Уинстон Черчилль — человек-легенда, человек-событие, человек-эпоха. Историческая фигура, без осмысления которой невозможно понять XX век. Человек, который изменил мир и явил собой образец для подражания. Обстоятельное изучение личности и творческого наследия Уинстона Черчилля — актуальная задача для современного мира. Дмитрий Львович Медведев, исследователь и эксперт по истории Британии XX века, представляет самую объемную и подробную биографию британского политика на русском языке, реконструируя исторический фон и приводя мириады значимых деталей и ранее неизвестных сведений, создавая содержательный образ Уинстона Черчилля, как в историческом контексте, так и в перспективе.
1.1 Структура, сноски
Ноябрь 1938 года. Прошло двадцать лет с момента окончания Первой мировой войны. Это были тяжелые годы. Падение старых политических режимов сменилось крушением новых иллюзий. Из пропасти поражения поднималась пропитанная духом реваншизма свирепая военная машина. Зловещая опасность, которую многие предвкушали, не заставила себя долго ждать. Вскоре мир погрузится в хаос новой тотальной, всесокрушающей и всепоглощающей войны. Изменилась жизнь всех. Изменилась жизнь и британского государственного деятеля Уинстона Спенсера Черчилля.
В ноябре 1939 года Черчиллю должно было исполниться шестьдесят пять лет — официальный возраст выхода на пенсию. К тому времени он почти сорок лет заседал в парламенте, возглавлял множество министерств и ведомств, но при всех своих достижениях на ниве политики, последние десять лет своей жизни довольствовался лишь мандатом депутата нижней палаты парламента — палаты общин.
Сам Черчилль назвал 1930-е «пустынными» годами, хотя в действительности этот период отличала неистовая творческая активность, направленная на создание книг и статей. Были у него планы и относительно будущего, но произошедшие в Польше в сентябре 1939 года события подвергли их существенной коррекции. После объявления британским правительством войны Германии и назначения Черчилля 3 сентября на пост первого лорда Адмиралтейства он был вынужден приостановить свою литературную деятельность. Приостановить, но не прервать ее совсем. Решение насущных проблем военного времени заставило главу ВМФ отказаться от написания статей для многочисленных изданий; также, хотя и не сразу, на нет была сведена работа над новым историческим проектом. Исключение было сделано только для речей, которые Черчилль всегда писал сам, не обращаясь к услугам спичрайтеров. Речи играли, пусть и не главную, но заметную роль в его лидерском стиле. Как политик он часто обращался к этому способу распространения своего мнения и оказания влияния на текущие события. Продуманная структура, убедительный подбор фактов, точные метафоры, яркие, запоминающиеся фразы — все это приковывало внимание слушателей. Но с началом войны, и особенно после взлета карьеры нашего героя: назначения в мае 1940 года на пост премьер-министра, внимание к речам Черчилля было удвоено. Каждое его выступление заряжало энергией и верой в победу, каждое его слово толкало на великие дела.
Черчилль был знаменит своим трепетным отношением к слову. Сборник первых речей он издал в далеком 1903 году и с тех пор не раз знакомил читающую публику с письменной версией своих выступлений. Трудно было ожидать, что, оказавшись во главе правительства и поведя британцев в бой, потомок генерала Мальборо упустит столь уникальный шанс и не систематизирует лучшие образцы своего ораторского мастерства.
В октябре 1940 года Черчилль договорился со звукозаписывающей компанией
В декабре 1941 года в канадских издательствах
Более удачно сложилась судьба другого сборника, ставшего первым военным изданием подобного формата. Сборник вышел в феврале 1941 года в
Редактором и составителем сборника выступил сын автора — Рандольф (1911–1968), который «с разрешения премьер-министра собрал все его речи, начиная с мая 1938 года по настоящее время»[2]. Всего — тридцать два выступления. В сборник вошли самые известные речи Черчилля, приходящиеся на катастрофичное и решающее для Британии лето 1940 года. В свое время, описывая в 1898 году сочинение верховного комиссара Южной Африки и губернатора Капской колонии сэра Альфреда Милнера (1854–1925) «Англия в Египте», Уинстон заметил, что «эта книга была больше, чем книга; слова звучали в ней, как призыв к действию, объединявший солдат во время шторма и призывавший их добиться победы»[3]. Аналогичный отзыв можно адресовать и к его собственной работе.
Многие общественные и государственные деятели публиковали свои речи, произнесенные с Олимпа власти и успеха, но Черчилль превзошел большинство. Он сделал новый сборник продолжением предыдущего: «Оружие и уставы» (1938 года издания), перебросив мост между своими довоенными взглядами относительно опасности политики умиротворения и текущими беспощадными событиями сбывшихся прогнозов. Увязка с опубликованной три года назад книгой должна была продемонстрировать последовательность взглядов автора, усиливая тем самым правоту его прошлых прогнозов и целесообразность нынешних решений. «Немногие публичные люди, готовы публиковать свои речи трехлетней давности, не меняя в них ни единого слова», — сообщал редактор, добавляя при этом, что «не было исправлено ни одной фразы в угоду политической конъюнктуре»[4]. Подобная расстановка акцентов позволяет рассматривать «В бою» в качестве одного из первых кирпичиков в создании мифа о Черчилле-супергерое — политике, не только предсказавшим, но и боровшимся с новым мировым кризисом.
Публикация «В бою» была связана для автора с двумя приятными и полезными моментами. Во-первых, с гонораром. Формальная отстраненность от авторства сборника, которое де-юре принадлежало Рандольфу, позволила сократить налоговые выплаты, значительно повысив прибыльность литературного проекта. Всего за один год продаж Черчилль получил чистыми двенадцать тысяч фунтов (больше годового жалованья премьер-министра). Последующие продажи позволили ему расплатиться не только с собственными долгами, но и с финансовыми обязательствами сына.
Черчилль всегда любил деньги. И после столь щедрого урожая трудно было найти пастбище, которое смогло бы принести автору еще больше плодов удовольствия. Но «В бою» в этом отношении оказался уникальным. На протяжении сорока пяти лет творческой деятельности Черчилль стремился покорить книжный рынок США. До 1941 года ему это удавалось с переменным успехом, принося чаще горькое разочарование, чем опьяняющий триумф. С изданием нового сборника в карьере Черчилля-писателя произошел американский прорыв.
На территории США книга появилась в апреле 1941 года. Она была опубликована G.
С приходом популярности стал постепенно меняться и сам публичный образ знаменитого политика в глазах американцев: с переходом от расчетливого империалиста в предвоенную эпоху до героического борца за свободу, а также мастера английской прозы в военный период. Рецензенты отзывались о новой книге, как о «произведении литературы», об «одном из величайших образцов классики государственного управления», о «содержащей величайшие тексты, написанные когда-либо», о «голосе великого лидера», а самого автора называли «одним из лучших ораторов современности»[5]. Подобные отзывы не просто льстили самолюбию. Они, с одной стороны, повышали престиж Британии в глазах иностранцев, с другой — благотворно сказывались на имидже главы правительства, прилагающего в этот момент огромные усилия для укрепления и развития англо-американских отношений.
Не видя причин для сворачивания нового формата литературной деятельности, Черчилль инициировал новые публикации. В июне 1942 года в
Второй военный сборник включал тексты семидесяти двух выступлений и обращений главы британского правительства в период с ноября 1940 по декабрь 1941 года. Учитывая, что во время подготовки сборника к изданию Рандольф отправился на фронт, составление «Неумолимой борьбы» было поручено редактору
В июле 1943 года на прилавках появился третий сборник — «Конец начала», содержащий девяносто семь образцов литературного и ораторского таланта британского политика за 1942 год. Сборник выходил на территории Британии (четыре тиража общим объемом свыше тридцати двух тысяч экземпляров), США (одно издание и шесть допечаток общим тиражом тринадцать тысяч экземпляров), Канады и Австралии. В названии сборника обыгрывается знаменитая фраза автора о победе при Эль-Аламейне (ноябрь 1942 года): «Это еще не конец. Это даже не начало конца. Возможно, это конец начала»[7]. Учитывая, что 1942 год стал одним из самых тяжелых в военном премьерстве Черчилля, которому пришлось принять капитуляцию Сингапура, проглотить потерю Тобрука и свыкнуться с провалом операции в Дьепе, победа при Эль-Аламейне была представлена в качестве долгожданного водораздела — «до Эль-Аламейна мы не знали побед, после Эль-Аламейна мы не знали поражений»[8].
На следующий год — в июне 1944-го,
Победоносный 1945 год отметился выходом пятого сборника — «Заря свободы», состоявшего из пятидесяти девяти выступлений, ответов на вопросы, а также парламентских отчетов британского премьера. Первый тираж был напечатан
Чем обусловлено было изменение статуса Черчилля летом 1945 года, и какое положение на британском политическом небосклоне он занял на этот раз? Для ответа на эти вопросы придется вернуться немного назад, в праздничный май 1945 года. В то время как британцы по случаю победы радостно размахивали Юнион-Джеками и громко распевали патриотичные песни, британский премьер предавался грустным размышлениям в резиденции на Даунинг-стрит. Ему повезло больше, чем многим его согражданам, лишившимся в войне близких и крова. В семье Черчилля не было павших, а его любимый загородный дом Чартвелл, хотя и был закрыт на время войны, избежал налетов люфтваффе и попадания ракет Фау. И тем не менее почти шесть лет войны не прошли для политика бесследно, оставив эмоциональные шрамы от пережитых треволнений, катастроф и разочарований.
Сказывалось и физическое истощение. В последний день ноября 1944 года Черчилль отметил семидесятый день рождения. Он всегда отличался бодростью духа, быстротой мышления и оптимистичным настроем. Но годы управления правительством в условиях военного времени брали свое. Незадолго до юбилея он признался врачу, что «не проживет долго». Когда же тот попытался успокоить знаменитого пациента, заметив, что состояние его здоровья не внушает опасений, Черчилль добавил: «Я дико устал». В июле 1945 года он вновь вернулся к теме своего самочувствия, признавшись, что ему «ничего не хочется делать» и что он «лишился энергии». Еще через несколько дней он с грустью констатировал, что начал сбавлять обороты в своей деятельности, чего раньше за ним не замечалось[9].
Война в Европе закончилась, нагрузка спала. Однако и этот факт повергал Черчилля в уныние[10]. Он не мог не радоваться достижению цели, к которой на протяжении пяти тяжелейших лет вел британский народ. Но после подписания актов о безоговорочной капитуляции Черчилль сошел с котурн международного внимания. В его жизни образовалась тревожная пустота, хотя места для борьбы как на внешнеполитическом, так и на национальном фронте оставалось предостаточно. Он начал усиленно готовиться к предстоящей встрече Большой тройки, рассчитывая и дальше отстаивать интересы своей страны на международной арене. Но главная борьба произошла не за столом переговоров в Потсдаме, а в его собственной стране. И результат этой борьбы оказался неожиданным, хотя и предсказуемым.
Всеобщие выборы в Великобритании не проводились с 1935 года, и этот факт довлел над премьером все время войны. Черчилль как никто понимал, что победа ознаменует собой не только достижение давно желаемой цели, но и необходимость проведения новых выборов в парламент, которые могут привести на капитанский мостик другого лидера. Расставаться с властью всегда тяжело, а после таких головокружительных событий, когда определялась судьба целых народов и стран, практически невыносимо. Одна мысль о том, что пребывание на Даунинг-стрит может оборваться после праздничных гуляний по случаю победы, приводила британского премьера в трепет. Своим коллегам он жаловался на «тень всеобщих выборов»[11], которая неумолимо преследовала его в военный период. «Он погружен в эти сумасшедшие выборы и в следующие несколько месяцев будет неспособен уделить должное внимание военным планам», — с нескрываемым сожалением отмечал в своем дневнике в конце мая 1945 года глава Имперского генерального штаба фельдмаршал Алан Фрэнсис Брук (1883–1963)[12].
Несмотря на личные переживания, Черчилль оставался сыном своей страны и наследником ее политических институтов, традиций и принципов. Он осознавал и принимал свой долг перед народом, не собираясь препятствовать движению законодательной колесницы. В середине октября 1943 года им был подготовлен меморандум «Война — Переходный период — Мир», где он указал на необходимость скорейшего проведения всеобщих выборов в переходный период с предоставлением избирателям возможности «высказаться относительно той формы, которую следует придать нашему обществу после войны»[13].
