну тысячу денариев с любого человека, который нарушит мои нормы поведения в сенате.

Небольшая группа сенаторов собралась внизу у лестницы курии Гостилия после того, как Сулла распустил собрание. Некоторые из них, такие как Мамерк и Метелл Пий, поддерживали Суллу во всем. Другие, например Лепид и Катул, считали Суллу неизбежным злом.

– Нет сомнения, – сказал Свиненок, – что эти новые суды снимут огромный груз с законодательных органов. Больше никакой возни с попытками заставить Плебейское собрание учредить специальную комиссию, чтобы кого-то судить. Больше не надо беспокоиться о каком-то неизвестном всаднике, берущем взятки. Да, это хорошие реформы!

– Да перестань, Пий, ты уже достаточно пожил и помнишь, как было в те два года, когда консул Цепион вернул суды сенату! – воскликнул Филипп. – Я то и дело исполнял обязанности присяжного, даже летом! – Он повернулся к Марку Перперне, своему коллеге-цензору. – А ты помнишь, конечно?

– Очень хорошо помню, – горячо подтвердил Перперна.

– Вас обоих беспокоит одно, – сказал Катул. – Вы хотите, чтобы сенат контролировал присяжных, но жалуетесь, когда наступает ваша очередь поработать. Если мы, сенаторы, хотим вершить суд, тогда мы должны быть готовы потрудиться.

– Сейчас это будет не так тяжело, как тогда, – добавил Мамерк примирительно. – Теперь нас гораздо больше.

– Говори, говори. Ты – зять Великого Человека, он дергает тебя за ниточки, и ты лаешь, как собака, или блеешь овцой! – огрызнулся Филипп. – Нас не может быть достаточно! А с постоянными судами проволочек не будет, по крайней мере, раньше мы могли тормозить процесс, отсрочив разбирательство в народных собраниях на несколько перерывов между рыночными днями, пока мы отдыхали. Теперь председателю суда остается лишь одна забота: составлять списки присяжных заседателей! И мы даже знать не будем заранее, включены мы или нет, и ничего спланировать не сможем. Сулла говорит, что жребии не будут тащить до тех пор, пока не станет известен день суда. Теперь я все понимаю! Два дня чудесного отдыха летом у моря – и обратно в Рим, заседать в проклятом жюри!

– Обязанности жюри следует распределить, – сказал Лепид. – В ведении сената нужно оставить важные суды, ну, знаете, измена и вымогательство. С уголовными процессами справятся и присяжные-всадники. Да хоть и неимущие!

– Ты хочешь сказать, – ледяным тоном проговорил Мамерк, – что присяжные заседатели, судящие сенаторов, должны быть сами сенаторами, а судить всех остальных по таким делам, как колдовство или отравление, – ниже нашего достоинства?

– Что-то вроде этого, – с улыбкой согласился Лепид.

– Что бы я хотел знать, – сказал Свиненок, желая изменить тему разговора, – какие еще законы собирается он издать.

– Готов поспорить, что это будет не в нашу пользу! – сказал Гортензий.

– Ерунда! – возразил Мамерк, нисколько не обидевшись на то, что его назвали марионеткой Суллы. – Все, что он делал до сих пор, усиливало влияние сената. Он пытается вернуть Рим к старым ценностям и старым обычаям.

– Вероятно, – задумчиво произнес Перперна, – уже слишком поздно возвращаться на старые пути и к старым обычаям. Многое из того, что он отменил или изменил, тоже успело сделаться mos maiorum. В наши дни Плебейское собрание похоже на клуб для игры в бабки или в кости. Так не может долго продолжаться. Плебейские трибуны в течение столетий были главными законодателями Рима.

– Да, то, что он сделал с плебейскими трибунами, совсем непопулярно, – сказал Лепид. – Ты прав. Новые порядки в Плебейском собрании не приживутся.

Первого октября диктатор огласил еще несколько шокирующих решений. Он отодвинул священную границу Рима на сто футов вблизи Бычьего форума и таким образом немного увеличил территорию Рима. С царских времен никто не трогал померий. Сделать такое мог только царь. Это был нереспубликанский акт. Но остановило ли это обстоятельство Суллу? Ни в малейшей степени. Он объявил, что все равно отодвинул бы границы померия, потому что теперь он объявляет реку Рубикон официальной границей между Италией и Италийской Галлией. Эту реку считали таковой уже давно, но последняя, официальная граница все же проходила по реке Метавр. Поэтому, вкрадчиво объяснил Сулла, можно по справедливости сказать, что он увеличил территорию Рима и Италии, и в ознаменование этого события он передвинет померий Рима на какую-то сотню футов.

– Что касается меня, – шепнул Помпей своей новой жене, которая была уже на сносях, – я нахожу это замечательным!

Эмилия Скавра удивилась:

– Почему?

Она все время повторяла свои «почему?» и могла бы этим вывести из себя менее самовлюбленного человека, но Помпей обожал, когда его спрашивали «почему?».

– Потому, моя дорогая малышка, которая выглядит так, словно целиком проглотила гигантский арбуз… – Помпей слегка ткнул ее в животик и хитро подмигнул, – что я владею большей частью галльских земель к югу от Аримина, а теперь эта земля официально входит в Умбрию. И значит, я – один из самых богатых землевладельцев во всей Италии, если не самый богатый. Я не уверен. Есть люди, у которых земли больше, если считать владения в Италийской Галлии, например родственники Эмилия Скавра – твоего tata, мой сладенький маленький пирожок, – и Домиция Агенобарба, но я унаследовал бо`льшую часть поместий Луцилия в Лукании. Мне принадлежит и южная половина галльской территории вдобавок к моим землям в Умбрии и Северному Пицену… Нет, сомневаюсь, чтобы у меня нашелся достойный соперник в Италии! Многие не одобряют действий диктатора, но от меня он критики не услышит.

– Жду не дождусь, когда увижу твои земли, – с сожалением сказала Эмилия, положив руку на свой огромный живот. – Как только я смогу путешествовать, Магн, ты обещал.

Они сидели рядом на кушетке. Он повернулся к ней, легким движением опрокинул ее, сжал пальцами ее губы и стал покрывать поцелуями ее лицо.

– Еще! – попросила она, когда он перестал целовать.

Его невероятно голубые глаза насмешливо смотрели на нее.

– И кто тут у нас жадный маленький поросенок? – спросил он. – Жадный маленький поросенок должен понимать, правда?

Она захихикала, и он стал ее слегка щекотать. Но вскоре он так захотел ее, что вынужден был подняться с кушетки и отойти.

– Как надоел этот проклятый ребенок! – зло крикнула она.

– Скоро, мой обожаемый котенок, – весело проговорил он. – Давай сначала отделаемся от ребенка Глабриона, а потом постараемся сделать своего собственного.

И действительно, Помпей вел себя целомудренно, чтобы никто, тем более родственники Эмилии Скавры, эти чопорные, надменные Цецилии Метеллы, не могли сказать, что он не самый внимательный и добрый муж. Помпею очень хотелось стать членом этого семейства.

Узнав, что у Мария-младшего любовницей была Преция, Помпей начал посещать ее роскошный дом, ведь он не гнушался чужими объедками, при условии, что их оставил кто-то знаменитый, богатый или ужасно знатный. Кроме того, Преция, несомненно, могла доставить ему значительно более разнообразное сексуальное удовольствие, чего, как он хорошо знал, от Эмилии Скавры ему не дождаться, когда придет ее очередь. Жены существуют для более серьезной цели – рожать детей. Хотя бедная Антистия была лишена даже этой радости.

Если Помпею нравилось быть женатым – а ему это действительно нравилось, – так это потому, что он обладал счастливым даром знать, как вскружить супруге голову. Он не скупился на комплименты. Его не волновало, насколько нелепо звучат его слова. Что подумал бы великий понтифик Метелл Пий, если бы до его ушей донеслись все эти благоглупости! (Помпей тщательно следил за тем, чтобы великий понтифик никогда этого не услышал.) Эмилия любила его за веселый добродушный нрав. И все же умница Помпей давал возможность супруге и поплакать, и немного поворчать, и даже наказать его. И если ни Антистия, ни Эмилия Скавра не знали, что он манипулировал ими, пока они воображали, будто это они манипулируют им, то оно и к лучшему. Все довольны, и никаких ссор.

Благодарность Помпея Сулле за то, что тот отдал ему дочь самого Скавра, принцепса сената, не имела границ. Он-то понимал, что был более чем хорош для дочери Скавра, но мысль о том, что это признал и такой человек, как Сулла, повышала его самооценку. Конечно, Помпей догадался, что Сулла хотел привязать его к себе посредством этого брака, и это тоже льстило ему. Римских аристократов вроде Глабриона можно отбросить по прихоти диктатора, но диктатор достаточно заинтересован в Гнее Помпее Великом, чтобы отдать ему то, что он отнял у Глабриона. Сулла мог бы, к примеру, отдать дочь Скавра своему племяннику Публию Сулле или своему любимчику Лукуллу.

Помпей решил отказаться от членства в сенате, но в его планы не входило избегать окружения диктатора. Наоборот, его мечты приняли другое направление, и теперь он видел себя единственным военным героем в истории Республики, который получил полномочия проконсула, даже не став сенатором. Ему говорят, что это невозможно, над ним потешаются, его осмеивают. Но смеяться очень и очень опасно, когда объект насмешек Гней Помпей Великий! Пройдут годы – и он заставит насмешников страдать, всех до последнего. Он не станет убивать их, как делал Марий, не внесет в проскрипционные списки, как делал Сулла. Он заставит их страдать, поставив в полную зависимость от себя, чтобы это унизительное положение уничтожило их самомнение. И это будет Помпею значительно приятнее, нежели видеть их мертвыми!

Таким образом, Помпею удавалось сдерживать свое желание овладеть этим восхитительным отпрыском Эмилия Скавра, довольствуясь частыми визитами к Преции и утешая себя зрелищем живота Эмилии Скавры, который впредь будет наполняться только его чадами.

Она должна была родить в начале декабря, но в конце октября у нее вдруг начались сильные схватки. До сих пор беременность проходила легко, без осложнений, поэтому поздний выкидыш оказался для всех шоком, включая и врачей. Тощенький мальчик, столь преждевременно явившийся на свет, умер через день. Вскоре за ним последовала и Эмилия Скавра, которая, истекая кровью, отошла в мир вечного забвения.

Ее смерть опустошила Помпея. Он искренне любил ее – любил, как собственник обожает прекрасную инвестицию в свое блестящее будущее. Если бы Сулла по всему Риму искал подходящую невесту для Помпея, чтобы доставить ему удовольствие, он не мог бы найти никого лучше, чем смешливая, глуповатая, совершенно бесхитростная Эмилия Скавра. Сын человека по прозвищу Мясник и сам получивший кличку Мясничок, Помпей всю жизнь видел рядом с собой смерть, и это не вызывало у него ни сострадания, ни жалости. Человек жил, человек умер. Женщина жила, женщина умерла. Ничто в жизни не вечно. Когда умерла его мать, Помпей немного поплакал. До смерти Эмилии Скавры только смерть отца сильно потрясла его.

Кончина супруги сразила Помпея. У него даже появилось желание присоединиться к ней на погребальном костре. Варрон и Сулла так и не поняли потом, было ли искренним желание Помпея прыгнуть в огонь. На похоронах он действительно выглядел обезумевшим и убитым горем. Помпей и сам этого не понял. Он только знал, что Фортуна благоволила к нему, преподнеся ему бесценный подарок в лице дочери Скавра, а потом вдруг взяла и отняла этот подарок, которому он даже порадоваться не успел.

Все еще неутешно рыдая, молодой человек покинул Рим через Коллинские ворота, второй раз из-за внезапной смерти. Сначала отец, теперь Эмилия Скавра. Для Помпея из Северного Пицена оставалось только одно – вернуться домой.

– У Рима сейчас десять провинций, – объявил Сулла в сенате на следующий день после похорон своей падчерицы.

На нем было траурное облачение сенатора, которое состояло из простой белой тоги и туники с узкой пурпурной всаднической полоской вместо широкой каймы сенатора. Если бы Эмилия Скавра была его родной дочерью, он не смог бы исполнять общественные обязанности в течение десяти дней, но в силу отсутствия близкой кровной связи необходимость в перерыве отпала. Это было к лучшему. График оставался очень плотным.

– Позвольте мне перечислить их, отцы, внесенные в списки: это Дальняя Испания, Ближняя Испания, Заальпийская Галлия, Италийская Галлия, Македония вместе с Грецией, Азия, Киликия, Африка вместе с Киренаикой, Сицилия и Сардиния вместе с Корсикой. Десять провинций для десяти наместников. Если никто не задержится в своей провинции более года, нам нужны будут десять новых наместников для десяти провинций в начале каждого года – два консула и восемь преторов, как раз заканчивающих срок своей службы.

Взгляд Суллы почему-то остановился на Лепиде, к которому он, казалось, будет обращать свои дальнейшие замечания. Возможно, то был просто случайно выбранный объект.

– Каждый наместник будет теперь иметь квестора. Кроме наместника Сицилии – ему полагаются два квестора, один для Сиракуз, другой для Лилибея. Это составит девять квесторов для Италии и Рима из имевшихся двадцати. Достаточно. Каждому наместнику будет придан полный штат общественных слуг, от ликторов и глашатаев до писарей и счетоводов. Сенат обязывается – сообразуясь с рекомендациями казначейства – предоставить каждому наместнику определенную сумму, назовем ее стипендией. Эта стипендия ни под каким видом в течение года увеличиваться не будет. Это содержание, выплаченное авансом. Из этой суммы наместник должен платить жалованье своему штату и содержать дом. В конце срока службы ему надлежит представить полный и правдивый отчет. Непотраченные деньги можно оставить себе. Деньги принадлежат наместнику с момента получения, и как он с ними поступит – его дело. Если он пожелает положить их в банк в Риме на свое имя до отъезда в провинцию, он вправе это сделать. Однако он должен понимать, что больше денег он не получит! И еще следует предупредить вот о чем. Как только стипендия становится личной собственностью наместника, она может быть законно удержана с него в уплату долга, если новый наместник таковой имеет. Поэтому предупреждаю всех потенциальных наместников, что их общественная карьера под угрозой, если у них есть долги. Наместнику, не располагающему средствами, будут грозить серьезные обвинения по возвращении домой! – Гневный взгляд на собравшихся – и Сулла вернулся к делу. – Я лишаю народные собрания права высказывать свое мнение по поводу войн, провинций и других внешнеполитических дел. Народным собраниям запрещается даже обсуждать подобные вопросы, которые становятся исключительной прерогативой сената! – Еще один гневный взгляд. – Отныне народные собрания принимают законы и проводят выборы. Ничего больше. Они не будут оказывать влияния на суды, на внешнеполитические и военные решения.

Послышался шепоток, когда до всех дошел смысл сказанного. Традиция была на стороне Суллы, но со времен братьев Гракхов народные собрания все больше и больше использовались для того, чтобы получить военные должности и провинции или, напротив, лишить людей, назначенных сенатом, этих военных должностей или провинций. Так случилось с отцом Свиненка, когда Марий отнял у него командование Африкой. Так случилось с Суллой, когда Марий отнял у него командование в войне против Митридата. Поэтому этот новый закон был встречен с одобрением.

Сулла перевел взгляд на Катула:

– Обоих консулов надлежит отправлять в те две провинции, которые считаются наиболее бунтарскими или опасными. Между консулами и преторами провинции будут распределяться по жребию. Если Рим хочет сохранить доброе имя в чужих землях, то следует соблюдать определенные конвенции. Если на корабли набираются команды из провинций или государств-клиентов, это должно вычитаться из годовой дани. Такой же закон будет действовать при наборе солдат или военных поставках.

Марк Юний Брут, долго сидевший тихо, как мышь, наконец набрался смелости:

– Если наместник втянут в серьезный военный конфликт в своей провинции, должен ли он оставить провинцию в конце года?

– Нет, – ответил Сулла. Он немного помолчал, раздумывая, потом продолжил: – Может случиться даже так, что у сената не будет другого выбора, как послать действующих консулов на войну за рубеж. Если Риму враги грозят со всех сторон, трудно придумать, как избежать этого. Я только прошу сенат очень внимательно рассматривать альтернативы, прежде чем посылать консулов за границу или продлевать срок службы наместника.

Когда Мамерк поднял руку, прося слова, сенаторы насторожились. К этому времени за ним закрепилась слава марионетки Суллы. Он всегда задавал вопросы в угоду диктатору. И все знали, что то, о чем он собирался спросить, представляло собою очередное сообщение Суллы, преподанное в виде ответа на вопрос.

– Можно я предложу гипотетическую ситуацию? – спросил Мамерк.

– Конечно! – добродушно разрешил Сулла.

Мамерк поднялся с места. Так как он был действующим претором по делам иноземцев, то сидел на подиуме в дальнем углу зала, где помещались все курульные магистраты. Поэтому, когда он встал, его увидели все. Новое правило Суллы, запрещавшее покидать место во время выступления, делало сенаторов, занимающих места на курульном возвышении, единственными, кого могли видеть все присутствующие.

– Предположим, наступает год, – осторожно начал Мамерк, – когда Риму действительно угрожают со всех сторон. Консулы и все преторы, которые были в наличии, уехали сражаться. Или, скажем, действующие консулы в военном отношении не слишком сильны, чтобы их можно было послать на войну. Предположим, наместников недостаточно, – может быть, один или два убиты варварами или умерли по другим причинам. Предположим, в сенате не осталось людей опытных или способных, которые хотят или могут принять командование или должность наместника. Если ты лишил народные собрания права обсуждать подобные вопросы и выносить решения и отдал эти права сенату, то что должен делать в этом случае сенат?

– О, какой хороший вопрос, Мамерк! – воскликнул Сулла, словно вовсе не он заранее сформулировал все это. Он стал перечислять пункты по пальцам. – Рим осажден со всех сторон. Нет ни одного курульного магистрата. Нет ни консулов, ни экс-преторов. Нет сенаторов с достаточным опытом или способностями. Но Риму нужен другой полководец или наместник. Правильно? Я правильно понял?

– Правильно, Луций Корнелий, – с серьезным видом подтвердил Мамерк.

– Тогда, – медленно проговорил Сулла, – сенат должен поискать нужного человека вне стен сената, разве не так? Ситуация, о которой ты говоришь, обычными путями неразрешима. В данном случае следует прибегнуть к необычному способу. Другими словами, обязанность сената – найти для Рима человека, известного исключительными способностями и обладающего опытом, и дать этому человеку все полномочия, необходимые для принятия командования или исполнения обязанностей наместника.

– Даже если он вольноотпущенник? – спросил Мамерк, пораженный.

– Даже если он вольноотпущенник. Хотя лучше, чтобы он был всадником или центурионом. Я знал одного центуриона, который пошел на риск и взял на себя командование, был награжден венком из трав, а потом получил тогу с пурпурной каймой курульного магистрата. Его звали Марк Петрей. Если бы не он, было бы много потерь и армия не смогла бы продолжать сражаться. Он стал сенатором и пал с честью во время Италийской войны. Его сын сейчас среди моих новых сенаторов.

– Но сенат не может законным образом дать человеку не из своих рядов полномочия полководца или наместника! – возразил Мамерк.

– По моим новым законам сенат будет обладать таким правом. И я называю такое наместничество или командование специальным поручением. Сенат сможет давать такие поручения – с империем любого необходимого достоинства! – любому гражданину Рима, даже вольноотпущеннику.

– К чему он клонит? – прошептал Филипп Флакку, принцепсу сената. – Я никогда подобного не слышал!

– Хотел бы я знать, но не знаю, – тихо ответил Флакк.

Но Сулла знал, и Мамерк догадывался об этом. Это был еще один способ связать Гнея Помпея Великого, который отказался от места в сенате, но благодаря ветеранам своего отца представлял собой военную силу, с которой приходилось считаться. Сулла не мог допустить, чтобы какой-либо полководец был в состоянии повести армию на Рим. Он, Сулла, останется последним – так он решил. Поэтому если времена изменятся и Помпей превратится в угрозу, то нужно, чтобы законный орган – сенат – дал Помпею возможность законно проявить свой недюжинный талант. Принимая этот закон, Сулла делал уступку здравому смыслу.

– Мне остается определить, что такое измена, – объявил Сулла несколько дней спустя. – Пока мои новые законы не вошли в силу, некоторое время назад существовало несколько видов измены, от perduellio до maiestas minuta – от «государственной измены» до «оскорбления величия» – и различные градации между ними. И все эти преступления не имели точного определения. В будущем все подобные дела будут слушаться в quaestio de maiestate, в моем постоянном суде по делам измены. Такие обвинения, как вы вскоре поймете, будут предъявляться в основном наместникам провинций или полководцам, участвующим в войнах. Если римский гражданин совершает измену на территории Рима или Италии, то он становится объектом единственного судебного процесса, который я разрешу осуществлять народному собранию. Этого человека будут судить за perduellio в центуриатных комициях, и, следовательно, наказание останется прежним – смерть на кресте, сколоченном из несчастливого дерева.

Он помолчал, чтобы дать время усвоить сказанное, потом продолжил:

– Нарушение любого из перечисленных пунктов будет считаться изменой:

– Наместнику запрещается покидать свою провинцию.

– Наместнику запрещается вести армию за пределы провинции.

– Наместнику запрещается начинать войну по своей инициативе.

– Наместнику запрещается вторгаться на территорию царя-клиента без официального разрешения сената.

– Наместнику запрещается вступать в сговор с царем-клиентом или любым иностранным лицом с целью изменить статус-кво любого иностранного государства.

– Наместнику запрещается набирать дополнительные войска без согласия сената.

– Наместнику запрещается принимать решения или издавать указы, которые изменят статус его провинции, без официального согласия сената.

– Наместнику запрещается оставаться в провинции более тридцати дней после прибытия в эту провинцию его преемника, назначенного сенатом.

Это все, – улыбнулся Сулла. – Положительная сторона всего этого в том, что человек, обладающий властью, сохраняет эту власть до тех пор, пока не пересечет священной границы Рима. Так было всегда. И я это подтверждаю.

– Я не понимаю, – сердито сказал Лепид, – к чему все эти специальные правила и инструкции?

– Послушай, Лепид, – устало сказал Сулла, – ты сидишь здесь, глядя прямо на меня. Меня! Человека, который делал почти все из поименованного в моем списке! Я имел для этого основания! Я был незаконно лишен власти и командования. Но теперь я принимаю законы, которые не позволят одному человеку лишить другого полномочий! Ситуация, в которой оказался я, не должна повториться. Поэтому тот, кто нарушит что-либо из моих запретов, будет виновен в измене. Никому не дозволено даже думать о том, чтобы идти на Рим или двинуть свою армию из провинции на Рим. Те дни закончились. И я сижу здесь, чтобы доказать это.

В двадцать шестой день октября племянник Суллы Секст Ноний Суфенат (младший сын сестры Суллы) представил публике первые победные игры – ludi Victoria, которые должны были стать ежегодными. Игры закончились в Большом цирке в первый день ноября, в годовщину битвы у Коллинских ворот. Это были хорошие игры, но большого впечатления они не произвели, разве что первые за сто лет конные выступления под названием «Троянская игра». Толпе она понравилась из-за новизны – сложной серии трюков, показанных всадниками, юношами непременно знатного происхождения. Греки, однако, были от этого не в восторге. Суфенат прочесал всю Грецию в поисках атлетов, танцоров, музыкантов и затейников, так что Олимпийские игры, проводимые в то же время года в Олимпии, стали абсолютным провалом. И – потрясающий скандал! – младший сын Антония Оратора, Гай Антоний Гибрида, покрыл себя позором, сам управляя колесницей в одном из заездов. Если участие знатного юноши в Троянской игре приветствовалось в обществе, то управлять колесницей было верхом неприличия.

В декабрьские календы Сулла объявил имена магистратов на предстоящий год. Сам он будет старшим консулом, Квинт Цецилий Метелл Пий Свиненок – младшим консулом. Наконец-то преданность была вознаграждена. Старший Долабелла получил Македонию, а младший Долабелла – Киликию. Хотя по жребию ему полагался квестор Гай Публиций Маллеол, младший Долабелла настоял на том, чтобы его старшим легатом был не кто другой, как Гай Веррес. Лукулл остался на Востоке служить под началом Терма, наместника Азии, а Гай Скрибоний Курион вернулся домой и сделался претором.

Теперь настало время для Суллы приступить к самому массовому мероприятию – награждению землей своих ветеранов. В течение последующих лет диктатор намеревался демобилизовать сто двадцать тысяч ветеранов из двадцати трех легионов. Во время своего первого консульства в конце Италийской войны он передал мятежные земли Помпеев, Фезул, Адрии, Телесии, Грумента и Бовиана ветеранам Италийской войны, но то сделать было легко, не в пример сегодняшней задаче.

Программа была разработана тщательно: вводилась градация наград в соответствии с продолжительностью службы, рангом, личной храбростью. Каждому центуриону-примипилу из Митридатовых легионов (они все получили много наград в придачу) выделили пятьсот югеров лучшей земли, а простые солдаты из легионов Карбона, которые перешли на сторону Суллы, получили только по десять югеров, и земля была похуже.

Начал Сулла с конфискованных земель Этрурии на территориях, принадлежавших городам-крепостям Волатерры и Фезулы. Поскольку Этрурия к этому времени находилась уже в традиционной оппозиции к Сулле, он не стал концентрировать своих ветеранов в замкнутых сообществах. Вместо этого он расселил их повсюду, предполагая тем самым сдержать будущие мятежи. И это оказалось ошибкой. Волатерры восстали почти сразу же, убили многих ветеранов Суллы и заперли ворота, готовясь выдержать осаду. Поскольку город располагался в глубокой лощине, но на очень высоком холме с плоской вершиной, торчащем прямо посреди этой лощины, Волатерры рассчитывали долго сопротивляться. Сулла явился туда лично, чтобы организовать блокаду, оставался там три месяца, а потом, когда понял, насколько длительной и изнуряющей будет попытка захватить эту крепость, вернулся в Рим.

Но он усвоил урок и понял, каким образом следует размещать ветеранов. Его более поздние поселения представляли собою колонии бывших солдат, способных сплотиться перед лицом местной оппозиции. Один его заморский эксперимент был проведен на Корсике, где Сулла организовал две отдельные солдатские колонии, думая сделать это место цивилизованным и ликвидировать корсиканское проклятие – пиратов. Напрасная надежда.

Новые суды хорошо функционировали, явившись идеальной ареной для новой звезды, Марка Туллия Цицерона. Квинт Гортензий (преуспевавший в судебной атмосфере народных собраний) вынужден был приспосабливаться к небольшой аудитории. Но Цицерон нашел эту форму идеальной. В конце прошедшего года Цицерон выступил во время предварительного слушания перед младшим Долабеллой, который был городским претором. Цель слушания – решить, обязательно ли залог, называемый sponsio, вносить до слушания, или слушание можно проводить без этой суммы. Адвокаты – оппоненты Цицерона были серьезные: Гортензий и Филипп. Но Цицерон победил, а Гортензий и Филипп проиграли. И Цицерон начал свою юридическую карьеру, равной которой уже не будет.

Это случилось в июне того года, когда Сулла был старшим консулом в паре с Метеллом Пием. Двадцатишестилетний аристократ из патрицианской семьи Марк Валерий Мессала Нигер обратился к своему хорошему другу, двадцатишестилетнему Марку Туллию Цицерону, с просьбой защищать одного человека, который был другом Нигера и его клиентом.

– Это Секст Росций-младший из Америи, – объяснил Мессала Нигер. – Его обвиняют в убийстве отца.

– О-о! – удивленно воскликнул Цицерон. – Но ты и сам хороший адвокат, дорогой мой Нигер. Почему бы тебе не защищать его? Убийство – громкое дело, но очень простое для защиты, ты же знаешь. Никакой политической подоплеки.

– Это ты так думаешь, – серьезно возразил Мессала Нигер. – В этом деле больше политических ловушек, чем в траншее – острых бревен! Имеется только один человек, у которого есть шанс выиграть процесс, и этот человек – ты, Марк Туллий. Гортензий в ужасе отказался.

Цицерон выпрямил спину, в его карих глазах мелькнул интерес. Он наклонил голову и бросил на Мессалу Нигера косой взгляд исподлобья:

– Дело об убийстве – и такое сложное? Почему?

– Тот, кто возьмется защищать Росция из Америи, затронет всю систему проскрипций Суллы, – сказал Мессала Нигер. – Чтобы оправдать Росция, нужно будет доказать, что Сулла и его проскрипции абсолютно коррумпированы.

Большой рот с пухлой нижней губой сложился в трубочку, словно для свистка.

– О боги!

– Да, действительно. Заинтересовался?

– Не уверен…

Цицерон нахмурился, не зная, что предпринять. Конечно, ему хотелось сохранить свою шкуру. Но в то же время такое трудное дело, возможно, принесет Цицерону законные лавры, каких никакое другое не могло бы ему доставить.

– Расскажи мне об этом, Нигер. Потом я приму решение.

И Нигер стал рассказывать, и рассказывал он достаточно искусно, чтобы вызвать у слушателя интерес.

– Секст Росций – мой ровесник, мы с ним учились в одной школе. Оба мы прослужили шесть кампаний под командованием Луция Цезаря, а потом Суллы в Кампании. Отец Росция владел большей частью Америи, включая не менее тринадцати прибрежных поместий вдоль реки Тибр. Он сказочно богат! Росций – его единственный сын. Но есть еще два кузена, сыновья его брата, которые все и заварили. Старый Росций поехал в Рим в гости в начале года и в Риме был убит. Я не знаю, кузены ли это сделали, и Росций-младший тоже не знает. – Мессала Нигер поморщился. – Весть об убийстве отца принес в Америю агент двоюродных братьев. И этот агент ничего не сообщил бедняге Росцию! Вместо этого он передал всю информацию кузенам, которые сговорились отобрать имущество у моего друга.

– Думаю, я начинаю понимать, – сказал Цицерон, ум которого был остер как бритва, когда дело касалось человеческого вероломства.

– Волатерры тогда только что восстали, и Сулла находился там, руководя началом осады. Хрисогон был с ним.

Нет нужды растолковывать Цицерону, кто таков этот Хрисогон. Весь Рим знал печально знаменитого бюрократа, отвечавшего за списки, бухгалтерию и всю информацию относительно проскрипций Суллы.

– Кузены поехали в Волатерры, где побеседовали с Хрисогоном, который заключил с ними сделку. За огромную сумму он согласился внести имя уже умершего отца Росция в один из старых проскрипционных списков. Затем Хрисогон якобы случайно увидит обычный отчет об убийстве и сделает вид, будто припоминает, что это имя когда-то было в числе проскрибированных. И вот что произошло. Имущество отца Росция стоимостью в шесть миллионов было немедленно выставлено на аукцион Хрисогоном, который и приобрел его сам за две тысячи. Как тебе это нравится?

– Мне нравится этот негодяй! – воскликнул Цицерон с видом охотничьей собаки, сделавшей стойку.

– А мне – нет! Я презираю этого человека! – возразил Мессала Нигер.

– Да, да, он отвратителен. Но что было дальше?

– Все это случилось еще до того, как Росций узнал, что его отец мертв. Первый намек он получил, когда появился кузен номер два, который доставил проскрипционный ордер Хрисогона, лишавший Росция отцовского имущества. Хрисогон прибрал себе десять из тринадцати поместий, сделал кузена номер два своим управляющим и агентом, поселил у себя в доме. Другие три поместья Хрисогон отдал кузену номер один – в качестве платы. Удар для бедного Росция оказался двойным: он узнал не только то, что его отец был проскрибирован несколько месяцев назад, но и то, что он убит!

– И Росций поверил всей этой лжи? – удивился Цицерон.

– Абсолютно. А почему он не должен был верить? Каждый, у кого в кармане болталась хотя бы пара сестерциев, мог оказаться в проскрипционном списке, живи он в Риме или в Америи. Росций поверил! И выехал!

– Кто почуял неладное?

– Городские старейшины, – сказал Мессала Нигер. – Сын никогда не знает отца так, как знают его друзья. Это логично. Друзья воспринимают человека более объективно, к их отношению не примешиваются эмоции, присущие сыну.

– Правда, – согласился Цицерон, который не ладил со своим отцом.

– Они посовещались между собой и пришли к единому мнению: в теле старика не было ни косточки ни от Мария, ни от Цинны, ни от Карбона. Они решили поехать в Волатерры и добиваться аудиенции у Суллы, просить его отозвать проскрипцию и позволить Росцию наследовать имущество отца. Они собрали массу показаний и отправились немедленно.

– В сопровождении которого из кузенов? – спросил проницательный Цицерон.

– Ты прав, – улыбнулся Мессала Нигер. – Их сопровождал кузен номер один, который взял на себя главную роль! А тем временем кузен номер два галопом поскакал в Волатерры предупредить Хрисогона. Все сложилось таким образом, что депутация так и не увидела Суллу. Все подступы к диктатору были заблокированы Хрисогоном, который забрал у них собранные материалы и обещал им, что он убедит диктатора отозвать проскрипцию. «Не беспокойтесь! – сказал он. – Все сложится наилучшим образом, и Росций унаследует отцовское имущество».

– И никто не заподозрил, что беседует с истинным хозяином десяти из тринадцати поместий? – недоверчиво спросил Цицерон.

– Ни один человек, Марк Туллий!

– Примета времени, не так ли?

– Боюсь, что так.

– Продолжай, пожалуйста.

– Прошло два месяца. В конце концов друзья старого Росция сообразили, что их попросту надули, ибо никакого приказа об отмене проскрипции не появилось, а оба кузена теперь жили на средства конфискованного имущества, словно хозяева. Небольшое расследование показало, что кузен номер один является хозяином трех поместий, а Хрисогон – остальных десяти. Старики пришли в ужас, когда предположили, что Сулла замешан в этом преступлении.

– А ты веришь в то, что он соучастник? – спросил Цицерон.

Мессала Нигер долго думал и наконец покачал головой:

– Нет, Цицерон, я сомневаюсь.

– Почему? – спросил прирожденный юрист.

– Сулла – жестокий человек. Если честно, он ужасает меня. Говорят, что в юности он убил нескольких женщин из-за их денег, что он прошел в сенат по их трупам. Я немного узнал его, когда служил в армии. Я был слишком молод, чтобы подружиться с ним. Он всегда был рядом, всегда занят, всегда держал все под контролем. А еще он потряс меня своей аристократической скрупулезностью. Ты понимаешь, что я хочу этим сказать?

Цицерон почувствовал, как легкий румянец заливает его кожу, но сделал вид, что спокоен. Знал ли он, что имеет в виду аристократ-патриций Марк Валерий Мессала Нигер, рассуждая об аристократической скрупулезности? О да! Никто не понимал этого лучше, чем Цицерон, который был «новым человеком» и страшно завидовал патрициям – таким, как Мессала Нигер и Луций Корнелий Сулла.

– Думаю, что знаю, – выговорил он хладнокровно.

– У Суллы есть темная сторона. Он убьет меня или тебя не колеблясь, если ему потребуется. Однако на то должны быть причины, достойные патриция. Он не сделает этого ради тринадцати роскошных поместий на берегах Тибра. Если он захочет пойти на аукцион имущества проскрибированных, где сможет выбрать несколько дешевых поместий, то он, конечно, пойдет туда. Я не утверждаю, что он этого не сделает. Но тайком обогатиться самому или обогатить своего вольноотпущенника нечестным путем, когда на карту поставлена его карьера? Нет. Не похоже. Для него честь имеет очень большое значение. Я вижу это по его законам, которые считаю честными законами. Я могу не согласиться с ним в том, что плебейских трибунов следует лишить власти, но он сделал это законно и открыто. Он – римский патриций.

– Значит, Сулла ничего не знает, – задумчиво подытожил Цицерон.

– Я считаю, что это так.

– Прошу, продолжай, Марк Валерий.

– В то же самое время, когда старейшины Америи стали предполагать, что Сулла был соучастником преступления, мой друг Росций заговорил. Знаешь, бедняга действительно несколько месяцев был страшно подавлен. Прошло много времени, пока он сказал хоть что-то, но как только он заговорил, произошло несколько покушений на его жизнь. Поэтому два месяца назад он бежал в Рим и укрылся у старого друга своего отца, бывшей весталки Метеллы Балеарики. Ты знаешь, сестры Метелла Непота. Его другая сестра была женой Клавдия Пульхра – та, что умерла, выродив это страшное чудовище Публия Клодия.

– Продолжай, Нигер, – тихо повторил Цицерон.

– Тот факт, что Росций знаком с такими влиятельными людьми, как Метелл Непот и бывшая весталка из рода Цецилиев Метеллов, заставил кузенов поволноваться. Они стали опасаться, что Росций сможет сам увидеться с Суллой. Но они не посмели убить Росция, поскольку им грозило разоблачение в том случае, если бы Цецилии Метеллы начали настаивать на расследовании. Поэтому они решили, что лучше испортить репутацию Росция, сфабриковав показания, будто бы он сам убил своего отца. Ты знаешь человека по имени Эруций?

Цицерон презрительно поморщился:

– Кто его не знает? Это профессиональный обвинитель.

– Вот он и обвинил Росция в убийстве собственного отца. Свидетелями смерти старого Росция были его рабы, и, конечно, они вместе с поместьями достались Хрисогону. Поэтому очевидно, что правды они не скажут. И Эруций убежден, что никакой адвокат не возьмется защищать Росция, потому что любой адвокат слишком боится Суллы, чтобы посметь негативно высказаться о проскрипционном процессе.

– Тогда пусть Эруций получше присматривает за своими лаврами, – быстро сказал Цицерон. – Я с удовольствием буду защищать твоего друга Росция, Нигер!

– А тебя не беспокоит, что ты оскорбишь Суллу?

– Фу! Ерунда! Чепуха! Я точно знаю, как это сделать, и я это сделаю! Попомни мое слово, Сулла еще поблагодарит меня! – беспечно воскликнул Цицерон.

Хотя в новом уголовном суде уже было заслушано несколько дел, процесс Секста Росция из Америи вызвал огромную волну интереса. По закону Суллы председателем суда должен был назначаться экс-эдил, но в тот год суд проходил под председательством претора Марка Фанния. Цицерон бесстрашно рассказал историю Росция в своем вступительном слове, так что ни один присяжный заседатель, ни один зритель не сомневались: темой его главной защитительной речи будет коррупция, процветающая под прикрытием проскрипций Суллы.

И вот наступил последний день суда, когда Цицерон должен был обратиться к жюри. И там, в своем курульном кресле, рядом с председателем, сидел Луций Корнелий Сулла.

Присутствие диктатора нисколько не смутило Цицерона. Наоборот, это вдохновило его, подняло его речь на невообразимые высоты ораторского искусства.

– В этом отвратительном деле имеются три преступника, – начал Цицерон, обращаясь не к членам жюри, а непосредственно к Сулле. – Кузены Тит Росций Капитон и Тит Росций Магн – это явные преступники, но второстепенные. Свое преступление они не смогли бы осуществить, не будь проскрипций. Не будь рядом Луция Корнелия… Хрисогона.

Цицерон выдержал такую паузу между вторым и третьим именами, что даже Мессала Нигер подумал: «Сейчас он скажет – Суллы».

Цицерон продолжал:

– Кто же этот «золотой ребенок»? Этот Хрисогон? Я скажу вам! Он грек. Но в этом нет ничего позорного. Он бывший раб. И это не позорно. Он вольноотпущенник. И здесь нечего стыдиться. Он клиент Луция Корнелия Суллы. Это может быть только предметом гордости. Он богат. Хорошо. Он осуществляет проскрипции. И это не подлежит осуждению – тихо! Тихо, тихо! Умоляю вас простить меня, отцы, внесенные в списки! Вы видите, что получается, когда так долго двигаешься по риторической колее? Меня занесло! Я мог бы часами говорить о том, в чем нет позора! И какой риторический овраг я выкопал бы для себя!

Удачно начав, Цицерон сделал паузу, чтобы насладиться тем, что он делал.

– Позвольте мне повторить. Он – исполнитель проскрипций. И в этом скрывается монументальный, гигантский, олимпийский позор! Вы все видите этого превосходного человека в курульном кресле – этот образец римской нравственности, этого несравненного полководца. Этого законодателя, который раздвинул границы Рима, эту яркую драгоценность в короне блистательного рода Корнелиев. Вы все его видите? Он сидит спокойный, как Зевс в своей отрешенности! Все ли вы его видите? Тогда внимательно смотрите на него!

Теперь Цицерон отвернулся от Суллы и исподлобья глянул на жюри. Фигура его была похожа на палку – таким тонким он был даже в тоге. Но несмотря на это, казалось, он возвышался над всеми, кто обладал и мускулами Геркулеса, и величием Аполлона.

– Несколько лет назад сей блестящий человек купил себе раба, чтобы тот был его управляющим. И сей раб оказался отличным управляющим. Когда жена этого превосходного человека вынуждена была бежать из Рима в Грецию, его управляющий уже находился там, чтобы помогать и утешать. Он отвечал за людей, зависимых от этого великолепного человека: жену, детей, внуков, слуг, – пока наш великий Луций Корнелий Сулла, как титан, шагал по всему Италийскому полуострову. Управляющему он доверял, и управляющий оправдал его доверие. Поэтому он был отпущен на волю и взял себе две первые части могущественного имени – Луций Корнелий. По существующему обычаю иметь третье имя он сохранил свое прозвание – Хрисогон. «Золотой ребенок». На которого теперь посыпались почести, блага, но также легла и ответственность. Отныне он не просто управляющий-вольноотпущенник большой семьи, хозяйства, он еще ведет гигантский процесс, который был начат ради двух целей. Во-первых, чтобы все те предатели, кто следовал за Марием, Цинной и даже таким ничтожным насекомым, как Карбон, были справедливо и законно наказаны. И во-вторых, чтобы имущество и поместья предателей послужили бы процветанию обедневшего Рима.

Цицерон расхаживал взад-вперед по открытому пространству перед местом судьи Марка Фанния. Левой рукой он придерживал тогу на левом плече, правая была опущена вниз. Никто не шевелился. Взоры всех были устремлены на оратора. Слушатели, казалось, не дышали.