На следующий год, в октябре 1944-го, выступая в палате общин, он подтвердил, что считает нецелесообразным после победы над Германией сохранение нынешнего состава нижней палаты парламента[14]. Прошло полгода. Гитлер покончил с собой.
В Реймсе и Карлсхорсте были подписаны акты о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Третий рейх был разрушен, нацистский монстр — повержен. Из стран Оси сопротивление продолжала оказывать только Япония. В Европу пришел мир. Настало время исполнить данные обещания и предоставить британскому народу решать, какой политической силе следует доверить управление страной.
Подготовка к выборам началась еще весной 1945 года. Каждая из партий определялась с ресурсами и кадрами, готовя новые критерии для отбора будущих кандидатов. Не обошлось без курьезов. Центральный офис Консервативной партии подготовил в марте инструкции, согласно которым устанавливался верхний барьер возрастного ценза для желающих принять участие в избирательной гонке — семьдесят лет. Когда Черчилль прочитал об этом в газетах, то тут же связался с председателем Консервативной партии Ральфом Эссхетоном (1901–1984), попросив его пояснить, касается ли этот запрет лично его[15].
Несмотря на эмоциональное истощение и физическую усталость после пяти лет руководства правительством Черчилль не собирался сдавать позиции и уходить без боя. В свое время, анализируя личность своего друга и коллеги Дэвида Ллойд Джорджа (1863–1945), он отмечал, что секрет «Уэльского колдуна» заключался в тщательной подготовке и в продуманном выборе места очередного противостояния. Аналогичной тактики придерживался и его преемник. Черчилль решил поставить лейбористов перед неприятным выбором, который вынуждал бы их занять невыгодную позицию. Он предложил своим оппонентам два сценария: либо немедленный роспуск правительства и проведение всеобщих выборов, либо продление полномочий военной коалиции, в состав которой входили представители обеих партий.
Каждая из предложенных альтернатив имела свои плюсы и минусы. В случае немедленных выборов тори стали бы использовать всенародную популярность своего лидера, в руках которого была (как в свое время сказал Черчилль о Ллойд Джордже 1919 года) «победа — полная, абсолютная, огромная, превосходившая мечты самых пылких, самых решительных, самых требовательных людей»[16]. Разумеется, такой расклад значительно сокращал шансы лейбористов на успех. Необходимо было учитывать и тот факт, что находящееся у власти в период с 1940 по 1945 год правительство было коалиционным и некоторые лейбористы уже владели министерскими портфелями. Соответственно, в случае поражения своей партии на выборах они неизбежно лишались высокого статуса. Второй сценарий выглядел более безобидно, хотя также таил в себе опасность. В случае дальнейшего существования коалиции и последующей неудачи, неправильно принятого либо одиозного решения лейбористы разделили бы ответственность за провал, снижая свой рейтинг.
Выбирая между двух зол, руководство партии больше склонялось в пользу последнего варианта. Но заднескамеечники, которых было большинство, думали иначе. Они устали от десятилетнего правления консерваторов и требовали перемен. Понимая опасность спешного противостояния тори, они предложили третий вариант с сохранением коалиции до октября 1945 года. Расчет был очевиден: к тому времени популярность Черчилля спадет, а серьезные ошибки, способные негативно повлиять на имидж министров-лейбористов, вряд ли будут допущены за столь непродолжительный срок.
Черчилль не первый год был в большой политике и конечно же разгадал умело расставленную ловушку. Дабы смешать карты оппонентам, он объявил о роспуске коалиции, пояснив также, что растягивание процесса подготовки к выборам на пять месяцев плохо влияет на «административную работу» и «в ближайшее время сможет ослабить страну перед лицом всего мира»[17].
Двадцать третьего мая Черчилль имел честь быть принятым королем. На аудиенции он заявил о сложении с себя полномочий премьера. Всеобщие выборы были назначены на 5 июля. До этого времени Георг VI (1895–1952) попросил Черчилля возглавить переходное правительство[1].
Началась подготовка к избирательной кампании и организация самих выборов. Одновременно с гражданскими лицами в голосовании принимали участие военные, находившиеся на достаточном удалении от Туманного Альбиона. Коммуникационные технологии того времени еще не достигли нановысот, поэтому процесс голосования и подсчета бюллетеней занял некоторое время. Объявление результатов пришлось на 26 июля 1945 года.
После начала выборов, не дожидаясь подведения итогов, Черчилль вылетел в Потсдам на вторую в этом году конференцию Большой тройки. На повестке было множество принципиальных вопросов послевоенного устройства Европы, а также достижения победы над Японией. Приходилось вести напряженные, многочасовые переговоры, сочетая одновременно поиск компромисса со стремлением добиться как можно большего для собственной страны. Однако полностью сосредоточиться на решении внешнеполитических и военных вопросов Черчилль не мог. Имевшая место предвыборная неопределенность вносила существенную лепту беспокойства. Близким премьер жаловался, что выборы «парят над ним, словно стервятники неизвестности» и до объявления результатов голосования он «не сможет чувствовать себя полноценным человеком»[18]. Ему было неуютно оказаться в заложниках силы общественного мнения, которое он в свое время назвал «ненадежным и изменчивым основанием»[19].
Перед подсчетом голосов Черчилль был вынужден прервать свою миссию, покинув переговоры на высшем уровне. Несмотря на неизбежные в таких случаях сомнения, он верил, что его отъезд в Лондон лишь формальность и через сорок восемь часов он продолжит участие в конференции. Верил в это и его доктор Чарльз Макморан Уилсон, 1-й барон Моран (1882–1977), который даже не стал забирать багаж, рассчитывая на быстрое возвращение в Потсдам.
В 14 часов 45 минут 25 июля 1945 года самолет с Черчиллем приземлился в Нортхолте. Из аэропорта премьер проследовал на Даунинг-стрит. Затем в Букингемский дворец, на аудиенцию к королю, во время которой было доложено о результатах обсуждений в Потсдаме, а также о возможном приезде в Великобританию президента СШАГарри С. Трумэна (1884–1972). Из Букингемского дворца Черчилль вернулся в свою резиденцию. Он плодотворно поработал до четверти двух ночи и отправился спать с «уверенностью, что британский народ хочет, чтобы я продолжил работу».
На следующее утро политик проснулся от «острой, почти физической боли». С «новой силой» в нем «вспыхнуло дремавшее до сих пор подсознательное чувство, что нас победили». Это чувство «охватило все существо». Черчилль «ощутил, что все напряжение великих событий сейчас прекратится» и он упадет. Он «будет лишен власти определять будущее», «исчезнут те знания и опыт», которые были им накоплены, испарится его авторитет, завоеванный в «столь многих странах». Черчилля передернуло от столь «мрачной перспективы»[20].
Это был уже второй кошмар за последние две ночи. Накануне ему приснилось, что он скончался. Он видел свое тело, лежащее под белой простыней на столе в пустой комнате. «Возможно, это конец», — посчитал он тогда[21]. Теперь, прочувствовав горечь поражения, Черчилль усилием воли повернулся на другой бок и снова заснул.
Вновь он открыл глаза, когда часы пробили девять. По своему обычаю он с час занимался делами, лежа в постели; среди прочего была отправлена телеграмма Трумэну о визите в Британию сразу после завершения конференции. Затем Черчилль направился в ванную комнату, где ему уже приготовили все необходимое для водных процедур. В этот момент стали поступать первые новости о результатах голосования. Сообщалось об уверенных победах… лейбористов! Когда помощники доложили об этом премьеру, он тут же собрался и направился в оперативный штаб, где и провел большую часть дня. Дальнейшие результаты лишь подтвердили первые сообщения: британцы отвернулись от консерваторов.
Любое поражение неприятно, но события июля 1945 года добавили и в без того горькую чашу провала две безотрадные капли обидного унижения. Черчилля низвергли с пьедестала у всех на виду. Он планировал возвращение в Потсдам, а теперь вместо участия в международной конференции, определявшей дальнейшее направление войны и мира, должен был удалиться в свое поместье. Второе прискорбное обстоятельство касалось масштаба поражения. Консерваторам не просто не хватило победы в нескольких округах — их ждал сокрушительный провал. Из 585 мест в парламенте, полученных на выборах в 1935 году, спустя десять лет удалось сохранить лишь 213, в то время как лейбористы обеспечили себе 393 депутатских мандата с абсолютным большинством в 146 парламентских голосов. Консервативная партия не знала такого фиаско на протяжении последних сорока лет. И теперь этот крах случился с ней после пятилетнего руководства партией Уинстоном Черчиллем.
В половине второго дня политик обедал с членами семьи и близкими друзьями. Он старался держаться, но видно было, что ему тяжело. «Возможно, в этом есть скрытое благословение», — успокоила его супруга Клементина (1885–1977). В 1908 году, когда они еще только развивали свои отношения и Черчилль сообщал о последних новостях политической жизни молодой Клемми Хозье, он упомянул свое недавнее поражение на выборах в Манчестере, описав сложившуюся ситуацию, как «скрытое благословение»[22].
Тогда, в 1908 году, для тридцатитрехлетнего Черчилля, получившего свой первый министерский пост и активно начавшего карьеру в Либеральной партии, поражение в Манчестере и последующее триумфальное проведение избирательной кампании в Данди, округе, от которого он будет успешно баллотироваться в парламент на протяжении шестнадцати лет, действительно могло рассматриваться, как «благословение». Но в 1945 году для разменявшего восьмой десяток политика столь уверенная победа лейбористов, обустроившихся на Олимпе как минимум на следующие пять лет, представлялась в совершенно ином свете. «Если это благословение, то оно скрыто очень глубоко», — ответил Черчилль[23].
Насколько глубоко? Историк Поль Эддисон считает, что для репутации Черчилля его поражение на выборах действительно было благословением[24]. Политик и сам признает это после начала в июне 1950 года Корейской войны. По его собственным словам, он не смог бы разрулить ситуацию, избежав клейма «поджигатель войны»[25].
Формально у Черчилля было еще несколько дней для передачи дел своему преемнику — новому главе правительства, лидеру
Лейбористской партии Клементу Ричарду Эттли (1883–1967). При должной изворотливости, он даже смог бы дождаться капитуляции Японии и уйти с поста полноценным победителем. Но Черчилль не стал цепляться за власть, которую народ уже забрал из его рук. Да и участие в Потсдамской конференции требовало безотлагательного представления нового руководителя британской делегации. К слову заметим, что это представление прошло относительно безболезненно, поскольку, несмотря на проходившие выборы и соперничество с лейбористами, Черчилль поступил благородно, а с точки зрения государственных интересов — предусмотрительно, включив Эттли вместе с собой в состав делегации.
В семь часов вечера Черчилль попросил помощников «подготовить мою повозку»[26]. Он направился в Букингемский дворец, где сообщил королю о своей отставке. Отставка была принята. Георг VI был «шокирован» результатом выборов. «Лично я сожалею о случившемся больше, чем кто-либо, — отметило Его Величество. — Мне будет не хватать вашего совета, гораздо больше, чем я способен это выразить»[27]. Монарх предложил своему подданному высшую награду Королевства — орден Подвязки. Хотя отказываться от подобных знаков внимания было непринято, Черчилль не стал принимать высокую награду. Сначала он объяснил свое решением тем, что «счел момент слишком грустным для почестей»[28], а затем добавил, что «не может принять из рук короля орден Подвязки, в то время как народ дал ему орден Отвязки»[29]. Младшая дочь Черчилля Мэри Соамс (1922–2014) считала, что это решение было связано с тем, что ее отец «огрубел и обиделся» после поражения на выборах[30].
Как бы там ни было, но это решение было более чем экстравагантным, особенно с учетом того, что еще в молодости за Черчиллем закрепилась слава охотника за медалями. На самом деле в молодые годы погоня субалтерна за медалями больше походила на позу и стремление выделиться, а также обрести популярность и набрать очки для дальнейшего продвижения наверх. Коллекционирование знаков отличия никогда не было для политика самоцелью. И случай с орденом Подвязки лишнее тому подтверждение. Хотя совсем без награды Черчилль не останется. В начале 1946 года ему вручат орден Заслуг. Экс-премьеру будет приятна не только оказанная честь, но и тот факт, что решение о награждении было принято единолично королем без обсуждения этого вопроса с правительством[31].