– И что же он делает, этот Хрисогон? Не переставая сладенько улыбаться своему нанимателю, своему патрону, он уже думает о том, как отомстит этому человеку за годы унижения, пока он был рабом. В самые темные ночные часы он усиленно работает пером фальсификатора, пользуясь доверием патрона, чтобы вписать то или иное имя в проскрипции. Задним числом он проскрибирует состоятельных людей, на чье имущество положил глаз. Он входит в сговор с червями и паразитами, чтобы обогатиться за счет своего патрона, за счет Рима. Члены жюри, он был хитер! Он интриговал, разрабатывал способ замести следы. Как он подлизывался к своему патрону, как манипулировал целой армией подлецов и пособников, как усиленно трудился, чтобы быть уверенным, что его знатный и блистательный патрон не догадывается о происходящем! Все именно так и получилось. Пользуясь доверием и властью, он злоупотреблял ими самым подлым, самым презренным образом.

Брызнули слезы, Цицерон громко зарыдал, ломая руки и сгибаясь в пароксизме боли.

– О, я не могу смотреть на тебя, Луций Корнелий Сулла! И это приходится делать мне, слабому, простому жителю латинского предместья – провинциалу, деревенщине, сельскому стряпчему! Это я – тот человек, который вынужден снять пелену с твоих глаз, который должен открыть их тебе на… Какое определение подобрать, чтобы достойно описать меру предательства твоего самого уважаемого клиента, Луция Корнелия Хрисогона? Подлое предательство! Омерзительное предательство! Презренное предательство! Но ни одно из этих определений не отражает глубины его падения!

Слезы высохли.

– Почему этим человеком должен стать я? Пусть бы это был кто-то другой! Пусть бы это был твой великий понтифик или начальник конницы – оба большие люди, удостоенные всяческих почестей! Но вместо этого жребий пал на меня. Я этого не хотел, однако я вынужден исполнить эту обязанность. Ибо что мне оставалось, уважаемые члены жюри? Избавить великого Луция Корнелия Суллу от этих мучительных минут, умолчав о предательстве Хрисогона, или бороться за жизнь человека, обвиненного в убийстве собственного отца, а в действительности не сделавшего ничего, что послужило бы поводом для обвинения? Да, вы правы! Я выбрал ужасное публичное унижение достойного и уважаемого человека, потому что нельзя допустить, чтобы был осужден невиновный. – Он выпрямился. – Члены жюри, теперь я закончил.

Конечно, приговор был неизбежен: ABSOLVO. Сулла поднялся с кресла и направился к Цицерону. Собравшаяся вокруг адвоката толпа быстро разошлась.

– Отличная работа, мой худенький молодой друг, – похвалил диктатор, протягивая руку. – Какой хороший актер получился бы из тебя!

Воодушевленный настолько, что ему казалось, будто он парит в воздухе, Цицерон засмеялся и горячо пожал протянутую руку.

– Ты хочешь сказать, какой из меня получился хороший актер. Ибо что такое превосходная защита, как не игра словами?

– Тогда ты в конце концов станешь Феспидом постоянных судов Суллы.

– Раз ты прощаешь меня за допущенные в этом деле вольности, Луций Корнелий, я буду всем, чем ты хочешь.

– О, я прощаю тебя! – весело сказал Сулла. – Думаю, я мог бы простить почти все, если при этом у меня появляется возможность посмотреть хорошее представление. И за одним-единственным исключением, я никогда не видел лучшего любительского спектакля мой дорогой Цицерон. Кроме того, последнее время я думал, как бы отделаться от Хрисогона. Я же не полный дурак, ты знаешь. Но это было трудно. – Диктатор огляделся. – Где Секст Росций?

К нему подвели Секста Росция.

– Секст Росций, получи обратно свои земли. Репутация, твоя и твоего покойного отца, восстановлена, – сказал Сулла. – Мне очень жаль, что коррупция и продажность человека, которому я доверял, причинили тебе столько боли. Но он ответит за это.

– Благодаря блестящей защите моего адвоката, Луций Корнелий, все кончилось хорошо, – с дрожью в голосе сказал Секст Росций.

– Предстоит еще сыграть эпилог, – сказал диктатор, кивком подозвал ликторов и направился к лестнице, ведущей на Палатин.

На следующий день Луций Корнелий Хрисогон, римский гражданин трибы Корнелиев, был сброшен с Тарпейской скалы.

– Считай, что тебе повезло, – сказал ему перед этим Сулла. – Я мог бы лишить тебя гражданства, выпороть и распять. А ты умрешь смертью римлянина, потому что хорошо заботился о моих женщинах в тяжелое время. Больше я ничего не могу для тебя сделать. Когда я нанимал тебя, я знал, что ты жаба. Однако я не предполагал, что буду настолько занят и не смогу присматривать за тобой. Но рано или поздно все открывается. Прощай, Хрисогон.

А два кузена Росция – Капитон и Магн – исчезли из Америи. Их так и не поймали и, следовательно, не судили. Больше их никто не видел. Что касается Цицерона, его имя вдруг сделалось знаменитым и он стал героем. Ведь еще ни один из тех, кто брался защищать проскрибированных, не выигрывал дела.

Освобожденный от фламината и получивший приказ служить под началом наместника провинции Азия Марка Минуция Терма, Гай Юлий Цезарь уехал на Восток за месяц до своего девятнадцатого дня рождения, в сопровождении двух новых слуг и германца-вольноотпущенника Гая Юлия Бургунда. Хотя большинство направлявшихся в Азию предпочитали плыть морем, Цезарь решил добираться по суше. Ему предстояло пройти восемьсот миль по Эгнациевой дороге из Аполлонии в Западной Македонии до Каллиполя на Геллеспонте. Так как стояло лето, путешествие было приятным, хотя таверны и постоялые дворы встречались редко, не в пример Италии. Поэтому те, кто путешествовал по суше, разбивали по дороге лагерь.

Поскольку фламину Юпитера путешествовать было запрещено, все предыдущие годы Цезарь был вынужден странствовать мысленно, по книгам, описывающим заморские земли, и воображать, каким может оказаться внешний мир. Вскоре он узнал, что мир вовсе не таков, каким он его себе представлял. Реальность была значительно лучше! Что касается самого путешествия, то даже Цезарь, такой красноречивый, не в силах был найти слова, чтобы описать его. Ибо в нем скрывался прирожденный путешественник, любознательный искатель приключений, обуреваемый желанием испробовать все. По пути Цезарь разговаривал с любыми встречными, от пастухов до матросов, от наемников, ищущих работу, до вождей местных племен. Его греческий был превосходным. Пригодились и другие языки, которые он впитывал с младенчества. Многоязыкая инсула его матери сейчас как бы предстала перед ним вживую. Не потому даже, что он так удачлив и всегда находил людей, которые говорили на знакомых ему языках. Его ум был настроен на звучание незнакомых слов, поэтому он умел расслышать греческий в некоторых странных местных говорах и различать иноземные слова в аттическом диалекте. Ему было легко странствовать по свету, потому что он не испытывал затруднений в общении.

Конечно, было бы замечательно ехать на Буцефале. Но молодой и надежный мул Вислоухий был таким же боевым товарищем, разве что выглядел по-другому. Бывали времена, когда Цезарю казалось, что у его мула мягкие лапы, а не копыта, так уверенно он шагал по неровной земле. Бургунд ехал на своем гиганте нисейской породы, а двое слуг – на очень хороших лошадях. Если Цезарь дал слово не ездить ни на ком, кроме Вислоухого, тогда пусть мир при виде слуг на столь превосходных скакунах принимает это за причуду. Пусть посторонние наблюдатели поймут, что Цезарь запросто мог бы позволить себе перемещаться на животном получше простого мула. Насколько проницателен Сулла! Он ударил по самому больному месту: Цезарь любил хорошо выглядеть и поражать этим всех, с кем приходилось встречаться. Трудновато это сделать, восседая на муле!

Первая часть Эгнациевой дороги оказалась самой дикой и негостеприимной, потому что тракт, немощеный, но содержавшийся в порядке, шел вверх по холмам Кандавии, высоким горам, которые, вероятно, не сильно изменились со времен Александра Великого. Попадались отары овец, а однажды вдалеке путники увидели воинов-всадников – наверное, скордисков. После македонской Эдессы, где плодородные долины рек и равнины радовали глаз, людей теперь встречалось больше, поселения стали обширнее и расположены ближе друг к другу. В Фессалониках Цезарю предложили остановиться во дворце наместника – удобный случай принять горячую ванну. С тех пор как он покинул Аполлонию, купаться приходилось только в водах рек и озер, холодных даже летом. Хотя ему предлагали погостить подольше, Цезарь задержался лишь на день, а потом продолжил свой путь.

Филиппы – сцена нескольких славных сражений, недавно занятая одним из сыновей царя Митридата, – были ему любопытны историей и стратегическим положением по сторонам горы Пангей. Еще более интересной представлялась дорога к востоку от нее. Глядя на эту дорогу с точки зрения солдата, Цезарь видел, какие возможности скрывают эти узкие проходы, после которых сельская местность становится ровнее, а земля – мягче. Потом перед ним открылся Меланский залив, окруженный плодородными холмами. За ним высился горный кряж – и вот показался Геллеспонт. Здесь Гелла упала со спины золотого овна, давая название водам. Это был район Сиплегад, блуждающих скал, которые чуть не потопили корабль «Арго». Это было место, где армии азиатских царей, от Ксеркса до Митридата, тысячами переправлялись из Азии во Фракию. Геллеспонт был настоящим перекрестком востока и запада.

В Каллиполе Цезарь наконец сел на корабль, чтобы оставшуюся часть пути проплыть на судне. Там нашлось место для лошадей, мула и вьючных животных. Корабль направлялся в Пергам. До Цезаря дошли слухи о восстании в Митилене и об осаде, но ему было приказано прибыть в Пергам, и он мог только надеяться, что его пошлют в зону военных действий.

Но у наместника Марка Минуция Терма нашлись другие задания для Цезаря.

– Необходимо подавить этот мятеж, – сказал Терм младшему военному трибуну, – потому что он вызван новой системой налогообложения, которую диктатор ввел в провинции Азия. Островным государствам, таким как Лесбос и Хиос, неплохо жилось при Митридате, и они мечтают узреть падение Рима. Некоторые города на материке настроены так же. Если Митилене удастся продержаться год, появятся и другие охотники поднять восстание. Одна из трудностей заключается в том, что у Митилены двойная гавань, а у нас нет подходящего флота. Поэтому ты, Гай Юлий, поедешь к царю Никомеду в Вифинию и наймешь флот у него. Когда ты соберешь корабли, я хочу, чтобы ты привел их к Лесбосу и отдал под начало моего легата Лукулла, который отвечает за финансы.

– Прошу простить мое невежество, Марк Минуций, – сказал Цезарь, – но сколько времени ты мне дашь на то, чтобы собрать флот, и сколько и каких кораблей ты хочешь?

– Не знаю, сколько времени уйдет на это. Знаю, что много, – устало ответил Терм. – Просто возьми то, что наскребет царь. Или, точнее, сколько тебе удастся у него урвать. Никомед ничем не отличается от других восточных монархов.

Девятнадцатилетний юноша нахмурился: ответ ему не понравился. И он продемонстрировал Терму, что обладает огромной природной – хотя и привлекательной – самонадеянностью.

– Этого недостаточно, – сказал он. – Рим должен иметь то, что необходимо Риму.

Терм не мог удержаться от смеха.

– О, тебе еще многому предстоит научиться, молодой Цезарь! – сказал он.

Не следовало так говорить. Цезарь сжал губы и стал очень похож на свою мать (которую Терм не знал, иначе он лучше понял бы Цезаря).

– Тогда, Марк Минуций, почему бы тебе просто не сказать, какого числа я должен прибыть с кораблями и каков идеальный состав флота? – спросил Цезарь высокомерно. – Тогда я возьму на себя обязанность привести корабли в нужном количестве в назначенный тобой день.

Терм разинул рот. Какое-то время он не знал, что и сказать. Эта великолепная самоуверенность не пробудила в нем гнева – вот что его удивляло. И на сей раз надменность молодого человека не вызвала у него смеха. Наместник провинции Азия, к своему удивлению, поверил Цезарю: тот и вправду думает, что сумеет выполнить обещание. Время и царь Никомед исправят ошибку. И все же Цезарь действительно любопытный субъект – учитывая письмо от Суллы, которое Цезарь вручил Терму.

Этот молодой человек имеет некоторое отношение ко мне через мой первый брак, в результате чего он оказался моим племянником. Но я хочу, чтобы ты уяснил себе: ни в коем случае не следует ставить его в привилегированное положение. Не надо покровительствовать ему! Я хочу, чтобы ты давал ему трудные задания и трудные должности. У него поразительный ум в соединении с большим мужеством, и вполне вероятно, что он сделает серьезные успехи.

За исключением двух бесед со мной, в его жизни было мало интересных событий, поскольку он служил фламином Юпитера. Теперь он законно освобожден от этого. Как следствие, он не проходил военную службу, поэтому его смелость может ограничиться речами.

Испытай его, Марк Минуций, и попроси моего дорогого Лукулла сделать то же самое. Если он сломается, разрешаю быть с ним беспощадным и наказать его так, как ты посчитаешь нужным. Если он выдержит, я надеюсь, что ты воздашь ему должное.

И последняя, может быть странная, просьба. Если когда-нибудь ты узнаешь, что Цезарь ездит верхом не на муле, немедленно отошли его с позором домой.

Вспомнив об этом письме, Терм пришел в себя и спокойно сказал:

– Хорошо, Гай Юлий, я назову тебе дату и состав флота. Доставь флот в лагерь Лукулла на Анатолийском берегу, к северу от города, к ноябрьским календам. У тебя нет шанса реквизировать у старика Никомеда ни одного корабля к этому сроку, но ты сам просил назначить день, а ноябрьские календы – идеальное время. Мы сможем блокировать обе гавани до зимы. Теперь о составе флота: сорок кораблей, по крайней мере половина из которых должны быть палубные триремы или крупнее. И все же тебе повезет, если удастся добыть тридцать кораблей, и из них хотя бы пять палубных трирем. – Терм посуровел. – Но, молодой Цезарь, поскольку уж ты открыл свой рот, считаю своим долгом предупредить: если ты опоздаешь или если кораблей будет меньше, я отправлю рапорт в Рим.

– Справедливо, – спокойно согласился Цезарь.

– Здесь, во дворце, можешь на некоторое время занять любые комнаты, – любезно предложил Терм.

Несмотря на предупреждение Суллы, в планы Терма не входило враждовать с родственником диктатора.

– Нет, я сегодня же отбываю в Вифинию, – ответил Цезарь, направляясь к двери.

– Нет необходимости так усердствовать, Гай Юлий.

– Может быть, и нет. Но есть необходимость немедленно отправиться в путь, – возразил Цезарь и уехал.

Прошло некоторое время, прежде чем Терм вернулся к бесконечной канцелярской работе. Какой необычный человек! Великолепные манеры и такой удивительный! Настоящий патриций из славного рода. Молодой человек не кичится своим превосходством, но определенно его сознает. Разве что Фабий Максим ему не уступил бы. Невозможно облечь это в слова, но таковы уж они были, патриции великих фамилий, особенно из рода Юлиев и Фабиев. И такой симпатичный! Не питая влечения к мужчинам, Терм все же оценил внешность Цезаря. Подобный тип часто вызывал сексуальное желание у мужчин. И все же, решил Терм, в поведении Цезаря не было и следа манерности.

Терм вернулся к своей бумажной работе. Через несколько мгновений он забыл и о Цезаре, и об этом флоте, который невозможно было собрать.

Цезарь выступил по суше из Пергама, не дав своим немногочисленным сопровождавшим даже ночь отдохнуть на постоялом дворе. Он шел вдоль реки Каик до ее истока, потом пересек высокий кряж и спустился в долину реки Макест, ближе к морю известной под названием Риндак. Судя по разговорам с местными, ему не нужно было идти к морю. Поэтому он повернул от Риндака и двинулся параллельно побережью Пропонтиды к городу Пруса. Как ему сказали, там, в своем втором по величине городе, мог находиться царь Никомед. Расположение Прусы по обеим сторонам величественного, покрытого снегом горного массива очень понравилось Цезарю, но царя там не оказалось. Цезарь продолжил путь к реке Сангарий и после короткого перехода на восток от нее подошел к главной царской резиденции – Никомедии, расположенной в узкой закрытой бухте.

Как здесь все отличалось от Италии! В Вифинии, обнаружил Цезарь, климат скорее мягкий, чем жаркий. Земля здесь поразительно плодородная благодаря нескольким рекам, которые в это время года текут значительно стремительнее, чем водные потоки Италии. Очевидно, что царь Никомед правил процветающей страной, и его народ больше ничего не интересовало. В Прусе не было бедных. Выяснилось, что и в Никомедии их тоже нет.

Дворец стоял на холме, над городом, окруженный грозными стенами. Первое впечатление Цезаря – греческая чистота линий, греческие цвета, греческая архитектура и богатство. Несмотря на то, что несколько лет, пока царь Вифинии скрывался в Риме, здесь правил Митридат. Цезарь не помнил, чтобы встречал Никомеда в Риме, но это было неудивительно. Ни одному правящему царю не дозволяется пересекать померий, поэтому Никомед арендовал исключительно дорогую виллу на холме Пинций и вел переговоры с сенатом оттуда.

У входа во дворец Цезаря встретил женоподобный мужчина неопределенного возраста, оглядевший его с головы до ног с почти рабским обожанием. Он послал другого женоподобного человека со слугами Цезаря, чтобы поставить в конюшню лошадей и мула, и провел Цезаря в зал, где тот должен был ждать, пока сообщат царю и примут решение, где разместить гостя. Получит ли Цезарь аудиенцию у царя немедленно, управляющий сказать не мог.

Небольшое помещение, где ждал Цезарь, было прохладным и очень красивым. Никаких фресок, стены были разделены на несколько оштукатуренных жемчужно-розовых панелей. Карнизы позолочены в тон бордюрам и пилястрам. Простенок между панелями – темный, пурпурно-красный. Пол выложен пурпурным и розовым мрамором. Окна, выходящие на царский сад, снаружи закрывались ставнями. Из них были видны изящные террасы, фонтаны, цветущие кусты. Таким буйным было их цветение, что аромат проникал внутрь. Цезарь стоял у окна и вдыхал приятный запах, закрыв глаза.

Вдруг из полуоткрытой двери до него донеслись громкие голоса: мужской, высокий и шепелявый, и женский – низкий и глубокий.

– Прыгай! – говорила женщина. – Оп!

– Не надо! – сказал мужчина. – Ты унижаешь его!

Женщина захохотала.

– Уходи! – голос мужчины.

– У-тю-тю-тю! – голос женщины, не перестававшей смеяться.

Конечно, подглядывать – нехорошо, но Цезарю было наплевать. Он подошел к двери, откуда мог видеть то, что уже слышали его уши. Сцена в соседней комнате, вероятно личной гостиной, открылась потрясающая. Он увидел глубокого старика, крупную женщину лет на десять моложе его и маленькую собачку неизвестной Цезарю породы. Собачка выполняла различные трюки: стояла на задних лапах, ложилась, переворачивалась, притворялась мертвой, лежа на спине и задрав все четыре лапы вверх. Выполняя весь этот репертуар, она не отрываясь смотрела на женщину, очевидно хозяйку.

Старик был в ярости.

– Уходи, уходи, уходи! – кричал он.

Поскольку он носил белую диадему, Цезарь решил, что это и есть царь Никомед.

Женщина (царица, так как на ней тоже была диадема) наклонилась, чтобы взять собачку, но та быстро вскочила, забежала за спину царицы и укусила ее за широкий, пышный зад. Царь засмеялся, собачка вновь притворилась мертвой, а женщина начала поглаживать ягодицу, не зная, сердиться ей или смеяться. Затем собачка получила удар ногой под зад, взвизгнула и убежала, а царица, смеясь, бросилась ее догонять.

Оставшись один (очевидно, он не подозревал о том, что в соседней комнате кто-то есть, следовательно, никто еще не сообщил ему о прибытии Цезаря), царь постепенно перестал смеяться. Он сел в кресло и вздохнул, удовлетворенный.

Некогда Марий и Юлия испытали шок при виде отца этого царя. А теперь Цезарь, в свою очередь, смотрел на царя Никомеда III с изумлением. Высокий, худой и гибкий, он был одет в длинное, до пола, платье из тирского пурпура, отделанное золотом и жемчугом; на ногах – тонкие золотые сандалии, инкрустированные жемчугом, из которых выглядывали позолоченные ногти. У царя остались свои волосы, очень коротко остриженные и седые, но лицо его было покрыто белоснежным кремом и пудрой. Черные как сажа брови были тщательно подведены. Ресницы тоже были накрашены черным. На щеки наведен румянец, сморщенный старческий рот алел.

– Думаю, что ее величество получила по заслугам, – заметил Цезарь, входя в комнату.

Царь Вифинии вытаращил глаза. Перед ним стоял молодой римлянин, одетый, как путник, в простую кожаную кирасу, очень высокий, широкоплечий и стройный. Икры его ног были хорошо развиты, лодыжки, очерченные солдатскими сапогами, – красивой формы. Волосы цвета бледного золота на крупной круглой голове; лицо – удлиненное и заостренное. И какое лицо! Худое – видна каждая кость, – но какие великолепные черты! Гладкая бледная кожа, большие, широко расставленные глаза, глубоко сидящие в глазницах. Изящные тонкие брови, густые и длинные ресницы. Но прежде всего обращали на себя внимание глаза римлянина. Как подозревал царь, эти глаза могли сильно волновать человеческое сердце. Их голубая радужка была по краям такой густо-синей, что казалась черной. Зрачки придавали взгляду пронзительность. Впрочем, сейчас римлянин глядел весело.

На вкус царя, лучше всего были все-таки полные губы молодого человека с углубленными уголками, которые хотелось поцеловать.

– Ну, привет! – сказал царь, быстро выпрямив спину и приняв сдержанно-обольстительную позу.

– О, перестань! – молвил Цезарь, садясь в кресло напротив царя.

– Ты слишком красив, чтобы не любить мужчин, – проговорил царь и с тоской добавил: – Будь я хоть на десять лет моложе!

– А сколько тебе лет? – поинтересовался Цезарь, показывая в улыбке белые ровные зубы.

– Слишком стар, чтобы дать тебе то, что хотел бы!

– Будь точнее.

– Мне восемьдесят лет.

– Говорят, что мужчина никогда не бывает слишком старым.

– На вид – да. На деле – нет.

– Считай, тебе повезло, что ты уже не годишься, – сказал Цезарь, все еще улыбаясь. – Если бы ты хоть что-то мог, мне пришлось бы тебя поколотить, а это вызвало бы дипломатический скандал.

– Ерунда! – усмехнулся царь. – Ты слишком красив, чтобы быть мужчиной для женщин.

– В Вифинии – вероятно. В Риме – определенно нет.

– И у тебя даже искушения не было попробовать?

– Не было.

– Ты же впустую тратил время!

– Я знаю много женщин, которые так не считают.

– Готов поспорить, ты не любил ни одну из них.

– Я люблю свою жену, – объявил Цезарь.

Царь совсем сник.

– Никогда я не пойму римлян! – воскликнул он. – Вы называете всех остальных варварами, а на самом деле это вы – нецивилизованный народ.

Перекинув ногу через ручку кресла, Цезарь принялся покачивать ею.

– Я знаю Гомера и Гесиода, – молвил он.

– Стихи и птица может декламировать, если ее научить.

– Я не птица, царь Никомед.

– Лучше бы ты ею был! Тогда я держал бы тебя в золотой клетке – просто чтобы любоваться тобой.

– Еще один домашний любимец? А я бы мог тебя укусить.

– Давай! – сказал царь, оголив свою тощую шею.

– Нет, благодарю.

– Это никуда нас не приведет, – раздраженно сказал царь.

– Значит, ты усвоил урок.

– Кто ты на самом деле?

– Меня зовут Гай Юлий Цезарь. Я младший военный трибун в штате Марка Минуция Терма, наместника провинции Азия.

– Ты здесь как официальное лицо?

– Конечно.

– Почему Терм меня не уведомил?

– Потому что я путешествую быстрее курьеров. А вот почему твой управляющий не доложил обо мне, я не знаю, – сказал Цезарь, продолжая покачивать ногой.

В этот момент в комнату вошел управляющий и в изумлении остановился, увидев посетителя, сидящего напротив царя.

– Думал, что ты войдешь первым, да? – спросил царь. – Ну, Сарпедон, оставь все надежды! Мужчины ему не нравятся. – Он повернул голову к Цезарю, в глазах его мелькнуло любопытство. – Юлий. Патриций?

– Да.

– Ты родственник консула, которого убил Гай Марий? Луция Юлия Цезаря?

– Он и мой отец были двоюродными братьями.

– Тогда ты – flamen Dialis!

– Был им. А ты некоторое время провел в Риме.

– Слишком долго.

Внезапно вспомнив о том, что управляющий все еще находится в комнате, царь нахмурился:

– Ты разместил нашего уважаемого гостя, Сарпедон?

– Да, государь.

– Тогда подожди за дверью.

Поклонившись несколько раз, управляющий задом вышел из комнаты.

– Для чего ты здесь? – спросил царь Цезаря.

Нога коснулась пола. Цезарь выпрямился в кресле:

– Я здесь, чтобы получить флот.

Царь ничем не выдал своих мыслей.

– Хм! Флот, да? И сколько же кораблей тебе надо? И каких?

– Ты забыл спросить, к какому сроку! – сказал этот трудный посетитель.

– Добавляю: к какому сроку?

– Я хочу сорок кораблей, половина из них – палубные триремы или крупнее. Все они должны быть собраны в порту по твоему выбору к середине октября, – сказал Цезарь.

– Через два с половиной месяца? Почему бы сразу не отрезать мне обе ноги? – пронзительно выкрикнул Никомед, вскочив с кресла.

– Если я не получу то, что хочу, я это сделаю.

Царь снова сел, растерянно озираясь по сторонам.

– Я только напоминаю тебе, Гай Юлий, что это мое государство, а не провинция Рима, – сказал он. Его смешно накрашенный рот был не способен выразить душивший его гнев. – Я дам тебе все, что смогу и когда смогу! Но проси! Не требуй!

– Мой дорогой царь Никомед, – дружески произнес Цезарь, – ты – мышь, оказавшаяся на середине дороги, по которой идут навстречу друг другу два слона – Рим и Понт.

Его глаза перестали улыбаться, и Никомед вдруг вспомнил о Сулле.

– Твой отец умер в возрасте слишком преклонном, чтобы позволить тебе занять этот трон прежде, чем ты сам состаришься. Годы, проведенные на престоле, показали тебе, насколько шатко твое положение. Много лет ты провел в изгнании – столько же, сколько в этом дворце. И ты сейчас здесь, потому что Рим в лице Гая Скрибония Куриона вернул тебя сюда. Если Рим, который намного дальше от Понта, хорошо знает, что с царем Митридатом еще далеко не покончено и он вовсе не стар, тогда и ты должен знать это. Вифиния носит звание «друг и союзник римского народа» с дней Прусия Второго, и ты сам неразрывно связал себя с Римом. Очевидно, ты лучше чувствуешь себя в роли царя, нежели в ссылке. Это означает, что ты должен сотрудничать с Римом и выполнять просьбы Рима. Иначе Митридат Понтийский притопает к Риму, а Рим выйдет ему навстречу – и ты, бедная мышка, неизбежно будешь раздавлен ногой одного из слонов.

Царь сидел, не находя слов: накрашенный рот раззявлен, глаза навыкате. После долгой паузы, во время которой он, казалось, не дышал, царь рывком набрал воздуха в грудь, в глазах его появились слезы.

– Это несправедливо! – воскликнул он и совсем скис.

Выведенный из себя, Цезарь встал, рукой пошарил в пройме кирасы в поисках платка, подошел к царю и бросил платок ему.

– Ради положения, которое ты занимаешь, соберись! Хотя наша встреча и началась неофициально, все же это аудиенция царя Вифинии официальному представителю Рима. А ты сидишь здесь, размалеванный, как saltatrix tonsa, и распускаешь сопли, едва заслышав неприкрытую правду! Мое воспитание не позволяет грубить почтенным старцам, которые к тому же являются царями – клиентами Рима, но ты меня к этому принуждаешь! Ступай и умой лицо, царь Никомед, а потом мы начнем разговор сначала.

Покорный, как ребенок, царь Вифинии поднялся с кресла и вышел из комнаты.

Очень быстро он вернулся, освеженный. Его сопровождали несколько слуг, которые несли подносы с легкими закусками.

– Хиосское вино, – объявил царь, садясь и приветливо улыбаясь Цезарю без всякой обиды. – Двадцатилетней выдержки!

– Благодарю тебя, но я предпочел бы воды.

– Воды?

Глаза Цезаря снова заулыбались.

– Боюсь, что так. Я не люблю вина.

– Тогда получается, что вода Вифинии знаменита, – сказал царь. – Что ты будешь есть?

Цезарь равнодушно пожал плечами:

– Мне все равно.

Царь Никомед теперь смотрел на своего гостя по-другому, пытливо, без примеси удовольствия при виде мужской красоты. Он заглядывал гораздо дальше того, что сперва восхитило его в Цезаре. Значительно глубже.

– Сколько тебе лет, Гай Юлий?

– Я предпочел бы, чтобы ты называл меня Цезарем.

– Пока ты не начал терять свои чудесные волосы, – сказал царь, выдавая то обстоятельство, что пробыл в Риме достаточно долго, чтобы освоить азы латыни.

Цезарь засмеялся:

– Согласен, имя, означающее «кудрявый, длинноволосый», обязывает. Остается надеяться, что я, как все Цезари, сохраню их до старости, не в пример лысеющим Аврелиям. – Он немного помолчал и добавил: – Мне только что исполнилось девятнадцать.

– Моложе моего вина! – воскликнул царь удивленно. – Так в тебе течет кровь Аврелиев? Орестов или Котт?

– Моя мать – Аврелия Котта.

– И ты похож на нее? Я не вижу большого сходства между тобой и Луцием Цезарем или Цезарем Страбоном.

– Некоторые черты характера у меня от нее, а некоторые – от отца. Если ты хочешь найти во мне Цезаря, думай не о младшем брате Луция Цезаря, а о его старшем брате Катуле Цезаре. Все трое погибли, когда Гай Марий вернулся, если ты помнишь.

– Да. – Никомед задумчиво отпил хиосского вина, потом сказал: – Обычно самодержавие производит сильное впечатление на римлян. Они все делают вид, что придерживаются республиканских принципов, но на самом деле крайне чувствительны к реалиям царской власти. А ты абсолютно к ним равнодушен.

– Если бы у Рима был царь, им был бы я, – просто отозвался Цезарь.

– Потому что ты патриций?

– Патриций? – скептически переспросил Цезарь. – О боги, нет! Я из Юлиев! Это значит, я веду происхождение от Энея, чьим отцом был смертный человек, а матерью – Венера-Афродита.

– Ты – потомок сына Энея, Аскания?

– Мы называем Аскания именем Юл, – сказал Цезарь.

– Сын Энея и Креусы?

– Некоторые говорят так. Креуса погибла в пламени Трои, но ее сын спасся вместе с Энеем и Анхизом, отцом Энея. Они пришли в Лаций. Но у Энея был еще сын от Лавинии, дочери царя Латина. Его тоже звали Асканий, или Юл.

– Так который же сын Энея твой предок?

– Оба, – серьезно ответил Цезарь. – Видишь ли, я считаю, что имелся только один сын. Загадка в том, кем была его мать, поскольку все знают, что отцом его был Эней. Романтичнее считать, что Юл являлся сыном Креусы, но вероятнее всего, как я думаю, он был сыном Лавинии. После смерти Энея Юл, став взрослым, основал город Альба-Лонга у подножия горы Альбан. Там он и скончался, оставив семью Юлов – Юлиев – править. Мы были царями Альбы-Лонги. Но после того как город захватил римский царь Сервий Туллий, нас перевезли в Рим как его самых главных граждан, превосходящих других знатностью. И мы так и считаемся первыми гражданами Рима, о чем говорит хотя бы тот факт, что мы являемся потомственными жрецами Юпитера Латиария, который намного старше Юпитера Всесильного.

– Я думал, что те древние обряды отправляли консулы, – сказал царь Никомед, демонстрируя свое знание римских обычаев.

– Это делается только раз в году, в день его праздника, как уступка Риму.

– В таком случае, если Юлии такие знатные, почему за несколько столетий существования Республики они не стали более могущественными?

– Деньги, – кратко ответил Цезарь.

– О, деньги! – воскликнул царь, хорошо осведомленный в данном вопросе. – Ужасная проблема, Цезарь! Для меня тоже. У меня как раз нет денег, чтобы снарядить флот. Вифиния разорена.

– Вифиния не разорена, и ты снарядишь флот, мышиный царь! Иначе – хлоп! – ты хрустнешь, как вафля.

– У меня нет кораблей!

– Тогда зачем мы сидим здесь, напрасно теряя время? – Цезарь вскочил. – Поставь свою чашу, царь Никомед, и – за дело! – Он взял царя под руку. – Давай! Мы сейчас же отправимся в гавань и посмотрим, что у нас есть.

Вне себя от гнева, Никомед вырвал руку:

– Перестань говорить мне, что я должен делать!

– Перестану, когда ты сделаешь это.

– Я сделаю, сделаю!

– Сейчас же. Времени нет.

– Завтра.

– Завтра из-за горы может появиться Митридат.

– Завтра Митридат не появится! Он в Колхиде, а две трети его солдат мертвы.

Цезарь сел, заинтересованный услышанным.

– Расскажи-ка мне подробнее.

– Он взял четверть миллиона солдат, чтобы наказать кавказских дикарей за разбой в Колхиде. Типично для Митридата! Трудно понять, как он умудрился потерять в бою столько людей. Но оказывается, дикарям даже не потребовалось для этого драться. Холод в высоких горах сделал дело за них. Две трети понтийских солдат погибли от холода, – объяснил Никомед.

– Рим об этом не знает, – нахмурился Цезарь. – Почему ты не сообщил консулам?

– Это случилось только что. И во всяком случае я не обязан сообщать обо всем Риму!

– Пока ты – друг и союзник, ты обязан это делать. Последнее, что мы слышали о Митридате, – что он в Киммерии, восстанавливает свои владения на севере Эвксинского моря.

– Он сделал это, едва Сулла приказал Мурене уйти из Понта, – кивнул Никомед. – Но Колхида оставалась непокорной и не хотела платить дань, поэтому Митридат решил сделать в пути остановку и разобраться с Колхидой, но тут узнал о набегах дикарей.

– Очень интересно.

– Так что, как ты сам видишь, слона нет.

Глаза Цезаря блеснули.

– И все-таки слон есть! И даже еще больших размеров. Его зовут Рим.

Царь Вифинии не мог сдержаться. Он согнулся пополам от смеха:

– Сдаюсь, сдаюсь! Ты получишь свой флот!

Вошла царица Орадалтис, следом за ней бежала собачка. Царица с удивлением увидела, что ее древний супруг смыл с лица косметику и смеется до слез. К тому же скромно, на расстоянии нескольких футов от молодого римлянина, похожего на тех парней, которые были не прочь сесть к царю Никомеду поближе.

– Дорогая моя, это Гай Юлий Цезарь, – представил царь, отдышавшись. – Потомок богини Афродиты, гораздо знатнее нас. Он только что вынудил меня дать ему огромный флот.

Царица (у которой не было иллюзий относительно Никомеда) царственным кивком приветствовала Цезаря.

– Удивляюсь, что ты не отдал ему все царство, – проговорила она и, прежде чем сесть, налила себе вина и взяла пирожное.

Собачка медленно приблизилась к Цезарю и легла у его ног, глядя на него с восхищением. Когда Цезарь наклонился, чтобы погладить ее, она перевернулась на спину, предлагая почесать ее упитанный животик.

– Как его зовут? – спросил Цезарь, любивший собак.

– Сулла, – ответила царица.

Цезарь вспомнил, как она недавно пнула ногой по яйцам Суллы. Теперь настала его очередь хохотать.

За обедом он узнал о судьбе Низы, их единственного ребенка и наследницы трона Вифинии.

– Ей пятьдесят лет, и у нее нет детей, – печально сказала Орадалтис. – Конечно, мы не позволили Митридату жениться на ней, и он сделал так, что мы не можем подыскать ей мужа. Это трагедия.

– Я могу надеяться, что увижу ее перед отъездом? – спросил Цезарь.

– Это не в наших силах, – вздохнул Никомед. – Когда Митридат вторгся в Вифинию и я убегал в Рим в последний раз, я оставил Низу и Орадалтис в Никомедии. И Митридат взял нашу девочку заложницей. Она все еще у него.

– И он женился на ней?

– Думаем, нет. Она никогда не блистала красотой и даже в то время была уже слишком стара, чтобы иметь детей. Если она открыто отказала ему, он мог ее убить. Впрочем, последнее, что мы слышали, – она жива и находится в Кабейре, где он содержит женщин, например дочерей и сестер, которым не разрешает выходить замуж, – сказала царица.

– Тогда будем надеяться, царь Никомед, что, когда следующий раз два слона столкнутся на дороге, римский слон победит. Если я не буду участвовать в войне лично, то позабочусь о том, чтобы командующий узнал, где находится царевна Низа.

– К тому времени я, наверное, уже умру, – серьезно сказал царь.

– Ты не можешь умереть, до того как вернется твоя дочь!

– Если ей суждено когда-нибудь вернуться, это уже будет понтийская марионетка. В этом все дело, – с горечью отозвался Никомед.

– Тогда тебе лучше завещать Вифинию Риму.

– Как Аттал Третий поступил с Азией, а Птолемей Апион – с Киренаикой? Никогда! – решительно возразил царь Вифинии.

– Тогда она достанется Понту. А Понт – Риму, и это означает, что в конце концов Вифиния все равно будет римской.

– Не будет, если я смогу помешать этому.

– Ты не сможешь этому помешать, – серьезно сказал Цезарь.

На следующий день царь сопроводил Цезаря в гавань, где усердно пытался доказать, что стоящие там корабли не годятся для военных действий.

– Ты же не стал бы держать здесь военный флот, – сказал Цезарь, не поддаваясь на хитрость царя. – Давай проедем в Халкедон.

– Завтра, – молвил царь, все более подпадая под обаяние своего трудного гостя.

– Мы выступим сегодня, – твердо возразил Цезарь. – Как далеко отсюда до Халкедона? Сорок миль? В один день мы не одолеем такое расстояние.

– Мы поплывем на корабле, – сказал царь, ненавидевший путешествовать по суше.

– Нет, мы поедем по суше. Мне нравится чувствовать под ногами землю. Гай Марий, который по браку был моим дядей, говорил мне, что я всегда должен путешествовать по суше. Тогда, если в будущем мне придется участвовать в кампании на этой земле, я буду знать характер местности. Очень полезно.

– Значит, и Марий, и Сулла – оба твои дядья?

– У меня исключительные родственные связи, – торжественно произнес Цезарь.

– Думаю, у тебя есть все, Цезарь! Влиятельные родственники, высокое рождение, тонкий ум, изящное тело и красота. Я очень рад тому, что я – не ты.

– Почему?

– У тебя всегда будут враги. Ревность. Или зависть, если ты предпочитаешь это слово, чтобы описать страстное желание достигнуть чего-то, помимо любви. Они будут идти за тобой по пятам подобно тому, как фурии преследовали бедного Ореста. Кто-то будет завидовать твоей красоте, кто-то – твоему телу, кто-то – твоему происхождению, а найдутся и такие, кто вздумает завидовать твоему уму. Но большинство будет завидовать всему вместе. И чем выше ты поднимешься, тем больше будет зависти. У тебя везде найдутся враги, а друзей у тебя не появится. Ты не сможешь доверять ни мужчине, ни женщине.

Цезарь выслушал это спокойно.

– Да, полагаю, это справедливое замечание, – сказал он неторопливо. – И что же ты посоветуешь?

– Однажды, во времена царей, жил один римлянин. Звали его Брут, – начал царь, снова обнаруживая знание римской истории. – Брут был очень умен. Но он скрывал это под маской тупоумия, отсюда и его прозвище. И когда царь Тарквиний Гордый убивал людей направо и налево, ему и в голову не пришло уничтожить Брута, который и сверг его, став первым консулом новой Республики.

– И казнил собственных сыновей, когда те попытались вернуть из ссылки царя Тарквиния Гордого и восстановить монархию в Риме, – сказал Цезарь. – Брр! Я никогда не восхищался Брутом. И никогда не стану подражать ему, прикидываясь дурачком.

– Тогда придется принимать все, что тебе выпадет.

– Поверь мне, я готов к этому!

– Уже слишком поздно, чтобы выезжать в Халкедон сегодня, – хитро проговорил царь. – Я бы предпочел ранний ужин, а потом мы еще раз насладимся столь замечательной беседой. На рассвете выедем.

– Хорошо, на рассвете, – бодро согласился Цезарь, – но не отсюда. Я через час отправляюсь в Халкедон. Если ты хочешь ехать со мной, поторопись.

И Никомед поторопился – по двум причинам. Во-первых, он отлично знал, что должен внимательно следить за своевольным Цезарем. И во-вторых, он был по уши влюблен в молодого человека, который продолжал заявлять, будто не испытывает слабости к мужчинам.

Царь увидел, как Цезарь седлает мула.

– Мул?

– Мул, – высокомерно ответил Цезарь.

– Почему?

– Это моя причуда.

– Ты – на муле, а твой вольноотпущенник на нисейском коне?

– Ты же сам видишь.

Вздохнув, царь с помощью слуг уселся в двухколесную повозку и последовал за Цезарем и Бургундом. Но когда они остановились на ночь под крышей одного землевладельца, такого старого, что он уже и не ожидал снова увидеть своего господина, Цезарь извинился перед Никомедом:

– Прости меня. Моя мать сказала бы, что я не дал себе труда немного подумать. Ты очень устал. Тебе нужно было плыть на корабле.

– Мое тело изнемогло, это правда, – с улыбкой отозвался Никомед. – Но твое присутствие делает меня снова молодым.

И действительно, когда он присоединился к Цезарю за завтраком в Халкедоне, где располагалась царская резиденция, он был бодр, говорлив и казался хорошо отдохнувшим.

– Как ты понимаешь, – сказал он, стоя на широком молу, опоясывавшем гавань в Халкедоне, – у меня имеется небольшой военный флот. Двенадцать трирем, семь галер с пятью рядами гребцов каждая и четырнадцать беспалубных кораблей. Это здесь. И еще есть в Хрисополе и в Даскилии.

– Разве Византий не имеет своей доли в пошлине с Боспора?

– Теперь нет. Раньше византийцы действительно брали пошлину. Они были очень сильны, у них был флот, почти равный родосскому. Но после падения Греции, а потом и Македонии им пришлось снарядить большую сухопутную армию, чтобы сдерживать фракийских варваров, которые все еще нападают на них. Византий просто не мог себе позволить содержать и флот, и армию одновременно. Поэтому теперь пошлину взимает Вифиния.

– Вот почему у тебя несколько скромных маленьких флотов.

– И вот почему я должен сохранить мои скромные маленькие флоты! Я могу отдать Риму десять трирем и пять галер. И еще десять беспалубных кораблей. Остальные предстоит нанять.

– Нанять? – рассеянно переспросил Цезарь.

– Конечно. Как же, ты думаешь, мы набираем флоты?

– Как и мы! Строите корабли.

– Расточительно. Но ведь это вы, римляне! – сказал царь. – Поддерживать на плаву собственные корабли, когда они не нужны, стоит больших денег. Поэтому у нас, эллинов Азии и Эгейского моря, флоты минимальные. Если вдруг нам нужны дополнительные корабли, мы нанимаем их.

– Нанимать корабли? Но где? – с изумлением спросил Цезарь. – Если бы корабли можно было раздобыть в Эгейском море, Терм уже давно командовал бы ими.

– Конечно, не в Эгейском море! – с презрением фыркнул Никомед, радуясь тому, что может что-то преподать этому страшно умному юноше. – Я найму их в Пафлагонии и Понте.

– Ты хочешь сказать, что Митридат одолжит корабли своему врагу?

– А почему бы нет? Сейчас они болтаются без дела, и это стоит ему денег. У него не хватает моряков, чтобы укомплектовать команды. Не думаю, что он планирует вторжение в Вифинию и в римскую провинцию Азия в нынешнем или будущем году.

– Значит, мы заблокируем Митилену кораблями, принадлежащими царству, с которым Митилена так хочет вступить в союз! – сказал Цезарь, качая головой. – Удивительно.

– Нормально, – быстро возразил Никомед.

– И как же ты собираешься нанимать?

– Через агента. Самый надежный человек сейчас здесь, в Халкедоне.

Цезарь подумал о том, что, вероятно, если корабли будут наняты царем Вифинии для Рима, то Рим должен будет за них заплатить. Но поскольку Никомед, казалось, считал данную ситуацию обычной, Цезарь умно попридержал язык. Во-первых, у него не было денег, а во-вторых, у него не было полномочий добывать деньги. Следовательно, лучше пустить все на самотек. Но он начал понимать, почему у Рима возникали проблемы в его провинциях и с клиентами-царями. Из разговора с Термом он заключил, что Вифинии заплатят за этот флот – когда-нибудь в будущем. Теперь же он понял, сколько лет Вифинии придется этого дожидаться.

– Ну вот, обо всем договорились, – сказал царь шесть дней спустя. – Твой флот будет ждать тебя в гавани Абидоса. Можешь забрать его в пятнадцатый день вашего октября. Это почти через два месяца. И конечно, ты проведешь это время со мной.

– Я должен сам следить за наймом кораблей, – возразил Цезарь, не потому, что компания царя была так уж ему неприятна, а потому, что считал контроль необходимым.

– Ты не можешь следить за этим, – сказал Никомед.

– Почему?

– Так не делается.

Они вернулись к Никомеду. Цезарь теперь не чувствовал неприязни к нему. Чем дольше он общался со стариком, тем больше тот ему нравился. И его жена. И ее собачка.

Поскольку требовалось чем-то занять предстоявшие два месяца, Цезарь наметил путешествия в Пессинунт, Византий и Трою. К сожалению, царь настоял на том, чтобы сопровождать его в Византий, к тому же морем, поэтому Цезарь так и не попал ни в Пессинунт, ни в Трою. Дорога, которая заняла бы два-три дня по суше, растянулась почти на месяц при плавании на корабле. Путешествие с царем оказалось утомительно медленным, поскольку царь останавливался в каждой рыбачьей деревушке и позволял ее обитателям лицезреть свое величество в полном блеске – хотя, из уважения к Цезарю, без толстого слоя косметики.

Греческий город Византий существовал шестьсот лет на мысу гористого полуострова на Боспоре, со стороны Фракии, и имел одну гавань, в форме рога, с северной стороны и другую, более открытую, с южной. Высокие стены города были мощно укреплены, а о его богатстве свидетельствовали размеры и красота зданий, как частных, так и общественных.

«Фракийский Боспор красивее Геллеспонта и более величествен», – подумал Цезарь, уже плававший по Геллеспонту. Царь Никомед был властителем города – это стало ясно с того момента, как царская баржа вошла в гавань. Все важные лица города появились там, чтобы приветствовать его. Однако от Цезаря не ускользнуло, что некоторые смотрят на него не слишком дружелюбно. Возможно, не всем понравилось, что царь Вифинии в таких добрых отношениях с римлянином. А это вело к другой дилемме. До сих пор общение Цезаря с царем Никомедом имело место в пределах Вифинии, где жители хорошо знали своего правителя, любили и понимали его. В Византии все обстояло не так. Вскоре стало очевидно, что здесь Цезаря принимают за любовника царя Вифинии.

Было бы очень легко опровергнуть это предположение: несколько слов здесь, несколько слов там о старых дураках, которые выставляют себя старыми дураками, и какая досада ради флота возиться со старым дураком. Но Цезарь не мог так поступить. Он полюбил Никомеда – во всех отношениях, кроме того, в котором его подозревали. И он не мог обидеть старика, нанося ему удар в то самое место, которое и для него самого было наиболее чувствительным. Цезарь не смел задеть его гордость. Однако имелись убедительные причины прояснить ситуацию, главным образом потому, что было затронуто будущее самого Цезаря.

Он всегда знал, куда он шел, – все время вверх, только к вершине. Трудно осуществлять такое восхождение, скрывая от всех истинную свою натуру. Но еще хуже пытаться это делать, зная, что выводы о тебе делаются неправильные. Будь царь моложе, Цезарь мог бы решиться на откровенное объяснение, ибо, хотя Никомед и осуждал нетерпимое отношение римлян к гомосексуализму как неэллинское и даже варварское, он постарался бы сам рассеять неблагоприятную для Цезаря иллюзию – в силу своей природной теплоты и благодушия. Но преклонный возраст царя останавливал Цезаря. Он не мог быть уверен в том, что рана, которую он нанесет при таком объяснении, не окажется слишком тяжелой. После юности, проведенной в жестких рамках самоограничения, Цезарь открыл для себя одну истину. Жизнь постоянно преподносит головоломки, которые очень трудно решить.

Возмущение Византия римлянами было вызвано, конечно, захватом города Фимбрией и Флакком четыре года назад, когда они – назначенные правительством Цинны – решили, что лучше идти в Азию и воевать с Митридатом, нежели отправляться в Грецию и воевать с Суллой. Для Византия не имел значения тот факт, что Фимбрия убил Флакка, а Сулла уничтожил Фимбрию. Важно было лишь то, что город страдал. А здесь их властитель ласкается к римлянину.

Итак, приняв решение, Цезарь поставил перед собой цель произвести на византийцев хорошее впечатление и по возможности спасти свое достоинство. В этом ему должны помочь ум и образованность. Кроме того, он пустил в ход еще одно свое качество, которого так опасалась его мать, – обаяние. Благодаря этому знатнейшие горожане несколько смягчились, видя, как сильно этот римлянин отличается от исключительно невоспитанных и тупых Флакка и Фимбрии. Но в конце концов Цезарь вынужден был признать: все это вкупе с внешностью укрепило их убеждение относительно его сексуальных наклонностей. Понятие «мужчина-самец» не предполагает наличия обаяния.

Тогда Цезарь пошел в лобовую атаку. Первая фаза этой атаки состояла в том, что он стал грубо пресекать все попытки сближения со стороны мужчин. Вторая – в том, чтобы выяснить имя самой знаменитой куртизанки Византия и заняться с ней любовью. Ублажать ее до тех пор, пока она не запросит пощады.

– У него пенис как у осла, и он настоящий развратник, – с утомленным видом сообщила она всем своим друзьям и любовникам, потом улыбнулась, вздохнула и чувственно раскинула руки. – О, как он великолепен! У меня уже столько лет не было такого мальчика!

И это сработало, не обидев царя Никомеда. Отныне его преданность римскому юноше виделась в истинном свете – как безнадежная страсть.

А теперь – обратно в Никомедию, к царице Орадалтис, к собачке Сулле, в этот сумасшедший дворец со множеством мальчиков и пререкающимися и интригующими слугами.

– Мне жаль, но я вынужден ехать, – объявил Цезарь царю и царице за их последним совместным ужином.

– Нам не менее жаль отпускать тебя, – хмуро отозвалась царица Орадалтис, подталкивая ногой собачку.

– Ты вернешься, после того как вы усмирите Митилену? – спросил царь. – Нам бы очень этого хотелось.

– Вернусь. Даю вам слово, – ответил Цезарь.

– Хорошо! – Никомед был доволен. – А теперь, пожалуйста, объясни мне одну латинскую загадку, которую я никак не могу разгадать. Почему cunnus – мужского рода, а mentula – женского?

Цезарь растерялся:

– Не знаю.

– Ведь должна же быть причина.

– Честное слово, я никогда не думал об этом. Но теперь, когда ты обратил мое внимание на эту несообразность, я тоже заинтересовался.

– Сunnus должна быть cunna. Это ведь женские гениталии, в конце концов! А mentula должен быть mentulus, коль скоро это пенис. Вы, римляне, так гордитесь своим мужским достоинством, а на самом деле ваши женщины – мужчины, а мужчины – женщины!

И царь откинулся на спинку кресла, весь сияя.

– Ты выбрал не слишком вежливые слова для обозначения наших половых органов, – серьезно отозвался Цезарь. – Сunnus и mentula – ругательства. Ответ очевиден, я думаю. Род слова обозначает пол, который должен найти себе пару. Пенис предназначен для женского органа, а судьба вагины – приветствовать приход пениса.

– Ерунда! – воскликнул царь.

– Софистика! – молвила царица, пожав плечами.

– А ты что скажешь об этом, Сулла? – спросил Никомед у собаки, к которой он стал относиться намного лучше после приезда Цезаря, может быть, потому, что Орадалтис больше не использовала пса, чтобы так безжалостно дразнить старика.

Цезарь расхохотался:

– Когда я вернусь домой, я обязательно спрошу его об этом!

После отъезда Цезаря дворец опустел. Два престарелых обитателя бродили по дворцу, сбитые с толку, и даже собака была печальна.

– Он стал нам сыном, которого у нас никогда не было, – сказал Никомед.

– Нет! – решительно возразила Орадалтис. – Он – сын, которого у нас никогда не могло быть. Никогда.

– Из-за моей наследственной предрасположенности?

– Конечно нет! Потому что мы не римляне. А он – римлянин.

– Может быть, вернее сказать: он – это он.

– Никомед, как ты думаешь, он вернется?

Этот вопрос, казалось, взбодрил царя.

– Да, я верю, что он вернется, – очень твердо ответил он.

Когда Цезарь прибыл в Абидос в октябрьские иды, он увидел обещанный флот, стоявший на якоре: два огромных понтийских боевых корабля, восемь квинквирем, десять трирем и двадцать добротно построенных, но не слишком приспособленных к военным действиям галер.

В письме царя Цезарю говорилось:

Поскольку корабли нужны для блокады, а не для преследования в море, я достал тебе вспомогательные суда, широкие, с палубами. Это бывшие торговые корабли. Они послужат вместо двадцати беспалубных боевых галер, которые ты просил. Если ты хочешь, чтобы жители Митилены зимой не имели доступа к гавани, тебе потребуются более остойчивые суда, а не легкие галеры, которые приходится вытаскивать на берег при приближении шторма. Купцы смогут выдержать шторм, при котором ни одно другое судно не осмелится оставаться в открытом море. Два понтийских боевых корабля тоже, думаю, будут полезны, хотя бы своим грозным видом. Они в состоянии пробить любое заграждение, поэтому пригодятся при атаке. Капитан порта в Синопе был готов отдать их даром, только за питание и жалованье командам (по пятьсот человек на судне). Как он говорит, у царя Понта нет для них работы в данный момент. С этим письмом я посылаю счет.

Расстояние от Абидоса на Геллеспонте до Анатолийского побережья острова Лесбос севернее Митилены составляло около сотни миль, на что, как сказал старший лоцман, понадобится от пяти до десяти дней, если погода удержится и все корабли будут в хорошем состоянии.

– Тогда нам лучше удостовериться, что сейчас все они в хорошем состоянии, – сказал Цезарь.

Не привыкший к работе с навархом (ибо, как полагал Цезарь, таково его теперешнее звание, пока он не прибудет на Лесбос), который настаивал, что его корабли следует тщательно проверить перед отплытием, старший лоцман собрал троих корабельных плотников из Абидоса и тщательно осмотрел каждое судно. При этом Цезарь неотступно следовал за ними, заглядывая через плечо и задавая бесчисленные вопросы.

– Ты не страдаешь морской болезнью? – с надеждой спросил старший лоцман.

– Нет, насколько я знаю, – ответил Цезарь, весело блеснув глазами.

За десять дней до ноябрьских календ флот составом в сорок кораблей вышел в Геллеспонт, где течение – из Эвксинского в Эгейское море – несло их к южному устью пролива у мыса Мастусия на фракийской стороне и дельте реки Скамандр на азиатской стороне. Недалеко от этого места, вниз по течению реки Скамандр, лежала Троя – легендарный Илион, с пепелища которого бежал его предок Эней, спасаясь от Агамемнона. «Жаль, что нет возможности посетить это внушающее благоговение место», – подумал Цезарь. Потом пожал плечами: что ж, будут и другие случаи побывать здесь.

Погода держалась. В результате флот – все еще в хорошем состоянии – прибыл к правой стороне северного мыса Лесбоса на шесть дней раньше срока. Поскольку Цезарь хотел явиться к месту назначения именно первого ноября, он снова проконсультировался у старшего лоцмана и разместил флот в бухте, расположенной в широком углублении береговой линии у Кидонии, где со стороны Лесбоса его не было видно. Противник на Лесбосе не волновал Цезаря: он хотел удивить осаждавшую Митилену римскую армию. И натянуть нос Терму.

– Тебе исключительно везет, – сказал старший лоцман, когда флот снова снялся с якоря накануне ноябрьских календ.

– Почему?

– Мне никогда не случалось плавать по такому спокойному морю в это время года – вот уже несколько дней стоит хорошая погода.

– Тогда с наступлением ночи мы войдем в любое защищенное место, какое сможем найти на Лесбосе. Завтра на рассвете я возьму самое быстроходное судно и поищу нашу армию, – сказал Цезарь. – Нет смысла снимать с якоря весь флот, пока я не узнаю, где именно военачальник намерен его разместить.

На следующий день с восходом солнца Цезарь отыскал римскую армию, сошел на берег, чтобы переговорить с Термом или Лукуллом – любым, кто командует в данный момент. Оказалось, это Лукулл. Терм все еще находился в Пергаме.

Они встретились у того места, где Лукулл наблюдал за постройкой стены и рва через узкую гористую полоску земли, на которой стояла Митилена.

Цезаря, конечно, разбирало любопытство. А Лукулл был раздражен, ему сообщили только, что какой-то незнакомый трибун хочет его видеть. Лукулл считал всех незнакомых младших офицеров занудами. Его влияние в Риме возросло с тех пор, как он явил себя преданным квестором Суллы. Лукулл оказался единственным легатом, который согласился идти на Рим в тот первый раз, когда Сулла был консулом. И с тех пор он оставался человеком Суллы – до такой степени, что Сулла доверял ему дела, которые обычно поручались чиновникам, занимавшим прежде преторские должности. Он вел военные действия против Митридата и остался в провинции Азия после ухода Суллы. Он удерживал Азию для Суллы, пока наместник Мурена самовольно воевал с Митридатом в Каппадокии.

Цезарь увидел стройного симпатичного человека чуть выше среднего роста. Он шел немного напряженной походкой. Причиной тому было не физическое недомогание – просто Лукулл о чем-то глубоко задумался. Его нельзя было назвать красивым, но определенно интересным: удлиненное бледное лицо, обрамленное копной жестких вьющихся волос того неопределенного цвета, который называется мышиным. Когда он подошел ближе, Цезарь увидел его глаза – ясные, светлые, холодного серого цвета.

Брови командующего сошлись на переносице.

– Слушаю тебя.

– Я Гай Юлий Цезарь, младший военный трибун.

– Посланец наместника, я полагаю?

– Да.

– Ну и что? Зачем было звать меня? Я занят.

– У меня для тебя флот, Луций Лициний.

– Флот для меня?

– Тот, который наместник велел мне набрать в Вифинии.

Холодный взгляд остановился на Цезаре.

– О боги!

Цезарь молча ожидал.

– Вот это хорошие новости! Я и не знал, что Терм посылал двух трибунов в Вифинию, – сказал Лукулл. – Когда он направил тебя? В апреле?

– Насколько мне известно, я – единственный, кого он посылал.

– Цезарь… Цезарь… Тебе же он не мог дать приказ в конце квинтилия?

– Да, это я.

– И у тебя уже есть флот?

– Да.

– Тогда ты должен будешь возвратиться, трибун. Царь Никомед сбыл тебе хлам.

– Среди моих судов хлама нет. У меня сорок кораблей, которые я лично проверил. Два больших корабля, восемь квинквирем, десять трирем и двадцать бывших торговых судов, которые, по словам царя, лучше подойдут для зимней блокады, чем легкие беспалубные боевые галеры, – сказал Цезарь, так усердно скрывая при этом свое удовольствие, что Лукулл ничего не заметил.

– О боги! – Лукулл стал внимательно разглядывать молодого трибуна, словно тот был уродцем в цирковой интермедии. Левый угол его рта приподнялся, взгляд немного потеплел. – Как тебе это удалось?

– Я умею убеждать.

– Хотел бы я знать, что именно ты ему говорил! Ведь Никомед – скряга. Он как бедняк, который боится потерять свой последний сестерций.

– Не беспокойся, Луций Лициний, у меня его счет.

– Зови меня Лукулл. Здесь не меньше шести Луциев Лициниев. – Военачальник направился к берегу. – Представляю, какой это счет! И сколько же он требует за два больших корабля?

– Только еду и жалованье командам.

– О боги! – в третий раз вымолвил Лукулл. – Где же этот волшебный флот?

– Около мили вверх по берегу к Геллеспонту. Стоит на якоре. Я подумал, что лучше сначала приехать самому, чтобы узнать, хочешь ли ты разместить флот здесь, или он должен сразу же блокировать гавани Митилены.

Лукулл немного расслабился:

– Думаю, трибун, мы сразу же поставим его там, где надо. – Он потер руки. – Какой шок для Митилены! Там, в городе, думают, что у них в распоряжении вся зима, чтобы запастись провизией.

Когда они дошли до корабля и Лукулл проворно поднялся на палубу, Цезарь отстал.

– Ну, трибун? Разве ты не едешь?

– Как скажешь. Я не знаком с военным этикетом, поэтому не хочу делать ошибок, – откровенно сказал Цезарь.

– Давай поднимайся!

Лукулл заговорил снова только после того, как двадцать гребцов, по десять с каждого борта, вывели судно из гавани.

– Не знаешь военного этикета? Тебе же уже больше семнадцати, трибун, ведь так? Ты не говорил, что ты контубернал.

Подавив вздох (Цезарь понимал, что устанет объяснять, пока Лукулл все поймет), молодой человек сказал как бы между прочим:

– Мне девятнадцать, но это моя первая кампания. До июня я был фламином Юпитера.

Но Лукуллу и не требовалось знать детали. Он был слишком занят и слишком умен. Поэтому он кивнул, приняв на веру все, что большинство людей хотели бы услышать в подробностях.

– Цезарь… Твоя тетя была первой женой Суллы?

– Да.

– Значит, он покровительствует тебе.

– В данный момент.

– Хороший ответ! Я его преданнейший сторонник, трибун, и должен тебя предупредить, учитывая ваши родственные связи: я никому не позволю критиковать диктатора.

– От меня, Лукулл, ты критики не услышишь.

– Хорошо.

Замолчали. Тишину нарушало только равномерное дыхание двадцати гребцов, одновременно погружавших весла в воду. Затем Лукулл снова заговорил, повеселев:

– И все же я хотел бы знать, как тебе удалось реквизировать флот у царя Никомеда.

И тут скрываемое до сих пор удовлетворение вдруг всплыло на поверхность, причем прежде, чем Цезарь успел обдумать свои слова. Он сболтнул лишнее человеку, которого не знал:

– Достаточно сказать, что наместник рассердил меня. Он отказался поверить, что я смогу доставить сорок кораблей к ноябрьским календам. Моя гордость была задета, и я решил, что доставлю ему необходимые корабли. И я доставил их! Потому что наместник не верил в мою способность сдержать слово.

Такой ответ очень не понравился Лукуллу. Он презирал самоуверенных людей в своей армии на любом уровне и посчитал эту тираду омерзительно высокомерной. Поэтому решил поставить заносчивого юнца на место.

– Я хорошо знаю размалеванную старую проститутку, – проговорил Лукулл ледяным тоном. – Конечно, ты симпатичный, а он пользуется весьма дурной славой. Ты ему понравился? – Поскольку Лукулл не хотел слышать ответ Цезаря, он сразу продолжил: – Да, конечно, он влюбился в тебя! О, ты хорошо поработал, Цезарь! Не у каждого римлянина хватит благородства поставить интересы Рима выше собственного целомудрия. Думаю, нам надлежит именовать тебя «лицом, которое заработало сорок кораблей». Или это была задница?

Цезаря охватила такая ярость, что он с силой вонзил ногти в ладони, чтобы не распустить руки. За всю свою жизнь ему никогда не приходилось так бороться с собой. Но он сдержался. Сдержался ценой, о которой никогда не забудет. Его широко открытый, немигающий взгляд остановился на Лукулле. И Лукулл, который до этого много раз видел такие же гневные глаза, побледнел. Будь на лодке место, куда он мог бы отойти, он отступил бы, чтобы до него нельзя было дотянуться. Но он не пошевелился. Не без усилия.

– Свою первую женщину я имел, когда мне было около четырнадцати лет. Это значит, что я очень хорошо знаю женщин. И то, в чем ты сейчас обвинил меня, Лукулл, – это своего рода подлость, которая присуща только женщинам. У женщин, Луций Лициний Лукулл, нет другого оружия, кроме того, что они прячут между ног. В тот день, когда мне придется прибегнуть к сексуальной хитрости, Луций Лициний Лукулл, я брошусь на меч. У тебя гордое имя, но по сравнению с моим оно ничтожнее пыли. Ты запятнал мое dignitas. И я не успокоюсь, пока не смою это пятно. Как я получил этот флот, тебя не касается. И Терма тоже! Но ты можешь быть уверен: он был получен честным путем, мне не требовалось ложиться в постель с царем или царицей. Я не добиваюсь своего подобным способом. У меня есть ум – дар, которым, мне кажется, обладают лишь немногие. Поэтому я достигну большего и пойду дальше. Вероятно, значительно дальше, чем ты.

Закончив, Цезарь отвернулся и посмотрел на удалявшуюся панораму – строительство осадных сооружений, из-за которых окраины Митилены превратились в руины. А Лукулл, задохнувшийся от гнева, мог только радоваться тому, что словесный поединок проходил на латыни, иначе гребцы разнесли бы по всему свету содержание разговора. «О, благодарю тебя, Сулла! Какую осу ты послал, чтобы оживить нашу спокойную осаду! С ним будет больше неприятностей, чем с тысячью Митилен».

Остальная часть пути была проделана в полном молчании. Цезарь замкнулся в себе, а Лукулл ломал голову над тем, как найти пути к примирению, не уронив при этом себя. Он, командующий, не мог опуститься до извинений перед младшим военным трибуном. И поскольку он так и не придумал подходящего решения, то в конце короткого пути быстро поднялся на палубу ближайшего корабля, сделав вид, словно Цезаря не существует.

Твердо стоя на палубе, Лукулл протянул правую руку ладонью вниз, тем самым не позволяя Цезарю подняться по трапу.

– Не беспокойся, трибун, – холодно проговорил он. – Возвращайся в мой лагерь и найди, где остановиться. Я не хочу тебя видеть.

– Я могу поискать моих слуг и лошадей?

– Конечно.

Если Бургунд, отлично знавший своего хозяина, и был уверен, что случилось что-то очень нехорошее, пока Цезарь отсутствовал, то он оказался достаточно умен, чтобы промолчать и ничего не сказать об измученном, тусклом выражении его лица, когда они отправились по суше к лагерю Лукулла.

Сам Цезарь не помнил расположения лагеря. Часовой показал вниз по via principalis и сообщил младшему военному трибуну, что тот найдет свое жилье во втором кирпичном здании справа. Полдень еще не наступил, но было такое чувство, что утро уже тянулось тысячу часов. Усталость, которую чувствовал Цезарь, была совершенно новой – мрачной, страшной, ослепляющей.

Поскольку это был постоянный лагерь, который должен простоять до весны, его обитатели обосновались с комфортом. Для рядовых построили бесконечные ряды приземистых деревянных бараков. В каждом бараке жило по восемь солдат. Нестроевики разместились в домах больших размеров, в каждом – по восемьдесят человек. Для полководца возвели из кирпича-сырца дом, который можно было смело назвать особняком. У старших легатов – дома подобного же рода. Для офицеров среднего ранга предназначалось здание в четыре этажа, а для младших военных трибунов – такое же, только поменьше.

Открыв дверь, Цезарь остановился на пороге. Услышав голоса, он не решался войти. Его слуги и животные ожидали на улице.

Сначала он ничего не мог разглядеть, но глаза быстро привыкли к освещению, и Цезарь успел осмотреться, прежде чем его заметили. Посередине комнаты находился большой деревянный стол, вокруг которого, положив ноги на столешницу, сидели семеро молодых людей. Цезарь не знал никого. Вот кара за то, что он был фламином Юпитера. Человек с приятным лицом, крепкого телосложения, сидящий в дальнем конце стола, посмотрел на дверь и первым увидел Цезаря.

– Привет! – бодро сказал он. – Входи, кто бы ты ни был.

Цезарь вошел, всем своим видом демонстрируя уверенность, которой не чувствовал. Лицо его все еще горело после обвинения Лукулла. Семеро присутствующих увидели Аполлона – смертного, а не мифического. Все медленно сняли ноги со стола. После того первого приветствия никто не сказал ни слова. Все просто смотрели на него широко открытыми глазами.

Затем человек с приятным лицом встал и протянул руку.

– Авл Габиний, – представился он и засмеялся. – Не смотри так надменно, кто бы ты ни был! Мы уже сыты такими.

Цезарь взял протянутую руку, крепко пожал.

– Гай Юлий Цезарь, – ответил он, но улыбнуться в ответ не смог. – Думаю, меня расквартировали здесь. Младший военный трибун.

– Мы знали, что восьмого где-нибудь найдут, – сказал Габиний, повернувшись к остальным. – Теперь полный состав – младшие военные трибуны, самое дно общества и шип в боку нашего полководца. Время от времени мы трудимся. Но поскольку нам не платят, Лукулл не может настаивать на этом. Мы только что пообедали. Что-то еще осталось. Но сначала познакомься с твоими товарищами-страдальцами.

Остальные уже были на ногах.

– Гай Октавий.

Невысокого роста мускулистый молодой человек, Гай Октавий был хорош греческой красотой. Каштановые волосы и карие глаза. Только уши торчат, как ручки у глиняной кружки. Его рукопожатие было приятно крепким.

– Публий Корнелий Лентул, просто Лентул.

Заносчивый – очевидно. И типичный Корнелий – смуглая кожа, простое лицо. Он выглядел так, словно ему трудно держаться, однако он старался, неуверенный, но упрямый.

– Лентул-модник – Луций Корнелий Лентул Нигер. Конечно, мы зовем его Нигер.

Еще один заносчивый, еще один типичный Корнелий, еще более надменный, чем просто Лентул.

– Луций Марций Филипп-младший. Мы зовем его Lippus. Он – настоящая улитка.

Прозвище «гноящийся» было недобрым, потому что глаза у Липпуса не гноились. Они были очень большие, темные, мечтательные. И лицо значительно более приятное, чем у его отца, – конечно, наследство бабушки из рода Клавдиев, на которую он похож. Он производил впечатление добродушной безмятежности. Рукопожатие его оказалось мягким, но не вялым.

– Марк Валерий Мессала Руф. Рыжий.

Не самонадеян, хотя патрицианское имя прозвучало довольно надменно. Руф был действительно рыжим – рыжие волосы, рыжие глаза. Но нрава, казалось, спокойного.

– И последний, как всегда, потому что мы обычно смотрим поверх его головы, – Марк Кальпурний Бибул.

Бибул был самым надменным из всех. Вероятно, потому, что он был маленький, тщедушный человечек. Черты его лица сами сложились в естественное выражение превосходства. Острые скулы, горбатый римский нос, рот всегда словно чем-то недоволен, совершенно прямые брови над слегка выпученными бледно-серыми глазами. Волосы и брови очень светлые, почти белесые, без золотистого оттенка, что делало его старше своих двадцати одного года.

Очень редко у двух человек с первого взгляда возникает обоюдная необъяснимая неприязнь. Она инстинктивна и неискоренима. Такова была неприязнь, которая мгновенно вспыхнула между Гаем Юлием Цезарем и Марком Кальпурнием Бибулом. Царь Никомед говорил о врагах. Так вот, это был враг, Цезарь не сомневался.

Габиний отодвинул от стены восьмой стул и поставил его к столу между собой и Октавием.

– Сядь и поешь, – предложил он Цезарю.

– Я с удовольствием сяду, но извините меня, если я есть не буду.

– Вина, ты выпьешь немного вина!

– Я никогда его не пью.

Октавий захихикал.

– О, тебе здесь понравится! – воскликнул он. – Обычно тут напиваются так, что весь пол в блевотине.

– Ты – фламин Юпитера! – воскликнул сын Филиппа.

– Был им, – поправил Цезарь, не желая пускаться в объяснения. Но потом передумал и продолжил: – Лучше я расскажу вам сейчас, чтобы больше мне не задавали вопросов.

Он рассказал свою историю спокойно, твердым голосом, настолько тщательно подбирая слова, что все они вскоре поняли: новый трибун – интеллектуал, если не ученый.

– Ну и история! – молвил Габиний, когда рассказ был окончен.

– Значит, ты все еще женат на дочери Цинны? – сказал Бибул.

– Да.

– И теперь, – засмеялся Октавий, – у нас уже нет никакой надежды прекратить эту древнюю вражду, Габиний! С Цезарем у нас четыре патриция! Война насмерть!

Остальные бросили на него испепеляющие взгляды, и он затих.

– Приехал прямо из Рима, да? – спросил Руф.

– Нет, из Вифинии.

– А что ты делал в Вифинии? – простодушно спросил Лентул.

– Собирал флот для осады Митилены.

– Спорю, что старый женоподобный Никомед в тебя влюбился, – ухмыльнулся Бибул.

Он знал, что звучит это оскорбительно для присутствующих. Возможно, он не собирался говорить этого. Но не сдержался.

– Да, представь себе, – холодно сказал Цезарь.

– И ты получил свой флот? – продолжал Бибул.

– Естественно, – ответил Цезарь с надменным видом.

Бибул колюче засмеялся:

– Естественно? Ты хочешь сказать – противоестественно?

Никто не успел заметить, как все произошло. Цезарь молниеносно облетел стол. Шесть пар глаз увидели только, что он держит Бибула на весу одной рукой. Выглядело это странно, даже комично. Бибул размахивал руками перед улыбающимся лицом Цезаря, но его руки были слишком коротки, чтобы дотянуться, – сцена из мима.

– Если бы ты не был блохой, – сказал Цезарь, – я бы сейчас зарыл твою морду в булыжник на улице. К сожалению, Блоха, это было бы равносильно убийству. Ты слишком ничтожен, чтобы делать из тебя месиво. Поэтому не попадайся мне на пути!

Все еще держа Бибула на весу, он обвел взглядом комнату в поисках чего-нибудь подходящего и увидел шкаф высотой футов в шесть. Без большого усилия Цезарь посадил Бибула на шкаф, ловко избежав удара сапогом.

– Подрыгай там немного ногами, Блоха.

И вышел на улицу.

– А прозвище Блоха тебе подходит, Бибул! – смеясь, сказал Октавий. – Теперь я буду звать тебя Блохой. Ты этого заслуживаешь. А ты как думаешь, Габиний? Будешь звать его Блохой?

– Я скорее буду звать его задницей, – раздраженно ответил Габиний, красный от гнева. – Кто тянул тебя за язык, Бибул? Для этого не было никакого повода. Твоя грубость бросает тень на всех нас! – Он посмотрел на остальных. – Мне все равно, что вы будете делать, но я пойду помогу Цезарю разгружать вещи.

– Снимите меня! – крикнул Бибул со шкафа.

– Только не я! – с презрением отозвался Габиний.

В результате никто не захотел помочь ему. Бибулу пришлось соскочить на пол, потому что легкий шкаф был очень неустойчив и, спускаясь на руках, Бибул рисковал опрокинуть его на себя. В разгаре своего гнева он почувствовал замешательство и стыд: Габиний прав, что на него нашло? Все, чего он добился этим, – выставил себя грубияном, вызвал насмешки, потерял уважение товарищей. Он даже не мог успокоить себя тем, что одержал верх, ибо этого не произошло. Цезарь легко победил – победил с честью, не ударив человека, который меньше его, но лишь выставив напоказ его ничтожность. Естественно, что Бибула раздражали рост и мускулы других, поскольку сам он статью не обладал. Он хорошо знал, что мир принадлежит мускулистым и статным. Просто одного взгляда на Цезаря было достаточно, чтобы высветить его, Бибула, недостатки – некрасивое лицо, жалкое тело, ничтожный рост. А потом новичок поразил всех превосходной речью. Несправедливо!

Бибул не знал, кого ненавидит больше – себя или Гая Юлия Цезаря, человека, обладающего всем.

С улицы доносились взрывы хохота, слишком интригующие, чтобы Бибул мог противостоять искушению. Он тихо прокрался к двери, встал сбоку и украдкой выглянул. Там стояли шестеро его товарищей-трибунов, держась за животы от смеха, а человек, у которого было все, садился верхом на мула! Что он говорил при этом, Бибул не слышал. Но он знал, что это было остроумно, смешно, неотразимо, обворожительно, интересно, захватывающе.

– Ну, – сказал он себе, тихонько направляясь в свою комнату, – от этой блохи он никогда, никогда, никогда не избавится!

С приходом зимы в осаде Митилены наступила та фаза, когда осаждающие просто сидят и ждут, пока осажденные начнут голодать. А Луций Лициний Лукулл нашел наконец время написать письмо своему обожаемому Сулле.

Надеюсь, все это кончится весной благодаря одному удивительному обстоятельству, о котором я напишу ниже. Во-первых, я прошу о любезности. Если мне удастся завершить все к весне, я бы хотел вернуться домой. Прошло уже очень много времени, дорогой Луций Корнелий, и я мечтаю снова увидеть Рим, не говоря уж о тебе. Мой брат Варрон Лукулл теперь достиг положенного возраста и набрался опыта, чтобы стать курульным эдилом, и я желал бы разделить с ним эту должность. Больше нет должности, которую могут одновременно занимать два брата. Подумай об играх, которые мы будем устраивать! Не говоря уже об удовольствии совместной работы плечом к плечу. Мне тридцать восемь, моему брату тридцать шесть – преторский возраст, но мы еще не были эдилами. А этого требуют семейные традиции. Пожалуйста, назначь нас на эту должность, а потом разреши мне при первой возможности стать претором. Но если ты считаешь, что моя просьба неблагоразумна или я этого не заслуживаю, я, конечно, пойму.

Терм, кажется, справляется в провинции Азия, поручив мне осаду Митилены, чтобы чем-то меня занять и чтобы я ему не мешал. Неплохой человек. Местные его любят, потому что у него хватает терпения слушать их байки о том, почему они не могут заплатить дань. Но, терпеливо выслушав их, он все же заставляет их раскошелиться.

Те два легиона, которые у меня здесь, состоят из грубых, неотесанных солдат. Они были с Муреной в Каппадокии и Понте, а до этого – у Флакка. Они держат себя независимо, чего я не люблю и стараюсь выбить из них. Конечно, они возмущаются твоим указом, запрещающим им возвращаться в Италию, потому что они спустили Фимбрии убийство Флакка, и регулярно посылают ко мне депутации, спрашивая, не отменен ли еще указ. И уходят ни с чем. Теперь они изучили меня достаточно, чтобы понять: я казню каждого десятого, будь у меня хоть малейший повод. Они солдаты Рима и должны делать то, что им приказывают. Меня очень раздражает, когда рядовые и младшие трибуны считают, будто у них есть право иметь свое мнение – а иногда и более того.

Полагаю, к весне Митилена дойдет до такого состояния, когда я смогу начать штурм. Я построю несколько осадных башен – и надеюсь, наступление будет успешным. Если я добьюсь сдачи города к лету, остальная часть провинции Азия ляжет к нашим ногам укрощенной.

Причина моей уверенности заключается в том, что у меня сейчас есть великолепный флот от – никогда не догадаешься! – Никомеда! В конце квинтилия Терм послал к Никомеду твоего племянника, Гая Юлия Цезаря, чтобы получить флот из Вифинии. Он написал мне об этом, хотя никто из нас не ожидал увидеть корабли до марта или даже апреля следующего года. Представь себе, Терму вздумалось посмеяться над самоуверенностью юного Цезаря. Поэтому Цезарь взбрыкнул и дерзко потребовал назвать количество необходимых кораблей и дату. Сорок кораблей, половина из них палубные квинквиремы и триремы, к первому дню ноября – таков был приказ Терма этому своенравному молодому человеку.

Но поверишь ли, Цезарь появился в моем лагере в ноябрьские календы с превосходным флотом! Много лучшим, нежели можно было ожидать от такого скряги, как Никомед. Он привел еще два больших понтийских корабля, за которые не нужно платить – только провиант и жалованье командам. Увидев счет, я был поражен: Вифиния еще получит свою прибыль! Конечно, не очень большую. Что обязывает меня вернуть флот, как только Митилена падет. И заплатить. Я надеюсь выделить средства из трофеев, но, если трофеи окажутся не такими внушительными, как я ожидаю, есть ли способ убедить казну финансировать часть расходов?

Должен добавить, что молодой Цезарь вел себя высокомерно и дерзко, когда передавал мне флот. Я был вынужден осадить его. Естественно, существует лишь один способ получить от старой проститутки Никомеда такой великолепный флот за столь короткое время – переспать с ним. На это я и указал Цезарю, чтобы поставить его на место. Но сомневаюсь, что существует на свете способ действительно поставить его на место! Он набросился на меня, как очковая змея, и сказал, что ему не надо прибегать к женским хитростям, чтобы получить желаемое, и что в тот день, когда ему придется пойти на это, он проткнет себе живот. И я теперь не знаю, что с ним делать, как научить его дисциплине, – проблема, которой у меня не бывает, как ты знаешь. Я понадеялся было на его товарищей, младших военных трибунов. Ты помнишь их – ты должен был видеть их в Риме. Габиний, два Лентула, Октавий, Мессала Руф, Бибул и сын Филиппа.

Думаю, малыш Бибул пытался это сделать. И в результате оказался на высоком шкафу. С тех пор лагерь младших военных трибунов разделился. На сторону Цезаря встали Габиний, Октавий и сын Филиппа. Руф занял нейтральную позицию. А два Лентула и Бибул ненавидят его. Во время осад среди молодых людей всегда возникают неприятности, конечно из-за скуки. Трудно заставить этих злодеев работать. Даже мне. Но от Цезаря неприятностей сверх меры. Я не люблю заниматься людьми такого низкого звания, но в нескольких случаях у меня не было выбора. Цезарь – это наказание. Слишком смазливый, слишком самоуверенный и, увы, знает, что очень умен.

Однако следует отдать Цезарю должное, он работяга. Он не отдыхает. Понятия не имею, как он этого добился, но почти каждый солдат в лагере знает его и любит. И еще, к сожалению, он нарушает субординацию. Мои легаты стали избегать его, потому что он не выполняет приказов, если не одобряет их. И к несчастью, всегда оказывается прав! Он из тех, кто все продумывает до мелочей, прежде чем нанести первый удар или дать распоряжение подчиненному. И в результате очень часто мои легаты ходят с багровыми лицами.

Единственный способ, которым мне удается уколоть его самолюбие, – спрашивать его, как он получил такой чудесный флот от Никомеда за столь ничтожную цену. И это действует. Он приходит в ярость. Но поддастся ли он на провокацию? Получу ли я повод привлечь его к суду? Нет! Он умен и держит себя в руках. Конечно, он мне не нравится. А тебе? У него хватило наглости смешать мой род с грязью!

Хватит о младших трибунах. Нужно бы что-нибудь сказать о более важных людях, например о старших легатах. Но боюсь, что не могу припомнить ничего интересного.