После королевской аудиенции Черчилль вернулся на Даунинг-стрит.
— Мучительно после всех этих лет лишиться поводьев власти, — заметил он.
— По крайней мере, сэр, пока вы держали поводья, вам удалось выиграть забег, — сказал кто-то из присутствующих.
— Да, и после этого меня вышвырнули вон, — не своим голосом ответил Черчилль[32].
Вечером Би-би-си транслировало прощальное обращение низвергнутого премьера. Черчилль выразил «сожаление», что ему не позволили «завершить работу против Японии». Однако, заверил он радиослушателей, «в этом отношении все планы уже разработаны и вся подготовка уже выполнена, и результаты могут быть получены значительно быстрее, чем мы до сих пор могли ожидать». В заключение он выразил «британскому народу, от имени которого действовал в эти опасные годы, свою глубокую благодарность за непоколебимую, неизменную поддержку и многочисленные проявления его благосклонности к своему слуге»[33].
На следующий день Черчилль провел последнее заседание кабинета министров. Оно прошло в грустной атмосфере и продлилось недолго. Отставной политик попросил задержаться теперь уже бывшего главу МИД Энтони Идена (1897–1977), с которым побеседовал еще с полчаса. «Тридцать лет моей жизни связаны с этими помещениями, — произнес он. — Я больше никогда не буду заседать в них. Вы будете, но не я»[34]. Иден сочувствовал старшему товарищу, хотя в тот момент сам переживал нелегкие времена. За несколько дней до объявления результатов голосования он узнал, что его любимый старший сын Саймон, лейтенант ВВС, пропавший без вести во время одного из боевых вылетов, признан погибшим.
Уикенд Черчилль провел с семьей в загородной резиденции британских премьер-министров Чекере. Покидая здание, которое стало привычным за пять лет, все присутствующие расписались в книге посетителей. Последним автограф оставил наш герой, добавив после подписи —
Некоторые авторы указывали на неблагодарность народов, «изгоняющих из правительства тех, кто их спас»[36]. Но Черчилль так не считал. Когда лорд Моран, пытаясь успокоить его, заговорил о «неблагодарности» британцев, он тут же был одернут восклицанием: «О нет! У них были трудные времена»[37]. «Народ проголосовал, как счел правильным. Это и есть демократия. За нее мы с вами и боремся», — признается Черчилль в день поражения одному из своих помощников[38].
Отключившись от решения насущных проблем государственного управления, Черчилль получил достаточно времени для анализа причин своего поражения. Результаты голосования обескураживали, но не удивляли. Схожую картину он уже наблюдал после завершения Первой мировой войны. В четвертом томе своего произведения об этом конфликте — «Мировой кризис», он фактически предсказал собственную неудачу, описывая первые послевоенные годы. В частности, он указывал тогда, что как только исчезает «очарование войны», исчезают и «исключительные полномочия, позволявшие направлять жизнь наций». И в этот момент для «победоносных государственных деятелей, идолов масс, провозглашенных спасителями своих народов» и по праву окруженных «блеском своих военных побед», «час уже пробил; работа их почти сделана». Завершаются «все пять актов драмы; огни истории потушены, мировая сцена погружается во мрак, актеры уходят, хоры замолкают»[39].
Когда Черчилль в свое время размышлял над событиями четвертьвековой давности, особенно драматичным ему представлялась отставка с поста премьер-министра Франции в 1920 году выдающегося государственного деятеля Жоржа Бенжамена Клемансо (1841–1929). «После того как победа была одержана, Франция оказалась на взгляд иностранца неблагодарной, она отшвырнула Клемансо в сторону и как можно скорее занялась старыми партийными играми», — такими словами охарактеризовал он падение «Тигра»[40]. Теперь, в 1945 году, ему казалось, что он повторяет судьбу великого предшественника. Неужели так принято, что призванный к решению проблем во время кризиса лидер отправляется в изгнание бывшими последователями после достижения поставленных целей? Но кто как не он должен был понимать безжалостность истории. Встают новые проблемы, требующие новых подходов и руководителей новой формации. Черчилль сам подчеркивал эту неприятную закономерность в своем давнем сочинении — романе «Саврола», описывая, что «когда победа висела на волоске», его главный герой «был незаменим», а «теперь народ готов был обходиться без него»[41].
И все-таки поражение на выборах повергало в уныние, наводя на мысль, что в изменившихся условиях, в борьбе между массой и индивидуальностью, победила масса. Словно предчувствуя падение, Черчилль вспомнил в мае 1945-го свою старую реплику периода 1920-х годов: «Борьба гигантов закончилась, начались ссоры пигмеев»[42]. Только теперь она приобрела следующий вид: «Когда орлы замолкают, начинают тарабанить попугаи»[43].
Какие бы социальные сдвиги ни происходили, насколько бы закономерны ни были исторические процессы, но определенная вина в постигшем Консервативную партию провале лежала и на самом Уинстоне Черчилле. Он слишком уверился в предстоящей победе, допустив серьезные ошибки в избирательной гонке. Его главный просчет состоял в том, что он не понял притязаний обычных граждан, жаждавших изменений и решения насущных социальных проблем: нехватка работы, недостаток продовольствия, отсутствие жилья. Черчиллю, который провел шесть последних лет в водах международной политики, эти проблемы не были интересны, либо у него на них просто не хватало времени. И теперь, когда победа над континентальным противником была одержана, он если и касался в своих предвыборных выступлениях злободневных социальных тем, то делал это настолько архаично, что причинял себе и своей партии больше вреда, чем приносил пользы.
В отличие от конструктивного и практичного подхода лейбористов, построивших свою программу «Давайте смотреть в будущее вместе» на внедрении системы социального страхования, создании Национальной службы здравоохранения и национализации ключевых отраслей промышленности, избирательную кампанию тори отличал нигилистический характер с отчаянной критикой социализма и отсутствием собственных предложений по реформированию общественного устройства.
Черчилль давно выступал против левого блока, и в этом формате политического противоборства он чувствовал себя словно рыба в воде. Уверенность — хорошее качество, особенно для лидера, но чрезмерная вера в себя способна притупить чувствительность и осознание надвигающейся опасности. Упование несокрушимостью — коварный синдром политической жизни, нередко предшествующий грубым просчетам и их болезненным последствиям.
Черчилль увлекся собственной риторикой и оступился. В критике социализма он переступил черту, вызвав заслуженное неодобрение избирателей. В частности, во время выступления по радио 4 июня он потряс общественность, заявив, что «никакое социалистическое правительство, контролирующее все сферы жизнедеятельности и экономики страны, не сможет позволить себе мириться с публичным выражением недовольства в форме неприкрытой, резкой и жестокой критики; ему придется прибегнуть к помощи своего рода гестапо»[44].
Перед тем как произнести эту речь, Черчилль показал текст выступления супруге. Клементина попросила удалить «отвратительное» упоминание гестапо[45]. Но он отказался, предпочтя оставить текст без изменения, чем вызвал негодование радиослушателей. Достопочтенная публика не смогла понять и признать столь оскорбительных заявлений в адрес лейбористов, со многими из которых Черчилль в течение пяти лет успешно работал в коалиционном правительстве. «О чем он только думал, когда сказал о гестапо», — сокрушался литературный критик Рэймонд Мортимер (1895–1980). «Я очень расстроена этим неудачным выступлением», — возмущалась поэтесса и романист Вита Сэквилл-Уэст (1892–1962), восхищение которой британским премьером «граничило с поклонением»[46].
Черчилль разошелся с электоратом не только в злосчастной аллюзии. Он в очередной раз использовал тяжелую артиллерию красноречия, направив ее целиком против крепости социализма. Последняя рассматривалась им как главный антагонист свободы, неотделимый «от тоталитаризма и слепого поклонения государству». Он пытался доказать, что социализм ведет борьбу «не только с частной собственностью во всех ее проявлениях, но и с любыми проявлениями свободы». По его словам, социализм ограничивает право «дышать свободно», жить «не боясь, что тебе зажмет рот или нос грубая и жестокая рука тирании». В его представлении социализм был грозной машиной, указывающей рядовому гражданину, «где ему работать, над чем ему работать, куда ему можно идти и что ему можно говорить, каких взглядов ему придерживаться и в какой форме их выражать, в какую очередь вставать его жене, чтобы получить назначенный государством паек»[47]. Черчилль изобразил картину, достойную пера Оруэлла, но в глазах обывателей, как ему указала собственная дочь Сара (1914–1982), социалистический строй не был столь отвратительным. «Социалистические идеи нашли практическое применение во время войны, не причинив вреда и принеся много пользы», — объясняла она[48].
Негативное влияние на положение лидера тори оказывал и тот факт, что, предаваясь крупнокалиберной критике, он не предлагал ничего нового. В то время как все ждали перемен к лучшему, Черчилль выступил поборником традиций. Одним составом переходного правительства с распределением министерских портфелей между реакционными тори 1930-х годов он недвусмысленно дал понять, что его курс во внутренней политике определяется стандартами десяти-, а то и двадцатилетней давности.
Ошибки премьера во время избирательной кампании 1945 года были серьезными, но не менее серьезным был и настрой электората, также оказавший значительное влияние на результат голосования. Британцы отказали в доверии существующему правительству не в июле 1945-го и не в мае. Они давно уже выражали недовольство проводимой тори социальной политикой, все больше поддерживая в военные годы левый блок. В то время как авторитет самого Черчилля был непререкаем[2] популярность возглавляемой им партии уступала рейтингам лейбористов. За пять месяцев до проведения выборов британцы на 20
Выборы 1945 года лишний раз продемонстрировали наступление новой эпохи, в которой один больше в поле не воин. И то, что случилось с Черчиллем, в свете происходивших метаморфоз очень показательно. Даже потерпев унизительное и оскорбительное поражение, он продолжал оставаться популярным и любимым в народе. В каком бы городе во время избирательной кампании он ни появлялся, его неизменно встречали тысячи восторженных почитателей[3]. Но в том-то и заключалась трансформация, что когда миром стали править обезличенные процессы, все эти экзальтированные и переполненные эмоциями сцены, если и оказывали влияние, то не на народное волеизъявление, а на самообман политиков, желающих оставаться в центре внимания. Британцы искренне приветствовали своего спасителя, и так же искренне шли голосовать против возглавляемой им партии. Не потому, что они были против военного лидерства Черчилля. Просто они не хотели видеть его во главе послевоенного правительства, считая, что лейбористы лучше справятся с решением насущных задач.
Летом 1945 года фиаско потерпела Консервативная партия, но Черчилль считал, что разгром на выборах был его личным Ватерлоо. Он часто персонифицировал события. Только если раньше это помогало ему ощущать собственную значимость и способствовало укреплению душевного здоровья, то теперь подобное замыкание причинно-следственных связей на своей личности лишь усугубляло масштаб трагедии. Он жаловался, что жизнь стала для него менее интересной[52]. Он не винил народ, но все равно испытывал злобу. И эта желчь не замедлила проявиться в отношениях с близкими. «Не могу этого объяснить, но в нашем несчастье, вместо того чтобы поддерживать друг друга, мы, наоборот, все время ссоримся, — жаловалась Клементина младшей дочери. — Конечно, во всем виновата я, но такая жизнь для меня невыносима. Уинстон настолько несчастен, что с ним невозможно совладать»[55].
Был еще один фактор, добавлявший нервозности в и без того беспокойную частную жизнь экс-премьера. После волеизъявления британского народа Черчилль оказался на улице не только в переносном, но и в прямом смысле слова. Его любимый Чартвелл был в годы войны закрыт и не мог принять спасителя нации. Купленный недавно лондонский особняк, расположенный по ныне знаменитому адресу Гайд-парк-гейт, 28, находился до октября на ремонте. Черчиллю и его супруге ничего не оставалось, как, покинув Даунинг-стрит, переехать жить сначала в отель, а затем в квартиру зятя Эдвина Данкена Сэндиса (1908–1987).
Ключ от решения жилищной проблемы Черчилля заключался в дальнейшей судьбе Чартвелла. Учитывая, что возвращение поместью прежнего комфорта требовало после шести лет простоя значительных финансовых вложений, необходимо было определяться, что делать дальше. Вариантов было немного: либо брать на себя в старости значительные финансовые обязательства и ввязываться в затратное обустройство дома с прилегающими территориями, либо продать поместье, стабилизировав тем самым свое положение.