Я слышал, ты занялся брачными делами и нашел Помпею знатную жену. Если у тебя есть время, может быть, подберешь невесту и мне. С тех пор как мне исполнилось тридцать, я все время в отъезде. Теперь я почти достиг преторского возраста, а у меня до сих пор нет жены, не говоря уж о сыне, который продолжит мой род. Беда в том, что я предпочитаю хорошее вино, хорошую еду, хорошую компанию тому сорту женщин, на которых должен жениться Лициний Лукулл. К тому же я люблю очень молоденьких, а где найти такого отца, который отдаст за меня тринадцатилетнюю? Мой брат отказывается быть сватом, поэтому можешь вообразить, как я был счастлив узнать, что ты занялся этим делом.

Я люблю тебя и скучаю по тебе, дорогой Луций Корнелий.

В конце марта Марк Минуций Терм прибыл из Пергама. Он поддержал Лукулла в его желании атаковать. Когда он услышал подробности о вифинском флоте Цезаря, то расхохотался, хотя Лукулл не мог понять, что же здесь смешного. Его жизнь отравляли жалобы высшему начальству о непокорных, действующих ему на нервы младших военных трибунах.

Однако существовал очень древний и неписаный армейский закон: если человек является постоянным источником неприятностей, поставь его в бою на такое место, где его определенно убьют. И, планируя нападение на Митилену, Лукулл решил последовать этому старому армейскому правилу. Цезарь должен погибнуть. Лукулл будет командовать предстоящим сражением. Терм останется только наблюдателем.

Для военачальника было обычным делом созвать всех своих офицеров на последний военный совет перед боем. Но в данном случае это вызвало кривотолки. Многие посчитали странным увидеть на совещании младших военных трибунов. Они причиняли особенное беспокойство, и было ясно, что военачальник не доверял им. Обычно они служили курьерами под командованием старших трибунов, и таковыми Лукулл и назначил их в конце совещания. Кроме Цезаря, которому он холодно сказал:

– Ты – шило в заднице, но я заметил, что ты трудяга. Поэтому я решил назначить тебя командиром специальной когорты, составленной из самых худших элементов бывшей армии Фимбрии. Эту когорту я буду держать в резерве, пока не увижу, где сопротивление противника самое яростное. И тогда я пошлю ее именно туда. Твоя задача как командира – переломить ситуацию.

– Ты – покойник, – сказал Цезарю Бибул с самодовольным видом, когда они сидели у себя после совета.

– Не я! – бодро ответил Цезарь, разрезая волос мечом, потом кинжалом.

Габиний, который симпатизировал Цезарю, беспокоился.

– Хотел бы я, чтобы ты не был таким торчащим mentula, – сказал он. – Если бы ты сбавил тон и держался незаметно, тебя бы не назначили. Он дал тебе поручение, которое не должен выполнять младший военный трибун, особенно тот, кто ни разу не участвовал в кампаниях. Все его войска – это бывшая армия Фимбрии, приговоренная к вечной ссылке. Он собрал самых отъявленных мерзавцев, которые не хотят драться, и тебя поставил во главе их. Если он собирался дать тебе настоящую когорту, она должна была состоять из солдат Терма.

– Я все это знаю, – терпеливо ответил Цезарь. – И ничего не могу поделать, раз уж я такой торчащий mentula, – спроси любую из лагерных женщин.

Это вызвало смешки у некоторых и мрачные взгляды – у других. Даже ненавистники могли бы простить Цезаря, если бы за прошедшую зиму он не приворожил всех женщин лагеря, которые стали намного свежее и куда привлекательнее благодаря тому, что Цезарь настаивал, чтобы его избранницы сияли чистотой.

– Разве тебя это совсем не беспокоит? – спросил Рыжий Руф.

– Нет, – ответил Цезарь. – На моей стороне удача и талант. Подождите – и увидите.

Он осторожно вложил в ножны меч и кинжал и направился с ними в свою комнату. Остановившись около Бибула, Цезарь пощекотал его под подбородком.

– Не бойся, Блошка, – сказал он. – Ты такой маленький, что враг тебя не заметит.

– Если бы он не был таким самоуверенным, я бы мог его терпеть, – заметил Лентул Лентулу Нигеру, когда они поднимались к себе по лестнице.

– Кто-нибудь его укротит, – сказал Нигер.

– Надеюсь, я буду в том месте, чтобы увидеть это. – Лентул вздрогнул. – Завтра отвратительный день, Нигер.

– Для Цезаря, – сказал Нигер и мрачно улыбнулся. – Лукулл бросает его на стрелы.

Шесть осадных башен подкатили к самым стенам Митилены. Каждая башня была такой большой, что сотни солдат могли быстро подняться по ней и перелезть через стены, сбросив оттуда защитников. К несчастью для Лукулла, осажденные хорошо понимали, что у них гораздо больше шансов победить в открытом сражении за городскими стенами.

В середине ночи Лукулла разбудили, сообщив, что за ворота города выходят шестьдесят тысяч жителей, чтобы занять позиции между стенами Митилены, рвом и осадной стеной, которую возвел Лукулл.

Затрубили сигнальные трубы, забили барабаны, заиграли горны. Лукулл призвал своих солдат к оружию, и римский лагерь превратился в муравейник. Теперь он располагал всеми четырьмя азиатскими легионами, так как Терм привел с собой еще два. Они не были частью армии Фимбрии, и поэтому им было разрешено возвратиться в Рим с Термом после окончания срока его службы. Таким образом, их присутствие в осадном лагере в Митилене лишний раз напомнило легионерам Фимбрии об их вечной ссылке и вызвало новую волну недовольства. Теперь, когда генеральное сражение неминуемо, Лукулл боялся, что легионеры не захотят сражаться до конца. Было жизненно важно, чтобы когорта Цезаря, составленная из наиболее агрессивных мятежников, была отделена от остальной армии.

У Лукулла имелось двадцать четыре тысячи солдат против шестидесяти тысяч митиленцев. Но среди защитников Митилены много стариков и мальчиков – как случается всегда, когда осажденный город призывает своих жителей к оружию.

– Я дурак! Я должен был подумать об этом! – в гневе сказал Лукулл Терму.

– Кстати, как они узнали, что мы атакуем сегодня? – спросил Терм.

– Шпионы, наверное, среди лагерных женщин, – ответил Лукулл. – Потом я прикажу убить их всех. Плохо, что сейчас еще слишком темно и невозможно разглядеть, как они расположились. Я должен держать их на расстоянии, пока не выработаю план.

– Ты отличный тактик, Лукулл. Все будет хорошо, – заверил Терм.

На рассвете Лукулл поднялся на одну из башен, выстроенных вдоль стен римского лагеря, чтобы осмотреть вражеские позиции. Его войска находились уже на нейтральной территории, сосредоточившись перед рвом, со дна которого были спешно удалены сотни тысяч острых кольев. Лукулл не хотел, чтобы римские солдаты падали на колья, если его армия вынуждена будет отступить. Одно хорошо: это будет битва насмерть. Стена Лукулла не даст легионерам убежать с поля боя. Не то чтобы он заранее предусматривал подобный поворот событий. Бывшие солдаты Фимбрии, когда у них есть настроение драться, так же хороши, как любая армия, которой ему приходилось командовать.

Еще до восхода солнца Лукулл лично появился на нейтральной полосе со своими подчиненными, обступившими его в ожидании приказаний.

– Я не могу обратиться к армии, солдаты все равно меня не услышат, – проговорил он сквозь зубы. – Поэтому все зависит от того, насколько хорошо сейчас услышите меня вы, и от вашего повиновения. В качестве ориентира вам будут служить большие северные ворота Митилены, поскольку они как раз в центре нашей позиции. Армию я построю в форме вогнутого полумесяца. Но в середине строя, точно напротив ворот, будет острый клин. Этот клин выступит прежде всех остальных. Его цель – ворота. Моя тактика – использовать этот клин, чтобы разделить армию противника на две части и каждую часть потом окружить крыльями полумесяца. Это значит, что придется жестко держать строй, а концы крыльев должны все время находиться на одной линии с острием клина. У меня нет кавалерии, поэтому я должен просить тех, кто будет стоять на концах полумесяца, действовать по-кавалерийски – быстро и с натиском.

Около семидесяти человек толкались вокруг Лукулла, забравшегося на небольшой ящик, чтобы видеть всех. Присутствовали центурионы когорт и все офицеры. Хмурый взгляд командующего остановился на Цезаре и на центурионе, командовавшем той когортой мятежников, которую Лукулл с самого начала намеревался подставить под стрелы. Командующий хорошо помнил имя этого центуриона – Марк Силий, напористый, скверно воспитанный выскочка, который всегда был главарем депутаций, регулярно приходивших к командующему с петициями. Сейчас не время для мести. Единственное, что необходимо, – принять решение, основанное на здравом смысле. А решить он должен был вот что: нужно ли именно эту когорту ставить в острие клина, где она наверняка погибнет до последнего человека, или разместить ее позади полумесяца, где она может послужить лишь подкреплением.

И он решил:

– Цезарь и Силий, ваше место – в голове клина. Атакуете ворота. Достигнув ворот, удерживайте позицию, что бы они на вас ни кидали.

И продолжил инструктировать остальных.

– Да помогут мне боги, этот cunnus Лукулл дал мне в начальники смазливого ребенка, – проворчал Силий, скривив рот, пока они ждали, когда Лукулл закончит.

Это еле слышное высказывание центуриона Цезарь воспринял без малейшего раздражения. Наоборот, он рассмеялся:

– А что бы ты предпочел: чтобы тебя повел в бой смазливый ребенок, который два года просидел на коленях Гая Мария, слушая, как надо сражаться, или какой-нибудь «многоопытный» легат, который не может отличить центр от фланга?

Гай Марий! Это имя радостным звоном отзывалось в сердце каждого римского солдата. Взгляд, которым Марк Силий окинул своего командира, был пристальным, почти ласковым.

– И кем же ты приходишься Гаю Марию? – спросил он.

– Он был моим дядей. И верил в меня, – ответил Цезарь.

– Но это твоя первая кампания, твое первое сражение! – возразил Силий.

– Ты все про меня знаешь, Силий, не так ли? Тогда тебе следует узнать еще кое-что. Я не подведу ни тебя, ни твоих людей, но, если вы меня подведете, я прикажу всех вас выпороть, – сказал Цезарь.

– Договорились, – быстро ответил Силий и исчез, чтобы сообщить своим младшим центурионам, что предстоит делать.

Лукулл был не из тех военачальников, которые попусту тратят время. Как только его офицеры узнали, что от них требуется, и построили своих солдат, он дал сигнал к атаке. Ему было ясно, что у противника нет никакого плана сражения. Митиленцы просто ждали огромной массой у своих стен и, когда римская армия сдвинулась с места, не пытались выступить против нее. Они примут атаку римлян на щиты и только потом будут драться. Они были уверены, что одолеют числом.

Столь же проницательный, сколь свирепый, Силий пустил слух среди всех своих шестисот солдат: их командир – смазливый ребенок, который был учеником Гая Мария. А Гай Марий верил в него.

Цезарь один вышел вперед и встал перед штандартом. Большой прямоугольный щит – на левой руке, меч – в металлических ножнах. Некогда Марий говорил ему, что меч нельзя вынимать из ножен до самого последнего момента, до того мига, когда враг уже перед тобой и надо его опередить, потому что: «Ты не можешь позволить себе смотреть под ноги, идешь ты или бежишь, – с трудом выговаривал старик, шевеля непарализованным уголком рта. – Если у тебя в правой руке обнаженный меч, а ты нечаянно попадешь ногой в ямку или споткнешься о камень, ты ранишь самого себя».

Цезарь не боялся даже в самом глубоком уголке души. Ему и в голову не приходило, что его, избранника Фортуны, могут убить. И вдруг он услышал, что его люди поют:

Мы – солдаты Фимбрии! Бойтесь солдат Фимбрии! Мы заманили в ловушку царя Понта! Мы – лучше всех!

Как зачарованный смотрел Цезарь на митиленцев, приближаясь к ним с каждым шагом. Прошло уже, наверное, четыре года с тех пор, как Фимбрия умер. Четыре года. За это время его солдаты служили при двух Лициниях – Мурене, а потом Лукулле. Фимбрия был жестокий человек. Но они до сих пор считали себя его людьми. «Они – не люди Лициния и, я подозреваю, никогда не будут его людьми. Не знаю, как они относились к Мурене. Но Лукулла они ненавидят! А кто же может его любить? Он такой чопорный аристократ. И он не считает нужным добиваться любви солдат. Как он ошибается!»

Точно в нужный момент Цезарь велел горнисту проиграть сигнал «метнуть пики» и постарался не присесть, когда свыше тысячи пик просвистели у него над головой в два залпа, приведя в смятение митиленцев. А теперь – в атаку!

Он выхватил меч и вскинул его вверх. За спиной Цезарь услышал характерный скрежет шестисот мечей, вынимаемых из ножен, и пошел на врага – спокойно, как сенатор в толпу на Форуме, держа щит перед собой и совершенно не думая о том, что происходит вокруг. Короткий, острый как бритва меч не годился для рубящего удара, наносимого сверху. Цезарь держал меч на уровне бедра, чуть подняв острие. Выпад – укол.

Неприятелю не нравится, когда меч врага нацелен на его гениталии. А когорта Фимбриевых смутьянов продолжала идти, тесня митиленцев, лишая их свободного пространства, чтобы они не могли свободно размахивать своими длинными мечами. Шок заставил их отступить, натиск римлян оказался стремителен, и клин целиком вошел в ряды осажденных.

Но вот первое смятение прошло, митиленцы осмелели и решили сражаться до конца. Все, кто ненавидел Рим, готовы были умереть, прежде чем их любимые Митилены опять попадут в руки Рима.

Битва началась. Цезарь вскоре обнаружил, что, когда враг приближается, нельзя ни убегать, ни показывать страха. Если ты отреагируешь подобным образом, ты мысленно уже проиграешь и шансы погибнуть увеличатся. Атаковать, атаковать, всегда атаковать. Надо выглядеть непобедимым, и тогда побегут солдаты противника. Цезарь упивался боем, обладая от природы чуткими рефлексами и феноменально острым зрением. И он сражался, сражался, не интересуясь тем, что делается у него за спиной.

И вдруг он сообразил, что даже в разгар схватки нельзя терять голову. Необходимо думать, постоянно думать. Ведь он – командир когорты, а он совсем забыл о ее существовании. Но как обернуться и посмотреть, что происходит, не рискуя при этом быть убитым? Как найти место, с которого он мог бы оценить ситуацию? Его рука немного устала, хотя низкое положение меча и его небольшой вес значительно облегчали римлянину задачу – не в пример тяжелому длинному оружию, которым пользовались противники. Их взмахи становились все беспорядочнее, а удары менее энергичными.

Груда мертвых тел громоздилась там, где он стоял, теснимый теми, кто еще жил и боролся. Цезарь вложил все свои силы и злость в прыжок – и вскочил на гору убитых. Теперь его ноги стали уязвимы, зато он стоял на самой высокой точке над полем боя и мог поворачиваться во все стороны.

Увидев своего юного командира, бывшие солдаты Фимбрии приветственно закричали, и это обрадовало его. Но тут же он увидел, что его когорта отрезана. Острие клина сделало свое дело, однако его никто не поддерживал. «Мы – остров, окруженный врагами, – подумал Цезарь. – Это все из-за Лукулла. Но мы выстоим, мы не умрем!» Огромными прыжками, приводя в замешательство врага, Цезарь добежал до Марка Силия, который продолжал отбиваться от неприятеля.

– Мы отрезаны. Просигналь «построиться в каре»! – крикнул он сигнальщику когорты, который бился рядом со знаменосцем.

Построились точно и быстро – о, это хорошие воины! Цезарь и Силий пробились к каре и обошли его по периметру, подбадривая людей и следя за тем, чтобы слабые места были укреплены.

– Будь у меня мой мул, я мог бы знать, что происходит на всем поле, – сказал Цезарь Силию, – но младшие военные трибуны, командующие когортами, не имеют права ездить верхом. И это ошибка.

– Ее легко исправить! – отозвался Силий, который теперь смотрел на Цезаря с большим уважением. Он свистом подозвал дюжину резервистов, стоявших неподалеку. – Мы построим для тебя пирамиду из людей и щитов.

Спустя некоторое время Цезарь уже стоял в полный рост на четырех щитах, которые держали над головами солдаты. Он забрался туда по живой лестнице.

– Берегись пик! – крикнул ему Силий.

Теперь Цезарю стало очевидно, что исход сражения до сих пор неясен, но тактика Лукулла в основном себя оправдала. Похоже, враг почувствовал, что вот-вот окажется в кольце.

– Дай мне наш штандарт! – крикнул Цезарь, поймал брошенный ему знаменосцем штандарт и стал размахивать им в сторону Лукулла, который был виден издалека – восседающий на белом коне.

– Ну вот, это, по крайней мере, даст знать командующему, что мы живы и удерживаем позиции, как нам и приказано, – сказал Цезарь, соскакивая вниз и показав при этом двум копьеносцам неприличный жест. – Спасибо за пирамиду. Пока трудно сказать, кто победит.

Вскоре после этого митиленцы предприняли общее наступление на каре Цезаря.

– Нам не удержаться, – предупредил Силий.

– Удержимся, Силий! Сожми строй, как куриную гузку! Давай, Силий, быстрее!

Цезарь пробрался туда, куда был направлен главный удар. Силий находился с ним. Они стали крушить врага направо и налево, чувствуя отчаянное сопротивление. Эта поставленная в безвыходное положение когорта римлян должна была умереть, как пример для остальных. Кто-то мелькнул рядом, Цезарь услышал, как ахнул Силий, и увидел опускающийся меч. Как ему удалось отогнать щитом нападавшего и отклонить удар, который расколол бы голову Силия, Цезарь потом так и не смог понять. Он знал лишь, что сделал это, а потом убил врага кинжалом, хотя та же рука держала щит.

Этот инцидент стал чем-то вроде переломного момента в бою. Натиск врага начал ослабевать, и через некоторое время когорта смогла перейти в наступление. Дошли до запертых ворот. Под их прикрытием фимбрийцы повернулись лицом к отдаленной стене римлян. Они торжествовали: теперь ничто не выбьет их с позиций!

Так и произошло. Примерно за час до заката Митилена прекратила борьбу, оставив тридцать тысяч убитых на поле боя, в большинстве стариков и детей. Безжалостно верный слову, Лукулл казнил всех женщин с Лесбоса, что околачивались в римском лагере. Но в то же время он позволил женщинам Митилены забрать с поля боя своих мертвых, чтобы похоронить их как положено.

Цезарь потом узнал, что понадобился целый месяц, чтобы ликвидировать последствия сражения, и это оказалось труднее, чем подготовиться к самому сражению. Его когорта, с которой он теперь не расставался, решила, что молодой Цезарь проявил себя достойным учеником Гая Мария. Конечно, Цезарь не собирался рассказывать им о том, что покровительство Гая Мария в конце концов обернулось навязанным юноше фламинатом. Солдаты Фимбрии сошлись на том, что командовать ими должен Цезарь. За несколько дней до церемонии, на которой Лукулл и наместник Терм должны были награждать тех, кто отличился в бою, центурион Марк Силий пришел к Лукуллу и Терму и официально заявил, что Цезарь лично спас ему жизнь в бою, а потом удерживал позицию до конца сражения. Он также поклялся, что именно Цезарь спас когорту от неминуемой гибели.

– Будь это полный легион, ты получил бы венец из трав, – сказал Терм, надевая венок из дубовых листьев на крупную златокудрую голову Цезаря, раздвинув для этого концы венка. – Но поскольку это была лишь когорта, самое большее, что Рим может сделать, – это наградить тебя corona civica. – Помолчав немного, он продолжил: – Ты понимаешь, Гай Юлий, что по новым законам Республики награждение гражданским венком автоматически вводит тебя в сенат и дает тебе право на другие привилегии. Определенно можно подумать, это Юпитер Всеблагой Всесильный решил, что ты необходим ему в сенате! Место, которое ты потерял, перестав быть фламином Юпитера, теперь возвращено тебе.

Цезарь оказался единственным участником битвы при Митилене, которого отличили таким образом, а его когорте дали фалеры, чтобы украсить ими vexillum. Марк Силий был награжден полным набором из девяти золотых фалер, которые он с гордостью прикрепил на свою кожаную кирасу. У него уже имелось девять серебряных фалер (теперь они сияли на спине его кирасы), пять широких серебряных armillae – браслетов – и два золотых ожерелья.

– Я отдаю должное Сулле, – сказал Силий Цезарю, когда они стояли рядом на трибуне среди других награжденных солдат, пока армия салютовала им. – Он может отказать нам в праве вернуться домой, но он поступил справедливо и не отнял у нас наград. – Он с восхищением посмотрел на венок Цезаря. – А ты настоящий солдат, смазливый мальчишка, – добавил он. – Я никогда не видел лучшего.

И это, сказал себе Цезарь потом, значительно более ценная похвала, нежели все те банальности и поздравления, которые Лукулл, Терм и легаты обрушили на него во время пиршества, данного в его честь. Габиний, Октавий, Липпус и Руф очень радовались за него; оба Лентула отнеслись к случившемуся спокойно. А вот Бибул, который, вообще-то, не был трусом, но не заслужил наград, потому что в течение всего боя выполнял обычную работу курьера, сдержаться не мог.

– Я так и знал, – с горечью проговорил он. – Ты не сделал ничего такого, чего не сделал бы каждый из нас, если бы нам посчастливилось попасть в подобную ситуацию. Но тебе, Цезарь, выпала удача. Во всем, во всем тебе везет.

Цезарь весело рассмеялся, потрепав Бибула по подбородку. Это вошло у него в привычку.

Но Габиний возразил:

– Это значит отрицать доблесть, проявленную в бою. Цезарь пристыдил всех нас уже тем, что столько сделал за минувшую зиму. Да, он пристыдил каждого из нас на поле битвы, сражаясь лучше нас! Удача? Ты, узколобый, завистливый дурак, удача ничего общего с этим не имеет!

– Габиний, нечего на него злиться, – сказал Цезарь, который мог позволить себе быть снисходительным. Он знал, что это доведет Бибула до слез. – Элемент удачи всегда присутствует. Особой удачи! Это знак благосклонности Фортуны, поэтому такая удача сопутствует людям неординарным. Например, Сулле. Он первый имеет право сказать так о себе. Но подождите – и увидите! Удача Цезаря еще войдет в поговорку.

– А удачи Бибула не будет, – сказал Габиний спокойнее.

– Может быть, – сказал Цезарь.

Тон его говорил о том, что это его не интересует. Он не собирался продолжать разговор о каком-то Бибуле.

Терм, Лукулл, их легаты, офицеры и трибуны возвратились в Рим в конце июня. Новый наместник провинции Азия Гай Клавдий Нерон прибыл в Пергам и вступил в должность. Сулла разрешил Лукуллу возвратиться домой, сообщив ему, что он и его брат Варрон Лукулл в будущем году станут курульными эдилами. В конце письма Сулла писал:

Ко времени твоего возвращения домой ты уже будешь избран курульным эдилом. Пожалуйста, освободи меня от роли свата, – мне кажется, в данном деле мне не сопутствует удача. Ты уже, наверное, слышал, что жена Помпея умерла. К тому же, если ты предпочитаешь молоденьких девочек, мой дорогой Лукулл, тебе лучше самому выполнить эту грязную работу. Рано или поздно ты найдешь какого-нибудь обедневшего аристократа, который пожелает продать тебе свою малолетнюю дочь. Но что будет, когда она немного подрастет? Ведь они все взрослеют!

Вернувшись в Рим, Марк Валерий Мессала Руф стал свидетелем подготовки к свадьбе. С его сестрой, которую он очень любил, развелся муж, как он знал из ее залитых слезами писем. Хотя она продолжала клятвенно заверять, что она его очень любит, развод ясно показал, что муж вообще не любил ее. Почему – никто не понимал. Валерия Мессала была красива, умна, хорошо образованна. Никто не мог бы назвать ее скучной. Она не любила сплетничать и транжирить деньги, не строила глазки другим мужчинам.

В конце июня умер один очень богатый человек, и двое его сыновей устроили на Римском форуме великолепные погребальные игры. Двадцать пар гладиаторов, одетых в серебряные доспехи, украшенные орнаментом, должны были дать бой. То были не поочередные парные поединки, а два сражения по десять пар в каждом – фракиец против галла. Слова «фракиец» и «галл» обозначали не национальности сражающихся, а стили боя и доспехи – единственные два стиля, которые использовались в то время. Были наняты бойцы из лучших гладиаторских школ в Капуе. Желая хоть немного отвлечься, Сулла захотел пойти на эти игры, поэтому братья, скорбевшие о своем умершем отце, отгородили место в середине первого ряда, обращенного на север, где диктатор мог расположиться с удобствами.

Женщинам не запрещалось посещать такие мероприятия. Им даже можно было сидеть с мужчинами. Погребальные игры – это не театральное представление. И кузен Валерии, Марк Валерий Мессала Нигер, после победы в суде, где Цицерон по его просьбе защищал Росция из Америи, решил, что гладиаторские игры немного развеселят бедняжку Валерию Мессалу.

Сулла уже сидел на почетном месте, когда они прибыли, и почти все места были заняты. Первые десять пар гладиаторов находились на арене, посыпанной толстым слоем древесных опилок. Они разминались и делали упражнения. Все ожидали, когда братья дадут сигнал начать игры – с молитвы и принесения жертвы, тщательно выбранной, дабы угодить умершему.

В таких случаях очень полезно иметь высокородных друзей и особенно тетю – дочь Метелла Балеарика и к тому же бывшую весталку. Сидя рядом с братом Метеллом Непотом, его женой Лицинией и их кузеном Метеллом Пием Свиненком (который в тот год был консулом и имел очень важный вид), бывшая весталка Цецилия Метелла Балеарика заняла для Валерия и его сестры еще два места, на которые никто не осмеливался сесть.

Чтобы добраться до этих мест, Мессала Нигер и Валерия Мессала должны были пройти мимо сидящих во втором ряду непосредственно позади диктатора. Все заметили, что он выглядит отдохнувшим – вероятно, потому, что Цицерон, благодаря своему такту и мастерству, дал ему возможность избавиться от гнетущего чувства, вызванного проскрипциями, а заодно и от такой неприятной проблемы, как Хрисогон, которого сбросили с Тарпейской скалы. Весь Форум был забит, простые люди расселись на крышах, на ступенях лестниц, а те, кто имел хоть какое-то влияние, устроились на деревянных местах вокруг арены – отделенного веревками квадрата со стороной около сорока футов.

Рим не был бы Римом, если бы опоздавших не честили на все корки за то, что они лезут между рядами, задевая тех, кто уже удобно устроился. Мессалу Нигеру было на это наплевать, но бедная Валерия постоянно извинялась. И вот ей предстояло пройти за спиной диктатора Рима. В ужасе от одной мысли о том, что она может толкнуть Суллу, Валерия уставилась на его затылок и плечи. На Сулле был дурацкий парик и toga praetexta с пурпурной каймой. Двадцать четыре ликтора уселись на земле перед первым рядом. И вот, протискиваясь мимо, Валерия заметила клочок пурпурной шерсти, прилипшей к белым складкам тоги на левом плече Суллы. Не думая ни о чем, она машинально сняла нитки.

Сулла никогда не выказывал страха, находясь в толпе. Он всегда был выше этого, он не думал об опасности. Но, почувствовав легкое прикосновение, он вздрогнул, вскочил с кресла и обернулся так стремительно, что Валерия, сделав шаг назад, наступила кому-то на ноги. Ощутив, как страх отпускает его, он увидел перед собой напуганную женщину, рыжеволосую, голубоглазую, молодую и красивую.

– Прости, Луций Корнелий, – с трудом смогла вымолвить она, облизав губы и ища объяснение своему поступку. Изобразив улыбку, она протянула ему комок шерстяных ниток. – Видишь? Вот что было на твоем плече. Я подумала, что, если я сниму это, ко мне может перейти частичка твоей удачи. – В глазах ее показались слезы, она смахнула их, хорошенький рот задрожал. – Мне так нужно немного удачи!

Сулла улыбнулся ей, не разжимая губ, взял ее протянутую руку в свою и прикрыл пальцами невинную причину своего испуга.

– Сохрани их, и пусть это действительно принесет тебе удачу, – сказал он, повернулся и снова сел.

Но на протяжении всех гладиаторских игр Сулла то и дело оборачивался, чтобы посмотреть туда, где сидела Валерия с Мессалом Нигером, Метеллом Пием и остальными. А она, чувствуя на себе этот ищущий взгляд, улыбнулась ему нервно, покраснела и отвела взгляд.

– Кто она? – спросил Сулла Свиненка, когда толпа, довольная великолепным представлением, стала медленно расходиться.

Конечно, родственники Валерии уже всё заметили (впрочем, как и многие другие), поэтому Метелл Пий не стал ничего скрывать:

– Это Валерия Мессала. Кузина Нигера и сестра Руфа, который сейчас возвращается после осады Митилены.

– А-а, – кивнул Сулла. – И знатна, и красива. Недавно развелась, да?

– Совершенно неожиданно и без всяких причин. Она очень страдает.

– Бесплодна? – спросил Сулла, уже разводившийся однажды по этой причине.

– Сомневаюсь, Луций Корнелий. Скорее всего, была лишена внимания.

– Хм! – Сулла замолчал, думая о чем-то, потом оживленно сказал: – Завтра она должна быть на обеде. Пригласи Нигера и Метелла Непота тоже. Ну и ты, конечно. И никаких других женщин.

Так получилось, что, когда младший военный трибун Марк Валерий Мессала Руф прибыл в Рим, он оказался приглашенным на аудиенцию к диктатору, который заговорил прямо, без обиняков. Он влюбился в сестру Руфа, сообщил он, и хочет жениться на ней.

– Что я мог сказать? – спросил Руф своего кузена Нигера.

– Надеюсь, ты сказал, что очень рад этому, – сухо ответил Нигер.

– Я и сказал, что рад.

– Хорошо!

– Но что чувствует бедняжка Валерия? Он же такой старый и безобразный! У меня даже не было возможности спросить ее, Нигер!

– Она будет достаточно счастлива, Руф. Я знаю, смотреть не на что, но Сулла – некоронованный царь Рима и богат, как Крез! Если даже она больше ничего не получит от брака, это будет бальзам на рану от незаслуженного развода, – убежденно произнес Нигер. – Не говоря уж о том, как выиграем мы все! Я думаю, меня он сделает понтификом, а тебя – авгуром. Просто держи язык за зубами и будь благодарен.

Руф последовал хорошему совету кузена, выяснив, что его сестра искренне находит Суллу привлекательным и желанным и действительно хочет выйти за него замуж.

Приглашенный на свадьбу, Помпей улучил момент поговорить с диктатором по личному вопросу.

– Поделись твоей удачей, – угрюмо сказал молодой человек.

– Да, тебе не слишком везет с женами, не так ли? – спросил Сулла, довольный и потому благодушный.

– Валерия очень приятная женщина, – снисходительно заметил Помпей.

Глаза Суллы смеялись.

– Упустил, Помпей?

– Клянусь Юпитером, да!

– Рим полон красивых знатных женщин. Почему не выбрать какую-нибудь и не попросить у папочки ее руки?

– Я не силен в таких делах.

– Ерунда! Ты молод, богат, красив и знаменит, – быстро возразил Сулла. – Попроси, Магн! Только попроси! Дурак будет тот отец, который откажет тебе.

– Я не силен в таких делах, – повторил Помпей.

Глаза, которые до этого смеялись, теперь внимательно смотрели на молодого человека. Сулла хорошо знал, почему Помпей не будет просить. Он очень боялся услышать, что недостаточно знатен для той или иной молодой женщины. Он метил высоко. Но вдруг эти надменные аристократы отвергнут какого-то Помпея из Пицена? Сомнения каждый раз удерживали его от решительных действий. Короче говоря, Помпей хотел, чтобы чей-нибудь tata сам попросил Помпея жениться на его дочке. А ничей tata ни о чем Помпея не просил.

Вдруг одна мысль пришла в голову Сулле – вроде той, которая заставила его одарить Рим великим понтификом – заикой.

– А ты не возражал бы против вдовы? – спросил Сулла, и его глаза опять засмеялись.

– Нет, если только она не ровесница Республики.

– Думаю, ей лет двадцать пять.

– Приемлемо. Столько же, сколько и мне.

– Но она без приданого.

– Для меня важнее ее происхождение, а не состояние.

– Ее происхождение, – радостно сказал Сулла, – блестящее с обеих сторон. Плебейка, но великолепна!

– Кто? – быстро спросил Помпей, подавшись вперед. – Кто?

Захмелевший Сулла поднялся с ложа, глядя на Помпея пьяными глазами:

– Подожди конца моей свадьбы, Магн. Потом придешь и спросишь меня снова.

Для Гая Юлия Цезаря его возвращение стало чем-то вроде триумфа. Он думал, что такое может уже никогда не повториться. Он был не только свободен, но и реабилитирован. Он завоевал corona civica.

Сулла сразу же послал за ним. Цезарь обнаружил, что диктатор в добродушном расположении духа. Беседа проходила как раз перед его свадьбой, о которой говорил весь Рим. Официального объявления еще не было, поэтому Цезарь ничего не сказал об этом.

– Ну, мальчик, ты превзошел себя.

Что сказать? Никакой откровенности после Лукулла!

– Надеюсь, что нет, Луций Корнелий. Я просто старался. Но я способен на большее.

– Не сомневаюсь, это на тебе написано. – Сулла лукаво посмотрел на племянника. – Я слышал, что тебе удалось собрать отличный флот в Вифинии.

Цезарь невольно покраснел.

– Я сделал то, что мне было приказано. В точности, – сквозь зубы проговорил он.

– Страдаешь из-за этого, да?

– Обвинение в том, что я получил этот флот, ублажив царя, лживо.

– Я тебе вот что скажу, Цезарь, – сказал диктатор, чье морщинистое, обвислое лицо казалось мягче и моложе, чем год назад, когда Цезарь видел его последний раз. – Мы оба были жертвами Гая Мария, но ты, по крайней мере, полностью освободился от него. В каком возрасте это случилось? В двадцать лет?

– Двадцать мне только что исполнилось, – сказал Цезарь.

– А я вынужден был терпеть его, пока мне не стукнуло пятьдесят, так что, считай, тебе повезло. И если это тебя утешит, мне наплевать, с кем спит мужчина, если он хорошо служит Риму.

– Нет, это не утешение! – резко ответил Цезарь. – Ни ради Рима, ни ради тебя, ни ради Гая Мария я не продам свою честь.

– Даже ради Рима?

– Рим не должен требовать этого от меня, если Рим – то, чем я его считаю.

– Да, это хороший ответ, – кивнул Сулла. – Жаль, что не всегда так получается. Рим, как ты вскоре узнаешь, может быть продажным, как проститутка. Жизнь твоя не была легкой, хотя оказалась и не такой тяжелой, как моя. Но ты похож на меня, Цезарь. Я это вижу! И мать твоя тоже это видит. Слух пошел, и тебе предстоит жить с этим. И чем громче будет твоя слава, тем громче станет клевета. Например, мои коллеги до сих пор шепчутся о том, что я убил двух женщин, чтобы с помощью их денег войти в сенат. Разница между нами – не в природе нашей, а в амбициях. Я лишь хотел стать консулом, потом консуляром, а может быть, цензором. Это причиталось мне по праву рождения. Остальное мне навязывали. И в основном – Гай Марий.

– Я тоже только этого и хочу, – удивленно сказал Цезарь.

– Ты не так меня понял. Я говорю не о должностях, а об амбициях. Ты, Цезарь, желаешь быть идеальным во всем. Не должно происходить ничего, что принизило бы тебя. Ты страдаешь не из-за того, что на тебя возвели напраслину, – тебя мучает, что это умаляет твое совершенство. Идеальная честь, идеальная карьера, идеальный послужной список, идеальная репутация. In suo anno, всегда и любым способом. А поскольку ты требуешь этого от себя, ты будешь требовать этого от остальных. И когда они окажутся несовершенными, ты будешь избавляться от них. Совершенство – это твоя идея фикс, как моей идеей фикс было получить то, что полагается мне по праву рождения.

– Я не считаю себя совершенным.

– А я и не говорил этого. Слушай внимательно! Я сказал, ты жаждешь быть совершенным. Даже в мелочах. Это не изменится. Ты не изменишься. Но порой тебе придется этим поступаться. И всякий раз, когда совершенство окажется недостижимым, ты станешь презирать и неудачу, и себя. – Сулла взял в руки лист бумаги. – Вот указ, который я вывешу завтра на ростру. Ты завоевал corona civica. Согласно моим законам, это дает тебе право на членство в сенате и на специальное место в театре и в цирке. Каждый раз, когда ты будешь появляться на публике в этом венке, тебя должны приветствовать стоя, овациями. Ты должен будешь надевать его, отправляясь в сенат, в театр или в цирк. Следующее заседание сената – через две недели. Надеюсь увидеть тебя в курии.

Аудиенция закончилась. Но когда Цезарь пришел домой, он увидел очень красивого длинноногого гнедого жеребца с запиской, прикрепленной к гриве. В записке говорилось: «Цезарь, больше нет необходимости разъезжать на муле. Я разрешаю тебе ездить на этом животном. Но он не вполне идеален. Посмотри на его копыта».

Когда Цезарь посмотрел, он рассмеялся. Копыта жеребца были раздвоенными, немного похожими на коровьи.

Луций Декумий поежился:

– Избавься от него. Я не хочу его видеть.

– Наоборот, – возразил Цезарь, вытирая выступившие от смеха слезы, – я не смогу много ездить на нем, его нельзя подковать. Но этот Двупалый будет носить меня на полях сражений, которые мне предстоят! А между этими приключениями он будет покрывать моих кобыл в Бовиллах. Луций Декумий, это же удача! У меня всегда должен быть Двупалый. Тогда я не проиграю ни одной битвы.

Мать сразу же заметила в нем перемену и удивлялась, почему он печален. Ведь все сложилось для него так удачно! Он вернулся с гражданским венком, в сообщениях его очень хвалили. Он даже смог порадовать ее – вопреки опасениям кошелек его не опустел. Царь Никомед дал ему золото, и его доля в трофеях после битвы при Митилене была увеличена благодаря гражданскому венку.

– Я не понимаю, – сказал Гай Матий, сидевший в саду на дне светового колодца, обхватив руками колени и глядя на Цезаря, устроившегося рядом с ним на земле. – Ты жалуешься, что твоя честь опорочена, а между тем возвращаешься от старика-царя с мешком золота. Как это понять?

От кого-либо другого Цезарь не потерпел бы такого вопроса. Но Гай Матий был друг детства. Цезарь сидел грустный.

– Если обвинение касается вифинского золота, то оно несправедливо. На самом деле бедный старик просто одарил гостя. Царь-клиент почтил официального посланника своего патрона, Рима. Это было сделано добровольно. – Цезарь пожал плечами. – Я взял его с благодарностью. Жизнь в лагере дорогая. Мои-то вкусы непритязательные, но приходилось принимать участие в общих пирушках и вообще соответствовать тому уровню, который задают другие. Вина должны быть высшего качества, еда – изысканной. И не имеет никакого значения, что я люблю простую пищу и вообще не пью вина. Поэтому это золото меня очень выручило. После того, что мне сказал Лукулл, я хотел отослать золото обратно в Вифинию. А потом понял, что если я так сделаю, то обижу царя. Не мог же я передать старику то, что говорили Лукулл и Бибул.

– Да, понимаю, – вздохнул Гай Матий. – Ты знаешь, Павлин, я рад, что мне не надо быть сенатором или магистратом. Намного лучше быть обычным всадником tribuni aerarii.

Но этого Цезарь даже не постарался понять, так что ничего не ответил. Он вновь вернулся к Никомеду:

– Я дал слово приехать к нему снова, а это только подогреет сплетни. Когда я был фламином Юпитера, я думал, что никого не интересует, чем занимаются такие люди, как младший военный трибун. Но это не так. Все только и заняты тем, что сплетничают! Одним богам известно, скольким людям Бибул успел уже поведать о моей любовной связи с царем Никомедом. Да и Лукулл, наверное. И Лентулы, кстати. Сулла определенно узнал уже все пикантные подробности.

– А он хорошо к тебе отнесся, – задумчиво заметил Матий.

– Да. Хотя я не могу понять почему.

– Если ты не знаешь, то у меня вообще нет никакого шанса! – Заядлый садовник, Матий заметил два маленьких листочка только что проклюнувшегося сорняка и принялся старательно выкапывать его. – Во всяком случае, Цезарь, мне кажется, все просто. Ты должен своим образом жизни заставить сплетников замолчать. Со временем клевета забудется. Такова судьба всех историй.

– Сулла говорит, не забудется.

Матий фыркнул:

– Потому что не забылись истории о нем? Ну что ты, Цезарь! Он плохой человек. А ты – нет.

– Я же способен убить, Пустула. Все мужчины способны на это.

– Я не говорил, что ты не способен, Павлин. Разница в том, что Сулла – плохой человек, а ты – нет.

И в этом разубедить Гая Матия было невозможно.

Свадьба Суллы прогремела и миновала, новобрачные покинули Рим, чтобы отдохнуть на вилле в Мизенах. Но к следующему заседанию сената, на котором должен был присутствовать Цезарь, диктатор вернулся. Теперь, в возрасте двадцати лет, Цезарь был одним из новых сенаторов Суллы. В двадцать лет – сенатор во второй раз!

Этот день должен был стать самым чудесным в его жизни: он входит в переполненный сенат в венке из дубовых листьев – все встают и приветствуют его овацией, такие уважаемые люди, как Флакк, принцепс сената, и Марк Перперна. Достойный повод нарушить введенные Суллой новые правила поведения в сенате.

А вместо этого Цезарь переводил взгляд с одного лица на другое, ожидая увидеть выражение злорадства или гадливости и гадая, насколько распространилась клевета и кто презирает его. Пока он шел к своему месту, он был словно в агонии. Его никто не поддержал, когда он поднимался к заднему ряду, где заседали pedarii – заднескамеечники – и где, как считал молодой Цезарь, должен сидеть он. Но Сулла крикнул ему, чтобы он располагался в среднем ярусе, среди героев войн. Конечно, некоторые посмеивались, но то был добрый смех, который был призван ободрить его. Однако он принял это за издевательство. Юному сенатору хотелось как можно незаметнее прокрасться в самый дальний, темный угол. Но он не проронил ни единой слезинки.

Когда после заседания – довольно скучного – Цезарь вернулся домой, он увидел мать, ждущую его в атрии. Это на нее не похоже. Она всегда занята и редко покидает свой кабинет надолго в течение дня. Но сегодня Аврелия терпеливо ждала сына, не имея представления о том, с чего начать разговор о предмете, который она совсем не хотела обсуждать. Конечно, будь Аврелия болтушкой, ей было бы легче. Но она не могла выговорить ни слова, позволив сыну в молчании снять тогу. Потом, когда он хотел пройти к себе, она поняла, что должна сказать хоть что-то, иначе он уйдет и этот досадный разговор так и не состоится.

– Цезарь! – окликнула мать и снова замолчала.

С тех пор как он надел тогу мужчины, она взяла за правило обращаться к нему по когномену, в основном потому, что Гаем Юлием она звала своего покойного мужа, – другого Гая Юлия для Аврелии не существовало. К тому же она совсем не знала своего сына – кара за все те годы, когда Аврелия держала маленького Цезаря на расстоянии, потому что боялась избаловать одаренного и обаятельного ребенка, всеобщего любимца, и не могла позволить себе быть с ним доброй и ласковой.

Цезарь остановился, удивленно подняв брови:

– Да, мама?

– Сядь. Я хочу поговорить с тобой.

Он сел, глядя на нее так, словно заранее знал, что ничего важного она сказать не может.

– Цезарь, что произошло на Востоке? – смело спросила она.

Любопытство сменилось изумлением.

– Я исполнил свой долг, завоевал гражданский венок и угодил Сулле, – сказал он.

Ее красивый рот вытянулся в тонкую линию.

– Не увиливай, тебе это не идет.

– Я не увиливаю.

– Но и не говоришь того, что я хотела знать!

Он отдалился, взгляд стал холодным.

– Я не могу сказать тебе то, чего не знаю.

– Ты можешь сказать мне больше, чем сказал.

– О чем?

– О неприятности.

– О какой неприятности?

– Неприятности, которую я вижу в каждом твоем движении, в каждом взгляде, в каждой отговорке.

– Нет никакой неприятности.

– Я этому не верю.

Он поднялся, чтобы уйти, хлопнув себя по бедрам:

– Я тут ничего не могу поделать, мама. Никакой неприятности нет.

– Сядь!

Он снова сел, тихо вздохнув.

– Цезарь, я все равно узнаю. Но мне хотелось бы, чтобы я узнала об этом от тебя, а не от других.

Он склонил голову набок, длинные пальцы рук переплелись, веки опустились. Цезарь пожал плечами.

– Я получил великолепную эскадру от Никомеда, царя Вифинии. Конечно, это уникальное достижение. И сразу пошли толки, будто мне удалось это лишь потому, что я стал любовником царя. В результате я вернулся в Рим не с репутацией храброго, талантливого и даже ловкого офицера. Я теперь известен как человек, продавший свое тело ради достижения цели, – проговорил он, не открывая глаз.

Аврелия не смягчилась от жалости, не вскрикнула от ужаса, не возмутилась. Она просто сидела молча, пока сын не открыл глаза, чтобы увидеть реакцию собеседницы. Их взгляды встретились – два трудных человека, способные скорее ранить друг друга, чем утешить, но готовые к разговору.

– Неприятность большая, – сказала она.

– Клевета.

– Конечно.

– Я не могу с этим бороться, мама.

– Должен, сын мой.

– Скажи мне как!

– Ты знаешь как, Цезарь.

– Честное слово, я не знаю, – спокойно сказал он, лицо его ничего не выражало. – Я пытался не обращать внимания. Но это очень трудно, поскольку я знаю, о чем каждый думает.

– И кто же пустил сплетню?

– Лукулл.

– О, понимаю… Ему поверят.

– Ему верят.

Она долго сидела молча, задумчиво глядя перед собой. Ее сын, глядя на нее, удивлялся ее самообладанию, ее способности отстраниться от личных переживаний. Наконец Аврелия заговорила, очень медленно, тщательно подбирая выражения и взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его:

– Во-первых, не стоит обращать на это внимания. Иначе ты невольно ставишь себя в положение защищающегося. И показываешь, как много это для тебя значит. Подумай, Цезарь. Ты знаешь, насколько это серьезно в свете твоей будущей политической карьеры. Но никому не давай этого понять! Игнорируй. Хорошо, что это случилось сейчас, а не через десять лет. В тридцать лет значительно труднее смыть с себя такое пятно. За эти десять лет много чего произойдет. Но никогда больше не давай повода для подобного обвинения. Сын мой, тебе придется немало потрудиться, чтобы это забылось. – Тень улыбки мелькнула в ее великолепных глазах. – До сих пор твои похождения ограничивались женщинами Субуры. Я советую тебе, Цезарь, обратить свой взор на женщин более высокого статуса. Ты пользуешься у женщин сумасшедшим успехом, и отныне твое окружение должно знать о твоих успехах все. Заведи любовниц, но не среди таких куртизанок, как Преция, а среди знатных римлянок.

– Ты хочешь сказать, мне предстоит лишать девственности дочерей Домициев и Лициниев? – спросил Цезарь, широко улыбнувшись.

– Нет! – резко возразила мать. – Только не незамужних девушек! Никогда, никогда! Я имею в виду жен важных лиц.

– Edepol! – воскликнул сын.

– Клин клином, Цезарь. Другого способа нет. Если твои любовные похождения не получат огласки, все так и будут воображать, будто ты и вправду предпочитаешь мужчин. Поэтому эти романы должны стать как можно скандальнее. Завоюй репутацию самого знаменитого в Риме бабника. Но жертву выбирай очень осторожно. – Она с удивлением покачала головой. – Сулла мог влюбить в себя любую женщину, так что та теряла голову. И только однажды он заплатил за это большую цену – когда Далматика стала женой Скавра. Он тщательно избегал встреч с нею, но Скавр все равно наказал его, не дав ему стать претором. Из-за Скавра Сулле пришлось ждать избрания шесть лет.

– Если я последую твоему совету, то наживу себе врагов.

– Разве? – Аврелия помолчала. – Нет, неприятности у Суллы возникли именно из-за того, что он не наставил Скавру рога. Если бы он переспал с Далматикой, Скавру было бы гораздо труднее отомстить. Невозможно восхищаться человеком, который стал посмешищем. Жалеть – да. Скавр выиграл потому, что Сулла позволил ему выглядеть благородным, – великодушный супруг, все еще способный высоко держать голову. Так что, выбирая женщину, ты должен быть уверен, что в дураках окажется муж. Не соблазняй ту, которая может заставить тебя прыгнуть в Тибр. Избегай тех, кто достаточно умен, чтобы долго водить тебя за нос, а потом при всех заставить тебя прыгнуть в Тибр.

Цезарь смотрел на свою мать по-новому, с огромным уважением.

– Мама, ты самая потрясающая женщина на свете! Откуда ты все это знаешь? Ты, всегда такая справедливая и добродетельная, словно Корнелия, мать Гракхов! И вот ты даешь своему сыну такой ужасный совет!

– Я долго прожила в Субуре, – отозвалась Аврелия с довольным видом. – Дело еще вот в чем. Ты – мой сын, и тебя оклеветали. Ради тебя я готова на многое. Если потребуется, даже на убийство. Но это не решит нашей проблемы. Поэтому я буду счастлива, если испорчу некоторым репутацию. И отплачу им той же монетой!

Он едва не сжал ее в объятиях, но многолетние привычки оказались сильнее, поэтому он просто взял ее руку и поцеловал:

– Спасибо, мама. За тебя я тоже готов с легкостью пойти на убийство. – Вдруг одна мысль пришла ему в голову, он даже задрожал от радости. – О, не могу дождаться, когда Лукулл женится! И это дерьмо Бибул!

На следующий день в жизни Цезаря опять возникли женщины.

– Нас зовет Юлия, – сообщила Аврелия, когда сын собирался пойти посмотреть, что делается на Римском форуме.

Раскаиваясь в том, что он до сих пор не нашел времени навестить любимую тетку, Цезарь не возражал.

День выдался чудесный, жаркий. В этот ранний час прогулка от Субуры до Квиринала была приятной. Цезарь и Аврелия вышли на улицу Гранатового Дерева, ведущую к храму Квирина на улице Альта-Семита. Там, на территории храма Квирина, росли гранатовые деревья, посаженные самим Сципионом Африканским после его победы над Карфагеном. В том же храмовом саду находились два очень древних миртовых дерева: одно – олицетворявшее патрициев, другое – плебеев. Но в том хаосе, который последовал за Италийской войной, патрицианский мирт начал увядать. Теперь он стоял засохший, а плебейский мирт продолжал цвести. Это считалось предвестием конца патрицианства, поэтому вид его сухих ветвей не понравился Цезарю. Почему кто-нибудь не посадит новое миртовое дерево патрициев?

Сто талантов, которые Сулла разрешил Юлии оставить себе, позволили ей вести вполне приятную жизнь в удобном доме у аллеи, пролегающей между улицей Альта-Семита и Сервиевой стеной. Дом был довольно большим. Его построили совсем недавно. Доход Юлии позволял ей держать рабов, чтобы вести хозяйство. Она даже помогала своей невестке Муции Терции, которая пока оставалась у нее. Небольшое утешение для Цезаря и Аврелии, которые с печалью вспоминали, в каких условиях жила Юлия раньше.

Юлии было около пятидесяти, но сама она, казалось, ничуть не изменилась. Переехав на Квиринал, она не взялась за ткачество или прядение шерсти. Она занялась настоящим делом. Хотя район был не бедным и даже не густонаселенным, она все-таки нашла семьи, которые нуждались в помощи. Причины бедствий – самые разные, от пьянства до болезней. От более высокомерной, бестактной женщины помощи не приняли бы, но Юлия умела найти подход к людям. Весь Квиринал знал, куда идти, если что-нибудь случается.

Но сегодня никаких благотворительных дел не намечалось. Юлия и Муция Терция ждали гостей с нетерпением.

– Я получила письмо от Суллы, – сообщила Муция Терция. – Он утверждает, что я снова должна выйти замуж.

– Но это противоречит его же законам относительно жен проскрибированных! – решительно возразила Аврелия.

– Тому, кто сочиняет законы, мама, нетрудно их обойти, – отозвался Цезарь. – Специальный указ, якобы по серьезной причине, – и дело сделано.

– И за кого же ты должна выйти замуж? – спросила Аврелия.

– В этом-то все и дело, – хмуро проговорила Юлия. – Он не сказал ей, бедняжке. Из его письма мы даже не можем понять, имеет ли он кого-либо на примете или же просто хочет, чтобы Муция сама нашла себе мужа.

– Дайте-ка письмо мне, – сказал Цезарь, протягивая руку. Он быстро пробежал глазами написанное. – Больше ничего, да? Просто приказывает тебе снова выйти замуж?

– Я не хочу снова выходить замуж! – воскликнула Муция Терция.

Наступило молчание, которое прервал Цезарь:

– Напиши Сулле и сообщи ему об этом. Напиши очень вежливо, но твердо. Посмотрим, что он сделает. И тогда ты узнаешь больше.

Муция задрожала:

– Я не могу этого сделать!

– Можешь. Сулле нравится, когда ему возражают.

– Мужчины – может быть. Но не вдова Мария-младшего.

– Как мне поступить? – спросил Цезарь Юлию. – Чего ты хочешь от меня?

– Не имею понятия, – призналась Юлия. – Просто ты – единственный мужчина, оставшийся в нашей семье, поэтому я решила, что ты должен знать об этом.

– А ты действительно не хочешь снова выходить замуж? – спросил он Муцию.

– Поверь мне, Цезарь, не хочу.

– Тогда я сам напишу Сулле, поскольку я – paterfamilias.

В этот момент, шаркая, вошел старый управляющий Строфант.

– Госпожа, к тебе посетитель, – обратился он к Юлии.

– О, как некстати! – воскликнула она. – Скажи, что меня нет дома, Строфант.

– Он просит разрешения увидеть госпожу Муцию.

– Кто просит? – строго спросил Цезарь.

– Гней Помпей Магн.

Цезарь помрачнел:

– Думаю, это твой будущий муж.

– Но я ни разу не видела Помпея! – воскликнула Муция Терция.

– Я тоже, – сказал Цезарь.

Юлия повернулась к нему:

– Что нам делать?

– Посмотрим на него, тетя Юлия. – Цезарь кивнул старику. – Приведи его.

Управляющий вернулся в атрий, где посетитель терял терпение, благоухая розовым маслом.

– Следуй за мной, Гней Помпей, – проговорил Строфант, с трудом дыша.

Со дня свадьбы Суллы Помпей ждал известий об этой таинственной невесте, которую диктатор подобрал для него. Когда он услышал, что Сулла наконец вернулся в Рим, он полагал, что его сразу же позовут, но нет, его не звали. Не в силах больше терпеть, он сам прибежал к Сулле и потребовал объяснений, что произошло и чем все кончилось.

– Ты о чем? – с невинным видом поинтересовался Сулла.

– Ты очень хорошо знаешь! – огрызнулся Помпей. – Ты говорил, что у тебя есть на примете кто-то, на ком я могу жениться.

– Ах да! – весело захихикал Сулла. – Ну и ну! Какая молодежь нетерпеливая!

– Скажешь ты мне наконец, злой старый мучитель?

– Выбирай выражения, Магн! Не оскорбляй диктатора!

– Кто она?

Сулла сдался:

– Молодая вдова младшего Мария, Муция Терция. Дочь Сцеволы, великого понтифика, и сестры Красса Оратора – Лицинии. В ней больше от Муция Сцеволы, чем от Лициния Красса, потому что ее дед по матери был в действительности братом ее деда по отцу. И конечно, близкая родственница других дочерей Сцеволы Авгура, Муции Примы и Муции Секунды. Поэтому-то ее и назвали Муцией Терцией, хотя между нею и теми двумя Муциями пятьдесят лет разницы. Мать Муции Терции еще жива. Сцевола развелся с ней, потому что она изменила ему с Метеллом Непотом, за которого потом вышла замуж. В результате у Муции Терции есть два сводных брата – Непот-младший и Целер. У нее очень хорошие родственные связи, согласен? Слишком хорошие, чтобы оставаться вдовой осужденного до конца своих дней! Мой дорогой Свиненок, ее кузен, все приставал ко мне по этому поводу. – Сулла откинулся на спинку кресла. – Ну, Магн, подойдет она тебе?

– Подойдет? Конечно! – воскликнул пораженный Помпей.

– Вот и замечательно.

Казалось, груда документов на столе диктатора звала его. Сулла склонил голову, просматривая их. Через некоторое время он поднял взгляд и в изумлении посмотрел на своего посетителя:

– Я написал ей и сообщил, что она должна снова выйти замуж, Магн, так что нет никаких препятствий. А теперь оставь меня, пожалуйста. Постарайся, чтобы я получил приглашение на свадьбу.

Помпей помчался домой принять ванну и переодеться, а в это время слуги в панике бросились узнавать, где сейчас живет Муция Терция. И вот Помпей ринулся в дом Юлии, ослепляя встречных белизной своей тоги и оставляя за собой шлейф аромата розового масла. Дочь Сцеволы! Племянница Красса Оратора! Родственница большинства Цецилиев Метеллов! Это значит, что сыновья, которых она ему родит, будут родня по крови всем! О, ему все равно, что она вдова Мария-младшего! Ему даже будет все равно, если она окажется уродливой, как Кумская сивилла!

Уродлива? Она совсем не уродлива! Очень необычная и очень красивая. Рыжеволосая, зеленоглазая, а кожа – белая, безупречная. А глаза! Ни у кого больше нет таких! О, она красотка! Помпей с первого взгляда без памяти влюбился, не успев еще произнести ни слова.

Неудивительно поэтому, что он не замечал других присутствующих в комнате – даже после того, как ему их представили. Он подвинул стул к стулу Муции Терции и взял ее вялую руку в свои.

– Сулла говорит, что ты должна выйти за меня замуж, – заявил он, сверкая голубыми глазами и белыми зубами.

– Это единственное, что я знаю, – отозвалась она, чувствуя, как антипатия к нему куда-то улетучивается: он выглядел откровенно счастливым и действительно очень привлекательным.

– Это Сулла о тебе позаботился, – сказал он, затаив дыхание от радости. – Ты должна признать, что он заботится о судьбах других людей.

– Естественно, что ты так думаешь, – холодно проговорила Юлия.

– На что ты жалуешься? Он поступил с тобой гораздо великодушнее, чем с прочими вдовами осужденных, – бестактно выпалил влюбленный, не отрывая взгляда от своей будущей жены.

Юлия хотела было сказать, что Сулла повинен в смерти ее единственного ребенка, но передумала. Было известно, что этот недалекий человек предан Сулле. Вряд ли у него может быть другая точка зрения.

А Цезарь, сидевший в углу, незаметно разглядывал Гнея Помпея Магна. Внешность не римская, это точно. Галл из Пицена: нос курносый, лицо широкое, смуглая кожа. Да и выговор у него не римский. Это точно. Полное отсутствие утонченности поражало. Мясничок. Очень подходящее прозвище.

– Что ты о нем думаешь? – спросила Аврелия Цезаря, когда они возвращались в Субуру по полуденной жаре.

– Уместнее спросить, что думает о нем Муция.

– Ей-то он понравился. Намного больше, чем нравился Марий-младший.

– Значит, осложнений не будет, мама.

– Да.

– Тете Юлии станет одиноко без нее.

– Она найдет себе занятие.

– Жаль, что у нее нет внуков.

– В этом виноват Марий-младший! – резко отреагировала Аврелия.

Они почти дошли до улицы Патрициев, когда Цезарь заговорил снова:

– Мама, я должен вернуться в Вифинию.

– В Вифинию? Сын мой, это неразумно!

– Знаю. Но я дал слово царю.

– Разве, согласно новому правилу Суллы, любой сенатор не обязан просить разрешения покинуть Италию?

– Да, это так.

– Тогда вот что, – сказала Аврелия с довольным видом. – Ты должен быть предельно откровенным и сообщить всему сенату, куда ты едешь. Возьми с собой Евтиха и Бургунда.

– Евтиха? – Цезарь даже остановился, изумленно глядя на мать. – Но он же твой управляющий! Тебе будет нелегко без него. И почему?

– Я обойдусь без него. Он родом из Вифинии, сын мой. Ты должен сказать сенату, что твой вольноотпущенник, который все еще остается твоим управляющим, должен отправиться в Вифинию по своим делам и что ты, как патрон, будешь его сопровождать.

Цезарь расхохотался:

– Сулла абсолютно прав! Тебе следовало родиться мужчиной. Это так по-римски утонченно! Открыто объявить всем, куда я еду, вместо того чтобы наплести, будто я собираюсь в Грецию, чтобы потом меня уличили в обмане! Ложь всегда всплывает. – Он о чем-то подумал немного и добавил: – Кстати, об утонченности. Вот чего нет у Помпея, так это утонченности, правда? Мне хотелось его ударить, когда он брякнул бедной тете Юлии… О боги, как же он любит хвастаться!

– Думаю, он это делает постоянно, – сказала Аврелия.

– Я рад, что познакомился с ним, – серьезно сказал сын. – Теперь я знаю, что пятно на моей репутации сослужило мне хорошую службу.

– Что ты имеешь в виду?

– Пока никто еще не смог поставить его на место. Место, которое не так высоко и не столь нерушимо, как он считает. Обстоятельства позволили ему невообразимо раздуть самомнение. До сих пор он всегда получал все, что хотел. Даже жен, намного более знатных. И он привык считать, что так будет всегда. Но конечно, это ошибка. Когда-нибудь все обернется против него. Урок окажется для него невыносимым. А я, по крайней мере, уже получил урок.

– Ты действительно полагаешь, что Муция ему не ровня?

– А ты разве так не думаешь? – удивился Цезарь.

– Нет. Ее происхождение не имеет такого уж большого значения. Она была женой Мария-младшего, потому что ее отец намеренно отдал Муцию сыну «нового человека». Сулла не забывает таких вещей. И не прощает. Он ослепил этого легковерного молодого человека, бедняжку Помпея, родственными связями Муции Терции. Но утаил причины, по которым отдает ее человеку ниже ее по происхождению.

– Хитрец!

– Сулла – лис, как все рыжие со времен Улисса.

– Тогда мне действительно стоит уехать из Рима.

– Пока Сулла не уйдет со сцены?

– Пока Сулла не уйдет со сцены. Он говорит, что это произойдет после выборов – через год после назначения следующих консулов. Может быть, через одиннадцать месяцев, если так называемые выборы пройдут в квинтилии. Консулами на следующий год станут Сервилий Ватия и Аппий Клавдий. Но кто будет через год, я не знаю. Наверное, Катул.

– Останется ли Сулла в безопасности после того, как перестанет быть диктатором?

– Без сомнения, – ответил Цезарь.

Подход Помпея к Муции Терции очень отличался от его тактики обращения с Эмилией Скаврой или с Антистией. Эта третья жена оказалась намного лучше первой и второй. Во-первых, она была умная. Во-вторых, загадочная. Он никогда не мог понять, что у нее на уме. В-третьих, она была великолепна в постели – удивительно! К счастью, он догадался с самого начала не называть ее своим «пирожком» или «восхитительным горшочком с медом». Такие словечки действительно готовы были сорваться с языка, но что-то в ее лице останавливало его. Хотя Помпею и не нравился Марий-младший, Муция была его женой, и это многое объясняло в ней. К тому же она – дочь Сцеволы, племянница Красса Оратора. Шесть лет жизни с Юлией тоже что-то значили. Поэтому инстинкт подсказал Помпею, что с Муцией Терцией он должен обращаться как с равной, а не как с рабыней.

Отыскав Муцию Терцию, он сделал то, что делал всегда: поцеловал ее, стараясь поймать ее язык и играя ее соском. Потом отошел и сел так, чтобы видеть ее лицо и улыбку, полную обожания и преданности. А после этого приступил прямо к делу.

– Ты знала, что у меня была любовница в Риме? – спросил он.

– Которая? – серьезно ответила она вопросом на вопрос: Муция Терция редко улыбалась.

– Значит, ты знаешь всех, – спокойно отреагировал он.

– Только двух, самых известных: Флору и Прецию.

Помпей совсем забыл про Флору. Несколько секунд он просидел молча, а потом расхохотался:

– Флора? О, я уже не помню, когда это было!

– Преция, – спокойно продолжала Муция Терция, – была также любовницей моего первого мужа.

– Да, я знал это.

– До или после вашего знакомства?

– До.

– И тебе было все равно?

Реакция Помпея была мгновенной:

– Если я женился на его вдове, почему я должен был отказаться от его любовницы?

– Логично.

Она вытащила на свет несколько мотков тончайшей шерсти и стала внимательно их рассматривать. Ее рукоделие – вышивка – лежало у нее на коленях. Наконец она выбрала самый бледный из клубков пурпурного цвета, оторвала нить нужной длины и вдела в иглу. Только проделав все это, она вновь обратила внимание на Помпея.

– Для чего тебе Преция?

– Я хочу организовать свою фракцию в сенате.

– Мудро.

Игла проходила сквозь грубую ткань с изнанки на лицо и обратно. Постепенно проступал сложный рисунок из разноцветных шерстяных нитей.

– И с кого ты начал, Магн? С Филиппа?

– Совершенно верно! Ты действительно удивительная, Муция!

– Просто опытная. Я выросла среди разговоров о политике.

– Филипп взялся организовать для меня такую фракцию. Но есть один человек, которого нельзя купить за деньги.

– Цетег, – утвердительно произнесла она, начиная заполнять причудливый узор, контуры которого уже вышила более темным пурпуром.

– Опять верно. Цетег.

– Он необходим.

– Так уверяет меня и Филипп.

– И какова цена Цетега?

– Преция.

– О, понимаю. Значит, Филипп поручил тебе добиться благосклонности Преции к царю заднескамеечников?

– Кажется, так. – Помпей пожал плечами. – Она, должно быть, хорошо обо мне отзывается, иначе он поручил бы это кому-нибудь другому.

– О тебе – лучше, чем о Марии-младшем.

– Да? – Лицо Помпея просияло. – О, это хорошо!

Муция отложила вышивание. Ее темно-зеленые, широко поставленные глаза загадочно посмотрели на супруга и господина.

– А ты все еще ходишь к ней, Магн?

– Конечно нет! – возмутился Помпей, но быстро успокоился и неуверенно посмотрел на нее. – А ты возражала бы, если бы я сказал «да»?

– Конечно нет.

Она опять принялась за работу. Помпей покраснел:

– Ты хочешь сказать, что не ревновала бы?

– Конечно нет.

– Значит, ты меня не любишь! – воскликнул Помпей, вскакивая, и быстро заходил по комнате.

– Сядь, Магн, прошу тебя.

– Ты не любишь меня! – повторил он.

Муция вздохнула и перестала вышивать.

– Сядь, Гней Помпей, прошу тебя! Конечно я тебя люблю.

– Если бы ты меня любила, то ревновала бы! – резко выпалил он и плюхнулся в кресло.

– Я не ревнивая. Человек или ревнивый, или нет. Это от природы. И почему ты хочешь, чтобы я тебя ревновала?

– Это говорило бы о том, что ты любишь меня.

– Нет, это говорило бы лишь о том, что я ревнивая, – ответила Муция, являя великолепную логику. – Ведь я выросла в очень трудной семье. Мой отец до безумия любил мою мать, и она тоже его любила. Но он всегда ревновал ее. Это ее возмущало. В конце концов она бросилась в объятия Метелла Непота, который ее не ревновал. И с тех пор она счастлива.

– Ты предупреждаешь меня о том, что я не должен тебя ревновать?

– Вовсе нет, – спокойно ответила Муция Терция. – Я не похожа на свою мать.

– Ты любишь меня?

– Да, очень.

– Ты любила Мария-младшего?

– Нет, никогда. – Нитка кончилась, и она оторвала новую. – Младший Гай Марий не был человеком, способным горячо любить свою жену. Я рада, что ты не такой. А это твое качество достойно любви.

Такой ответ вполне удовлетворил Помпея, и он смог вернуться к прежней теме разговора:

– Дело вот в чем, Муция. Как мне поступить? Я – в роли посредника… Ай, зачем искать для этого приличное слово? Я – сводник!

Она хихикнула. Чудо из чудес! Она хихикнула!

– Я понимаю, в какое трудное положение ты попал, Магн!

– Как же мне поступить?

– Так, как привык. Возьмись и сделай. Ты не сможешь контролировать события, если начнешь размышлять и волноваться о том, как ты будешь выглядеть. Поэтому ни о чем не думай и не беспокойся. Иначе ничего не получится.

– Пойти, увидеться с ней и попросить?

– Вот именно. – Муция снова вдела нитку в иголку и посмотрела на него. Улыбающиеся глаза теперь скрывали что-то совсем другое. – Но этот совет имеет свою цену.

– Да?

– Конечно. Я хочу услышать полный отчет о твоей встрече с Прецией.

Но всякая идиллия кончается, завершилась и эта, как только он получил письмо из Тарса в апреле того года, когда умер Сулла. Цезарь находился в то время в Никомедии.

– Публия Сервилия Ватию, который в прошлом году был консулом, назначили наместником Киликии, – сообщил Цезарь царю и царице. – Он просит, чтобы я был у него младшим легатом. Кажется, Сулла лично порекомендовал меня.

– В таком случае тебе не обязательно ехать, – тут же заметила Орадалтис.

Цезарь улыбнулся:

– Ни один римлянин не обязан что-то делать, и это действительно так, от самых верхов до самых низов. Служба в любом учреждении добровольная. Но есть определенные соображения, которые влияют на наши решения, хотя они и добровольны. Существует долг. Если я хочу сделать карьеру, я должен прослужить в десяти кампаниях с перерывами или непрерывно в течение шести лет. Никто никогда не обвинит меня в уклонении от наших неписаных законов.

– Но ты уже сенатор!

– Только благодаря моей военной карьере. А это в свою очередь значит, что я должен продолжать военную карьеру.

– Значит, ты уедешь, – вздохнул царь.

– Немедленно.

– Я позабочусь о корабле.

– Не надо. Я поеду по суше через Киликийские Ворота.

– Тогда я дам тебе рекомендательное письмо к царю Ариобарзану в Каппадокию.

Дворец пришел в движение, собачка приуныла: бедный Сулла понял, что Цезарь собирается уехать.

И снова с Цезаря взяли слово, что он возвратится. Два старика не отставали от него, пока он не пообещал приехать опять. Потом они обезоружили его тем, что отдали ему Деметрия.

Но прежде чем покинуть Никомедию, Цезарь вновь попытался убедить царя Никомеда в том, что после его смерти для Вифинии лучше всего стать римской провинцией.

– Я подумаю над этим, – был ответ Никомеда.

Теперь у Цезаря осталось мало надежды на то, что старый царь решит вопрос в пользу Рима. События в Лампсаке были еще слишком свежи в памяти. И кто мог винить Никомеда в том, что ему невыносима сама мысль завещать свое царство таким людям, как Гай Веррес!

Управляющего Евтиха отослали обратно в Рим к Аврелии. Цезарь ехал с пятью слугами (включая Деметрия, выщипывателя волос) и Бургундом. Поездка была тяжелой. Он пересек реку Сангарий и прибыл сначала в Анкиру, самый крупный город в Галатии. Здесь он познакомился с интересным человеком, неким Дейотаром, вождем части племени толистобогов.

– Мы все сейчас очень молоды, – сказал Дейотар. – Царь Митридат вырезал всех галатийских вождей двадцать лет назад, оставив наш народ без руководства. В большинстве случаев это приводит к смутам и разброду, но мы, галаты, всегда предпочитали свободный союз. Поэтому мы старались выжить, пока подрастают сыновья наших вождей.

– Митридату не удастся снова захватить вас врасплох, – сказал Цезарь, подумав, что этот галат не только умен, но и очень хитер.

– Во всяком случае, пока я здесь, – решительно сказал Дейотар. – У меня есть преимущество, ведь я провел в Риме три года. Так что я более опытен, чем был мой отец, – он погиб в той бойне.

– Но Митридат обязательно попытается напасть на вас снова.

– Не сомневаюсь.

– И тебя не заманят в ловушку?

– Никогда! Он до сих пор силен и править будет еще долго, но он не способен понять того, что для меня является очевидным фактом: в конце концов победит Рим. И я предпочитаю называть себя другом и союзником победителя.

– Правильно мыслишь, Дейотар.

Цезарь продолжил путь к реке Галис, потом ехал вдоль ее берега до горы Аргей. Оттуда до Евсевии-Мазаки оставалось около сорока миль на север, через широкую долину реки Галис.

Конечно, он помнил многочисленные рассказы Гая Мария об этой стране, о ярком многоцветном городе, лежащем у подножия гигантского потухшего вулкана, о сверкающем синем дворце и о встрече Мария с царем Понта Митридатом. Но сейчас Митридат затаился в Синопе, а царь Ариобарзан более-менее твердо сидел на каппадокийском троне.

«Скорее менее, чем более», – подумал Цезарь после встречи с ним. По какой-то неизвестной причине каппадокийские цари оказались настолько же слабыми, насколько сильными были цари Понта. И Ариобарзан не стал исключением из этого правила. Он до ужаса боялся Митридата и продемонстрировал Цезарю, как понтиец разграбил дворец и унес оттуда все ценное, вплоть до золотых гвоздей из двери. Робкий царь с характерными сирийскими чертами лица был небольшого роста. Рослый Цезарь внушал ему страх.

– Разумеется, – сказал Цезарь, – потеря тех двухсот тысяч солдат на Кавказе еще много лет не позволит Митридату прийти сюда. Ни один полководец не может позволить себе терять такое огромное количество людей, особенно хорошо обученных солдат, ветеранов. Ведь это были отборные части, не так ли?

– Да. Прошлым летом они сражались за Киммерию и северную часть Эвксинского моря.

– И успешно, как нам известно.

– Действительно. Его сын Махарес был оставлен сатрапом в Пантикапее. Хороший выбор. Я считаю, главная задача Махареса – набрать новую армию для своего отца.

– Который предпочитает скифов и роксоланов.

– Они определенно лучше наемников. И Понт, и Каппадокия несчастны в том, что их уроженцы – плохие солдаты. Я все еще вынужден полагаться на сирийских и еврейских наемников, но у Митридата уже почти тридцать лет под рукой орды воинственных варваров.

– И сейчас у тебя нет армии, царь Ариобарзан?

– В данный момент армия мне не нужна.

– А что, если Митридат придет без предупреждения?

– Тогда меня снова свергнут с трона. Каппадокия, Гай Юлий, очень бедна. Слишком бедна, чтобы содержать постоянную армию.

– У тебя есть еще один враг. Царь Тигран.

Несчастный Ариобарзан съежился:

– Не напоминай мне о Тигране! Его успехи в Сирии лишили меня моих лучших солдат. Все евреи остаются дома, чтобы оказывать ему сопротивление.

– Тогда, может быть, тебе стоит последить за Евфратом и Галисом?

– Денег нет, – упрямо ответил царь.

Цезарь уехал. Что можно было сделать, когда хозяин этой земли сам признавал себя побежденным еще до начала военных действий? Зоркие глаза Цезаря отметили немало природных преимуществ, которые дали бы Ариобарзану возможность атаковать захватчика, ибо местность изобиловала заснеженными горными вершинами и причудливыми ущельями, точно как и описывал Гай Марий. Замечательные места с военной точки зрения. Но для здешнего царя они представляли собой лишь готовые жилища для полудиких пещерных жителей.

– Ну и какое у тебя впечатление сложилось теперь, когда ты повидал мир, Бургунд? – спросил Цезарь своего вольноотпущенника, когда они пробирались в глубины Киликийских Ворот между как бы парящими в воздухе соснами и ревущими каскадами водопадов.

– Впечатление такое, что Рим и Бовиллы, Кардикса и мои сыновья грандиознее любого водопада или горы, – ответил Бургунд.

– Может быть, тебе лучше вернуться домой, старина? Я с удовольствием отпущу тебя.

Но Бургунд энергично замотал огромной косматой головой:

– Нет, Цезарь, я останусь. – Он усмехнулся. – Кардикса убьет меня, если по моей вине с тобой что-нибудь случится.

– Но со мной ничего не случится!

– Попробуй скажи это ей.

К тому времени когда Цезарь прибыл в Тарс (это произошло в конце апреля), Публий Сервилий Ватия уже так хорошо устроился во дворце, что можно было подумать, будто он жил там всю жизнь.

– Мы очень довольны им, – сказал Морсим, начальник охраны киликийского наместника и этнарх Тарса.

Темные волосы поседели за те двадцать лет, что минули с тех пор, как он сопровождал Гая Мария в Каппадокию. Морсим приветствовал Цезаря. Этому молодому человеку Морсим доверял куда больше, чем наместнику. Приехал племянник обоих его героев – Гая Мария и Луция Корнелия Суллы, и он, Морсим, сделает все, чтобы помочь Цезарю.

– Я считаю, что Киликия очень страдала при Долабелле и Верресе, – сказал Цезарь.

– Ужасно. Долабелла большей частью находился в дурмане, что давало возможность Верресу вытворять все, что ему заблагорассудится.

– И ничего не было сделано, чтобы выгнать Тиграна из Восточной Педии?

– Вообще ничего. Веррес был слишком занят ростовщичеством и вымогательством. Не говоря уже о жульничестве с храмовыми сокровищами.

– Как только я вернусь домой, я выдвину обвинение против Долабеллы и Верреса. Поэтому мне нужна будет твоя помощь по сбору доказательств.

– Долабелла, наверное, будет уже в ссылке, когда ты вернешься домой, – сказал Морсим. – Наместник получил сообщение из Рима о том, что сын Марка Эмилия Скавра и госпожи Далматики возбуждает дело против Долабеллы уже сейчас и что Гай Веррес покрывает себя славой, снабжая молодого Скавра всеми уликами, – он даже будет свидетельствовать в суде.

– Скользкий fellator! Это значит, что я не смогу достать его. А что касается Долабеллы, не имеет значения, кто его обвинит, коль скоро он получит по заслугам. И если мне жаль, что это буду не я, то лишь потому, что я опоздал с судами из-за моего жречества. Победа над Долабеллой и Верресом сделала бы меня знаменитым. – Он помолчал, потом спросил: – Выступит Ватия против царя Тиграна?

– Сомневаюсь. Он здесь для того, чтобы покончить с пиратами.

Это подтвердил сам Ватия, когда Цезарь имел с ним беседу. Современнику и родственнику Метелла Пия Свиненка, Ватии теперь было пятьдесят лет. Сначала Сулла хотел, чтобы Ватия стал консулом в паре с Гнеем Октавием Рузоном – еще девять лет назад, но Цинна на тех выборах опередил его, и Ватия, как и Метелл Пий, должен был долго ждать консульства, которое полагалось ему по праву рождения. Наградой за верность Сулле стало наместничество в Киликии. Ватия предпочел ее другой консульской провинции, Македонии, которая в результате перешла к его коллеге по консульству Аппию Клавдию Пульхру.

– …Который так и не попал в Македонию, – сообщил Ватия Цезарю. – В Таренте он заболел и возвратился в Рим. К счастью, это случилось до того, как старший Долабелла покинул Македонию, поэтому он получил приказ оставаться там, пока Аппий Клавдий не поправится, чтобы сменить его.

– А что с Аппием Клавдием?

– Что-то хроническое – это все, что мне известно. Он уже, наверное, заболевал во время нашего консульства. Никогда не улыбался, что бы я ни говорил! Но он совсем обеднел, так что надеялся на наместничество. Если он не будет наместником, то не сможет поправить свое финансовое положение.

Цезарь нахмурился, но придержал свои мысли при себе. Он думал о присущих системе недостатках, которые фактически толкают человека, посланного управлять провинцией, на служебные преступления. Наместники торговали гражданством, выгодными торговыми контрактами, освобождали от налогов и десятин, а вырученные деньги клали в свой кошелек. Сенат попустительствовал такой самодеятельности, чтобы казна не понесла ущерба, – одна из причин, почему так трудно собрать жюри сенаторов, чтобы осудить наместника за вымогательство в своей провинции. А эксплуатируемые провинции ненавидели Рим, мечтая о расплате.

– Я так понимаю, что мы будем воевать с пиратами, Публий Сервилий? – спросил Цезарь.

– Правильно, – ответил наместник, окруженный кипами документов.

Было ясно, что ему нравится канцелярская работа, хотя он не был корыстолюбцем и ему не приходилось увеличивать свое состояние за счет провинции. Особенно теперь, когда предстояло воевать с пиратами, чья добыча могла дать наместнику Киликии немало законных трофеев.

– К сожалению, – продолжал Ватия, – я вынужден отложить кампанию из-за трудного положения, в которое была поставлена провинция действиями моего предшественника. Этот год нужно посвятить внутренним делам.

– Тогда зачем тебе я? – спросил Цезарь, слишком молодой для того, чтобы, мечтая о военной карьере, проводить время за письменным столом.

– Ты мне нужен, – с жаром ответил Ватия. – Ты должен будешь набрать для меня флот.

Цезарь поморщился:

– В этом у меня уже есть опыт.

– Знаю. Поэтому ты и понадобился. Это должен быть превосходный флот, достаточно большой, чтобы его можно было разделить на несколько флотилий. Времена, когда пираты плавали на малых, открытых гемиолах и миопаронах, почти миновали. Сейчас у них палубные триремы и биремы – даже квинквиремы! – и они собраны во флотилии под командованием флотоводцев. Они курсируют по морям, как настоящие военно-морские силы, их флагманы окрашены в золото и пурпур. На своих тайных базах они живут как цари, а прислуживают им закованные в кандалы рабы. У них целые арсеналы оружия. Они окружены роскошью, какую только может вообразить богатый человек в Риме. Луций Корнелий проследил за тем, чтобы сенат хорошенько понял, почему он посылает меня в такое отдаленное, не имеющее большого значения место, как Киликия. Именно здесь у пиратов главная база, и именно отсюда должны мы изгнать их.

– Я бы мог принести пользу, разведав расположение их опорных пунктов. Я уверен, мне удастся это. Как и собрать для тебя корабли.

– Это необязательно, Цезарь. Мы уже знаем расположение самых больших баз. Коракесия пользуется дурной славой. Но она так хорошо укреплена природой и людьми, что я сомневаюсь, возможно ли вообще захватить эту крепость. Поэтому я хочу начать с дальнего конца моей территории – в Памфилии и Ликии. У пиратов есть царь по имени Зеникет, который контролирует весь Памфилийский залив, включая Атталию. Он первым почувствует на себе гнев Рима.

– В следующем году? – спросил Цезарь.

– Вероятно, – ответил Ватия, – это случится еще до конца лета. Я не могу начать войну с пиратами, пока Киликией снова не будут управлять надлежащим образом. Уверен, что у меня к нужному сроку будет флот и достаточно военной силы, чтобы победить.

– Полагаешь, твои полномочия продлятся несколько лет?

– Диктатор и сенат уверили меня, что торопить не будут. И я думаю, для уничтожения пиратов потребуются несколько лет. Луций Корнелий сейчас в отставке, конечно, но вряд ли сенат пойдет против его желаний.

Цезарь уехал собирать флот без всякого энтузиазма. Более года прошло с тех пор, как он участвовал в сражении. Цезарь успел оценить Ватию. Когда начнется война, он не проявит той быстроты и инициативы, которых потребует кампания. Несмотря на тот факт, что Цезарь не любил Лукулла, он не сомневался: второй полководец, под чьим началом он сейчас служит, сильно уступает Лукуллу и умом, и способностями.