Нерадостные перспективы. Но было ли все так мрачно на самом деле, по крайней мере, с финансовой точки зрения? Сначала за двадцать пять тысяч фунтов Черчилль продал издательству
Это была уже не первая попытка выставить поместье на продажу. Но в отличие от прошлых эпизодов, на этот раз дело было доведено до конца. Правда, спектакль был разыгран исключительно по черчиллевским канонам. Во-первых, владелец получил за сделку внушительную сумму — сорок три тысячи фунтов[5]. Для сравнения, в 1938 году Чартвелл планировалось продать всего за двадцать тысяч фунтов. Во-вторых, даже продав Чартвелл, Черчилль не покинул его. Он получил право пожизненного проживания в бывшем поместье за символическую ренту в триста пятьдесят фунтов в год. А после кончины политика Чартвелл должен был стать его музеем. Столь необычное решение стало возможно благодаря Уильяму Эварту Берри, 1-му виконту Камроузу (1879–1954), который организовал приобретение Чартвелла «Национальным фондом», занимающимся охраной объектов исторического интереса и природной красоты. Сам Камроуз пожертвовал в фонд пятнадцать тысяч фунтов, еще восемьдесят тысяч фунтов дали шестнадцать состоятельных людей, которым была небезразлична судьба экс-премьера[6].
Британский политик не страдал излишней скромностью и полученные от продажи поместья деньги пустил на… расширение своих угодий. Черчилль прикупил три соседних фермерских хозяйства общей площадью почти пятьсот акров, увлекшись новым хобби — животноводством. Сначала он разводил свиней породы ланд-рас и призовых коров джерсейской породы, затем стал специализироваться на разведении коров шортгорнской породы. Также он заселил расположенные на территории три пруда золотыми рыбками, а для защиты их от хищных птиц лично изобрел специальное устройство: сделанную на основе велосипедного колеса плавучую вертушку с установленными на ней маленькими зеркалами. По замыслу изобретателя, ветер приводил колесо в движение, а солнце, попадая на зеркала, вызывало яркие вспышки света, которые должны были отпугивать птиц. Устройство, правда, оказалось не слишком практичным. «К сожалению, на нашем маленьком острове солнце светит довольно редко», — жаловался землевладелец[55].
Если с жилищной проблемой все разрешилось более или менее благополучно, то на политическом небосклоне ситуация не внушала оптимизма. После провала Дарданелльской операции в 1915 году, неудач в 1922-м, отставки в 1929-м последнее поражение тори на выборах было уже четвертым фиаско Черчилля. И если раньше он, несмотря на все одолевавшие сомнения и волнения, старался не унывать, веря, что его звезда еще взойдет, то теперь почтенный возраст значительно затемнял светлые перспективы. Некоторые тори полагали, что политику, который начал свою карьеру еще во времена правления королевы Виктории (1819–1901, на троне с 1837 года), пора покинуть Олимп и выйти в отставку. Казалось даже, что старый лев (или бульдог, как кому больше нравится) сам готов был уйти из большой политики. «Вся моя последующая жизнь превратится в одни сплошные каникулы», — делился он со своим окружением[56].
Но с Черчиллем всегда было непросто, и те, кто верил таким заявлениям, ошибались. Для личностей такого масштаба подобные реплики, сказанные в приватных беседах и тут же попадающие на страницы дневников, тем самым закрепляясь в истории, не следует воспринимать буквально. Довольно часто они являются результатами сиюминутных размышлений, или пробой на слух одного из сценариев дальнейшего развития событий, или стремлением эпатировать собеседника, или просто желанием понаблюдать за его реакцией, или чем-то еще, ведомым только автору высказывания.
Так и в этом случае. Черчилль не собирался уходить в отставку с поста лидера партии. Он никогда не хотел оставлять сцену. И менее всего он хотел покинуть ее сейчас, оказавшись в положении проигравшего. Возможно, возраст и притупил его слух, но не подавил в нем бойцовские качества. Он готов был вновь засучить рукава и окунуться в горнило политической борьбы. Он верил в реванш. Нужно лишь набраться сил и восстановить душевное равновесие.
Для этого у Черчилля было несколько хорошо зарекомендовавших себя средств. Одно из них: поездка в Европу. «Путешествие за границу, особенно в Европу, всегда было способно отвлечь его внимание», — писал Черчилль о своем отце[57]. Аналогичные строки справедливы и для нашего героя, привыкшего залечивать, полученные в дождливой и окутанной туманами Англии раны на солнечных пейзажах. Обычно предпочтение отдавалось французской Ривьере, но в 1945 году выбор пал на озеро Комо.
Среди некоторых историков популярен миф, что поездка в Италию была обусловлена стремлением найти и уничтожить оригинальные свидетельства переписки с Бенито Амилькаре Андреа Муссолини (1883–1945), которые могли скомпрометировать британского политика. У этого мифа есть определенное историческое основание — хвалебные слова, которые Черчилль неоднократно произносил в адрес дуче. Но это было до войны. После того как Муссолини, временно сохранявший показушный нейтралитет, решил воспользоваться ситуацией и 10 июня 1940 года, в момент крушения Западного фронта, присоединился к расчленению Европы, обращения премьер-министра меняются. Не в кулуарных беседах, а в радиообращении он публично называет лидера фашистов «маленьким итальянским сообщником, рысцой поспешающим за герром Гитлером, надеющимся на легкую поживу, но при этом изрядно уставшим и изрядно робеющим», которому достаются не лавры, а «объедки» от более могущественного нацистского союзника. В конце декабря 1940 года Черчилль обратился по радио к итальянскому народу, заявив: «Я не отрицаю, что Муссолини великий человек, но никто также не сможет отрицать того факта, что после восемнадцати лет необузданной власти он привел вашу страну на край ужасной пропасти». Через несколько месяцев, также из радиостудии, он скажет, что политикой «итальянского квислинга[7] по имени Муссолини» стало превращение собственной страны в «половик для Гитлера и его нового порядка». «Коварный, хладнокровный, жестокий итальянец» — дуче обратился к «нацистскому гестапо и прусским штыкам для утверждения господства над собственными соотечественниками». Схожие высказывания об «итальянце-неудачнике», «преступном, хотя и нелепом сообщнике Гитлера» Черчилль будет делать и дальше, утверждая, что «кичливый Муссолини… не более чем лакей и раб, простейшее орудие воли своего господина». Он назвал его жертвой «высокомерия долголетней и необузданной тирании» и считал политиком, который нарушил «все границы приличия и даже простого здравого смысла»[58].
Однако миф о поиске писем является неправдоподобным не только из-за этих заявлений. Необходимо учитывать, что во время отдыха на Комо Черчилль был уже экс-премьером, лишенным значительных полномочий и возможностей. Муссолини казнили в конце апреля 1945 года, и если бы компрометирующие документы существовали на самом деле, то самое время позаботиться об их уничтожении было именно тогда — весной 1945-го, когда в распоряжении Черчилля был весь арсенал разведывательных и специальных служб.
Но все это косвенные рассуждения о том, что поездка в Италию не предполагала заметания следов. Прямые же доказательства сводятся к тому, что письма, которые якобы сохранились и представлены публике, являются, по мнению исследователей, подделками[59].
Черчилль покинул Туманный Альбион 2 сентября 1945 года. Его сопровождала дочь Сара, личный врач, секретарь и телохранитель. Он остановился на вилле фельдмаршала Гарольда Александера (1891–1969), «в самом прелестном и очаровательном месте, где мне суждено было когда-либо бывать». «Впервые за много лет я полностью отрешен от внешнего мира», — делился он своими впечатлениями с супругой[60].
Черчилль коротал дни за любимыми увлечениями: живописью и чтением. За время отдыха он прочел подаренный автором, Робертом Грейвзом (1895–1985), роман «Золотое руно». По его мнению, это «одна из самых строгих и чопорных книг» Грейвза, но «взяв в руки, ее уже невозможно отложить». Черчилль отметил глубокую проработанность темы, а также способность романиста осветить прошлое, предоставив современному читателю возможность лицезреть «старые тайны». «Кто-то утверждает, что современные греки всего лишь левантинцы или в лучшем случае потомки древнегреческих рабов, но эта книга доказывает, что греческая мифология настолько же запутана, как и греческая политика», — сообщал он свое мнение о прочитанном[61].
Еще больше наслаждения, чем чтение, Черчиллю доставляла живопись, в очередной раз «отодвинувшая все неприятности»[62]. Как и тридцать лет назад, художественное творчество смогло сотворить чудо. Перенося на холст живописные пейзажи, Черчилль свыкся с мыслью, что его отправили в отставку, что он больше не глава правительства и, наконец, что важнейшие вопросы международной политики и послевоенного мироустройства теперь решаются без него. «Каждый проведенный здесь без новостей и тревог день все больше убеждает меня в правильности слов твоей матери: скрытое благословение», — признался он Саре, которая не замедлила сообщить об этом Клементине[63].
Во время отдыха Черчилль посетил виллу Пирелли на средиземноморском побережье, расположенную в восемнадцати милях к востоку от Генуи, а также провел два дня в Монте-Карло, где зашел в казино. Удача решила поиграть с ним в кошки-мышки, сначала дав возможность выиграть три тысячи фунтов, затем проиграть их, а вместе с ними спустить и еще, доведя общий размер проигрыша до десяти тысяч. Раздраженный и расстроенный он выписал чек. Получив вексель, управляющий казино сказал, что никогда не станет его обналичивать. «Вот так гораздо лучше», — сказал Черчилль сопровождавшему ему помощнику. После чего предложил отметить хорошую новость бутылочкой шаманского[64].
Этот небольшой эпизод показателен. Несмотря на отставку, Черчилль по-прежнему был одной из самых популярных фигур в мировой политике. Что приносило свои дивиденды. Он и раньше был одним из самых высокооплачиваемых журналистов своего времени. Теперь же потомок герцога Мальборо превратился в мощный магнит, притягивающий к себе щедрые предложения издателей. Самое время было подумать о продолжении литературной деятельности. Тем более что и неудача на выборах — это «скрытое благословение» — предоставляла прекрасную возможность вновь взяться за перо.
Но Черчилль не торопился, при том что на книжном рынке начали появляться его новые книги — сборники речей. В конце июня 1946 года вышел очередной сборник под названием «Победа», включавший тридцать три военных выступления, девять образцов ораторского мастерства периода избирательной кампании (включая речь со злополучным упоминанием гестапо), а также пять заявлений от июля — августа 1945 года, посвященных войне с Японией и использованию атомной бомбы. Сборник вышел в Британии одним тиражом в количестве тридцати восьми тысяч экземпляров. В августе 1946 года появился его американский собрат с тиражом пять тысяч экземпляров. За ними последовали канадское и австралийское издания.
Изначально предполагалось, что выход «Победы» завершит серию. Однако в конце 1945 года произошло событие, которое привело к появлению еще одного сиквела. В декабре лейбористское правительство рассекретило материалы закрытых военных сессий парламента. Черчилль оперативно воспользовался этим решением, предложив к публикации пять речей 1940–1942 годов о падении Франции, капитуляции Сингапура, кампании в Северной Африке, «Блице» (бомбардировке Британии в период с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941 года) и Битве за Атлантику. Новый сборник — «Выступления закрытой сессии» — вышел вскоре после своего предшественника. В отличие от предыдущих изданий, первый тираж появился в США в конце августа 1946 года в объеме почти шесть тысяч экземпляров. Через месяц сборник вышел на территории Туманного Альбиона тиражом более сорока восьми тысяч экземпляров. В том же году появилось канадское и австралийское издания.
В очередной раз, следуя своему принципу выжимать по максимуму из каждой возможности, одновременно с изданием текстов выступлений в книжном формате Черчилль также позаботился об их публикации в периодике, договорившись насчет трех текстов с журналом
Правда, автор был слишком популярен, и его работы редко оставались незамеченными, вызывая не только восторг, но и порицание. Для публикации в
Текст второго выступления был оставлен без изменений. Но именно он-то и вызвал негодование, в основном со стороны австралийцев. В момент публикации и начавшейся пгумихи Черчилль находился в США. Когда журналисты обратились к нему с просьбой оценить негативную реакцию, он ответил по-спартански лаконично: «Без комментариев»[67]. Черчилль часто прибегал к этому «великолепному выражению»[68], позаимствовав его у заместителя госсекретаря в администрации Рузвельта Самнера Уэллиса (1892–1961). Несмотря на то что авторство знаменитой фразы принадлежит другому человеку, именно после употребления «без комментариев» британским политиком она вошла в мировой лексикон, не раз выручая знаменитостей в пикантных ситуациях.