Но Цезарю выпала счастливая возможность снова отправиться в путешествие, и это было своего рода компенсацией. Морской державой, не имеющей соперников на этом восточном конце Срединного моря, являлся Родос, так что туда и направился Цезарь в мае. Всегда лояльный к Риму (Родос устоял против царя Митридата девять лет назад), этот остров, без сомнения, даст корабли, командиров и команды для предстоящей кампании Ватии. Однако на морские войска рассчитывать не приходилось. Родосцы не брали на абордаж вражеские суда и не сражались на их палубах, как на суше.

К счастью, у Гая Верреса не нашлось времени посетить Родос, поэтому Цезаря приняли хорошо, и местные военачальники изъявили согласие поговорить с ним. Родосцев интересовало, будет ли Рим платить за участие Родоса в военных действиях на море. Ватия считал, что ни союзные города, ни острова, ни сообщества, призванные поставлять корабли, не должны получать за это деньги. Он аргументировал это тем, что каждый только выиграет от ликвидации пиратов, поэтому союзники должны предоставлять римлянам флотилии бесплатно. И Цезарь был обязан вести переговоры в рамках, установленных его начальником.

– Посмотрите на это с такой точки зрения, – убеждал он. – Успех означает огромные трофеи, а также прекращение набегов. Рим не в состоянии заплатить вам, но вы получите свою долю трофеев. Вот что послужит платой за участие. Родос – друг и союзник римского народа. Зачем подвергать опасности этот статус? Существуют лишь две возможности: участие или неучастие. И вы должны решить сейчас, что вы выбираете.

Родос уступил. Цезарь получит корабли летом следующего года.

С Родоса он отправился на Кипр, не зная, что корабль, с которым он разминулся, выходя из гавани Родоса, несет драгоценный римский груз. На борту находился не кто иной, как Марк Туллий Цицерон, изнуренный годом брака с Теренцией и деликатными переговорами в Афинах, благодаря искусству Цицерона – успешными, в результате чего его младший брат Квинт женился на сестре Тита Помпония Аттика. У самого Цицерона только что родилась дочь Туллия, так что он смог спокойно отбыть из Рима, зная, что жена занята заботами о ребенке. На Родосе жил самый знаменитый в мире учитель риторики – Аполлоний Молон. Его школа была нынешней целью Цицерона. Он хотел отдохнуть от Рима, от судов, от Теренции и вообще от своей жизни. У него пропал голос, а Аполлоний Молон всегда утверждал, что речевой и физический аппарат оратора должен соответствовать его умственным способностям. Хотя Цицерон ненавидел путешествия и боялся, что его отсутствие в Риме не пойдет на пользу его судебной карьере, он очень хотел уехать в эту добровольную ссылку, подальше от друзей и семьи. Отдых был ему необходим.

Для Цезаря отдыха пока не предвиделось. Впрочем, он и не нуждался в этом. Цезарь высадился в Пафосе, столичном городе правителя Кипра Птолемея Кипрского, младшего брата нового царя Египта, Птолемея Авлета. Расточитель и ничтожество, слишком долго пробывший при дворах Митридата и Тиграна. И это в полной мере сказалось при первой же беседе Цезаря с ним. Птолемей не только ничего не понял, он даже не захотел вникать. Казалось, образованием царевича совсем не занимались, а его скрытые сексуальные наклонности проявились тотчас же, как только он вырвался из-под опеки, так что его дворец был похож на дворец старого Никомеда. Разве что Птолемей Кипрский вовсе не располагал к себе. Однако александрийцы составили о нем правильное мнение, едва только он появился в Александрии со своим старшим братом. Хотя александрийцы не протестовали против назначения младшего Птолемея регентом Кипра, они послали с ним на остров дюжину способных чиновников. Цезарь выяснил, что это были те самые люди, которые действительно правили островом от имени истинного властелина – Египта.

Искусно избежав поползновений Птолемея Кипрского, Цезарь обратил всю свою энергию на александрийских чиновников. С ними нелегко было вести дела: они не любили Рим и не видели в предстоящей кампании Ватии никакой выгоды для Кипра. Их явно обидело, что Ватия прислал в качестве просителя какого-то младшего легата, которому всего двадцать один год.

– Моя молодость ни при чем, – надменно заметил Цезарь этим господам. – Я – герой войны и стал сенатором раньше положенного возраста. К тому же я – старший военный советник Публия Сервилия Ватии. Вам повезло, что я решил заехать сюда!

Этим словам вняли, но отношение чиновников к Цезарю заметно не изменилось к лучшему. Хотя Цезарь говорил как политик, он ничего не мог от них добиться:

– Кипр тоже жертва пиратов. Как вы не поймете, что эту угрозу можно ликвидировать только в том случае, если все страны, которые страдают от опустошительных набегов, объединятся и покончат с разбоем? Флот Публия Сервилия Ватии должен быть достаточно велик, чтобы растянуть на море «сеть», согнав всех пиратов в одно место, откуда у них не будет выхода. Трофеи будут огромными, и Кипр вновь станет торговой державой. Как вам отлично известно, в настоящее время пираты Киликии и Памфилии отрезают Кипр от хороших торговых путей.

– Кипру нет дела до средиземноморской торговли, – ответил александриец. – Все, что производит Кипр, принадлежит Египту.

Цезарь вновь испросил аудиенции у регента Птолемея. На этот раз Цезарю сопутствовала удача. С регентом была его жена, Митридатида Нисса. Если бы Цезарь был знаком с Митридатом, он понял бы, что царевна была типичной представительницей рода – крупная, с желтыми волосами и глазами цвета зеленого золота. Она не была красавицей в классическом понимании, но Цезарь мгновенно оценил ее чувственную прелесть. И она дала понять, что находит Цезаря весьма привлекательным. Когда дурацкая беседа с Птолемеем Кипрским закончилась, Нисса вышла под руку с гостем своего мужа, желая показать ему то место, где богиня Афродита явилась из морской пены, чтобы разбивать людские сердца.

– Она – моя прабабка в тридцать девятом колене, – сказал Цезарь, облокотясь на белую мраморную балюстраду, которая ограждала место рождения Афродиты от остального побережья.

– Кто? Конечно, не Афродита?

– Именно она. Я веду свой род от Энея, сына Афродиты.

– В самом деле?

Зеленые глаза, чуть выпуклые, пристально смотрели на Цезаря, словно искали некий знак этого ошеломляющего божественного происхождения.

– Истинная правда, царевна.

– В таком случае ты принадлежишь Любви, – промурлыкала дочь Митридата и дотронулась длинным пальцем до загорелой руки Цезаря.

Прикосновение подействовало на него должным образом, хотя он и не подал вида.

– Я никогда не слышал, чтобы это истолковывали таким образом, царевна, но в этом есть смысл, – отозвался он, улыбаясь и любуясь горизонтом, где сапфир моря встречался с аквамарином неба.

– Конечно, ты принадлежишь Любви, имея такую прародительницу!

Цезарь повернул голову, и взгляды их встретились почти на одном уровне – такой высокой она была.

– Удивительно, – тихо молвил он, – что море пенится так обильно только в этом месте, хотя я не вижу никакой причины для столь бурного кипения. – Он показал сначала на север, потом на юг. – Видишь? За пределами ограждения пены нет!

– Говорят, что Афродита оставила пену здесь, чтобы она никогда не исчезала.

– В таком случае пузырьки – это ее сущность.

Цезарь сбросил тогу и наклонился, чтобы расстегнуть свои сенаторские кальцеи.

– Я должен омыться в этой пене, царевна.

– Если бы ты не был ее правнуком в тридцать девятом колене, я бы посоветовала тебе поостеречься, – сказала Нисса, следя за ним.

– А что, религия запрещает купаться здесь?

– Нет. Это просто неразумно. Твоя прабабка в тридцать девятом колене известна тем, что карает купающихся смертью.

Цезарь благополучно вышел на берег после погружения и увидел, что Нисса, покрыв прибрежную колючую траву своим платьем, лежит в ожидании. Один пузырек прилип к тыльной стороне его ладони. Цезарь наклонился и слегка прижал этот пузырек воздуха к ее по-девичьи гладкому соску. Он засмеялся, когда пузырек лопнул, а она вскочила, невольно задрожав.

– Ожог Венеры, – сказал он и лег рядом с ней, влажный и возбужденный от ласки таинственной морской пены, ибо он только что был помазан Венерой, которая даже предоставила ему для наслаждения эту великолепную женщину, дитя великого царя.

Когда Цезарь вошел в нее, то понял, что до него она не принадлежала еще никому. Соединились любовь и власть – высшее достижение.

– Ожог Венеры, – повторила Нисса, растянувшись, как золотистая кошка: столь огромен был дар богини.

– Ты знаешь римское имя Афродиты, – произнес Цезарь, чувствуя себя таким счастливым, словно пузырек воздуха держал его над землей, не давая опуститься.

– У Рима длинная рука.

Пузырек лопнул, но не из-за ее слов. Просто момент прошел, вот и все.

Цезарь поднялся. Он никогда не любил потянуть время после занятий любовью.

– Итак, Митридатида Нисса, сможешь ли ты использовать свое влияние, чтобы помочь мне получить флот? – спросил он, не став пускаться в объяснения насчет того, почему эта просьба заставила его усмехнуться.

– Какой ты красивый, – молвила она, лежа на боку и упираясь подбородком в ладонь. – Безволосый, как бог.

– Ты тоже, как я заметил.

– Все дворцовые женщины выщипывают себе волосы на теле, Цезарь.

– Но не мужчины?

– Нет! Ведь это больно!

Он засмеялся. Надел тунику, обулся, потом принялся за трудное дело: надевание тоги без посторонней помощи.

– Вставай, женщина! – весело крикнул он. – Предстоит получить флот и убедить твоего волосатого мужа в том, что мы только любовались морской пеной.

– О, мой муж! – Она стала одеваться. – Ему все равно, чем мы занимались. Ведь ты же заметил, что я была девственницей.

– Невозможно было не заметить.

Ее зелено-золотистые глаза блеснули.

– У меня такое впечатление, что, если бы я никак не могла помочь тебе заполучить кипрский флот, ты и не взглянул бы на меня.

– Я не согласен, – спокойно возразил он. – Однажды меня уже обвиняли в подобном. Тогда мне тоже требовалось получить корабли. И то, что я говорил в тот раз, могу повторить и сегодня: я скорее проткну себя мечом, чем использую женские уловки ради достижения цели. Ты же, дорогая и милая царевна, была даром богини. А это совсем другое.

– Ты сердишься на меня?

– Ни в коей мере. Ты умная женщина, если подумала об этом. Ты научилась здравомыслию у своего отца?

– Наверное. Он умен и в то же время глуп.

– Как это?

– Он не умеет прислушиваться к советам. – Нисса вместе с Цезарем направилась ко дворцу. – Я очень рада, что ты приехал в Пафос, Цезарь. Я уже устала оставаться девственницей.

– Но ты продолжала ею быть. Почему именно я?

– Ты – потомок Афродиты, поэтому ты больше чем простой смертный. А я – царская дочь! Я не могу отдаться обыкновенному мужчине. Мой избранник должен быть или царских, или божественных кровей.

– Это честь для меня.

Переговоры о флоте заняли некоторое время, о чем Цезарь не пожалел. Каждый день он и Митридатида Нисса приходили на место рождения Афродиты, и каждый день Цезарь купался в морской пене, прежде чем с удовольствием поделиться своей божественной сущностью с супругой Птолемея Кипрского. Было очевидно, что чиновники из Александрии куда больше уважали Митридатиду Ниссу, чем ее мужа. Ведь царь Тигран находился недалеко, на другом берегу, в Сирии. Египет был достаточно удален и мог считать себя в безопасности, но Кипр – совсем другое дело.

Цезарь расстался с дочерью царя Митридата мирно и с сожалением, которое долго его не покидало. Эта женщина дарила ему плотское наслаждение. Но, кроме того, ему нравилась ее беззастенчивая уверенность в том, что она, дочь великого царя, – ровня любому мужчине. Конечно, римляне не вытирали о женщин ноги. И тем не менее римлянка занимала гораздо более низкое положение, чем соотечественник-мужчина. Покидая Пафос, Цезарь подарил Митридатиде Ниссе искусно вырезанную камею с изображением богини, хотя это был редкий и дорогой камень.

Понимая это, она была польщена, о чем написала в Александрию своей сестре Клеопатре Трифене:

Я, наверное, больше никогда не увижу его. Он не такой человек, чтобы идти куда-то или делать что-либо без определенной цели. Я имею в виду цели, которые ставят перед собой мужчины. Думаю, он даже немного любил меня, но это не приведет его на Кипр вновь. Ни одна женщина не встанет между ним и его предназначением.

Раньше я не встречала римлян, хотя понимаю, что в Александрии видеть их можно очень часто. Так что, вероятно, ты знаешь многих. Почему он отличается от всех? Потому что он римлянин? Или потому, что он такой один? Может быть, ты ответишь мне на этот вопрос. Хотя думаю, я знаю, что ты скажешь. Меня покорило его знатное происхождение, его спокойствие, которое вовсе не есть безразличие. Признаюсь, с моей помощью он получил флот. Я знаю, знаю, он использовал меня! Но порой, дорогая Трифена, мы не возражаем, чтобы нас использовали. Он немного любил меня. Он оценил мое высокое рождение. Ни одна женщина не может устоять перед тем, как он смеется.

Это был очень приятный эпизод. Я скучаю по нему, бесстыднику! Не беспокойся обо мне. Чтобы обезопасить себя, после его отъезда я приняла снадобье. Если бы я была замужем действительно, а не только на словах, я бы этого не сделала: кровь Цезаря лучше крови Птолемея. Увы, с таким мужем у меня никогда не будет детей.

Мне жаль, что у тебя трудности. Печально, что мы не так воспитаны и не можем до конца понять ситуацию в Египте. Ни нашего отца Митридата, ни нашего дядю Тиграна не волнуют эти проблемы. Они попросту продали нас, чтобы контролировать Египет, поскольку мы из рода Птолемеев. Что могли мы знать о жрецах Египта, имеющих такую власть над простыми людьми, в жилах которых течет кровь коренных египтян, а не македонян. Как будто две совершенно разные страны объединены под общим названием Египет: земля македонской Александрии и Дельты и земля египетского Нила.

Думаю, дорогая Трифена, что ты должна сама вести переговоры с жрецами. К счастью, твой муж Авлет – не мужчина для мужчин, так что у тебя есть надежда на продолжение рода. Ты должна рожать детей! Однако по египетским законам ты не имеешь права родить, пока не будешь коронована и помазана. А обряд должен быть совершен жрецами. Я знаю, александрийцы сообщили посольству из Рима, что ты якобы уже воцарилась согласно всем законам. Они понимали, что Марк Перперна и члены посольства несведущи в египетских обычаях. Но жители Египта хорошо знают о том, что ты не получила от жрецов подтверждения твоих притязаний на трон. Авлет – глупец, ему не хватает ума и политической проницательности. В то время как ты и я – мы дочери нашего отца.

Иди к жрецам и говори с ними от своего имени. Мне ясно, что ты ничего не получишь, даже детей, пока не убедишь жрецов. Пусть Авлет считает, что он более значителен, чем они, и что александрийцы достаточно сильны, чтобы одолеть жрецов. Он ошибается. Или, правильнее выразиться, Авлет находит, что важнее быть македонским царем, нежели египетским фараоном, что если он македонский царь, то должен рано или поздно стать египетским фараоном. Из твоих писем ко мне я сделала вывод, что ты в эту ловушку не попала. Но этого недостаточно. Ты должна вести с ними переговоры. Жрецы понимают, что наши мужья – последние в роду Птолемеев и что восстанавливать на троне конкурирующие египетские династии после почти тысячелетнего иностранного правления будет гораздо рискованнее, чем узаконить царствование последнего из Птолемеев. Скорее всего, они просто добиваются, чтобы с их мнением считались. Не игнорируй их, дорогая Трифена, принимай их всерьез. И заставь своего мужа уважать их! В конце концов, в их руках сокровища фараона, доходы от Нила и египетский народ. Тот факт, что Птолемею Сотеру удалось разграбить Фивы семь лет назад, к делу не относится. Он был коронован, он был фараоном. А Фивы – это не весь Нил!

А тем временем продолжай принимать снадобье и не борись ни со своим мужем, ни с александрийцами. Пока они остаются твоими союзниками, у тебя есть основа для переговоров со жрецами в Мемфисе.

К концу секстилия Гай Юлий Цезарь возвратился к Ватии в Тарс и смог сообщить ему о согласии всех важных приморских городов и территорий, входящих в сферу ответственности Ватии, предоставить по его требованию корабли с командами. Ватия был явно доволен, особенно согласием Кипра. Но у него больше не нашлось поручений для молодого подчиненного. Кроме того, он уже получил известие о смерти Суллы.

– Тогда, Публий Сервилий, – сказал Цезарь, – с твоего разрешения я хотел бы вернуться домой.

Ватия нахмурился:

– Зачем?

– По разным причинам, – спокойно ответил Цезарь. – И самая важная – ты во мне не нуждаешься. Разве что ты намерен снарядить экспедицию, чтобы выгнать царя Тиграна из Восточной Педии и Каппадокии.

– Такого приказа я не получал, Гай Юлий, – высокомерно произнес Ватия. – Я должен сосредоточить усилия на управлении своей провинцией и ликвидации угрозы пиратов. Каппадокия и Восточная Педия подождут.

– Понимаю. В таком случае у тебя нет для меня поручений на ближайшее время. Другие причины моего желания возвратиться домой – личного характера. Я должен осуществить наконец брачные отношения и заняться судебной карьерой. Поскольку я несколько лет занимал должность фламина Юпитера, я уже староват для адвоката. Когда придет мое время, я хочу стать консулом. По праву рождения я могу претендовать на это. Мой отец был претором, мой дядя – консулом, мой кузен Луций – консулом. Юлии снова выходят на передний план.

– Очень хорошо, Гай Юлий, можешь ехать домой, – сказал Ватия, которого убедили эти аргументы. – Я буду рад рекомендовать тебя сенату и классифицировать сбор флота как участие в кампании.

Смерть Суллы положила конец мирным отношениям между консулами Лепидом и Катулом. По своей природе эта пара не могла ладить. Взаимная злоба проявилась немедленно, как только умер диктатор. Катул утверждал, что Сулле следует организовать государственные похороны. Лепид отказался санкционировать расход общественных денег на похороны человека, обладавшего громадным состоянием. На заседании сената в этом споре победил Катул. Сулла был похоронен за счет казны, которую, в конце концов, он сам и наполнил.

Но у Лепида имелась поддержка. В Рим стали стекаться изгнанники. Марк Перперна Вейентон и сын Цинны Луций возвратились вскоре после похорон Суллы. Каким-то образом Перперне Вейентону удалось избежать проскрипций, несмотря на его пребывание на Сицилии, когда там высадился Помпей, – возможно, потому, что он решил не бороться за власть, к тому же не был достаточно богат, чтобы представлять интерес для охотников до чужого добра. Конечно, у молодого Цинны денег не осталось. Но теперь, когда диктатор умер, оба сделались ядром фракции, тайно стоявшей в оппозиции к политике и законам диктатора. Естественно, они предпочли объединиться с Лепидом, а не с Катулом.

Лепид, имевший репутацию человека, который спорил с диктатором, считал, что у него есть шанс смягчить некоторые законы Суллы, ибо его сторонники в сенате превосходили числом сторонников Катула.

– Я хочу, – сказал Лепид своему близкому другу Марку Юнию Бруту, – войти в историю как человек, который облек законы Суллы в форму, более приемлемую для всех, даже для его врагов.

Фортуна благоволила обоим. Последний составленный Суллой список магистратов включал имя Брута как претора. Когда в первый день прошлого года консулы и преторы вступили в должность, жребии, определяющие, кому какие провинции достанутся, оказались благоприятны как для Лепида, так и для Брута. Лепиду досталась Заальпийская Галлия, а Бруту – Италийская Галлия. Срок их наместничества начинался в конце срока теперешней службы, то есть в первый день следующего года. Заальпийская Галлия до недавнего времени не была консульской провинцией. Но два обстоятельства изменили ее статус: война в Испании против Квинта Сертория (неудачная) и мятежные настроения галльских племен, представлявших угрозу для сухопутного пути в Испанию.

– Мы сможем действовать в наших провинциях единой командой, – сказал Лепид Бруту. – Я начну войну против восставших племен, а ты организуешь в Италийской Галлии поставки для меня и будешь оказывать мне любую помощь, какая понадобится.

Таким образом, Лепид и Брут мечтали о деятельном и полезном наместничестве в будущем году. Поскольку Сулла был уже похоронен, Лепид приступил к осуществлению своей программы по смягчению жесткости законов Суллы, а Брут, председатель суда по делам о насилии, занимался исправлением законов, принятых в прошлом году претором Суллы Гнеем Октавием, применительно к этому суду. Очевидно с согласия Суллы, Гней Октавий узаконил требование, чтобы некоторые выигравшие от проскрипций возвратили имущество, полученное в результате насилия или запугивания, что, естественно, означало вычеркивание имен первоначальных собственников из списков проскрибированных. Одобрив меры Гнея Октавия, Брут с энтузиазмом продолжил эту работу.

В июне, когда прах Суллы покоился в гробнице на Марсовом поле, Лепид объявил в сенате, что он намерен провести lex Aemilia Lepida, согласно которому надлежит частично вернуть земли, которые Сулла отобрал у Этрурии и Умбрии, чтобы поселить на них своих ветеранов.

– Как все вы знаете, – обратился Лепид к внимательно слушавшему его сенату, – к северу от Рима наблюдаются значительные волнения. Я считаю – и многие со мной согласны, – что в основном эти волнения порождены тем, что наш оплакиваемый диктатор захотел наказать Этрурию и Умбрию, отобрав у них городскую землю, всю до последнего югера. То, что сенат не всегда поддерживал подобные меры, он продемонстрировал, когда пошел против желания диктатора внести в списки каждого гражданина в городах Арреций и Волатерры. И наша заслуга заключается в том, что нам удалось отговорить диктатора от этих мер, даже несмотря на тот факт, что тогда диктатор пребывал на пике своей власти. Не думайте, что мой новый закон в пользу Арреция и Волатерр! Они активно поддерживали Карбона, а значит, от меня они не получат ничего. Нет, города, о которых я говорю, в большинстве своем были вынуждены принимать у себя легионы Карбона. Они согласились на это не добровольно! Я имею в виду Сполетий и Клузий. В данный момент они кипят от возмущения, ибо потеряли свои городские земли, хотя неповинны в предательстве. Это просто несчастные жертвы гражданской войны, оказавшиеся на пути чьей-то армии.

Лепид помолчал, посмотрел на ряды сенаторов и остался доволен увиденным. Он продолжил, добавив больше чувства:

– Итак, мы не говорим о тех городах, которые активно поддерживали Карбона. Их земель более чем достаточно, чтобы поселить на них солдат Суллы. Я должен подчеркнуть это. Италия теперь римская, ее гражданам предоставлены политические права, и они распределены по всем тридцати пяти трибам. И все же ко многим жителям Этрурии и Умбрии до сих пор относятся как к мятежникам. Да, в былые времена Рим всегда конфисковывал общественные земли мятежного региона. Но как может Рим аннексировать земли римских граждан? А жители Этрурии и Умбрии признаны римскими гражданами! Здесь кроется противоречие! И мы, отцы-сенаторы, управляющие Римом, не станем впредь поощрять подобную практику. Если мы будем действовать так и дальше, Этрурия и Умбрия снова восстанут. А Рим не может позволить себе еще одну гражданскую войну при таком натиске извне! В настоящий момент нам нужно найти деньги, чтобы содержать четырнадцать легионов, сражающихся против Квинта Сертория. И очевидно, что именно сюда должны идти наши драгоценные средства. Мой закон вернет земли Клузию и Тудеру и успокоит народ Этрурии и Умбрии, прежде чем станет слишком поздно.

Сенат слушал внимательно, хотя Катул очень резко высказался против этих мер, в чем его поддержали самые консервативные элементы, сторонники Суллы. Лепид этого ожидал.

– Это лишь первый шаг! – сердито выкрикнул Катул. – Марк Эмилий Лепид намеревается ликвидировать наше новое законодательство по кускам, начав с мер, которые, как он знает, понравятся нынешнему составу сената! Но я говорю, что этого нельзя допустить! Каждое предложение, которое ему удастся направить в трибутные комиции с приложением senatus consultum, придаст ему смелости, и он пойдет все дальше и дальше!

Ни Цетег, ни Филипп не поддержали Катула. И тут Лепид почувствовал, что может одержать верх. Конечно, странно, что они не поддержали Катула, но зачем же сомневаться в таком подарке судьбы? Поэтому, не дожидаясь одобрения сената, он выдвинул еще одно предложение.

– Необходимо снять эмбарго нашего оплакиваемого диктатора на продажу общественного зерна по цене ниже стоимости, установленной частными торговцами, – твердо сказал он.

Двери курии были распахнуты, чтобы стоявшие на улице могли слышать, что происходит в сенате.

– Отцы, внесенные в списки, я – порядочный человек. Я не демагог. Как старшему консулу, мне не требуется заискивать перед беднейшими гражданами. Моя политическая карьера сейчас в зените. Я могу позволить себе заплатить, сколько бы частный торговец ни запросил за свою пшеницу. И я вовсе не хочу сказать, что наш оплакиваемый диктатор был не прав, когда уравнял цены на зерно. Я просто думаю, он не понимал последствий, вот и все. Ибо что фактически произошло? Частники взвинтили цену, потому что теперь правительство не заставляет их снижать ее! В конце концов, почтенные отцы, какой делец может устоять перед соблазном получить большую прибыль? Разве доброта и гуманность определяют действия торговца? Конечно нет! Торговец занимается предпринимательством, чтобы получать доходы для себя и своих акционеров. А главное, он слишком близорук, чтобы видеть: когда он взвинчивает цену, делая свой товар недоступным для большинства покупателей, он начинает подрывать самую основу своего дохода. Поэтому прошу вас одобрить lex Aemilia Lepida frumentaria, чтобы я мог внести его в трибутные комиции для утверждения. Я возвращаюсь к нашему старому, проверенному порядку: продажа государством зерна населению по фиксированной цене – десять сестерциев за модий. Уже многие годы эта цена позволяла государству иметь хороший доход, а так как урожайных лет у нас больше, чем неурожайных, в конечном счете в финансовом отношении государство не страдает.

Снова против выступил младший консул Катул. Но на этот раз мало кто поддержал его. И Цетег, и Филипп высказались за предложение Лепида. Поэтому оно получило senatus consultum, как только Лепид огласил его. Лепид мог представить свой закон в трибутных комициях, что и сделал. Его репутация поднялась на новые высоты. И когда он появился перед народом, его встретили приветственными криками.

Судьба его lex agraria относительно возврата отобранных у регионов общественных земель оказалась другой. Закон задерживали в сенате. И хотя Лепид ставил его на голосование на каждом заседании, он продолжал недобирать нужные голоса, чтобы получить senatus consultum. Это означало, что, согласно установлению Суллы, Лепид не мог обнародовать свой закон в комициях.

– Но я не сдамся, – заявил консул Лепид Бруту, обедая у него.

Он регулярно обедал в доме Брута, потому что его собственный дом казался ему сейчас невыносимо пустым. Когда начались проскрипции, он, как и большинство римлян высшего класса, очень боялся попасть в списки. Лепид оставался в Риме во времена Мария, Цинны, Карбона – и он был женат на дочери Сатурнина, который однажды попытался провозгласить себя царем Рима. Аппулея сама предложила Лепиду развод. У них было трое сыновей. Было очень важно, чтобы состояние семьи уцелело для двоих младших. Старшего сына усыновили Корнелии Сципионы, и будущее его было обеспечено, ибо Корнелии Сципионы состояли в близких родственных отношениях с Суллой и все они являлись сторонниками Суллы. Старший сын Лепида, Сципион Эмилиан (тезка знаменитого предка), был уже совсем взрослым, когда Аппулея предложила мужу развод. Второму сыну, Луцию, исполнилось восемнадцать, а самому младшему, Марку, – только девять. Хотя Лепид очень любил Аппулею, он развелся с ней ради сыновей, думая, что когда-нибудь в будущем, когда это станет безопасно, он вновь женится на любимой супруге. Но Аппулея недаром была дочерью Сатурнина. Убежденная в том, что ее присутствие в жизни бывшего мужа и сыновей всегда будет представлять для них угрозу, она покончила с собой. Ее смерть оказалась страшным ударом для Лепида, который так от этого и не оправился. Поэтому всякий раз, когда мог, он проводил время у кого-нибудь в гостях – и чаще всего в доме своего лучшего друга Брута.

– Правильно! Ты не должен уступать, – сказал Брут. – Я уверен, что, если ты проявишь настойчивость, сенат сдастся.

– Лучше надейся на то, что сенату скоро надоест сопротивляться, – послышался голос третьего сотрапезника, сидевшего на стуле напротив обеденного ложа.

Оба сенатора посмотрели на жену Брута Сервилию с интересом и немалым уважением. Всегда стоило послушать то, что говорит Сервилия.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил Лепид.

– Катул готовится к войне, вот что.

– А как ты об этом узнала? – спросил Брут.

– Слушая разговоры, – ответила она спокойно и улыбнулась, как всегда не разжимая губ. – Сегодня утром я посетила Гортензию, а она недаром сестра нашего знаменитого адвоката. Как и он, она любит поговорить. Катул обожает ее, поэтому слишком много ей рассказывает. А она передает это всем, кто умеет хорошо расспрашивать.

– И ты, конечно, в их числе, – вставил Лепид.

– Конечно. Мне нравится расспрашивать ее. Большинство женщин, которые приходят к ней, любят поболтать о всяких мелочах, а Гортензия любит говорить о политике. Так что я взяла себе за правило часто навещать ее.

– Расскажи нам подробнее, Сервилия, – попросил Лепид, не поняв, к чему она клонит. – К какой войне готовится Катул? С Ближней Испанией? Но ведь в следующем году он поедет туда наместником с новой армией.

– Эта война не имеет никакого отношения ни к Испании, ни к Серторию, – сказала жена Брута. – Катул говорит о войне в Этрурии. По словам Гортензии, он собирается убедить сенат вооружить больше легионов, чтобы подавить там волнения.

Лепид выпрямился на ложе:

– Но это безумие! Есть только один способ сохранить мир в Этрурии – вернуть ее общинам большую часть того, что отнял у них Сулла!

– Ты поддерживаешь отношения с кем-нибудь из местных лидеров в Этрурии? – спросила Сервилия.

– Конечно.

– С консерваторами или умеренными?

– Думаю, с умеренными, если под консерваторами ты имеешь в виду старейшин таких городов, как Волатерры и Фезулы.

– Именно это я и имею в виду.

– Спасибо за сведения, Сервилия. Будь уверена, я удвою усилия, чтобы уладить дела в Этрурии.

Лепид действительно удвоил усилия, но так и не смог помешать Катулу уговорить сенат начать формировать легионы, необходимые, чтобы подавить начинавшийся мятеж в Этрурии. Своевременное предупреждение Сервилии, однако, позволило Лепиду добиться поддержки среди заднескамеечников, особенно старших – таких, как Цетег. Сенаторы равнодушно выслушали резкую речь Катула.

– Фактически, Квинт Лутаций, – сказал Цетег Катулу, – мы больше обеспокоены отсутствием согласия между тобой и нашим старшим консулом, чем предполагаемым мятежом в Этрурии. Нам кажется, что ты склонен принимать в штыки все предложения старшего консула. Это печально. Особенно потому, что случилось слишком скоро. А ведь Луцию Корнелию Сулле с таким трудом удалось наладить сотрудничество между разными фракциями в сенате Рима!

Поставленный на место, Катул притих, но, как оказалось, ненадолго. События повернулись так, что он оказался прав, а Лепид потерял все шансы получить ускользавший от него senatus consultum для своего закона о возврате большей части отобранных земель. В конце июня лишенные собственности граждане Фезул атаковали солдатские поселения, выгнали оттуда всех ветеранов и убили тех, кто пытался оказывать сопротивление.

Проигнорировать гибель нескольких сотен преданных легионеров Суллы было невозможно. Да и Фезулы нельзя было не наказать за открытое восстание. Сенат забыл о подготовке к предстоящим в квинтилии выборам и о самих выборах. Были брошены жребии, чтобы определить, какой консул займется распределением курульных должностей (жребий пал на Лепида), – еще одно новое установление Суллы. Но больше ничего сделано не было. Сенат велел обоим консулам набрать по четыре новых легиона каждому и отправиться в Фезулы подавлять восстание.

Сенаторы уже собрались расходиться, когда Луций Марций Филипп поднялся и попросил слова. Лепид, который носил фасции в квинтилии, совершил свою первую серьезную ошибку. Он разрешил Филиппу выступить.

– Уважаемые коллеги-сенаторы, – громко начал Филипп, – я умоляю вас не давать армии Марку Эмилию Лепиду! Я не требую. Я не прошу. Я умоляю! Ибо мне ясно, что наш старший консул замыслил революцию. Он задумывал переворот с тех самых пор, как его назначили консулом! Пока наш любимый диктатор был жив, он молчал и ничего не предпринимал. Но как только наш любимый диктатор умер, тут все и началось. Он отказался санкционировать расходы государственных денег на похороны Суллы! Конечно, он проиграл. Но я никогда и не думал, что он надеялся победить! Он использовал спор о похоронах как сигнал для всех своих сторонников! Сигнал о том, что он собирается проводить предательскую политику. И он продолжал узаконивать предательство! Он предложил вернуть земли людям, которые понесли заслуженное наказание! А когда наш уважаемый сенат застопорил его предложение, он принялся заискивать перед низшими классами! Он пользовался трюками всех демагогов былого, от Гая Гракха до Сатурнина, его тестя. Он захотел протащить низкие цены на зерно! Рим не должен голосовать за траты на государственные похороны своего самого великого гражданина, о нет! Но Рим должен тратить общественные деньги, чтобы снабдить своих бесполезных пролетариев дешевым зерном, о да!

Не только Лепид был потрясен таким выпадом. Все сенаторы были шокированы. А Филипп продолжал:

– Теперь, уважаемые коллеги, вы хотите дать этому человеку четыре легиона и послать его в Этрурию? Я отказываюсь поддержать вас! Во-первых, скоро предстоят курульные выборы, и по жребию он должен проводить их. Поэтому он должен остаться в Риме. Ему следует быть здесь, чтобы выполнять свои обязанности, а не прыгать, как заяц, и набирать себе армию! Напоминаю вам, что нам предстоит провести наши первые за несколько последних лет свободные выборы, и важно, чтобы они состоялись вовремя и по всем правилам. Квинт Лутаций Катул способен собрать войско и начать войну с Фезулами и с любыми другими этрусскими общинами, которые встанут на сторону мятежников. Отсутствие обоих консулов в Риме противоречит закону Суллы. Чтобы не допустить этого, наш любимый диктатор вставил в свою программу пункт о специальном назначении командующего! По закону мы можем передавать командование в войне наиболее компетентному человеку, даже если он не член сената. Но вы, я вижу, готовы вверить римские легионы человеку, у которого вообще нет приличного послужного списка! Квинт Лутаций – опытный военачальник. Мы знаем, что в военном деле он очень силен. Но Марк Эмилий Лепид? Он совершенно несведущ и ничем себя не проявил! К тому же он и сам – потенциальный мятежник. Вы не можете дать ему легионы и отправить туда, где у него имеется своекорыстный интерес. Это предательство по отношению к Риму!

Лепид слушал все это с открытым ртом, а потом вдруг повернулся к своему писцу и вырвал из его рук восковую табличку и стило, потому что тот записывал вторую часть речи Филиппа. Затем Лепид поднялся, чтобы ответить. Табличку он держал перед собой, чтобы при необходимости заглядывать в записи.

– Почему ты говоришь такие вещи, Филипп? – спросил он, не желая уважительно называть противника полным именем. – Признаюсь, я не могу понять, что руководит тобой. Какой у тебя мотив? Однако я уверен, что мотив у тебя есть! Когда Великий Ренегат поднимается в сенате, чтобы произнести одну из своих великолепных речей, будьте уверены, что у него имеется скрытый мотив! Кто-то платит ему за то, чтобы он опять вывернул свою тогу! Какой он стал богатый! Как растолстел! Какой самодовольный! Как погряз в болоте роскоши! И всегда за счет какого-нибудь толстосума, который нуждается в сенаторском рупоре!

Лепид в упор смотрел поверх таблички на молчавших сенаторов. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что даже Катул ошеломлен речью Филиппа. Кто бы ни стоял за ним, это определенно не Катул и не кто-то из членов его фракции.

– Я отвечу на каждый пункт речи Филиппа, отцы, внесенные в списки. Первый пункт. Мое бездействие при жизни диктатора. Это неправда! Все это знают! Вспомните! Второй пункт. Голосование по поводу общественных денег на похороны диктатора. Да, я был против. И многие тоже были против. А почему бы и нет? Разве у нас нет права голоса? Третий пункт. Что касается сигнала для моих сторонников – разве они у меня есть? – о том, что я развяжу все, что завязал Сулла. Абсолютная ерунда! Я попытался аннулировать два закона и преуспел только с одним. Но дал ли я хоть малейший повод думать, что намерен отменить все законы Суллы? Разве вы слышали, чтобы я критиковал новую судебную систему? Или новые правила, касающиеся чиновников? Сената? Процесса выборов? Новые законы об измене, ограничивающие полномочия наместников провинций? Ослабление народных собраний? Даже урезанный по самые уши плебейский трибунат? Нет, отцы-сенаторы, вы такого от меня не слышали! Потому что я не намерен соваться в эти постановления!

Последняя фраза была произнесена таким громовым голосом, что некоторые даже вскочили со своих мест. Лепид помолчал, дав сенаторам время успокоиться, потом продолжил:

– Четвертый пункт. Утверждение, что мой новый закон, возвращающий некоторые отобранные земли – некоторые, не все! – их первоначальным владельцам, – это предательский закон. Неправда. Мой lex Aemilia Lepida не говорит, что все конфискованные земли, принадлежавшие изменившим Риму городам и округам, должны быть возвращены их прежним владельцам. Это касается только земель, принадлежавших городкам, чье участие в войне было принудительным.

Лепид понизил голос, добавил в него побольше чувства:

– Коллеги-сенаторы, пожалуйста, подумайте! Если мы хотим видеть действительно единую римскую Италию, мы должны отменить старые наказания, которым мы подвергли италийских союзников. Теперь эти люди по закону являются римлянами, как и мы сами! Если Луций Корнелий Сулла в чем-то и ошибся, так именно в этом. Что вполне простительно человеку в его возрасте. Но большинству из нас, кто по крайней мере лет на двадцать моложе его, думать так же нельзя. Позвольте мне также напомнить вам, что Филипп – тоже пожилой человек с устаревшими взглядами. Когда он был цензором, он в полной мере поддался своим предрассудкам, отказавшись сделать то, что сделал впоследствии Сулла, – распределить новых римских граждан по тридцати пяти трибам.

Сенаторы начали колебаться. Ведь это действительно был более молодой сенат, чем десять лет назад. Чувствуя, что худшее позади, Лепид продолжал:

– Пятый пункт. Мой закон о зерне. Он тоже направлен на восстановление справедливости. Если бы Луций Корнелий Сулла остался диктатором еще некоторое время, он бы сам в этом убедился и сделал бы то, что сделал я, – узаконил возврат дешевого зерна низшим классам. Частные торговцы зерном – жадные. Никто не может отрицать этого! И действительно, сенат оказался достаточно мудр, чтобы увидеть смысл в моем законе о зерне, ибо сенат одобрил его. Таким образом, мы снизили риск мятежа в Риме в случае неурожая в нынешнем году. Ибо нельзя отнять у простых людей привилегию, которой они пользовались так долго, что стали считать ее своим правом! Шестой пункт. Мои обязанности консула, на которого пал жребий наблюдать за курульными выборами. Да, жребий пал на меня, и по нашему новому законодательству это значит, что только я могу их провести. Но, отцы, внесенные в списки, я вовсе не просил, чтобы меня послали вербовать четыре легиона для подавления недовольства в Фезулах, определив это моей первостепенной задачей! Это вы, вы сами направили меня! По своей доброй воле! Я не просил вас об этом! Вы не подумали – да и мне это не пришло в голову! – что курульные выборы по важности превосходят открытый мятеж в самой Италии. Я признаю, что счел первейшей задачей ликвидацию волнений. До выборов еще уйма времени. В конце концов, ведь еще только начало квинтилия! Седьмой пункт. Не идет вразрез с законами Суллы и тот факт, что оба консула будут отсутствовать в Риме, ведя войну. Даже если это война за пределами Италии. Согласно Луцию Корнелию Сулле, первейший долг консулов – заботиться о Риме и об Италии. Ни Квинт Лутаций Катул, ни я не превышаем консульских полномочий. Назначить командующим всадника можно только в том случае, если законно избранные магистраты и все другие компетентные сенаторы отсутствуют в Риме. И наконец, пункт восьмой. Почему же я менее компетентен, чем Квинт Лутаций Катул? Мы оба служили легатами в Италийской войне. Мы соблюдали честный нейтралитет, за который Луций Корнелий Сулла не наказал нас. В конце концов, вот мы, последняя пара консулов, выбранных лично им! У нас одинаковый военный опыт. Нельзя сказать, кто из нас засияет ярче на поле боя в Фезулах. В интересах Рима надеяться, что оба мы проявим себя одинаково хорошо, не так ли? Обычная римская практика показывает, что если консулы готовы принять командование согласно директиве сената, то они должны это сделать. Консулы были уполномочены сенатом, консулы взяли на себя командование. Больше сказать нечего.

Но Филипп не унимался. Не выказав ни разочарования, ни гнева, он умело перевел спор в жалобу на явную вражду двух консулов и проиллюстрировал это полусотней конкретных примеров, от обычных разногласий до серьезных стычек. Солнце уже зашло (что означало, что сенат должен прекратить обсуждения), но ни Катул, ни Лепид не желали откладывать решение на следующий день, так что писцы зажгли факелы и Филипп продолжил говорить. Он хорошо рассчитал. К тому времени как он закончит свои разглагольствования, сенаторы будут готовы согласиться на все, что угодно, только бы уйти домой, поесть и выспаться.

– Предлагаю, – сказал он наконец, – консулам принести клятву, что они не превратят свою армию в инструмент личного мщения. Не такая уж великая просьба! Мне было бы спокойнее, если бы я знал о подобной клятве.

Лепид устало поднялся с места:

– Мое мнение о твоем предложении, Филипп, следующее: несомненно, это глупейшая вещь, которую я когда-либо слышал! Но если это успокоит сенат и поможет выполнить наше задание быстрее, я готов дать клятву.

– Я тоже согласен, Марк Эмилий, – сказал Катул. – А теперь можно ли нам расходиться по домам?

– Как ты думаешь, чего добивался Филипп? – спросил Лепид Брута, обедая у него на следующий день.

– Я правда не знаю, – ответил Брут, качая головой.

– А у тебя есть какие-нибудь соображения, Сервилия? – обратился к женщине старший консул.

– Нет, – ответила она, хмурясь. – Мой муж рассказал мне в общих чертах, что говорилось вчера, но я могла бы узнать больше, если бы вы дали мне копию речи. Конечно, если ее записывали.

Мнение Лепида о политической зоркости Сервилии было так высоко, что он не увидел в этой просьбе ничего необычного и согласился принести утром ей документ – до того, как уедет из Рима вербовать свои четыре легиона.

– Я начинаю думать, – сказал Брут, – что у тебя нет шанса смягчить участь городов Этрурии и Умбрии, которые непосредственно не участвовали в войне на стороне Карбона. В сенате много людей, разделяющих мнение Филиппа, и они ничего не захотят слышать.

Усмирение хотя бы некоторых районов Умбрии имело большое значение для Брута, второго после Помпея местного землевладельца. Он не хотел, чтобы рядом с его землями располагались солдатские поселения. Размещаться они должны были в основном вокруг Сполетия и Игувия. То, что этого еще не произошло, объяснялось двумя факторами: бездействием комиссий по распределению земли и отправкой четырнадцати старых легионов Суллы для службы в Испанию двадцать месяцев назад. Только это второе обстоятельство дало Лепиду возможность вынести на обсуждение свои законы. Если бы все двадцать три легиона Суллы остались в Италии для демобилизации, как планировалось раньше, тогда Сполетию и Игувию пришлось бы встретить полный состав ветеранов.

– То, что говорил Филипп, явилось для всех шоком, – сказал Лепид, краснея от гнева при одном упоминании о вчерашнем. – Я не могу поверить тем идиотам! Я действительно думал, что, ответив Филиппу, одержу победу. Я говорил убедительно, Сервилия, и только по делу! Но они позволили Филиппу обмануть себя и одобрили эту идиотскую клятву, которую мы должны дать сегодня утром в храме Семона Санка!

– Это означает, что они готовы уступать и дальше, – добавила Сервилия. – Меня беспокоит то, что тебя не будет в сенате, чтобы противостоять старому интригану, когда тот примется выступать в следующий раз. А он еще будет говорить! Он что-то замышляет.

– Я не знаю, почему мы называем его старым, – сказал Брут, желавший переменить тему. – Он не так уж и стар – всего пятьдесят восемь. И хотя он выглядит так, словно завтра его хватит апоплексический удар, думаю, этого мы не дождемся. Было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой!

Но Лепид устал от пустых разговоров и вдруг заговорил серьезно.

– Я уезжаю в Этрурию набирать армию, – сказал он. – И хотел бы, чтобы ты как можно скорее присоединился ко мне, Брут. Мы планировали работать одной командой на будущий год, но, думаю, нам нужно действовать совместно уже сейчас. В настоящее время в твоем суде нет ничего такого, что не может подождать до следующего года и до нового судьи. Поэтому я прошу, чтобы ты был моим помощником, старшим легатом.

Сервилия заволновалась:

– Разве разумно вербовать людей в Этрурии? Почему не поехать в Кампанию?

– Потому что Катул опередил меня и взял Кампанию себе. Во всяком случае, мои земли и связи в Этрурии, а не к югу от Рима. Мне там проще. Я многих знаю.

– Но вот что меня беспокоит, Лепид. Я подозреваю, что Филипп продолжит сеять сомнения относительно твоих конечных целей. Нехорошо вербовать солдат в районе, где назревает мятеж.

– Пусть Филипп что хочет, то и делает, – презрительно ответил Лепид.

И Филипп делал, что хотел, не встречая препятствий со стороны сената. Когда квинтилий перешел в секстилий и вербовка продвигалась полным ходом, он взял себе за правило пристально следить за Лепидом, создав поразительно большую и эффективную сеть агентов. Он не тратил времени на наблюдение за Катулом в Кампании. Тот быстро набрал четыре легиона из числа старых ветеранов Суллы, которым надоела гражданская жизнь и сельское хозяйство. Они жаждали принять участие в новой войне, да еще недалеко от дома. Беда заключалась в том, что люди, набранные в Этрурии, не были ветеранами Суллы. Либо совсем зеленые юнцы, либо ветераны, которые сражались на стороне Карбона и вовремя дезертировали. Большинство людей Суллы, поселенных в Этрурии, предпочли остаться, чтобы защитить свою землю, или ушли в Кампанию, чтобы записаться к Катулу.

Весь сентябрь Филипп гремел в Гостилиевой курии. Тем временем Катул и Лепид, набрав армии, тренировали и обучали их. И к началу октября Филипп так утомил сенат, что тот потребовал, чтобы Лепид вернулся в Рим для проведения курульных выборов. Курьер направился на север, в лагерь Лепида у стен Сатурнии. Ответ Лепид прислал с тем же курьером.

«В данный момент я не могу уехать, – смело сообщал Лепид. – Вы должны подождать меня или же назначить вместо меня Квинта Лутация».

Квинту Лутацию Катулу было приказано вернуться из Кампании – но отнюдь не для проведения выборов. В планы Филиппа не входило оказать Лепиду такую услугу. Цетег объединился с Филиппом, и любые предложения Филиппа одобрялись тремя четвертями сената.

И ничего не предпринималось против Фезул, которые заперли ворота и стали ждать развития событий, очень довольные тем, что Рим никак не может решить, что же делать дальше.

Второе послание было отправлено Лепиду с требованием немедленно возвратиться в Рим и провести выборы. Лепид снова отказался. Теперь Филипп и Цетег обратились к сенату с призывом объявить Лепида мятежником. У них есть доказательства его переговоров с мятежниками в Этрурии и Умбрии, и его старший легат, претор Марк Юний Брут, тоже замешан в этом.

Сервилия послала Лепиду письмо:

Кажется, мне удалось узнать, что кроется за поведением Филиппа, хотя я не смогла найти доказательств моих подозрений. Однако поверь, кто бы ни стоял за спиной Филиппа, те же люди таятся и за спиной Цетега.

Я внимательно изучила запись той первой речи Филиппа и много раз встречалась со всеми женщинами, которые хоть что-то могут знать, за исключением отвратительной Преции, которая теперь царствует в доме Цетега. Гортензия не в курсе, потому что Катул, ее муж, тоже в неведении. Но я наконец получила очень важные сведения от Юлии, вдовы Гая Мария. Представляешь, как широко я раскинула сети в своем расследовании!

Ее бывшая невестка, Муция Терция, теперь замужем за молодым выскочкой из Пицена, Гнеем Помпеем, который имеет наглость называть себя Великим! Он не член сената, но очень богат, очень нахален и жаждет отличиться. Я должна была соблюдать осторожность, чтобы у Юлии не сложилось впечатления, будто я что-то выпытываю. Но она откровенна с теми, кому доверяет. И она была откровенной со мной – благодаря верности моего свекра Гаю Марию, которого, как ты помнишь, он сопровождал в ссылку во время первого консульства Суллы.

Оказывается, Юлия ненавидит Филиппа с тех пор, как он продался Гаю Марию много лет назад. Гай Марий презирал этого человека, даже используя его. Так что во время моего третьего визита (необходимо было завоевать полное доверие Юлии, прежде чем упомянуть имя Филиппа намеренно, а не мимоходом) я завела разговор о сегодняшнем положении дел и о возможных мотивах Филиппа, которые заставили его нападать на тебя. И Юлия рассказала… Из того, что сообщила ей Муция Терция во время своего последнего приезда в Рим, Юлия поняла: теперь Филипп на службе у Помпея! И Цетег – тоже!

Больше я не расспрашивала. Да и не было необходимости. Со времени той первой речи Филипп без устали твердит о специальном пункте Суллы, который дает сенату право искать командующего или наместника вне сената – при условии, что среди сенаторов не найдется подходящего человека. Все еще не понимаешь, какое отношение это может иметь к сегодняшней ситуации? Признаюсь, я тоже не понимала! Пока не села и не обдумала поведение Филиппа за последние тридцать с лишним лет.

Я поняла, что Филипп просто работает на своего очередного хозяина, если его сегодняшний хозяин действительно Помпей. Филипп – не Гай Гракх и не Сулла. Он не в состоянии самостоятельно придумать стратегию, с помощью которой мог бы манипулировать сенатом таким образом, чтобы сенат поручил командование Помпею, отстранив действующих консулов. Он, наверное, очень хорошо знает, что сенат не сделает этого ни при каких обстоятельствах, – слишком много способных военачальников сидят сейчас в сенате. Если оба консула потерпят неудачу, Лукулл готов занять освободившееся место, а он в этом году является претором, так что уже облечен властью.

Нет, Филипп просто мутит воду, чтобы иметь возможность напомнить сенату о существовании специального назначения. И я полагаю, Цетег хочет поддержать его, потому что тоже каким-то образом попал в сети Помпея. Явно не из-за денег! Но есть и другие причины, помимо денег, а причины у Цетега могут быть любые!

Поэтому, мой дорогой Лепид, мне кажется, что ты в некоторой степени случайная жертва. Твоя смелость, с которой ты отстаиваешь свои убеждения, дала Филиппу повод. И он использует этот повод, чтобы оправдать колоссальную сумму, которую платит ему Помпей. Он просто лоббирует интересы человека, который, не являясь сенатором, считает целесообразным иметь сильную фракцию в сенате на тот случай, если понадобятся его услуги.

Конечно, я могу и ошибаться. Но я так не думаю.

– В этом намного больше смысла, чем во всем, что я слышал, – сказал Лепид мужу своего корреспондента, после того как громко прочел письмо Бруту.

– Я согласен с Сервилией, – отозвался потрясенный Брут. – Вряд ли она не права. Она редко ошибается.

– Итак, мой друг, что же мне делать? Возвратиться в Рим, как послушный мальчик, провести курульные выборы и затем уйти в небытие? Или попытаться сделать то, чего от меня ждут предводители Этрурии, и возглавить открытый мятеж против Рима?

Этот вопрос Лепид задавал себе много раз с тех пор, как примирился с фактом, что Рим никогда не позволит ему восстановить процветание Этрурии и Умбрии. Им двигала гордыня и желание выделиться из толпы, пусть даже это толпа римских нобилей. Со смертью жены его собственная жизнь во многом потеряла ценность. Он до сих пор не понял, почему она покончила с собой. А причина заключалась в том, что ее поступок избавлял сыновей от будущих политических репрессий. Сципион Эмилиан и Луций искренне любили отца, а младший Марк был еще ребенком. Именно младший поддержал традицию Лепидов – мальчик, родившийся в сорочке. Все знали: это значит, что он будет одним из любимцев Фортуны, долгожителем. Так зачем же Лепиду волноваться за своих сыновей?

У Брута дилемма была иного рода, хотя он и не боялся поражения. Нет, Брут склонялся к мятежу Этрурии, поскольку его восьмилетний брак с патрицианкой Сервилией достиг кульминационной точки: он знал, что она считает его обычным, заурядным человеком, неинтересным, бесхребетным, ничтожным. Он не любил ее, но годы шли, и его друзья и коллеги все более и более ценили ее мнение в политических вопросах. Он понял, что в женской оболочке скрывается уникальная личность, чье одобрение много значит для него. Например, в данной ситуации она написала не ему, а консулу Лепиду, пренебрегая им, своим мужем. И Бруту было стыдно. Как он теперь понял, ей тоже было стыдно. Если ему нужно реабилитироваться в ее глазах, он должен совершить что-то смелое, высокопринципиальное, выдающееся.

И Брут наконец ответил на вопрос Лепида:

– Думаю, ты должен попытаться сделать то, чего хотят от тебя старейшины, и повести Этрурию и Умбрию на Рим.

– Хорошо, – сказал Лепид. – Я поведу их, но не в этом году, а когда освобожусь от этой дурацкой клятвы.

Когда наступили январские календы, Рим не получил курульных магистратов. Выборов не было. В последний день старого года Катул собрал сенат и сообщил, что фасции необходимо отослать в храм Венеры Либитины и назначить первого интеррекса. Этот временный верховный магистрат назначается только на пять дней как хранитель Рима. Он должен быть патрицием, главой своей декурии сенаторов, а первый интеррекс – еще и старейшим патрицием в сенате. На шестой день его сменит второй старейший патриций в сенате, также глава своей декурии. Второй интеррекс и будет проводить выборы.

Итак, на рассвете первого дня нового года сенат официально назначил Луция Валерия Флакка, принцепса сената, первым интеррексом, а те, кто намеревался выставить свою кандидатуру на должность консулов и преторов, засуетились, в спешке собирая голоса. Интеррекс послал резкое письмо Лепиду, приказывая тому оставить армию и немедленно возвратиться в Рим, напоминая, что он клялся не поворачивать войска против коллеги.

В полдень на третий день пятидневного срока Флакка, принцепса сената, Лепид прислал ответ:

Хотел бы напомнить тебе, принцепс сената, что я теперь проконсул, а не консул. И что я был верен клятве, от которой теперь освободился, будучи проконсулом. Я с радостью оставлю мою консульскую армию, но напоминаю тебе, что теперь я проконсул и командую проконсульской армией, которую уже не оставлю. Поскольку моя консульская армия состояла из четырех легионов, а моя проконсульская армия также состоит из четырех легионов, очевидно, что я не должен отдавать ничего.

Однако я хочу возвратиться в Рим при следующих обстоятельствах: конфискованные земли по всей Италии будут возвращены их изначальным владельцам до последнего югера; права и имущество сыновей и внуков проскрибированных будут им возвращены; все функции народных трибунов будут восстановлены.

– Вот из этого, – сказал Филипп коллегам, – даже самым недалеким сенаторам ясно, что намерен предпринять Лепид! Чтобы выполнить его требования, мы должны будем пункт за пунктом уничтожить все законодательство Луция Корнелия Суллы, с таким трудом принятое. И Лепид очень хорошо знает, что мы этого не сделаем. Этот его ответ равносилен объявлению войны. Поэтому я умоляю сенат принять senatus consultum de re publica defendenda.

Но это предложение требовало объективного обсуждения, поэтому сенат не провел свой чрезвычайный декрет до последнего дня срока полномочий первого интеррекса – Флакка. По прошествии этого времени задача защищать Рим от Лепида официально была возложена на Катула, которому приказали возвратиться к своей армии и готовиться к войне.

В шестой день января Флакк, принцепс сената, сложил с себя полномочия, и сенат назначил второго интеррекса, Аппия Клавдия Пульхра, все еще остававшегося в Риме, – он выздоравливал после долгой болезни. А так как Аппий Клавдий чувствовал себя намного лучше, он с головой ушел в работу: предстояло созвать центуриатные комиции и провести курульные выборы. Он объявил, что это произойдет за Сервиевой стеной на Авентине через два дня. Этот участок находится за пределами померия, но был хорошо защищен от посягательств Лепида.

– Странно, – сказал Катул Гортензию перед отъездом в Кампанию, – что после стольких лет, когда мы были лишены возможности свободно выбирать магистратов, стало так трудно вообще провести выборы. Мы уже привыкли позволять кому-то делать за нас все, словно беспомощные дети.

– Это пустая трескотня, Квинт! – холодно ответил Гортензий. – Я еще готов согласиться с тем, что это удивительное совпадение. Первый же год свободных выборов наших магистратов совпал с консульством человека, который проигнорировал свои основные обязанности. Сейчас мы проведем выборы, и в будущем правление Римом будет осуществляться так, как осуществлялось всегда!

– Остается надеяться, – сказал оскорбленный Катул, – что выборщики будут так же мудры, как Сулла!

Но последнее слово осталось за Гортензием:

– Ты совсем забыл, мой дорогой Квинт, что Сулла сам выбрал Лепида!

В целом лидеры сената (включая Катула и Гортензия) остались довольны выборщиками. Старшим консулом стал Децим Юний Брут, пожилой человек, малоподвижный, но способный, а младшим – не кто иной, как Мамерк. Ясное дело, все избиратели держались чрезвычайно высокого мнения о Коттах – как и Сулла. В прошлом году Сулла сделал Гая Аврелия Котту одним из преторов, а в этом году голосующие выбрали на преторскую должность его брата Марка Аврелия Котту, и жребий сделал его praetor peregrinus.

Оставшийся в Риме Катул быстро предложил отдать командование в войне против Лепида новым консулам. Как он и ожидал, Децим Брут отказался – по причине возраста и отсутствия необходимого военного опыта. Мамерк был вынужден согласиться. Сорокачетырехлетний Мамерк имел хороший послужной список. Он воевал под началом Суллы во всех его кампаниях. Но непредвиденные события и Филипп словно сговорились против Мамерка. Луций Валерий Флакк, принцепс сената, скоропостижно скончался на следующий день после того, как сложил с себя полномочия интеррекса, и Филипп предложил назначить Мамерка временным принцепсом сената.

– Нам не обойтись без главы сената, – сказал Филипп, – хотя назначать принцепсов – это обязанность цензоров. По традиции принцепсом становится старейший патриций в сенате. Однако цензоры могут назначить любого сенатора-патриция, которого посчитают подходящим. Теперь среди нас старейший патриций – Аппий Клавдий Пульхр. Но его здоровье оставляет желать лучшего. К тому же он направляется в Македонию. Нам нужен другой глава сената – молодой, здоровый. И присутствующий в Риме! Пока мы не выберем двух цензоров, я предлагаю назначить Мамерка Эмилия Лепида Ливиана временно исполняющим обязанности принцепса сената. Пусть он остается в Риме – до тех пор, пока все не образуется. Из этого следует, что Квинт Лутаций Катул должен сохранить за собой командование.

– Но я еду в Ближнюю Испанию наместником! – выкрикнул Катул.

– Невозможно, – резко прервал его Филипп. – Предлагаю считать нашего великого понтифика Метелла Пия, срок которого в Дальней Испании продлен, наместником также и Ближней Испании, пока мы не пришлем туда нового правителя.

Поскольку все были только за предложение, которое удерживало понтифика-заику вдали от Рима и религиозных церемоний, Филипп добился своего. Сенат уполномочил Метелла Пия управлять Ближней Испанией наряду со своей провинцией, назначил Мамерка исполняющим обязанности принцепса сената и утвердил Катула командующим в войне против Лепида. Разочарованный, Катул отправился в Кампанию собирать свои легионы, а Мамерк, тоже разочарованный, остался в Риме.

Через три дня пришло известие, что Лепид собрал войско, а его легат Брут уехал в Италийскую Галлию, чтобы разместить два ее гарнизонных легиона в Бононии, на пересечении Эмилиевой и Анниевой дорог, где они заняли выгодную позицию. Все ожидали, что потерявшие свои земли Клузий и Арреций, где по-прежнему были сильны мятежные настроения, помогут Бруту соединиться с Лепидом и предотвратят любую попытку Катула помешать этому соединению.

И тут выступил Филипп:

– Наш верховный командующий Квинт Лутаций Катул находится южнее Рима – фактически он еще не покинул Кампанию. Лепид движется на юг из Сатурнии и может помешать Квинту Лутацию Катулу послать часть своих войск, чтобы разделаться с Брутом в Италийской Галлии. Кроме того, я думаю, нашему командующему понадобятся все четыре легиона, чтобы остановить Лепида. Значит, нам необходимо как-то справиться с Брутом, который держит в руках ключ к успеху Лепида. С Брутом следует поступить очень умно. Но как? В настоящий момент у нас нет в Италии других легионов, а два легиона в Италийской Галлии принадлежат Бруту. Даже Лукулл – будь он в Риме, а не в своей провинции Африка! – не смог бы собрать хотя бы два легиона достаточно быстро, чтобы выступить против Брута.

Сенаторы слушали мрачно, наконец осознав, что годы гражданского несогласия не кончились только потому, что Сулла провозгласил себя диктатором и приложил все усилия к тому, чтобы с помощью своих законов предотвратить очередной поход на Рим. Еще и года не минуло со дня смерти Суллы – и вот другой человек движется во главе легионов, чтобы навязать свою волю несчастной родине. По всем дорогам Италии маршируют войска к тому самому городу, к которому италики так страстно стремились принадлежать. Вероятно, имелись среди сенаторов люди достаточно честные, чтобы признать свою вину в том, что Рим оказался в таком положении. Но ни один из них не сказал этого вслух. Вместо этого все уставились на Филиппа, словно на спасителя.

– Есть один человек, кто может сразу сковать Брута, – самодовольно поведал Филипп. – У него в Северном Пицене и Умбрии имеется войско отцовских ветеранов. Оттуда до Брута куда ближе, чем из Кампании! В прошлом он показал себя преданным слугой Рима, каким был и его отец. Я говорю, конечно, о молодом всаднике Гнее Помпее Магне – победителе при Клузии, победителе на Сицилии, победителе в Африке и Нумидии. Недаром Луций Корнелий Сулла разрешил этому молодому всаднику отметить триумф! Он – наша главная надежда! Он в состоянии справиться с Брутом за несколько дней!

Только что назначенный временный принцепс сената шевельнулся в своем курульном кресле, хмурясь.

– Гней Помпей не сенатор, – сказал Мамерк, – и мне не нравится идея отдать командование кому-то не из состава сената.

– Я полностью согласен с тобой, Мамерк Эмилий, – немедленно отреагировал Филипп. – Никому это не понравится. Но можете ли вы предложить лучшую кандидатуру? Мы имеем право в экстренном случае искать человека с военным опытом вне сената. И на этого человека нам указал сам Сулла. Не было более консервативного политика, чем Сулла, не было человека, более приверженного mos maiorum. Но он предвидел такую ситуацию – и он дал нам такого человека.

Филипп стоял возле своего стула (согласно распоряжению Суллы касательно выступающих в сенате), но все же медленно повернулся кругом, чтобы посмотреть на сенаторов, сидящих по обеим сторонам помещения. Как оратор Филипп сильно вырос по сравнению с той порой, когда он боролся с Марком Ливием Друзом. Не было ни глупых вспышек раздражения, ни брани.

– Отцы, внесенные в списки, – торжественно продолжил он, – мы не можем тратить время на дебаты. Пока я говорю, Лепид движется на Рим. Могу ли я со всем уважением просить старшего консула Децима Юния Брута поставить на голосование два вопроса? Уполномочить Гнея Помпея Магна поднять свои легионы и сразиться с Марком Юнием Брутом во имя сената и народа Рима. И дать статус пропретора всаднику Гнею Помпею Магну.

Децим Брут открыл было рот, чтобы согласиться, но Мамерк помешал ему, положив ладонь на руку старшего консула.

– Я согласен с тем, чтобы ты, Децим Юний, поставил на голосование эти вопросы – сказал он, – но только после того, как Луций Марций Филипп пояснит нам одну свою фразу. Он сказал «поднять свои легионы», вместо того чтобы уточнить, сколько именно легионов должен выставить Помпей. Выдающийся послужной список Гнея Помпея в данном случае не имеет значения. Он не член сената! Он не может набирать от имени Рима столько легионов, сколько считает нужным. Я требую, чтобы было точно определено количество легионов, которые сенат поручает возглавить Гнею Помпею. И количество это следует ограничить двумя. У Брута, наместника Италийской Галлии, всего два легиона сравнительно неопытных солдат – постоянный гарнизон той провинции. Чтобы справиться с Брутом, достаточно двух легионов ветеранов.

Эта открытая оппозиция не понравилась Филиппу, но он посчитал разумным согласиться. Медлительному и упорному Мамерку всегда удавалось привлечь на свою сторону массу сенаторских дурней. К тому же он был женат на дочери Суллы.

– Прошу прощения у сената! – воскликнул Филипп. – Я поступил неосмотрительно! Благодарю нашего уважаемого принцепса за его своевременное замечание. Конечно, я хотел сказать «два легиона». Децим Юний, вопрос, поставленный на голосование, должен быть сформулирован именно так.

Предложение было записано и прошло с одним голосом «против». Цетег потянулся, зевнул – сигнал для всех на задних скамьях, чтобы они голосовали «за». А так как вопрос касался войны, сенаторская резолюция имела силу закона. В решении военных и внешнеполитических вопросов комиции участия больше не принимали.

В конце концов, это был политический маневр, скоротечная маленькая война, едва ли заслуживающая такого названия. Хотя Лепид двинулся на Рим значительно раньше, чем Катул покинул Кампанию, все же Катул достиг Рима прежде соперника и занял Марсово поле. Когда Лепид появился в районе за Тибром (он пришел по Аврелиевой дороге), Катул перегородил все переправы и тем самым заставил Лепида перебраться на север, к Мульвиеву мосту. Таким образом, две армии столкнулись на северо-восточном участке Широкой улицы, под Сервиевой стеной у Квиринальского холма. В этом месте произошло главное сражение. Ожесточенная битва могла закончиться для Катула поражением, но Лепид оказался безнадежно плохим тактиком, не умеющим разумно развернуть свои силы и совершенно не способным побеждать.

Час спустя Лепид спешно отошел к Мульвиеву мосту, подгоняемый Катулом. Севернее Фреген он остановился и вновь дал бой, но все кончилось его бегством в Косу. Из Косы ему удалось переправиться на Сардинию в сопровождении двадцати тысяч пехотинцев и полутора тысяч конников. Его намерением было переформировать свою армию на Сардинии, а потом возвратиться в Италию и повторить попытку. С ним отправились его средний сын Луций, наместник Сицилии при Карбоне Марк Перперна Вейентон и сын Цинны. Но старший сын Лепида, Сципион Эмилиан, отказался покинуть Италию. Вместо этого он забаррикадировался со своим легионом внутри старой неприступной крепости на горе Альбан, господствующей над Бовиллами, и там приготовился к осаде.

Объявленного во всеуслышание возвращения в Италию из Сардинии так и не произошло. Наместник Сардинии, некий Луций Валерий Триарий, был давним союзником Лукулла. Он отчаянно сопротивлялся оккупации Лепида. А затем в апреле того несчастного года Лепид умер. Его войска твердили, что умер он от разрыва сердца, тоскуя по своей жене. Перперна Вейентон и сын Цинны сели на корабль и переправились из Сардинии в Лигурию, чтобы оттуда повести свои войска по Домициевой дороге в Испанию к Квинту Серторию. С ними был Луций, средний сын Лепида.

Старший, Сципион Эмилиан, оказался самым способным в военном деле. Некоторое время он держался с повстанцами в Альба-Лонге, но в конце концов был вынужден сдаться. Получив приказ сената, Катул казнил его.

Поскольку от Лепида не приходило никаких известий, Брут держал два своих легиона в Италийской Галлии на главном перекрестке Бононии. И таким образом он позволил Помпею опередить себя. Тот уже, конечно, мобилизовал все свои войска, когда Филипп обеспечивал ему специальное назначение в сенате. Но вместо того чтобы привести два легиона из Пицена в Аримин, а потом углубиться внутрь страны по Эмилиевой дороге, Помпей решил идти по Фламиниевой дороге к Риму. На перекрестке с Кассиевой дорогой, ведущей на север, к Аррецию и оттуда в Италийскую Галлию, Помпей повернул на Кассиеву дорогу. Сделав это, он помешал Бруту соединиться с Лепидом – в том случае, если Брут действительно планировал это.

Когда Брут услышал о приближении Помпея, он отступил в Мутину. Этот большой, хорошо укрепленный город был полон клиентов Эмилиев, Лепида и Скавра. Поэтому Мутина с радостью приветствовала Брута. Помпей прибыл в должное время. Мутина была окружена и держалась, пока Брут не услышал о поражении и побеге Лепида и о его смерти на Сардинии. Как только стало ясно, что войска Лепида переданы Квинту Серторию в Испании, Брут впал в отчаяние. Вместо того чтобы подвергать Мутину дальнейшей опасности, он сдался.

– Это разумно, – сказал ему Помпей, войдя в город.

– И разумно, и целесообразно, – устало согласился Брут. – Боюсь, Гней Помпей, что я по натуре не военный человек.

– Что правда, то правда.

– Но я с честью встречу смерть.

Красивые голубые глаза Помпея стали даже больше, чем всегда.

– Смерть? – безразличным тоном переспросил он. – В этом нет необходимости, Марк Юний Брут! Ты свободен. Можешь идти.

Теперь настала очередь Брута удивиться:

– Свободен? Ты не шутишь, Гней Помпей?

– Нисколько! – весело ответил Помпей. – Но это не значит, что ты вправе снова организовать сопротивление! Просто ступай домой.

– Тогда, с твоего разрешения, Гней Помпей, я отправлюсь в свои владения в Западной Умбрии. Надо успокоить там народ.

– Я не против! В Умбрии и у меня есть земля.

Но после того как Брут выехал из ворот Мутины, Помпей послал за одним из своих легатов, человеком по имени Геминий, родом из Пицена, низкого происхождения и низкого ранга. Помпею не нравились подчиненные, равные ему по положению.

– Я удивлен тем, что ты отпустил его, – сказал Геминий.

– Я должен был его отпустить! Мое положение в сенате еще не так прочно, чтобы я мог приказать казнить Юния Брута без убедительных доказательств. Даже если у меня империй пропретора. Поэтому ты должен найти для меня эти доказательства.

– Только скажи, чего ты хочешь, Магн, и это будет сделано.

– Брут говорит, что уедет в свои поместья в Умбрии. Но он направляется на северо-запад по Эмилиевой дороге! Я бы сказал, он движется не в том направлении, не так ли? Может, он решил пересечь всю страну. Или ищет новое войско. Я хочу, чтобы ты сейчас же последовал за ним с отрядом кавалерии – пяти эскадронов достаточно, – сказал Помпей, ковыряя в зубах деревянной щепкой. – Подозреваю, он будет набирать войска. Вероятно, в Регии Лепида. Твоя задача – арестовать его и казнить, как только он даст повод заподозрить его в предательстве. Так у нас не останется сомнений в том, что он – двойной предатель, и никто в Риме не сможет возразить, когда он умрет. Понял, Геминий?

– Конечно.

Чего Помпей не объяснил Геминию, так это основную причину, по которой сохранил Бруту жизнь. Мясничок хотел командовать в Испании в войне против Сертория. И его шансы получить командование станут намного выше, если он найдет причину не распускать войско. Если он докажет, что в районах Италийской Галлии вдоль Эмилиевой дороги царят мятежные настроения, тогда у него будет оправдание не уходить оттуда со своей армией даже теперь, когда война окончена. Он будет достаточно далеко от Рима, чтобы не казаться сенату угрозой. Но останется во всеоружии, готовый идти на Испанию.

Геминий сделал именно то, что ему было велено. Когда Брут прибыл к городу Регий Лепида, стоявшему на некотором расстоянии к северо-западу от Мутины, он встретил радушный прием. Судя по названию места, его населяли клиенты семьи Эмилиев Лепидов, и, естественно, они готовы были драться за Брута, стоило тому лишь захотеть. Но прежде чем Брут смог ответить, Геминий и его пять эскадронов кавалерии въехали в открытые ворота. Там, на форуме Регия, Геминий публично объявил Марка Юния Брута врагом Рима и отрубил ему голову.

Голову отправили Помпею в Мутину с короткой запиской от Геминия, где говорилось, что он застал Брута в момент организации нового восстания и что, по мнению Геминия, Италийская Галлия ненадежна.

И Помпей послал доклад в сенат.

В настоящее время я считаю своим долгом разместить в Италийской Галлии мои два легиона ветеранов. Войска, которыми командовал Брут, я распустил как нелояльные, но не наказал их, а лишь забрал у них оружие и доспехи. И конечно, их штандарты. Я считаю поведение Регия симптомом общего волнения севернее границы и надеюсь, что это объясняет мое решение остаться.

Я не послал голову предателя Брута с этим докладом, потому что он в момент своей смерти был наместником с пропреторским империем и я не думаю, что сенат захочет выставить его голову на ростре. Вместо этого я отправил его прах вдове для надлежащего погребения. В этом, надеюсь, я не ошибся. В мои планы не входило казнить Брута. Он сам навлек на себя смерть. Могу ли я со всем почтением просить, чтобы мои полномочия продлили на некоторое время? Я буду полезен здесь, в Италийской Галлии, сохраняя провинцию для сената и народа Рима.

Благодаря умелому руководству Филиппа сенат провозгласил всех участвовавших в восстании Лепида sacer, то есть проклятыми; но так как в памяти римлян еще были живы ужасы проскрипций, наказание не распространялось на членов семей мятежников. Вдова Марка Юния Брута с грубым глиняным горшком, где хранился прах ее мужа, могла чувствовать себя спокойной. Состояние ее шестилетнего сына было сохранено, и теперь ей следовало позаботиться о том, чтобы впоследствии, когда сын ее вырастет, он не питал отвращения к политике.

Сервилия сообщила ребенку о смерти отца таким образом, чтобы он понял: в будущем ему нельзя поддерживать убийцу своего отца – Гнея Помпея Магна, выскочку из Пицена. Мальчик слушал, серьезно кивая. Если известие о том, что он осиротел, и опечалило его, то ребенок не подал виду.

Он еще не достиг того возраста, когда начинают быстро расти, и оставался хилым маленьким мальчиком с длинными тонкими ножками и пухлым лицом. Очень темные волосы и глаза, смуглая кожа придавали ребенку определенную миловидность, которую одурманенная любовью мать считала красотой. Воспитатель высоко оценивал способности маленького Брута к чтению, письму и счету (но при этом учитель ни словом не обмолвился о том, что маленький Брут полностью лишен воображения). Естественно, Сервилия не хотела посылать Брута в школу с другими мальчиками. Он слишком чувствительный, слишком умный, слишком драгоценный – кто-нибудь может начать дразнить его!

Только три члена семьи пришли выразить соболезнования Сервилии, хотя двое из них даже не были близкими родственниками.

После того как последние из их многочисленной родни умерли, дядя Мамерк, единственный оставшийся в живых человек, связанный с ними кровными узами, отдал шестерых осиротевших детей своего брата и сестры под опеку двоюродной сестры Сервилия Цепиона и ее матери. Эти две женщины, Гнея и Порция Лициниана, теперь и явились с визитом – любезность, без которой Сервилия вполне могла бы обойтись. Гнея осталась угрюмой и молчаливой женщиной, полностью подчинявшейся властной матери. В свои тридцать она сделалась еще более уродливой и плоскогрудой, чем была в молодости. Порция Лициниана взяла на себя инициативу в разговоре, как делала всегда.

– Сервилия, я никогда не думала увидеть тебя вдовой в таком возрасте! – сказала эта ужасная женщина. – Мне всегда казалось удивительным, что Сулла помиловал твоего мужа и его отца и не внес их в проскрипционные списки. Впрочем, я предполагала, что это из-за тебя. Было бы ужасно – даже для Суллы! – проскрибировать тестя племянницы своего зятя, хотя он мог это сделать. Старый Брут был предан Гаю Марию, а потом Карбону. Должно быть, брак его сына с тобой спас их обоих. И ты думала, что для сына старого Брута это послужит уроком, да? Но нет! Он уехал служить такому идиоту, как Лепид! Любой сколько-нибудь смыслящий в политике увидел бы, что это дело никогда не выгорит.

– Вот уж точно, – равнодушно молвила Сервилия.

– Прими и мои соболезнования, – хмуро внесла лепту Гнея.

Во взгляде, которым Сервилия удостоила это бедное создание, не было ни любви, ни жалости. Сервилия презирала Гнею, хотя и не так, как ее мать.

– Что ты теперь будешь делать? – спросила Порция Лициниана.

– Как можно скорее выйду замуж.

– Снова замуж! Для женщины твоего положения это неприлично. Вот я, например, не вышла снова замуж, когда овдовела.

– Наверно, никто не выразил желания, – сладким голосом произнесла Сервилия.

Какой бы толстокожей ни была Порция Лициниана, тем не менее эта колкость ей не понравилась, и она величественно поднялась со стула.

– Я выполнила мой долг и выразила соболезнование, – проговорила она. – Пойдем, Гнея, нам пора. Мы не должны мешать Сервилии искать нового мужа.

– Скатертью дорога, старые verpa! – сказала Сервилия, когда они ушли.

Таким же нежеланным, как Порция Лициниана и Гнея, был и ее третий посетитель, который прибыл вскоре после их ухода. Самый молодой из шестерых друзовских сирот, Марк Порций Катон был сводным братом Сервилии по матери, сестре Друза и Мамерка.

– Мой брат Цепион тоже пришел бы, – сказал молодой Катон жестким, немелодичным голосом, – но его нет в Риме, он с армией Катула – в чине контубернала, если ты знаешь, что это такое.

– Я знаю, что это такое, – мягко сказала Сервилия.

Толстокожесть Порции Лицинианы была истинным шелком по сравнению с непробиваемостью Марка Порция Катона, так что сия колкость была проигнорирована. Теперь ему исполнилось шестнадцать лет, он стал мужчиной, но все еще жил под опекой Гнеи и ее матери, как и его сестра Порция. Некоторое время назад Мамерк продал дом Друза. Они все обитали сейчас в доме отца Катона.

Из-за огромного и тонкого орлиного носа Катона никак нельзя было назвать красивым. Однако это был весьма привлекательный юноша, с чистой кожей, большими, выразительными глазами мягкого серого цвета, коротко остриженными каштановыми волосами и хорошо очерченным ртом. Но для Сервилии он был сущим чудовищем – шумливый, не желающий учиться, бесчувственный и неуживчиво задиристый. Младший Катон был как бельмо на глазу у своих старших братьев и сестер еще с того времени, как начал ходить и говорить.

Между ними было десять лет разницы, они родились от разных отцов. Сервилия была патрицианкой, чей род восходил к эпохе римских царей, в то время как Катонова ветвь тянулась к кельтиберской рабыне Салонии, второй жене Катона Цензора. Для Сервилии этот позор, которым ее мать запятнала свою семью и семью ее мужа, был невыносим, и она видеть не могла ни одного из своих троих младших родственников без того, чтобы не стискивать зубы от ярости и стыда.

Вряд ли Катон чувствовал какую-либо социальную неполноценность. Он непомерно гордился прапрадедом Цензором и считал свою родословную безупречной. Поскольку аристократический Рим простил Катону Цензору его второй брак (женитьба на бывшей рабыне была чем-то вроде хитрой мести снобу-сыну от первой жены, Лицинии), молодой Катон мог надеяться на карьеру в сенате и даже на консульство.

– Дядя Мамерк, оказывается, выбрал тебе неподходящего мужа, – заметил Катон.

– Это не так, – ровным голосом возразила Сервилия. – Он очень подходил мне. В конце концов, он был из Юниев Брутов. Хотя и плебей, но безупречен.

– Почему ты никогда не поймешь, что происхождение значит куда меньше, чем поступки человека? – удивленно спросил Катон.

– Не меньше, а неизмеримо больше.

– Ты невыносимо высокомерна!

– Да, это так. И благодарю богов за это.

– Ты погубишь своего сына.

– Это еще посмотрим.

– Когда он немного подрастет, я сам буду его воспитывать. Выбью из него всю эту дурь.

– Только через мой труп.

– А как ты меня остановишь? Мальчик не может быть навечно пришит к твоему подолу! Поскольку у него нет отца, я возьму на себя его обязанности.

– Ненадолго. Я снова выйду замуж.

– Повторный брак не к лицу аристократке! Я скорее подумал бы, что ты намерена подражать Корнелии, матери Гракхов.

– Я слишком благоразумна. Римская аристократка и патрицианка обязана иметь мужа, чтобы гарантировать свое превосходство. Конечно, мужа такого же знатного, как она.

Катон засмеялся – словно заржал.

– Ты хочешь сказать, что собираешься выйти замуж за какого-нибудь высокородного фигляра вроде Друза Нерона?

– Это моя сестра Лилла замужем за Друзом Нероном.

– Они не нравятся друг другу.

– Я очень переживаю за них.

– Я женюсь на дочери дяди Мамерка, – самодовольно сообщил Катон.

Сервилия удивленно уставилась на него и фыркнула:

– Не выйдет! Несколько лет назад Эмилия Лепида была обручена с Метеллом Сципионом, когда дядя Мамерк находился с его отцом, Пием, в армии Суллы. И по сравнению с Метеллом Сципионом, Катон, ты – сморчок!

– Это ничего не значит. Пусть Эмилия Лепида и была помолвлена с Метеллом Сципионом, но она не любит его. Они все время ссорятся. И к кому она повернется, когда он сделает ее несчастной? Ко мне, конечно! А я женюсь на ней, будь уверена!

– Неужели нет ничего под солнцем, что сможет пробить твое невероятное самодовольство? – воскликнула Сервилия.

– Если и есть, я этого не встречал, – ответил он невозмутимо.

– Не беспокойся, где-то это тебя поджидает.

Новый взрыв смеха-ржания.

– Надеешься?

– Я не надеюсь. Я знаю.

– Моя сестра Порция уже пристроена, – сказал Катон, не желая менять тему, просто сообщая новую информацию.

– Конечно, за Агенобарба. Молодой Луций?

– Ты права. Молодой Луций. Он мне нравится! Это человек с правильными понятиями.

– Такой же выскочка, как и ты.

– Я ухожу, – сказал Катон и поднялся.

– Скатертью дорога! – снова произнесла Сервилия, но теперь уже в лицо гостю, а не за его спиной.