Недовольство австралийской прессы было не единственным раздражением на опубликованные тексты. Определенную долю критики Черчилль также получил от своих соотечественников. Правда, если австралийцев волновало представление их в невыгодном свете в эпизоде капитуляции Сингапура, то британцев возмутило, что первая публикация столь знаковых текстов произошла не в их родной стране, а в США. Как саркастически заметили в
Язвительный упрек был обоснован и символизировал крен в сторону Нового Света, наметившийся у Черчилля после завершения Второй мировой войны. По-своему правы были и лейбористы, выступившие в палате общин с осуждением использования государственных документов в газетных публикациях для личного обогащения[70]. Черчилль делал вид, что его мало заботят имеющие место обсуждения, упреки и недовольства. На самом же деле он чуть ли не ежедневно связывался по телефону с редактором сборника Чарльзом Идом, прося его сообщать обо всех новостях.
«Выступления закрытой сессии» стали последним сборником речей военного периода. Одновременно с публикациями в англоязычных странах, эти сборники также выходили в Европе и Азии. Первые шесть книг были переведены на датский, итальянский, испанский, корейский, немецкий, норвежский, румынский, турецкий, финский, французский, чешский и шведский языки[8]. Последний сборник был переведен на датский, испанский, немецкий, французский и шведский.
Материалы первых четырех сборников были также переведены на русский язык и вышли в Лондоне в 1945 году однотомным изданием «Избранные речи 1938–1943». Впоследствии, уже в XXI веке, эти речи не раз переиздавались в сборниках «Мускулы мира» и «Мировой кризис» с добавлением текстов знаковых послевоенных выступлений.
Тот факт, что за пять с половиной лет, четыре из которых пришлись на период тяжелейшего военного премьерства, Черчилль смог издать семь сборников речей, наводит на мысль, что публикация была поставлена на поток. А серийная продукция, как известно, уступает по качеству эксклюзивному товару.
Эти предположения не лишены оснований, однако принижать качество текстов военных выступлений Черчилля также не стоит. Безусловно, они являются детьми момента и полное их осмысление невозможно без понимания антуража событий и времени, в котором они создавались. Но это были действительно первоклассные тексты[71].
Во-первых, несмотря на то что они были написаны по случаю, эти тексты прорабатывались, выверялись и оттачивались самым тщательным образом, с использованием наработок за сорок лет активной политической деятельности. Например, многие ставшие известными выражения появились не в военный период. Скажем, популярная фраза из выступления от 20 августа 1940 года «еще никогда в человеческих войнах столь многие в столь многом не были обязаны столь немногим» встречается в разных редакциях в творчестве Черчилля с 1899 по 1910 год не меньше пяти раз. Обычно словоохотливому британцу удавалось благодаря различным лексическим приемам добиться в своих речах концентрации смысла, подбирая, как заметил однажды кардинал Джон Ньюман (1801–1890), «правильные слова для выражения правильных идей без единого лишнего слова»[72]. По мнению историка Уильяма Раймонда Манчестера (1922–2004), британский политик восходил в своих речах к Цицерону; в его текстах чувствуется влияние Шекспира, а также любимого им Гиббона. «Обороты Гиббона, когда каждая фраза доведена до такого состояния, что из нее можно сделать только один вывод, проникли в речи Черчилля, превратив их по структуре и силе воздействия в требушет», — отмечает исследователь[73].
Во-вторых, эти речи понятны обывателям и вызывают эмоции, а последнее качество, по мнению Черчилля, было одним из основных мерил успеха государственного деятеля[74].
В-третьих, они точно передавали основной накал и смысл происходящих событий. Выделяя эмоциональную составляющую в политике как один из основных критериев успеха, Черчилль также признавал, что выступления, насколько бы тщательно они ни готовились, насколько бы хлесткие слова и привлекающие внимание выражения они ни использовали, «теряют в весе, энергии и ценности», если не основываются на фактах и не «окрылены правдой»[75]. При работе над текстами, хотя Черчилль и уделял большое внимание выразительным средствам, в основном он руководствовался принципом «содержание не должно приноситься в жертву форме»[76]. Именно поэтому его речи сохранили свою популярность сегодня и читаются с не меньшим интересом, чем в момент декламации.
В-четвертых, эти тексты представляют благодатную почву для исследования. В том числе и с чисто филологической стороны, свидетельством чему являются различные публикации как зарубежных[77], так и отечественных[78] ученых, включая защиту на названную тему отдельной диссертации[79].
Несмотря на интерес ученых и последующих поколений, сборники речей были не теми произведениями, которые издатели по обе стороны Атлантического океана ждали от ушедшего в отставку известного политика. Они буквально спали и видели, как Черчилль, в свое время подробно описавший противостояние Первой мировой войны, а также воскресивший в четырехтомной биографии военные триумфы своего знаменитого предка, генерал-капитана, 1-го герцога Мальборо (1650–1722), возьмется за создание нового монументального труда о последнем мировом конфликте.
Одним из первых о возможности создания подобного исторического фолианта заговорил глава
Не увидит новое произведение и другой издатель — Торнтон Баттервортс (? —1942), активно сотрудничавший с Черчиллем и отметившийся публикацией нескольких работ автора, в том числе «Мирового кризиса». Баттервортс считал своим долгом озвучить идею о написании мемуаров о новой войне. В отличие от Райделла, Баттервортс вышел на политика с деловым предложением уже после того, как пробил набат. В конце сентября 1939 года он направил военно-морскому министру послание, в котором заметил, что «придет время, когда авторы отложат оружие и снова возьмут перья в свои руки». Когда этот день настанет, добавил издатель, он надеется, что Черчилль найдет в своем плотном графике время для «написания истории второго „Мирового кризиса“», выбрав, разумеется, в качестве издателя того, кто опубликовал первый[81].
Летом 1940 года британский премьер получил очередное предложение, на этот раз от главы
В 1940-м и 1941 году Черчиллю действительно было не до исторических сочинений. Но это не означало, что он не думал о книге. В декабре 1940 года его личный секретарь Джон Руперт Колвилл (1915–1987) записал в своем дневнике: «После войны Уинстон удалится в Чартвелл писать книгу об этой войне, которая постепенно, глава за главой, уже начинает складываться в его голове»[83]. В ноябре 1941 года Черчилль беседовал с виконтом Камроузом. У них зашел разговор о послевоенном времени. Политик заметил, что планирует уйти в отставку, «едва мы завернем за угол». «Хотя Уинстон и не сказал об этом прямо, я уверен, что он подумывает об улучшении финансового положения своей семьи, а сделать это он сможет только, если продолжит писать», — промелькнуло у Камроуза в голове[84]. Когда после инициируемой премьером кадровой замены Арчибальда Персиваля Уэйвелла (1883–1950) на Клода Джона Окинлека (1884–1981) (на посту главнокомандующего британскими войсками на Среднем Востоке) Черчиллю сказали, что после окончания войны Уэйвелл может «использовать ручку» для описания своей версии случившегося[9] наш герой ответил, что тоже использует ручку, только продаст больше экземпляров[85].
После отставки последовали новые предложения от издателей. Всех ожидал вежливый, но категоричный ответ миссис Хилл: «В настоящее время мистер Черчилль не занимается литературной деятельностью»[86]. Одновременно с издателями на желательность написания нового сочинения указывали также родственники и друзья политика. Клементина считала, что работа над книгой пойдет супругу на пользу. По крайней мере, он будет занят делом, вместо того чтобы «бродить по континенту, собирая почетные звания»[87]. Другие указывали на более масштабные цели. «У нас нет описания военных кампаний, сделанных лично Наполеоном, — обратился к Черчиллю в конце июля 1945 года Луис Маунтбэттен (1900–1979). — Если вы напишете об этой войне, последующие поколения получат нечто уникальное»[88].
Черчилль не торопился погружаться в творчество, что было для него необычно. Как правило, он быстро реагировал на меняющиеся обстоятельства, стремительно используя малейшую возможность для своего пиара и заработка. А того и другого ожидаемое многими произведение обещало сполна. И тем не менее он счел нужным взять паузу.
Принятое летом 1945 года решение повременить с написанием новых книг никак не было связано с недостатком желания создать очередной монументальный труд. Скорее даже наоборот. Черчилль хотел стать автором нового многотомного сочинения, в определенной степени, даже больше издателей. И готовиться к этому предприятию он начал заранее. Войдя в состав правительства в сентябре 1939 года, он попросил своих секретарей в конце каждого месяца подбирать всю его корреспонденцию. Аналогичной практики он придерживался и после переезда на Даунинг-стрит. В итоге, как замечает профессор Джонатан Роуз, «грань между политикой и искусством размылась»: все, что было написано Черчиллем в военный период, «служило потенциальным материалом для будущего произведения»[89].
Коллеги политика все это видели, понимали и время от времени подтрунивали над своим излишне активным современником. Например, премьер-министр Артур Невилл Чемберлен (1869–1940), получивший вскоре после начала войны целую серию объемных писем о ведении и управлении боевыми действиями, признавался своей сестре Хилде (1871–1943), что считает поведение Черчилля неуместным. «Мы и так видимся каждый день на заседаниях военного кабинета», — недоумевал он. Разве что «эти письма предназначены для книги, которую Уинстон напишет в дальнейшем»[90]. Но Черчилль не обращал внимания на тихие смешки и мелкие уколы. Как-никак речь шла о значительно более крупных и важных вещах. На последнем заседании военного кабинета в мае 1945 года он сказал, что «свет истории прольется на шлем каждого из присутствующих»[91]. История признает и тяжесть трудов, и значимость достижений, и масштаб подвигов, совершенных в военные годы.
Но в том-то и заключалась проблема, что «свет истории» мог оказаться не таким ярким и не таким долговечным, как ожидалось или хотелось. В самый разгар Второй мировой войны, в марте 1943 года, Черчилль обронил, что «достигнув своего возраста, я уже не имею личного честолюбия, и мне не приходится думать о своем будущем»[92]. Лукавство! Именно в этом возрасте он и должен был «думать о своем будущем». На пороге стояли новые грандиозные события. Мир ускорялся. Ответственные посты занимали новые люди. Немного времени, и волна новоявленной реальности могла смыть песчаные следы былых свершений. Один принизит, другой пропустит, третий забудет, и не заметишь, как некогда слетавшее со всех уст имя уже редко вспоминается пришедшими на смену поколениями.
Такой сценарий может ожидать каждого. Такой сценарий мог ожидать и Черчилля. В 1942 году британским Министерством информации был опубликован официальный очерк о жизни страны в военное время. Имя премьера упоминалось только два раза, и то один раз вместе с именами других политиков, а второй — косвенно. В одной из работ, опубликованной в 1943 году и посвященной военным событиям, глава правительства также упоминался лишь дважды. В 1946 году по случаю парада Победы был подготовлен видеоролик, в самом начале которого Черчилля называют «архитектором победы», после чего он появляется в кадре всего один раз[93].
Чтобы не стать забытым, многие военные и политические деятели пытаются осветить из настоящего свое имя и свои свершения в будущем, публикуя мемуары или предавая огласке собственные дневники. Но этот вариант не устраивал Черчилля. Еще в молодые годы он отказался вести дневники и следовал этому принципу на протяжении всей своей жизни. На этот счет он придерживался следующего мнения: «Когда события развиваются с ошеломляющей скоростью и во всемирном масштабе, когда факты и оценки меняются день ото дня, когда личные отношения в официальных делах претерпевают изменения», оценки и мнения также подвергаются коррекции, а «позиция автора дневника остается или подчиненной, или узкой, или той и другой одновременно»[94].
Приведенные выше строки были написаны Черчиллем в эссе 1928 года про фельдмаршала Дугласа Хейга (1861–1928) и касались другого знаменитого военачальника первой четверти XX века Генри Юза Вильсона (1864–1922), вошедшего в историю не столько своим руководством Имперским генеральным штабом в период с 1918 по 1922 год, сколько насильственной кончиной от рук членов ИРА на пороге собственного дома и сорока одним томом дневников, «неблагоразумно» (как считал Черчилль) опубликованных его вдовой.