Таким образом, Сервилия в ту ночь отправилась в свою пустую постель со смешанным чувством уныния и решимости. Значит, они не одобряют ее желания снова выйти замуж, да? Значит, все они считают ее конченой и с ней теперь можно не считаться?

– Ошибаются! – громко крикнула она и заснула.

Утром она пошла навестить дядю Мамерка, с которым всегда ладила.

– Ты – душеприказчик моего мужа, – сказала она. – Я хочу знать, в каком состоянии мое приданое.

– Оно по-прежнему твое, Сервилия, но тебе не нужно его тратить сейчас, когда ты вдова. Марк Юний Брут оставил тебе достаточно денег, чтобы ты была обеспечена, а его сын теперь очень богатый мальчик.

– Я не думаю оставаться вдовой, дядя. Я хочу снова выйти замуж, если ты сможешь найти мне подходящего мужа.

Мамерк удивился:

– Быстро же ты решила.

– Нет смысла откладывать.

– Ты не можешь выйти замуж, пока не пройдут девять месяцев, Сервилия.

– Это дает тебе уйму времени, чтобы подыскать кого-нибудь получше, – сказала вдова. – Он должен быть хорошего происхождения и богат, как Марк Юний, но немного моложе.

– Сколько тебе сейчас лет?

– Двадцать семь.

– Значит, ему должно быть около тридцати?

– Это было бы идеально, дядя Мамерк.

– Конечно, не охотник за приданым.

– Не охотник за приданым!

Мамерк улыбнулся:

– Хорошо, Сервилия. Я начну наводить справки от твоего имени. Это нетрудно. Твое происхождение превосходно, твое приданое двести талантов, и ты доказала, что можешь рожать. Твой сын не будет финансовым бременем для твоего нового мужа, да и ты тоже. Думаю, нам удастся решить эту проблему.

– Кстати, дядя, – добавила Сервилия, поднимаясь, чтобы уйти, – тебе известно, что молодой Катон положил глаз на твою дочь?

– Что?

– Молодой Катон положил глаз на Эмилию Лепиду.

– Но она уже обручена – с Метеллом Сципионом.

– Я так и сказала Катону, но он, кажется, не считает это препятствием. Не думаю, что Эмилия Лепида собирается променять Метелла Сципиона на Катона. Но я считаю, что не выполнила бы своего долга перед тобой, дядя, если бы не сообщила тебе, что Катон повсюду трубит об этом.

– Они хорошие друзья, это правда, – сказал Мамерк, заметно встревоженный. – Но он же ровесник Эмилии Лепиде! Обычно девушки ровесниками не интересуются!

– Я повторяю: я не знаю, интересуется ли она Катоном. Подави это в зародыше, дядя, подави в зародыше!

«И это поставит тебя на место, Марк Порций Катон! – сказала про себя Сервилия, выходя на тихую улицу на Палатине, где жили Мамерк и Корнелия Сулла. – Как смеешь ты мечтать о дочери дяди Мамерка, патрицианке по обеим линиям!»

Домой она шла, очень довольная собой. Сервилия вовсе не жалела о том, что сделалась вдовой, хотя, когда она выходила замуж за Марка Юния Брута, он не казался ей слишком старым. Но восемь лет брака состарили его в ее глазах, и она уже не надеялась родить еще детей. Одного сына вполне достаточно. Но нельзя отрицать и того, что несколько девочек могли бы принести большую пользу. С хорошим приданым они нашли бы нужных мужей, которые оказали бы поддержку ее сыну на политическом поприще. Да, смерть Брута стала, конечно, ударом. Но это вовсе не горе.

Ее управляющий сам открыл дверь.

– В чем дело, Дит?

– К тебе кто-то пришел, госпожа.

– После всех этих лет ты, греческий болван, должен бы научиться, как объявлять о посетителе! – резко выговорила Сервилия слуге, с удовольствием отмечая, как он задрожал от страха. – Кто пришел ко мне?

– Он сказал, что его зовут Децим Юний Силан, госпожа.

– Он так назвался, или он действительно Децим Юний Силан? Как надо объявить, Эпафродит?

– Это Децим Юний Силан, госпожа.

– Ты проводил его в кабинет?

– Да, госпожа.

И Сервилия прошла в кабинет, все еще закутанная в черную паллу. Хмурясь, она старалась припомнить, кто такой Децим Юний Силан. Из известной семьи, как и ее покойный муж. Эта ветвь носила когномен Силан. Первый из Силанов получил свое прозвище вовсе не потому, что был безобразен, словно каменный Силен, из уст которого извергается вода в фонтан для питья и стирки. Напротив, он был слишком красив. Как и Меммии, Юнии Силаны очень красивы.

Протягивая руку вдове, посетитель сказал, что пришел выразить свои соболезнования и предложить ей всяческую помощь.

– Представляю, как тебе сейчас трудно, – закончил он, немного запинаясь, и покраснел.

Конечно, глядя на его лицо, нельзя было ошибиться. Он действительно из Юниев Силанов – светлые волосы, голубые глаза. И поразительно красив. А Сервилии нравились блондины, и притом красивые. Она положила свою руку на его и держала ровно столько времени, чтобы это выглядело прилично. Потом повернулась и бросила паллу на спинку кресла покойного мужа, оставшись в столе – тоже черного цвета. Этот цвет оттенял ее чистую и бледную кожу, подчеркивал глаза и волосы – черные, как вдовий траур. Сервилия обладала чувством стиля и одевалась со вкусом. Она умела выбирать то, что ей шло. Поэтому она казалась ослепленному мужчине образцом изящества.

– Мы знакомы, Децим Юний? – спросила Сервилия, жестом предлагая ему сесть на кушетку, а сама опускаясь на стул.

– Да, Сервилия, это было несколько лет назад. Мы встречались на обеде в доме Квинта Лутация Катула за несколько дней до того, как Сулла стал диктатором. Мы немного поговорили. Я помню, что ты тогда недавно родила сына.

Лицо ее прояснилось.

– О, конечно! Пожалуйста, прости меня за беспамятство! – Она с печальным видом дотронулась рукой до головы. – Просто так много случилось с тех пор.

– Ерунда, не думай об этом, – тепло ответил Силан и замолчал, глядя ей в лицо.

Она деликатно кашлянула:

– Могу я предложить тебе вина?

– Благодарю, не надо.

– Я вижу, ты не привел с собой жену, Децим Юний. Она хорошо себя чувствует?

– У меня нет жены.

– О-о!

За ее замкнутым и заманчиво таинственным лицом роились мысли. Она нравится ему! В этом нет сомнения, она ему нравится! И кажется, уже несколько лет. Он благородный человек. Зная, что она замужем, он не посмел продолжить знакомство с ней или ее мужем. Но теперь, когда она овдовела, он решил стать первым и опередить соперников. У Силана очень хорошее происхождение, да, но богат ли он? Он – старший сын, поскольку носил имя Децим: Децим всегда было первым именем старшего сына в роду Юниев Силанов. На вид ему около тридцати, и это тоже хорошо. Но вот богат ли он? Время ловить рыбку.

– Ты – сенатор, Децим Юний?

– Только с этого года. Я – городской квестор.

Хорошо, хорошо! По крайней мере, у него сенаторский статус.

– Где у тебя земли, Децим Юний?

– О, везде. Мое главное поместье находится в Кампании, двадцать тысяч югеров, у реки Вольтурн, между Телесией и Капуей. Но у меня еще есть земли по реке Тибр, очень много земли у Тарентинского залива, вилла в Кумах и еще в Ларине, – быстро перечислил он, желая произвести впечатление.

Сервилия слегка откинулась на стуле и очень осторожно выдохнула. Он богат. Очень богат.

– А как твой мальчик? – спросил Силан.

Эту одержимость Сервилия скрыть не могла. Глаза ее вспыхнули, обычно загадочные черты лица осветились любовью.

– Скучает по отцу, но, думаю, он все понимает.

Децим Юний Силан поднялся:

– Мне пора, Сервилия. Можно мне прийти снова?

Ее кремовые веки опустились, черные ресницы легли веером на щеки. Проступил слабый румянец, еле заметная улыбка взметнула вверх уголки губ ее маленького рта.

– Пожалуйста, приходи, Децим Юний. Мне это будет очень приятно, – выговорила Сервилия.

«Вот тебе, Порция Лициниана! – подумала она торжествующе, лично проводив своего гостя до двери. – Я сама нашла себе будущего мужа, не пробыв вдовой и месяца! Подожди, когда я скажу дяде Мамерку!»

Спустя месяц после смерти Марка Юния Брута Луций Марций Филипп написал письмо Гнею Помпею Магну.

Сейчас уже вторая половина года, и дела идут очень хорошо. Я надеялся привязать Мамерка к Риму, но после того, как пришло сообщение о смерти Брута и Лепида, он решил, что роль принцепса сената больше не требует его пребывания в городе, и просит у сената разрешения готовиться к войне с Серторием. Наши сенаторские козлы быстро превратились в овечек и дали Мамерку четыре легиона, принадлежавших Катулу и все еще вооруженных. Они находились в Капуе в ожидании демобилизации. Катул удовлетворен своей скоротечной кампанией против Лепида. Он (незаслуженно) заработал впечатляющую военную репутацию без необходимости отходить от Рима дальше Марсова поля и убедил сенат назначить Мамерка наместником Ближней Испании и командующим в кампании против Сертория. Возможно, Мамерк – это то, что нужно Испании. Поэтому я должен быть уверен, что он никогда не попадет туда. Ибо мне надлежит обеспечить тебе специальное назначение в Испанию прежде, чем Лукулл вернется из Африки. К счастью, у меня имеется способ подорвать позиции Мамерка. Естественно, это некий человек, один из двадцати квесторов этого года, по имени Гай Элий Стайен. Жребий определил его в консульскую армию, ни больше ни меньше! Другими словами, он находился в Капуе, работая на Катула с самого начала своего срока, а в будущем он должен работать на Мамерка.

Более надежного и мерзкого негодяя ты не встречал, мой дорогой Магн! Он там с Гаем Верресом. Тем самым, который обвинил и отправил в ссылку младшего Долабеллу, свидетельствуя против него в суде, где председателем был молодой Скавр. И теперь он ходит с важным видом по Риму, обрученный с Цецилией Метеллой. Как тебе это нравится? Дочерью Метелла Капрария Козла и сестрой тех троих энергичных молодых людей, которые, увы, представляют собой лучшее, что Цецилии Метеллы произвели в последнем поколении. Полная деградация.

Во всяком случае, мой дорогой Магн, я наладил контакт с нашим негодяем Гаем Элием Стайеном и заручился его поддержкой. Мы не обговорили точную сумму. Запросит он много, но сделает все необходимое, я уверен. Его идея – начать подстрекать войско к мятежу, как только Мамерк пробудет в Капуе достаточно долго, чтобы можно было выставить причиной мятежа самого Мамерка. Я возразил: в Капуе находятся ветераны Суллы и вряд ли они выступят против зятя их любимого диктатора, но Стайен только засмеялся. Мои опасения рассеялись, потому что смех был искренний. Этот человек уверен в успехе. Я не говорю уже о том, что невозможно сомневаться в способностях того, кто организовал собственное усыновление семьей Элиев! Он производит впечатление на любого, но особенно – на людей низшего класса, которым нравится его ораторский стиль.

Таким образом, я выступал против Мамерка, пока не нашел Стайена. Теперь я изменил тактику и всеми силами способствую его назначению командующим. Каждый раз, когда я вижу этого человека, я спрашиваю его, почему он все еще в Риме, а не в Капуе, где должен тренировать свои войска. Думаю, мы можем быть уверены, что самое позднее к сентябрю Мамерк станет жертвой мятежа. И как только я услышу об этом, я начну убеждать сенат применить закон о специальном назначении.

К счастью, в Испании дела все хуже и хуже, что только упростит мою задачу. Наберись терпения и оптимизма, мой дорогой Магн, пожалуйста! Это произойдет, и довольно скоро. Ты сможешь перейти Альпы до того, как снег перекроет перевалы.

Мятеж, случившийся в начале августа, был организован Гаем Элием Стайеном очень умно, ибо не был ни кровавым, ни жестоким. В нем виделось столько искренности, что его жертва, Мамерк, даже не захотел наказывать виновных. К нему пришла делегация и твердо заявила, что легионы отправятся в Испанию только под командованием Гнея Помпея Магна, потому что они верят: лишь Гней Помпей Магн в состоянии побить Квинта Сертория.

– Наверное, они правы! – сказал Мамерк сенату, когда прибыл в Рим для доклада (он был потрясен до такой степени, что говорил искренне). – Признаюсь, я их не виню. Они были вежливы, отнеслись ко мне с уважением. Солдаты с таким опытом разбираются в подобных делах, и меня они знают. Если они считают, что я не смогу справиться с Квинтом Серторием, следовательно, мне стоит задуматься: а сумею ли я действительно это сделать? Они полагают, что Гней Помпей – единственный человек, кому под силу решить эту задачу. Может быть, они правы.

Эти спокойные, откровенные слова произвели большое впечатление. Отцы-сенаторы – все, даже сидящие в первых рядах, – не были возмущены, и у них не возникло желания спорить. Это сыграло на руку Филиппу.

– Отцы, внесенные в списки, – начал он елейным голосом, – пора нам разобраться с ситуацией в Испании спокойно, без предвзятости. Я внимательно слушал рассудительную речь нашего уважаемого и умного младшего консула, нашего принцепса сената, Мамерка Эмилия Лепида Ливиана! Поэтому позвольте мне продолжить в том же ключе.

Он заглянул в каждое лицо, какое мог видеть с того места, которое занимал в переднем ряду с левой стороны.

– Прежние успехи Квинта Сертория после его прибытия в Испанию три с половиной года назад легко объяснимы. Такие люди, как Луций Фуфидий, отнеслись к нему легкомысленно и быстро навязали бой. Но к тому времени, как в эти края прибыл наш великий понтифик Квинт Цецилий Метелл Пий, чтобы управлять Дальней Испанией, а его коллега Марк Домиций Кальвин получил назначение наместником в Ближнюю Испанию, мы уже знали: побить Квинта Сертория нелегко. Затем в той первой летней кампании легат Сертория Луций Гиртулей атаковал шесть легионов Кальвина, имея лишь четыре тысячи солдат, и нанес ему поражение. Кальвин был убит вместе с большей частью своего войска. Серторий двинулся против Пия и предпочел сосредоточиться на весьма одаренном легате Пия, Тории. Торий также погиб, а его три легиона были сильно потрепаны. Наш дорогой Пий был вынужден отступить на зиму в Олисиппо на реке Таг, с Серторием на хвосте. В следующем году больших сражений не происходило. Но и крупных успехов тоже не наблюдалось! Пий постоянно пытался не попасть в клещи Сертория, а Гиртулей вторгся в Центральную Испанию и установил власть Сертория среди кельтиберских племен. Серторий уже приручил лузитанов, и теперь почти вся Испания, вероятно, будет принадлежать ему – кроме земель между рекой Бетис и горами Ороспеда, где Пий укрепился слишком хорошо. Однако прошлогодний наместник Заальпийской Галлии, Луций Манлий, счел, что может ударить по Серторию. Он пересек Пиренеи и вторгся в Испанию с четырьмя легионами опытных солдат. Гиртулей встретил его на реке Ибер и разгромил, так что тот был вынужден немедленно отступить в свою провинцию. И вскоре обнаружил, что и там небезопасно! Гиртулей преследовал его и нанес ему поражение вторично. Нынешний год оказался для нас не лучше, отцы-сенаторы. Ближняя Испания до сих пор не получила наместника, а в Дальней Испании остается Пий, который не продвинулся ни на запад, за Бетис, ни на север, за горы Ороспеда. Не встретив сопротивления, Квинт Серторий одолел перевал у Консабуры, проник в Ближнюю Испанию и учредил столицу в Оске – ибо имел наглость оккупировать римские территории вдоль римских границ! У него теперь имеется официальная столица, и сенат, и даже школа, в которой он намерен учить латыни и греческому языку детей вождей варварских племен, чтобы они могли потом стать предводителями Серториевой Испании! Его магистраты называются так же, как римские, в его сенате триста человек. А теперь к нему присоединился Марк Перперна Вейентон и войска Лепида, которым удалось бежать с Сардинии!

Все это было сенаторам давно известно, ничего нового для себя они не узнали. Но прежде никто не собирал все эти факты воедино и не преподносил их в сжатой форме столь бесстрастно. Послышался общий вздох. Сенаторы сидели молча, им нечего было сказать.

– Отцы, внесенные в списки, мы должны направить наместника в Ближнюю Испанию! Мы пытались сделать это, но Лепид не пустил туда Квинта Лутация, а нашего принцепса сената остановил мятеж. Мне ясно, что следующий наместник должен быть особенным человеком. Его обязанностью будет в первую очередь воевать и только потом – управлять. Фактически война станет его единственной обязанностью! Из четырнадцати легионов, которые выступили с Пием и Кальвином два с половиной года назад, кажется, осталось только семь, и все они находятся с Пием в Дальней Испании. Ближняя Испания занята войсками Квинта Сертория. В провинции не нашлось никого, кто мог бы противостоять ему. Кого бы мы ни послали в Ближнюю Испанию, он должен будет привести с собой армию. Мы ведь не можем отобрать войско у Пия. У нас уже имеется ядро этой армии в Капуе, четыре хороших легиона, большей частью состоящих из ветеранов Суллы. Но они упорно отказываются идти в Испанию под командованием кого-либо, кроме Гнея Помпея Магна. А Помпей Магн – не сенатор, а всадник.

Филипп долго молчал, стоя неподвижно в ожидании, пока все сказанное уляжется у них в головах. Когда он заговорил снова, голос его стал оживленнее, речь – более практичной:

– Итак, коллеги-сенаторы, у нас есть один выход – Гней Помпей Магн. Но закон, сформулированный Луцием Корнелием Суллой, гласит: сначала командование должен принять сенатор, согласный на это и имеющий военный опыт. Я намерен выяснить теперь, наличествует ли такой человек в сенате.

Оратор повернулся в сторону курульного возвышения и посмотрел на старшего консула:

– Децим Юний Брут, ты хочешь принять командование?

– Нет, Луций Марций, не хочу. Я слишком стар, и у меня нет полководческого таланта.

– Мамерк?

– Нет, Луций Марций, не хочу. Армия настроена против меня.

– Городской претор?

– Даже если бы магистратура позволяла мне покинуть Рим больше чем на десять дней, я бы не хотел, – сказал Гней Ауфидий Орест.

– Претор по делам иноземцев?

– Нет, Луций Марций, не хочу, – ответил Марк Аврелий Котта.

После этого еще шесть преторов отказались от командования. Тогда Филипп повернулся к передним рядам и принялся опрашивать консуляров:

– Марк Туллий Декула?

– Нет.

– Квинт Лутаций Катул?

– Нет.

И так далее, один отказ за другим.

Филипп сделал вид, что спрашивает себя, и ответил:

– Нет, не хочу! Я слишком стар, слишком толст и слишком неопытен в военном деле.

Затем оглядел одну сторону помещения, потом другую.

– Присутствует ли здесь кто-либо, кто чувствует себя достаточно зрелым, чтобы принять на себя командование? Гай Скрибоний Курион, что ты скажешь?

Курион с удовольствием сказал бы «да». Но он взял деньги, поэтому честь продиктовала ему отрицательный ответ.

Присутствовал один очень молодой сенатор, который вынужден был придавить себе ладони задом и прикусить язык, чтобы сидеть тихо и помалкивать, потому что он знал: Филипп никогда не поддержит его назначение. Гай Юлий Цезарь не собирался привлекать к себе внимание, пока у него не будет хотя бы малейшего шанса победить.

– Итак, – сказал Филипп, – проблема сводится к специальному назначению и к Гнею Помпею Магну. Вы сами слышали, как один за другим отказались все. Может быть, такой человек есть среди сенаторов и промагистратов, которые находятся в данный момент за границей? Возможно. Но нам нельзя ждать! Ситуацию необходимо разрешить немедленно, иначе мы потеряем Испанию! И мне совершенно ясно, что единственный подходящий человек, на которого мы можем рассчитывать, это Гней Помпей Магн! Он всадник, не сенатор. Но он служит с шестнадцати лет, а с двадцати лет он водит свои легионы из боя в бой! Наш покойный Луций Корнелий Сулла предпочитал его всем другим. Это правда! У молодого Помпея Магна имеются и опыт, и талант, и огромное количество солдат-ветеранов, и стремление защищать интересы Рима. Мы обладаем законным правом назначить этого молодого человека наместником Ближней Испании с полномочиями проконсула, предоставить ему власть командовать столькими легионами, сколько мы посчитаем нужным, не обращая внимания на его статус всадника. Однако я хотел бы попросить, чтобы мы не называли это специальным назначением, так, словно Магн уже служил консулом. Non pro consule, sed pro consulibus – не проконсул, а человек, действующий от имени консулов. Таким образом, он будет постоянно помнить, что он – специально назначенный командующий.

Филипп сел. Тотчас встал Децим Юний Брут, старший консул:

– Отцы-сенаторы, будем голосовать. Кто за то, чтобы Гнея Помпея Магна, всадника, назначить командующим с полномочиями проконсула и дать ему шесть легионов, встаньте справа от меня. Кто против – слева.

Никто не встал по левую руку Децима Брута, даже очень молодой сенатор Гай Юлий Цезарь.

Помпей покинул окрестности Эмпорий в самом начале апреля. Местные советники сообщили ему, что к концу апреля вода в реке Ибер спадет и он сможет спокойно перейти ее вброд.

Проблему своих легатов он успешно решил, назначив только пиценов и других италиков, двумя старшими легатами стали Луций Афраний и Марк Петрей. Оба – опытные военные, родом из Пицена, они уже много лет служили под штандартами Помпеев. Товарищ Цезаря по Митилене Авл Габиний также был родом из Пицена; Гай Корнелий – не из Корнелиев-патрициев; Децим Лелий – не родственник Лелиев, которые выдвинулись при Сципионе Африканском и Сципионе Эмилиане. В военном отношении все уже доказали свою состоятельность или же подавали надежды. Но в социальном отношении никто из них, кроме разве что Авла Габиния (чей отец и дядя были сенаторами), не мог надеяться на продвижение в Риме без серьезной поддержки Помпея.

Все шло очень хорошо. Быстро добравшись до побережья, Помпей и его шесть легионов и полторы тысячи кавалерии фактически достигли Дертозы на северном берегу Ибера, не встретив никакого сопротивления. Но когда Помпей начал переходить Ибер, около двух легионов под командованием Геренния попытались преградить им путь. Они были легко побиты. Грудь Помпея распирало от гордости, и он продолжил двигаться на юг в хорошем настроении. Не прошел он и нескольких миль, как Геренний вновь появился, на этот раз усиленный двумя легионами Перперны. Но когда солдаты в их авангарде стали падать, они спешно подались на юг.

Разведчики Помпея сработали отлично. Когда он, не останавливаясь, отошел далеко от Ибера, ему сообщили, что Геренний и Перперна укрылись в большом вражеском городе Валенция, почти в ста милях южнее позиций Помпея. Поскольку Валенция находилась на реке Турис, а широкие наносные равнины Туриса были плодородны и интенсивно возделывались, Помпей прибавил шагу. Когда он достиг Сагунта – города возле устья мелководной короткой речки, протекавшей по очень бедной местности, – то узнал от своих верных разведчиков, что сам Серторий находится очень далеко и не может помочь Гереннию и Перперне удержать Валенцию. Очевидно боясь, что Метелл Пий собирается войти в Северную Испанию со стороны истоков Тага, Серторий поставил свою армию в верховьях реки Салон в Сегонтии, где он сможет перехватить Свиненка, когда тот явится из-за гор, отделяющих Таг от Ибера. «Ловко, – самодовольно подумал Помпей, – но тебе, Серторий, лучше бы встать поближе от Геренния и Перперны, чтобы прийти к ним на помощь!»

Была середина мая, и Помпей почувствовал, каким невыносимо жарким бывает длинное лето в Испании. Он также узнал, сколько воды выпивают его люди за один короткий день и как быстро они уничтожают продовольственные запасы. Поскольку до урожая оставалось еще несколько месяцев, города, через которые он проходил, покинув Ибер, не могли снабдить их зерном в достаточном количестве. Эта местность, которая выглядела такой богатой на картах, не была Италией. Помпей всегда считал Адриатическое побережье бедным и малонаселенным, но те края были куда красивее и многолюднее по сравнению с побережьем Восточной Испании.

Считая себя лояльным к Риму, Сагунт тем не менее не смог дать ему зерна. Пираты опустошили его зернохранилища, горожане голодали. Таким образом, Валенция и равнины Туриса помахали Помпею ручкой. Помпей снялся с лагеря и ушел.

Вид страшных скал вдали от берега говорил о том, что любой армии будет трудно пройти по Центральной Испании. Серторий, находившийся в Сегонтии в начале мая, не сможет выручить Валенцию до конца июня – так уверяли Помпея разведчики. Разве что Серторий научился летать! Не веря, что какой-либо полководец сумеет провести армию быстрее, чем он, Помпей полагался на своих разведчиков, которые искренне так считали. (Или, что более вероятно, тайно работали на Сертория.) Как бы то ни было, после дня пути на юг от Сагунта Помпей узнал, что Серторий и его армия уже между ним и Валенцией. Сейчас Серторий штурмует город Лаврон, преданный Риму.

Помпей не отдавал себе отчета, что Серторий знает каждый изгиб дороги, каждую долину, каждый перевал и каждую тропу между Срединным морем и горами Западной Испании. Серторий может передвигаться с невероятной скоростью, потому что любое селение, которое он встречает на пути, снабдит его продовольствием, отдаст ему что угодно и проводит с любовью, граничащей с благоговением. Ни один кельтибер или лузитан не приветствовал присутствие римлян в Испании. Они понимали, что Рим находится в Испании только для того, чтобы выжимать из нее все соки. Тот факт, что их главная надежда, Серторий, сам был римлянином, исконные жители Испании воспринимали как особую милость богов. Ибо кто лучше знает, как драться с римлянами, как не римлянин?

Когда разведчики доложили, что Серторий ведет только два малочисленных легиона, Помпей ахнул. Какая наглость! Какое нахальство! Осадить римский город вблизи шести первоклассных римских легионов и полутора тысяч всадников! Это не поддается описанию! И Помпей рванулся в Лаврон, заранее торжествуя, потому что Фортуна отдает ему Сертория в самом начале войны.

С командного пункта, расположенного севернее небольшой равнины, Помпей бросил холодный, равнодушный взгляд на Лаврон и строй солдат Сертория. Этого было более чем достаточно, чтобы укрепить уверенность Помпея. В миле на восток от стен Лаврона расстилалось море, а к западу виднелся высокий холм с плоской вершиной. С точки зрения Помпея, этот холм мог быть идеальным опорным пунктом для проведения операции. А Серторий проигнорировал его! Приняв решение, Помпей поспешно повел свою армию на запад от городских стен с намерением занять холм – и уже считая его своим. На белом, богато украшенном коне двадцатидевятилетний полководец лично возглавлял свои войска и кавалерию. Он двигался ускоренным шагом, гарцуя впереди всех, чтобы те, кто находился на стенах Лаврона, могли видеть его воочию.

Хотя Помпей смотрел на холм всю дорогу до его подножия, фактически, только прибыв туда, он увидел его плоскую вершину, ощетинившуюся пиками. И вдруг воздух взорвался свистом, язвительными замечаниями, мяуканьем: Серторий и его люди кричали Помпею, что ему следует идти быстрее, если он хочет отобрать холм у Квинта Сертория!

– Думал, я не догадаюсь, что ты захочешь захватить холм, Юнец? – послышался сверху одинокий голос. – Ты слишком медлителен! Полагаешь, что ты такой же умный, как Сципион Африканский, и такой же храбрый, как Гораций Коклес, да, Юнец? Квинт Серторий говорит тебе, что ты дилетант! Ты еще не настоящий воин! Но не уходи, Юнец! Позволь показать тебе, что такое профессионализм!

Не настолько глупый, чтобы пытаться атаковать Сертория на неприступной позиции, Помпей решил отступить. Глядя прямо перед собой и чувствуя, что заливается густой краской, он развернул коня и поскакал сквозь ряды своих солдат. Помпей не остановился, пока снова не оказался на прежнем наблюдательном пункте. К этому времени солнце уже миновало зенит, но день был достаточно длинным, чтобы успеть совершить еще один маневр. И гордость требовала, чтобы Помпей совершил его.

С трудом подавляя эмоции, он снова осмотрел панораму. Солдаты пока отдыхали, с жадностью глотая остатки воды из бурдюков, свисавших со спин ослов, разговаривали друг с другом, подставляя свои потные головы под палящие лучи солнца, опираясь на пики или щиты. Говоря о своем симпатичном молодом военачальнике и его унижении, гадали: может, это будет первая кампания, в которой их командир не сможет разбить врага? Без сомнения, многие жалели о том, что не успели составить завещание.

Помпей не хотел видеть ни Афрания, ни Петрея. Даже мысль о более молодых, особенно Авле Габинии, была ему невыносима. Но теперь он знаками подозвал Афрания и Петрея, чтобы они ехали рядом с ним. И когда они пристроились по бокам его государственного коня, Помпей показал жезлом на панораму, расстилавшуюся вдали. Старшие легаты не проронили ни слова. Они просто ждали, когда Помпей им скажет, что делать дальше.

– Видите, где Серторий? – спросил Помпей. Вопрос был риторическим, он не ждал ответа. – Он сейчас занимается стенами. Думаю, делает подкопы. Его лагерь как раз там. Он спустился с холма, я вижу! Холм ему не нужен, он хочет взять город. Но я на этот крючок уже не клюну.

Все это он проговорил сквозь сжатые зубы.

– Мы должны пройти расстояние в одну милю, чтобы напасть на него. Длина его линии составляет половину мили – он очень растянул свои силы, что для нас выгодно. Если у него вообще есть шанс, он вынужден будет подтянуться, когда увидит, что мы подходим. Допустим, он считает, что этот шанс у него есть, – иначе он не был бы здесь. Он может ринуться на запад или на восток или сразу в обоих направлениях. Лично я думаю, он двинется в обе стороны, – я бы так и поступил.

Это вырвалось неожиданно. Помпей покраснел, но спокойно продолжал:

– Мы подойдем к нему вогнутой дугой. Кавалерию поставим поровну на обоих концах дуги, пехоту – по одному легиону на фланги ближе к центру. Когда армия движется по равнине, трудно сказать, как далеко от центра расположены фланги. А мы их растянем тем больше, чем ближе будем подходить. Если он не принимает меня всерьез – а он, кажется, не принимает меня всерьез! – он не поверит, что я способен на такую военную хитрость, пока концы дуги не охватят его с обеих сторон, помешав ему бежать на запад или на восток. Мы прижмем его к стенам – и ему некуда будет деваться.

Афраний осмелился заметить:

– Это сработает.

Петрей кивнул:

– Это сработает.

Это было все, что требовалось Помпею. У подножия своего наблюдательного пункта он велел трубачам протрубить сигнал «стройся в ряд» и оставил Афрания и Петрея, чтобы те передали его приказы остальным легатам и старшим центурионам. Сам он вызвал к себе шестерых конных глашатаев.

В результате к тому времени, как Афраний и Петрей вернулись к Помпею, было уже слишком поздно и слишком людно, чтобы попытаться отговорить его от этого маневра. В ужасе Афраний и Петрей смотрели на удалявшихся глашатаев, отчаянно надеясь, ради Помпея, что его новый план сработает.

Пока армия выходила на марш, глашатаи под флагом перемирия выехали прямо к внешним оборонительным укреплениям лагеря Сертория. Там они огласили свои сообщения обитателям Лаврона, стоявшим на стенах.

– Выходите, все люди Лаврона! – кричали они. – Выходите! Стройтесь вдоль ваших стен и смотрите, как Гней Помпей Магн покажет этому ренегату, который называет себя римлянином, что такое настоящий римлянин! Выходите и смотрите, как Гней Помпей Магн нанесет сокрушительное поражение Квинту Серторию!

«У меня все получится!» – думал Помпей, опять ехавший впереди своей армии. Крылья дуги вытягивались все больше и больше при приближении легионов к стене, но Серторий не спешил отдавать своим войскам приказ бежать на восток и на запад. «Мы их захватим! Серторий и все его солдаты умрут, умрут, умрут! О, Серторий узнает, наконец-то узнает, что значит сердить Гнея Помпея Магна!»

Шесть тысяч солдат, которых Серторий держал в резерве, спрятав их от разведчиков Помпея, напали на незащищенные задние ряды неприятеля и раскидали их, прежде чем Помпей узнал об этом, находясь в авангарде своей армии. Когда ему доложили о бойне, он ничего не смог сделать, чтобы избежать поражения. Крылья его дуги ушли так далеко вперед, что он был бессилен вернуть их. А тем временем они уже завернули внутрь, стараясь охватить людей Сертория под стенами Лаврона. Эти стены стали теперь черными от зрителей, ставших свидетелями разгрома, так разрекламированного глашатаями. Когда все попытки захватить солдат Сертория в клещи окончились неудачей, самое большее, что могли сделать Помпей и его легаты, – это отчаянно пытаться построить в каре четыре легиона, которые стояли в центре дуги. Положение усугубилось тем, что кавалерия Сертория появилась из-за стен Лаврона и напала на конников Помпея. Неудача за неудачей.

Но все-таки у Помпея были хорошие солдаты и хорошие центурионы – римские ветераны. Они храбро отбивались от противника, хотя их мучила жажда. Они готовы были поддаться отчаянию, потому что кто-то перехитрил их симпатичного юношу, а ведь они до сих пор не верили, что кто-либо на это способен. В конце концов Помпею и его легатам удалось создать каре и даже разбить лагерь.

С наступлением сумерек Серторий отошел, оставив их наспех сооружать укрепления среди массы убитых, под свист и насмешки, которыми теперь осыпали их не только солдаты Сертория, но и жители Лаврона. Помпей не мог даже убежать куда-нибудь, чтобы поплакать в одиночестве. Он был слишком унижен, чтобы уткнуться в свой ярко-красный плащ командующего и реветь. Вместо этого он заставил себя ходить туда-сюда, улыбаться, произносить ободряющие слова, воодушевлять умирающих от жажды людей, одновременно с тем пытаясь придумать, где найти воду, и не в силах понять, как избежать позора.

На рассвете он послал к Серторию и попросил у него передышки, чтобы собрать тела. Помпей получил это разрешение. Этого времени оказалось достаточно даже для того, чтобы перенести лагерь за пределы поля битвы, на участок с годной для питья водой. Но потом Помпея охватила глубокая депрессия. Он поручил своим легатам подсчитать и похоронить убитых в глубоких ямах и траншеях. Леса, чтобы сжечь тела, поблизости не было. Пока похоронные команды трудились, Помпей Магн удалился в свою палатку. Уцелевшие – ужасно, ужасно мало их осталось! – соорудили прочный лагерь, чтобы держать Сертория на расстоянии, когда перемирие закончится. И только после захода солнца, когда уже наступил новый день, Афраний осмелился попросить принять его. Он явился один.

– Понадобится дней восемь на похороны, – сухо сообщил старший легат.

– Сколько убитых, Афраний? – так же сухо спросил командующий.

– Семь тысяч пехоты и семьсот всадников.

– Раненых?

– Пять тысяч тяжелых. Почти все остальные с порезами, синяками, царапинами. Кавалерия практически лишилась лошадей. Серторий предпочел убивать их.

– Это значит, у меня осталось четыре легиона пехоты, причем один сплошь из серьезно раненных, и восемьсот всадников без лошадей.

– Да.

– Он выпорол меня, как дворнягу.

Афраний ничего не сказал, только бесстрастно посмотрел на кожаную стенку палатки.

– Он – близкий родственник Гая Мария, да?

– Да.

– Думаю, этим все объясняется.

– Я тоже так думаю.

Оба долго молчали. Помпей заговорил первым.

– Как я объясню это сенату? – не то шепнул, не то проскулил он.

Афраний перевел взгляд на лицо командира и увидел столетнего старика. Сердце у него быстро забилось: он искренне любил Помпея, как друга и как господина, и болел за него. Внезапно его осенило: если Помпея не поддержать, не вернуть ему природную самонадеянность, он попросту зачахнет и умрет. Этого старика с серым лицом Афраний никогда прежде не видел. Поэтому он сказал:

– На твоем месте я обвинил бы в этом Метелла Пия. Сообщи, что он отказался выйти из своей провинции, чтобы поддержать тебя. И еще я бы утроил количество солдат Сертория.

Помпей в ужасе отшатнулся:

– Нет, Афраний! Нет! Я не могу этого сделать!

– Почему? – удивленно спросил Афраний.

Этот новый Гней Помпей Магн, мучимый вопросами морали, был ему совершенно незнаком.

– Потому что, если мне суждено спасти хоть что-то в этой испанской кампании, мне потребуется Метелл Пий, – терпеливо стал объяснять Помпей. – Я потерял почти треть армии. Я не могу просить сенат о пополнении, пока не одержу хоть одну победу. Не исключено, что кто-нибудь из жителей Лаврона доберется до Рима. Его рассказу поверят все. И хоть я не мудрец, мне ясно, что в самый худший момент истина выйдет наружу.

– Понимаю! – воскликнул Афраний, чувствуя огромное облегчение: Помпей отнюдь не мучился соображениями морали, он просто видел факты такими, какие они есть. – Тогда ты уже знаешь, что должен сообщить сенату, – озадаченно добавил он.

– Да, да, я знаю! – резко ответил Помпей, задетый его словами. – Я просто не могу это выразить! Я имею в виду – словами! Варрона здесь нет, а кто еще умеет хорошо излагать мысли на письме?

– Я считаю, – осторожно начал Афраний, – что для таких новостей твои слова будут самыми подходящими. Ценители изящной словесности в сенате сочтут, что ты избрал такой стиль, дабы поведать голую правду. А остальным и дела нет до литературных изысков.

Получив столь прагматичный совет, Помпей приободрился, по крайней мере с виду. Более глубокие слои его души получили почти смертельную рану – те слои, где обитали гордость, dignitas, самоуверенность. Ее трудно будет залечить. Что-то в душе Помпея останется покалеченным и будет кровоточить всю жизнь.

Итак, Помпей сел писать доклад сенату, постоянно чувствуя запах гниющей плоти. Он не щадил себя. Он даже не умолчал о том, что поторопился послать глашатаев, не говоря уже об ошибочной тактике, которую он выбрал. Затем, после многократного переписывания, он отправил черновик на восковой дощечке своему секретарю, чтобы тот перебелил все хорошим почерком (без орфографических и грамматических ошибок) чернилами.

Прошло шестнадцать дней. Серторий продолжал осаждать Лаврон, а Помпей не покидал лагеря. Помпей хорошо знал, что так долго продолжаться не может. Провизия быстро заканчивалась. Мулы и лошади худели на глазах. Но он не мог отступить, оставив Лаврон в осаде и предоставив Серторию возможность делать, что он хочет. У Помпея не оставалось выбора. Надо было достать фураж. Под страхом пыток разведчики клялись ему, что поля на севере Серторий не контролировал. И Помпей приказал большой и хорошо вооруженной группе всадников идти за фуражом в направлении к Сагунту.

Не прошло и двух часов, как долетел отчаянный призыв о помощи: люди Сертория были везде, убивая римских всадников по одному. Помпей послал на помощь полный легион, а потом все ходил вдоль вала, окружающего его лагерь, нетерпеливо глядя на север.

На закате появились глашатаи Сертория:

– Уходи домой, Юнец! Возвращайся в Пицен! Вот теперь ты сражаешься с настоящими солдатами! Ты – дилетант! Каково выступать против профессионала? Хочешь знать, где сейчас твой фуражный отряд? Они мертвы, Юнец! Все до последнего! Но ты не беспокойся об их похоронах на этот раз! Квинт Серторий похоронит их за тебя – бесплатно! В уплату за услуги он берет их оружие и доспехи, Юнец! Иди домой! Иди домой!

Это был кошмар. Такого не могло случиться! Откуда свалились солдаты Сертория, когда никто из тех, кто сражался под Лавроном, даже кавалерия, не покидали осадных позиций?

– Это не были его легионы или его регулярная кавалерия, Гней Помпей, – доложил старший разведчик, дрожа от страха. – Это были партизаны. Они появляются ниоткуда, строят ловушки, убивают – и опять исчезают.

Разочарованный в испанских разведчиках, Помпей приказал их всех казнить и поклялся, что впредь будет использовать только своих пиценцев. Лучше направлять в разведку людей, которым доверяешь, пусть они даже не знают местности! Это был первый урок ведения войны в Испании, который он усвоил, но не последний. Потому что Мясничок не собирался домой, в Пицен! Он останется в Испании, пока не разберется с Серторием, пусть даже ценой собственной жизни! С огнем он будет бороться огнем, с камнем – камнем, со льдом – льдом. Сколько бы ошибок он ни совершил, во сколько бы раз это воплощение антиримского зла ни превосходило его тактически, он не отступит. Шестнадцать тысяч солдат погибли. Полегла почти вся кавалерия. Но Помпей не отступит, пока не погибнут последний солдат, последняя лошадь.

Тот Гней Помпей Магн, который медленно отошел от Лаврона в конце августа под крики умирающего города, эхом отдающиеся в его ушах, был совсем другим человеком. Не тем, кто с самодовольным видом ехал весной на юг, преисполненный ощущения собственной важности, такой уверенный, такой беззаботный. Новый Гней Помпей мог даже с интересом прислушиваться к громким голосам Серториевых глашатаев, которые преследовали его по пятам, расписывая ужасную судьбу, ожидавшую женщин Лаврона, когда те попадут к своим новым хозяевам в Западной Лузитании. Никто из людей Сертория больше не преследовал его, когда он спешил на север мимо Сагунта, мимо Себелакия, мимо Интибилия, через Ибер. Не прошло и тридцати дней, как Помпей привел свои измученные, голодные войска в зимний лагерь в Эмпориях, и больше уже в этот ужасный год он никуда не ходил. Особенно когда услышал, что Метелл Пий победил в единственном сражении, которое ему навязали, – и победил блестяще.