За прошедшие с конца 1920-х годы Черчилль еще больше укрепился в своей точке зрения, о чем можно судить по свидетельствам его современников. В годы войны на одном из обедов с американским командованием разговор зашел о целесообразности ведения дневников. Британский премьер выступил против подобного занятия, аргументировав, что после публикации составленных под влиянием событий записей автор нередко предстает в глупом свете. Немного ранее на одной из пресс-конференций он признался, что «всегда избегал заниматься предсказанием», считая «гораздо правильнее» обсуждать события после того, как они произойдут[95]. Теперь он развил свою мысль, добавив, что лучше дождаться окончания войны и спокойно описать собственные впечатления о минувших событиях, исправив или предав забвению допущенные ошибки в случае необходимости[96]. «Важно не только уметь открыть правду, но и знать, в каком виде ее следует представить», — заметит он несколько позже в беседе с Дуайтом Эйзенхауэром (1890–1969)[97].
В этой связи оказаться забытым — не самая страшная участь. Гораздо хуже остаться в истории в извращенном и неприглядном виде. «Человеческим созданиям не дано, к счастью для них (в противном случае жизнь была бы невыносима), предвидеть или предсказать в долгосрочной перспективе развитие событий. В один период кажется, что кто-то прав, в другой — что он ошибается. Затем вновь, по прошествии времени, все предстает в ином свете. Все приобретает новые пропорции. Меняются ценности. История с ее мерцающей лампой, спотыкаясь и запинаясь, освещает следы прошлого. Она пытается воссоздать былые сцены, вернуть прошедшие отголоски, разжечь потухшие страсти вчерашних дней»[98].
Черчилль произнес эти слова в ноябре 1940 года в память о скончавшемся после мучительной и безуспешной борьбы с онкологическим заболеванием Невилле Чемберлене. Говоря о своем предшественнике, Черчилль говорил и о себе, о том крутом повороте, который произошел в его карьере, когда из не самого популярного заднескамеечника периода 1930-х годов он превратился в лидера нации начала 1940-х. После окончания Второй мировой войны образ экс-премьера вновь мог подвергнуться изменениям, причем не в лучшую сторону.
Немногие из тех, кто работал с Черчиллем, обладали такими же выдающимися литературными способностями, как автор «Мальборо», но это не уменьшало количество желающих взяться за перо и изложить свое видение великих событий недавнего прошлого. В конце мая 1945 года опубликовать мемуары изъявил желание бессменный телохранитель нашего героя инспектор Скотленд-Ярда Вальтер Генри Томпсон (1890–1978). Не желая причинять вреда патрону, Томпсон решил предварительно согласовать публикацию с Черчиллем и передал ему рукопись. Тот в свою очередь привлек для анализа текста главного личного секретаря, Джона Миллера Мартина (1904–1991). Секретарь внимательно прочитал творение Томпсона и, подобрав все выдержки с упоминанием премьер-министра, передал их Черчиллю. Просмотрев фрагменты, политик не нашел в них «ничего вредного». Однако это был как раз тот случай, когда мнение окружения было важнее личной точки зрения известной персоны. Мартин был против публикации, по крайней мере летом 1945 года. Он заручился поддержкой комиссара полиции, секретаря кабинета министров, а также привлек на свою сторону Клементину. Черчилль отступил“. Но и Томпсон своей идеи не оставит, опубликовав мемуары «Я был тенью Черчилля» в 1951 году, а спустя еще два года выпустив второю книгу: «Шестьдесят минут с Уинстоном Черчиллем».
Не все были настолько лояльны к политику, чтобы согласовывать с ним свои реминисценции. Не на всех распространялось и влияние секретариата кабмина, чтобы вовремя блокировать опасные откровения. Появление мемуаров и очерков не заставило долго ждать, и первыми в этом вопросе отметились американцы. В декабре 1945 года в
Только недавно Батчер, присутствовавший на упомянутом выше обеде с американским командованием, обсуждал с Черчиллем, в каком виде следует представлять свои воспоминания, и вот теперь, спустя полгода после завершения войны, он знакомил публику с событиями, свидетелем которых ему посчастливилось быть. В основном речь шла о беседах Эйзенхауэра с другими высокопоставленными лицами, в том числе и с британским премьером. Лично Батчер принимал участие далеко не во всех из них. Кроме того, о многих явлениях и эпизодах ввиду своего относительно невысокого положения он имел довольно ограниченное представление, видя, как правило, внешние проявления глубоко скрытых процессов и решений. Тем не менее имевшая место ограниченность не помешала ему оставить нелицеприятные комментарии, касающиеся как большой политики — например, разногласий в англо-американском стане относительно высадки на севере или юге Франции, так и личных подробностей. Например, о манере Черчилля работать до раннего утра.
Батчер утверждал, что вести дневник его попросил сам Эйзенхауэр. Однако когда откровения увидели свет, генерал отказался подтвердить слова бывшего помощника. Вместо этого он заверил британского союзника, что «публикация всей этой чепухи удивила меня не меньше, чем остальных». Сам Черчилль, находясь в январе 1946 года в США, старался сохранять спокойствие. «Я полагаю, что вы подверглись дурному обращению со стороны ближайшего окружения, — заявил он Эйзенхауэру. — Все эти публикации находятся ниже того уровня, на который стоит обращать внимание. Великие события, как и великие люди, всегда становятся мелкими, проходя через скромные умишки»[100].
Несмотря на внешнее безразличие, в глубине души Черчилль переживал. Публикация мемуаров Батчера в газете продолжалась десять недель. В книжном формате воспоминания вышли в апреле 1946 года, вызвав бурную реакцию у американских журналистов. Одни смаковали детали, как, например, корреспонденты
В целом, дневники Батчера были не слишком опасны для британского политика. Но так было далеко не со всеми книгами. В том же апреле 1946 года на прилавках появилось новое сочинение под интригующим названием «Совершенно секретно». Автор книги — бывший редактор, а во время войны — офицер штаба Ральф Макаллистер Ингерсолл (1900–1985).
Ингерсолл утверждал, что в ходе разработки стратегических планов британцы, и в первую очередь Черчилль, постоянно стремились реализовать свои империалистические амбиции. Однако, несмотря на все их усилия, американскому командованию удалось отстоять свою точку зрения. Отдельной критике подверглась средиземноморская стратегия Черчилля, которая лишний раз доказывала, что в то время как американцы стремились к быстрой победе, британцы думали лишь об использовании имеющихся у них ресурсов для достижения собственных целей. Черчилль нашел книгу «оскорбительной и пренебрежительной как для Британии, так и для моего личного руководства в военное время»[102].
Третьим ударом по репутации экс-премьера стали воспоминания сына американского президента Элиота Рузвельта (1910–1990) «Его глазами», вышедшие в октябре 1946 года. Автор придерживался аналогичных с Ингерсоллом взглядов. Только на этот раз в качестве аргументов приводились высказывания Франклина Делано Рузвельта (1882–1945), называвшего Черчилля «настоящим старым тори, представителем старой школы», управляющим империей «методами XVIII века». Одновременно экс-премьера обвиняли в «неустанной борьбе против вторжения в Европу через Ла-Манш» в 1942 и 1943 годах, а также в попытке «переместить центр тяжести наступления таким образом, чтобы защитить интересы Британской империи на Балканах и в Центральной Европе»[103].
Черчилль отреагировал на удивление спокойно.
— Элиот Рузвельт написал глупую книгу, — сказал он своему врачу во время занятий живописью. — Он напал на меня.
Сделав несколько мазков кистью, Черчилль добавил:
— Меня не волнует, что он говорит. Элиот не из тех, кто стоит со мной на одном уровне.
По воспоминаниям собеседника, взгляд политика был прикован к холсту, а его голос звучал отрешенно. Возникало «такое ощущение, что он больше думает о полотне, чем об Элиоте Рузвельте»[104]. В другой раз Черчилль назовет произведение Элиота «взглядом дворецкого»[105]. В собственной книге, касаясь тех эпизодов, в которых Элиот принимал участие (например, в Тегеранской конференции), Черчилль заметит, что сын президента «дал весьма пристрастный и крайне неверный отчет о том, что слышал»[106].
Одновременно с книгами решения Черчилля начали подвергаться критике со стороны газет, в том числе британских. В 1946 году в одном из ноябрьских номеров
Британского политика всегда отличало заостренное восприятие истории с представлением прошлого, настоящего и будущего живыми субстанциями, которые создаются людьми и их поступками. «Почему мы воспринимаем историю исключительно как ушедшее, забывая, что сами являемся ее творцами?» — недоумевал он[108]. Учитывая, что каждый несет ответственность за то, что сотворил, Черчилль постоянно стремился «спасти себя в глазах истории»[109]. Соратник в военное время и противник в мирные годы Клемент Эттли точно подметил, что одной из характерных черт его коллеги была постоянная оглядка на историю. Принимая те или иные решения, Черчилль словно отстранялся от ситуации и задавался вопросом: «Как я буду выглядеть, если поступлю так или иначе?»[110]
Одной подстройки собственных действий под беспристрастный камертон истории было недостаточно для обеспечения себе достойного места в ее анналах. Черчилль сам был историком и знал, что может стать с его посмертной славой, если им займется нечистоплотный исследователь. Не исключены искажения и в руках добропорядочного мастера. Например, что выбрать критерием успеха? «Историки склонны оценивать военных министров не по победам, достигнутым под их руководством, а по политическим результатам, — сказал Черчилль в беседе с Робертом Бутсби (1900–1986). — Если следовать этому стандарту, я не уверен, что справился»[111].
Когда в одном из интервью его визави произнес: «История поместит вас среди великих личностей», он остроумно ответит: «Это зависит от того, кто будет писать историю»[112].
Появившиеся после войны публикации наглядно говорили о том, что если Черчиллю была дорога его репутация, ему следовало сказать
Во время одного из послевоенных выступлений Черчилль признал сложность управления историей: «История развивается по странным и непредсказуемым направлениям. Мы слабо способны контролировать будущее и совсем не в состоянии контролировать прошлое»[114]. О том, что единственное правильное решение — самому взяться за управление историческим восприятием, Черчилль откровенно сказал на одном из заседаний палаты общин в январе 1948 года, заметив, что «для всех партий будет только лучше, если прошлое останется истории, особенно если я сам собираюсь написать эту историю»[115].
Казалось бы, ситуация с написанием книги была понятной и недостатка причин для творческого путешествия не было. Но время шло, а автор так и не брался за литературное осмысление недавних событий. Чем была вызвана столь неожиданная задержка? Резонов несколько. Первый касался налогов. Это была давняя проблема хозяина Чартвелла. В его творческом наследии сохранилось множество высказываний, посвященных не самому популярному у населения средству пополнения государственного бюджета. Например, «налоги — зло, необходимое зло, но все равно зло, и чем их меньше, тем лучше», или: «мысль о том, что, взимая налоги, страна может добиться процветания, является одной из самых незрелых иллюзий, которые только могут опьянить человеческий ум»[116].
В подобных высказываниях в Черчилле больше говорил политик, признающий важность налогообложения и в то же время призывающий не обманывать себя возможностями этой меры. Что касается Черчилля-автора, то его взгляд на налоги сводился к желанию минимизировать их в отношении собственных финансов. А последнее было весьма существенным. После назначения в сентябре 1939 года на должность первого лорда Адмиралтейства Черчилль был вынужден официально приостановить свою профессиональную деятельность в качестве литератора. При нарушении этого обязательства каждое написанное им слово попадало под сложную систему налогообложения, заставляя отчислять в казну 19 шиллингов и 6 пенсов с каждого фунта[10] то есть 97,5
Для выхода из налогового тупика Ид предложил назвать новую книгу «Собственная история Мировой войны Уинстона Черчилля (рассказанная во время бесед с Чарльзом Идом)». На своем участии Ид не настаивал. Черчилль мог поведать историю любому другому редактору, которого сочтет достойным. Главное, чтобы он
Для консультаций и выработки наилучшей стратегии политик обратился к одному из ведущих специалистов в области налогового законодательства Лесли Грэхем-Диксону. Последний предложил сложную схему с передачей документов специальному Фонду, который следовало создать до того, как Черчилль возобновит литературную деятельность. Переданные Фонду документы смогут с небольшими налоговыми выплатами быть проданы издателям. А те в свою очередь привлекут Черчилля для написания на основе этих документов книги. Таким образом, автор мог бы заплатить только подоходный налог с контракта, не идущий ни в какое сравнение с теми суммами, которые выручит Фонд за продажу документов.
Черчиллю идея понравилась. В апреле 1946 года он распорядился использовать все документы, хранящиеся в его поместье в Чартвелле, для создания нового Фонда. Архив был разделен на четыре части. Вторая часть была посвящена «Второй великой войне» и охватывала период с 1934 до июля 1945 года. Именно эти документы и лягут в основу будущих мемуаров.
Литературный Фонд был создан 31 июля 1946 года. Попечителями Фонда стали близкие политику люди: Клементина Черчилль, Брендан Брекен (1901–1958) и профессор Фредерик Линдеман (1886–1957). Они имели право размещать в Фонде документы, а также передавать по своему усмотрению все доходы от его деятельности детям и внукам автора. При этом сам политик и его супруга не получали ничего. Кроме того, были приняты дополнительные меры, позволяющие избежать выплат налога на наследство, если в течение первых пяти лет существования Фонда Черчилль скончается[118]. Внуки и правнуки британского политика должны быть ему благодарны. Своим решением о создании Фонда и последующей литературной деятельностью он фактически обеспечил их безбедное существование на десятилетия вперед.
Не менее серьезным препятствием, охлаждающим литературные порывы автора, была проблема с правами на использование официальных бумаг, которым в новой книге отводилась роль каркаса. Впервые со сложностью использования в своих текстах государственных документов Черчилль столкнулся в 1902 году, приступив к работе над биографией своего отца. Но за прошедшие сорок лет в этом вопросе многое изменилось, причем не в пользу автора.
Вектор последовавшим метаморфозам был задан 1916 году, когда первым министром Короны был назначен Дэвид Ллойд Джордж. До этого времени заседания британского правительства не протоколировались. Отчетом обо всех дискуссиях в правительстве служило личное письмо премьер-министра монарху. Новый глава правительства, погруженный в решение проблем военного времени и не имеющий времени для ежевечернего изложения многочасовых обсуждений в письменной форме, а также понимающий необходимость совершенствования системы документооборота, создал дополнительный орган — секретариат кабинета министров. Среди прочего, функции секретариата включали ведение протоколов правительственных заседаний. Руководителем новой структуры был назначен Морис Паскаль Хэнки (1877–1963), до этого занимающий аналогичный пост в Комитете имперской обороны. Именно Хэнки 9 декабря 1916 года составил первый протокол, фиксировавший обсуждения и принятые решения британского правительства.
После окончания Первой мировой войны Хэнки выступил против использования правительственных бумаг в личных целях. Им была подготовлена специальная инструкция, предусматривающая, что «протоколы заседаний и другие документы не являются собственностью членов кабинета». Также инструкция предписывала, что «после того как министр покидает свой пост, секретарь кабинета должен забрать у него или, в случае его кончины, у его душеприказчиков все официальные бумаги»[119].
Несмотря на старания Хэнки, правительство не стало утверждать эти положения. Что в принципе и не удивительно. Многие министры собирались использовать накопившиеся документы в своих мемуарах. А что до секретности, то ее сохранение и так обеспечивалось существующей процедурой, запрещавшей обнародовать официальные документы без предварительного одобрения короля. В итоге после утомительных прений был найден компромисс, сохранивший за политиками право собственности на государственные бумаги, но запрещавший свободное цитирование.
Новые правила получили вольную трактовку у некоторых политиков. Среди них был и Уинстон Черчилль, начавший в 1919 году работу над описанием прошедшей войны, — «Мировой кризис». Столкнувшись после выхода первого тома с неприятными вопросами относительно обильного цитирования бумаг Адмиралтейства, при работе над последующими томами Черчилль стал согласовывать текст с Хэнки. В последующие годы через руки Хэнки прошли аналогичные сочинения других авторов, в частности многотомные воспоминания Ллойд Джорджа, что превратило секретаря кабинета в неофициального цензора политических мемуаров.
Новые изменения в правилах цитирования правительственных документов произошли в 1934 году после выхода биографии лидера Лейбористской партии Джорджа Лэнсбери (1859–1940), написанной его сыном Эдгаром Айзеком Лэнсбери (1887–1935). В своем сочинении Лэнсбери-младший процитировал без разрешения два меморандума правительства. Проведенное разбирательство признало его виновным в разглашении государственной тайны. Тираж новой книги был отозван для внесения купирующих правок.
Эпизод с Лэнсбери повлиял на всех. Заместитель Хэнки Руперт Бесвик Хауортс (1880–1964) составил новые правила, согласно которым после ухода в отставку министры должны были передавать в секретариат кабинета все официальные бумаги. При этом за ними сохранялось право получить в случае необходимости доступ ко всем касающимся их лично документам за все время пребывания в должности. Правда, подобное обращение могло состояться только после согласования с правительством.
В отличие от предложений Хэнки 1919 года, новые правила были утверждены. Восьмидесяти семи министрам, экс-министрам и душеприказчикам были направлены требования о возвращении правительственных бумаг. Девять политиков подчиниться отказались. Уинстон Черчилль был в их числе. В своем ответе Хауортсу он сослался на устоявшуюся практику. Черчилль привел пример своего отца, передавшего все документы периода руководства Министерством по делам Индии и Казначейством душеприказчикам, с гарантией того, что ни одно слово из этих бумаг не будет предано огласке без согласования с ответственными министрами. Именно это разрешение Уинстон и получил во время работы над биографией отца. Аналогично он поступит и с имеющимися у него документами, передав их душеприказчикам. Вносить же какие-либо изменения в заведенный порядок он считал нецелесообразным[120].
Понимая, что с такой персоной, как Черчилль, Хауортс не справится, дальнейшее решение вопроса с отставным политиком Хэнки взял на себя. В июне 1935 года он направил экс-министру объемное послание, в котором указал, что правила изменились и эти изменения утверждены правительством[121]. В ответ Черчилль сообщил, что ему нечего добавить к предыдущему письму, адресованному Хауортсу. Правда, на будущее он решил уточнить, что именно секретарь понимает под «документами правительства». Если речь идет о протоколах заседаний кабмина, то бумагами такого рода он не располагает. У него есть только документы, которые надиктованы им лично и которые обсуждались в правительстве. Но эти бумаги представляют для него большую ценность, поскольку время от времени он вынужден обращаться к ним, чтобы освежить в памяти тот или иной факт. Кроме того, у него есть документы, которые так и не были преданы огласке; еще имеются черновики и копии личных посланий, нередко конфиденциального и секретного характера, которые направлялись отдельным коллегам. Наконец, за последние двадцать лет документов скопилось так много, что структурировать их, выделив те, которые просит Хэнки, будет очень тяжело и потребует много времени[122].
Хэнки ответил через девять дней, объяснив, что под «документами правительства» понимаются все бумаги, которые рассматривались на заседаниях правительства и Комитета имперской обороны, а также подотчетных им комитетах. Для того чтобы облегчить Черчиллю поиск необходимых к передаче материалов, он сослался на записи Казначейства, согласно которым после ухода из Минфина экс-министр забрал с собой два ящика с документами под номерами
Загнанный в угол, Черчилль вначале тянул время, а затем, в апреле 1936 года, пригласил Хэнки к себе в Чартвелл. Результатом этой беседы стало возвращение документов, касающихся руководства Минфином в 1924–1929 годах[124]. Это было продуманное решение. О событиях второй половины 1920-х годов Черчилль писать не собирался. Отдавая эти документы, он дал возможность Хэнки получить желаемое и почувствовать себя победителем. Более важные бумаги, касающиеся руководства Министерством по делам колоний в период с 1921 по 1922 год, так и остались в его архивах.
Имея неприятный опыт общения с секретариатом кабинета, Черчилль сделал для себя долгоиграющие выводы и, руководя Адмиралтейством в 1939–1940 годах, а также военным правительством, постарался всем документам, исходящим от его имени, придать статус «личных бумаг». В сентябре 1945 года, направляясь отдыхать на Комо, он взял некоторые из правительственных файлов с собой, приступив к их изучению уже в самолете. Поймав на себе удивленный взгляд одного из сопровождавших, он жадно произнес: «Они мои, и я могу их опубликовать»[125].
На самом деле эти документы ему не принадлежали, и он это прекрасно знал. После окончания войны произошли новые изменения в правилах использования и хранения правительственных бумаг. Преемник Хэнки Эдвард Бриджес выступил с инициативой возвращения официальных бумаг в секретариат кабинета министров. В очередной раз Черчиллю пришлось отстаивать право на «свои» документы. Правда, в отличие от предыдущих случаев, его влияние в решении подобных вопросов значительно возросло. Хотя и оно не было безграничным.
В ходе обсуждений 23 мая 1945 года правительство Черчилля утвердило новые правила, которые включали три существенных положения: уходя в отставку, министры могли взять с собой все меморандумы и другие государственные бумаги, составленные ими лично; старшие министры (входящие в состав кабинета) имели право получить в любой момент доступ в секретариате кабмина к тем документам, которые были адресованы им во время работы в министерстве; цитирование и публикация документов без разрешения правительства, находящегося в момент цитирования или публикации у власти, запрещались.
В соответствии с этими положениями, покидая пост премьер-министра, Черчилль забрал с собой все «свои» директивы, меморандумы, письма, телеграммы и записки. Но это было еще не все. Новые правила разделяли право хранения и право использования документов. Если Черчилль хотел опираться на свой архив, а он, разумеется, хотел (и шестьдесят восемь томов документов, собранные его секретарями и посвященные каждому месяцу войны, а также шестьсот массивных папок, оставшихся на хранении в подвале здания секретариата кабмина, служили манящим подспорьем), то теперь он попадал в зависимость от нового премьера Эттли и секретаря кабинета Бриджеса. Преемник Хэнки собирался придерживаться жесткой политики в отношении издания послевоенных мемуаров. По большей части, именно от него теперь зависела судьба многих реминисценций на Туманном Альбионе[126].
Весной 1946 года с очередным томом воспоминаний, охватывающих период с 1933 по 1940 год, собирался выступить адмирал флота Альфред Чэтфилд (1873–1967). О публикации ряда документов, касающихся милитаризации Германии в 1930-х годах, также задумался экс-заместитель главы МИД Роберт Гилберт Ванситтарт (1881–1957). Опасаясь, что эти проекты откроют дорогу целой серии послевоенных мемуаров, Эттли попросил Бриджеса в срочном порядке подготовить новые правила использования правительственных документов. Проект был подготовлен в мае 1946 года и допускал цитирование правительственных бумаг «только в исключительных случаях».
Черчилль был неприятно удивлен этим нововведением. Двадцать первого мая он пригласил Бриджеса к себе. Он процитировал несколько фрагментов из своей переписки с Ллойд-Джорджем периода 1934–1935 годов, когда обсуждался вопрос о передаче документов в секретариат кабинета министров. Тем самым он недвусмысленно дал понять, что будет бороться за право использования собранного за годы войны архива.
Беседа с экс-премьером произвела на Бриджеса впечатление. Он посоветовал Эттли до окончательного утверждения новых правил заручиться поддержкой своего предшественника[127]. Черчилль также не сидел сложа руки, направив после встречи с Бриджесом развернутое послание главе правительства, где сообщал о поддержке предложенных изменений. Единственное, он считал необходимым предусмотреть «исключительный» подход для премьер-министров. Являясь в свое время главными ответственными за все принимаемые правительством решения, они должны быть вправе «объяснять и защищать» свои поступки после отставки.
Для усиления позиции Черчилль сослался на прецедент — предоставление в годы войны дополнительных прав в рассматриваемом вопросе экс-премьеру Стэнли Болдуину (1867–1947), а также на критические публикации Батчера и Ингерсолла, для ответа на которые у него должны быть развязаны руки. Черчилль любил, защищая свою точку зрения, использовать сразу несколько аргументов. Так и на этот раз, рассмотрев проблему с разных сторон, он добавил еще один довод: использование документов с демонстрацией, как и почему принимались решения, «определенно вызовет симпатии к нашей стране»[128].
В сентябре 1946 года Черчилль вновь обратился к Бриджесу. На этот раз он сообщил о своем желании написать «британскую военную историю». При создании нового произведения он хотел опираться на «собственные тексты» военного периода. Другими словами, он собирался использовать документы, исходящие от его имени. При этом Черчилль не возражал против согласования текста с правительством Его Величества. «Мне кажется, я имею право на цитирование правительственных бумаг, если я решил рассказать свою версию событий, — заключил экс-премьер. — К тому же подобное описание в интересах нашей страны, и, возможно, я единственный человек, кто способен это сделать»[129].
Бриджес с пониманием отнесся к этому предложению. В своем ходатайстве Клементу Эттли он отметил, что «мистер Черчилль выразил готовность сотрудничать с правительством, чтобы избежать в своей книге огласки фактов, которые могут навредить общественному мнению». По словам секретаря, «было бы очень полезно, если бы примеру мистера Черчилля последовали и другие авторы»[130].
Предложение лидера оппозиции было рассмотрено на заседании кабинета министров 10 октября 1946 года. Не считая опасений, высказанных заочно главой внешнеполитического ведомства Эрнестом Бевином (1881–1951), в целом кабинет согласился предоставить бывшему главе правительства разрешение на использование в своих мемуарах меморандумов, директив, записок и других правительственных документов, упоминаемых им в последнем обращении к Бриджесу. Также было оговорено, что перед публикацией текст книги следует передать в правительство для рассмотрения и внесения необходимых корректировок в свете существующей на момент издания политической обстановки.
Сообщая Черчиллю о результатах заседания, Бриджес добавил: «Как видите, все предложения приняты на сто процентов без условий и оговорок». Также он заверил писателя, что «я и все мои коллеги в секретариате кабинета министров всегда готовы оказать вам любую помощь по вопросам, связанным с этими документами», все «сочтут за честь быть полезными вам, как и вы были полезны нашей стране»[131]. Этой же политики будет придерживаться преемник Бриджеса Норман Брук (1902–1967), который в августе 1947 года признал, что секретариат должен оказывать «повсеместною поддержку и помощь мистеру Черчиллю»[132].
Третья проблема, которая мешала приступить к написанию нового произведения, заключалась в запутанных отношениях, сложившихся с издательствами. Как и большинство авторов, Черчилль старался использовать конкуренцию между издательскими домами ради получения большего дохода. Летом 1941 года он выкупил у
Относительно истории Второй мировой войны, правами на новые произведения Черчилля владело
Прежде чем двигаться дальше, Черчиллю необходимо было освободиться от пут бывших обязательств. С
Вальтер Харрап оказался более крепким орешком. Он нуждался в новом проекте и готов был отстаивать свои права в суде. Черчилль попытался объяснить, что написание книги про историю Европы в первой четверти XX века сейчас нецелесообразно. Во-первых, «прочитав за последние пять лет не более дюжины книг», он не был готов к подобному начинанию. Во-вторых, публика ждет от него совершенно другого — подробностей Второй мировой, но никак не описание социалистической революции в России и рассказ о приходе к власти Муссолини в Италии. Харрап решил задобрить Черчилля, дважды изменив в его пользу условия контракта. Однако политик остался непреклонен, заявив, что «не собирается больше иметь никаких дел» с этим издательством. В итоге Харрап был вынужден ретироваться, заметив, что «с нашей стороны было бы некрасиво, вне зависимости от того, правы мы или нет, судиться с человеком, которому каждый из нас стольким обязан».
Развязав себе руки, Черчилль смог теперь уладить вопрос с продажей нового произведения. В качестве британского издательства было выбрано
Колебания и раздумья были характерны для Черчилля и в дальнейшем. В конце июля 1945 года он признается Эдварду Бриджесу, что «не знает, станет ли вообще писать мемуары об этой войне». «Я склоняюсь к тому, чтобы написать, но эта работа займет как минимум четыре года, а может быть, и все пять». Через десять дней Черчилль скажет Камроузу, что если книга и будет написана, то ее публикация состоится только после его смерти. Еще через три недели он укажет более точный срок выхода мемуаров: десять лет после своей кончины[133].
По мере того как решались вопросы с налогами и правами, вероятность написания и прижизненного издания нового произведения возрастала. А следовательно, набирало обороты и общение с издателями. Как правило, в Британии и США эти функции брали на себя литературные агенты, выступающие посредниками между творчеством автора и миром издателей. На протяжении многих лет Черчилль сотрудничал с агентством
Для выполнения деликатной миссии Черчилль обратился за помощью к Камроузу и Эмери Ривзу (1904–1981), отвечавшему в предвоенные годы за публикацию статей политика в европейских газетах. В октябре 1946 года Камроуз и Ривз направились в США отстаивать интересы автора перед американскими медиа-баронами. Эмиссары Черчилля поработали на славу. В результате пятинедельных переговоров им удалось договориться о продаже Генри Люсу прав на публикацию фрагментов нового произведения в американских газетах за один миллион сто пятьдесят тысяч долларов, а также на книжный формат с издательством
С чего начать? С определения творческого метода. За полвека писательской деятельности Черчиллем были испробованы различные подходы к изложению материала. Теперь ему следовало решить, что станет основой его нового произведения. В принципе, ответ на этот вопрос лежал на поверхности и определялся теми значительными усилиями, которые автор потратил на защиту своего права использовать правительственные документы. Именно они и должны были стать остовом.
Черчилль признавал, что все эти документы: меморандумы, директивы, личные телеграммы и памятные записки, будучи составлены «под влиянием событий и на основе сведений, имевшихся лишь в тот момент», являются «во многих отношениях несовершенными», и при «ретроспективном взгляде многое из того, что решалось час за часом под влиянием событий, теперь может казаться ошибочным и неоправданным»[135]. Но с другой стороны, в этом несовершенстве подлинных документов и заключалось их главное преимущество. В отличие от выхолощенных описаний и тщательно подобранных фактов, в аутентичных документах плещется жизнь со всей ее непредсказуемостью и неожиданностью. «Насколько мало мы способны предвидеть последствия как мудрых, так и глупых поступков, добродетельного или злого умысла», — сокрушался Черчилль, но в то же время признавал, что без этой «безмерности и постоянной неопределенности человеческая жизнь была бы лишена своего драматизма»[136]. По его мнению, оригинальные документы представляют «более достоверную летопись и создают более полное впечатление о происходившем и о том, каким оно представлялось нам в то время», чем любой отчет, который мог быть написан, когда «ход событий уже всем известен». «Было бы легче выступить с мыслями, появившимися позже, когда ответы на все загадки уже стали известны, но я должен предоставить это историкам, которые в соответствующее время смогут высказать свои обдуманные суждения», — скромно заявлял наш герой.
Не вступал ли подобный подход в противоречие с неприятием дневниковых записей? Черчилль считал, что нет. Во-первых, на стороне документов было неоспоримое преимущество. Они не просто служили частными размышлениями публичного лица, делящегося в одиночестве своими мыслями, переживаниями и планами. Они инициировали действие, изменяя настоящее и формируя будущее. По этой причине Черчилль считал использование неизвестных широкой публике подлинных материалов одним (наряду со своим литературным слогом) из важнейших факторов привлекательности нового произведения для читателей. «Я сомневаюсь, чтобы где-либо и когда-либо существовала другая подобная летопись повседневного руководства войной и государственными делами», — констатировал он. Да и «объяснение обстановки словами, написанными в то время», рассматривалось им, как «большая ценность для военного историка»[137].
Во-вторых, каждому документу необходим рассказчик, выступающий в роли медиатора между читателем и событием. Именно он определяет, в какое русло направить повествование и каким образом интерпретировать собранный материал. Наставляя своих помощников, Черчилль говорил: «если хотите повлиять на людей и народы», факты недостаточно обнаружить и отобрать, их также необходимо правильно «преподнести»[138]. Сам он не питал иллюзий насчет объективности изложения. Любая история, изложенная человеком, субъективна. Когда Колвилл спросил его о книгах известного газетного магната Уильяма Максвелла Эйткена, 1-го барона Бивербрука (1879–1964): «правдивые» ли они, Черчилль ответил, что эти произведения всего лишь «трактовка правды в понимании Макса»[139].
Отчасти именно поэтому в предисловии чуть ли не каждого тома автор напоминает, что «основной нитью повествования служат директивы, телеграммы и служебные записки, составленные лично мной и касающиеся повседневных вопросов ведения войны и государственных дел». Также Черчилль добавлял, что если речь зайдет об оценке его деятельности, то он бы предпочел, чтобы его «судили» именно на основании приведенных документов, «значение и интерес которых определяется моментом»[140].
Несмотря на цитаты из дневников других авторов, включая итальянские и немецкие первоисточники («всегда интересно увидеть реакцию на другой стороне»[141]), одной из отличительных особенностей обнародованных документов было то, что авторство большой их части принадлежало непосредственно Черчиллю. В книге, безусловно, приведены высказывания, а также изложение позиции коллег и противников, но в целом мнению других участников разворачивающейся драмы уделено осознанно мало места. Подобный монологический подход подрывает объективность изложения и дает повод для заслуженной критики. Даже Норман Брук, принимавший активное участие в создании книги, был вынужден констатировать, что «мистер Черчилль настолько много цитирует собственные документы, что может создаться впечатление, будто никто, кроме него, не выказывал никакой инициативы»[142].
Объясняя крен в сторону собственных документов, Черчилль ссылается на то, что не может приводить тексты других авторов из-за отсутствия места и соответствующего права[143]. Подобный ответ может сойти за апологию. Так оно и есть. Хотя ситуации были разные. Например, экс-глава Би-би-си Джон Чарльз Рейт (1889–1971), занимавший в военном правительстве непродолжительное время пост министра транспорта, а затем в течение двух лет — первого комиссара труда и общественных зданий, возмущался тем, что автор обвинял его на страницах своей книги в недостатке старательности. Рейт указал на несправедливость подобных суждений. Но Черчилль оставил это обращение без внимания[144]. Учитывая, что в бытность своего руководства знаменитой радиокорпорацией Рейт неоднократно ограничивал допуск будущего премьера к радиоресурсу, было бы удивительным, если бы политик согласился с замечанием и вставил бы в текст оправдания бывшего недоброжелателя.
Были и другие случаи, когда Черчиллю сознательно не разрешали использовать тот или иной документ, в том числе отличавшийся от его точки зрения. Так, например, произошло при описании в первом томе норвежской кампании 1940 года[11] неудача которой стоила Невиллу Чемберлену поста премьер-министра. Несмотря на то что репутационные издержки понес глава правительства, одним из основных инициаторов высадки британских войск в Норвегии был Черчилль. Правда, он выступал за более раннее и более концентрированное проведение операции, не скупясь в своей книге на аргументы, которые обеляли его поступки и решения в этой истории. Для того чтобы уравновесить изложение, он собирался привести выдержки из документа, подготовленного Комитетом начальников штабов и содержащего критику его взглядов. Но Клемент Эттли наложил вето на цитирование названной бумаги[145].
Несмотря на подобные эпизоды, преобладание авторской точки зрения, представлявшей главного героя в выгодном цвете, было существенным. За полвека публичной деятельности Черчилль приобрел достаточно опыта и достиг высшего пилотажа в популяризации своих взглядов и идеализации своего образа. Он представил обильные цитаты, которые утяжелили произведение и могли отпугнуть читателей, в виде убойного аргумента, доказывающего правильность его решений и поступков военного времени. При этом тот факт, что документы тщательно отбирались, чтобы обосновать необходимую точку зрения, Черчилль оставил за рамками своих объяснений.
Каркас из официальных бумаг определил не только формат новой книги — он также задал основной подход в ее написании. Вначале Черчилль определял, какой документ собирается использовать. Затем в архив направлялся один из его помощников, чтобы принести копию запрошенного документа. Когда требуемые материалы были подобраны, автор начинал с ними работу, либо вычеркивая, либо вырезая ненужные куски. Оставшуюся часть он наклеивал на отдельный лист бумаги, на котором, обычно красными чернилами, делал краткое пояснение и введение. В том случае, если введение было длинным, оно диктовалось секретарям. На завершающей стадии диктовалась связка к следующему документу.
По сути, в описанном подходе с нанизыванием текста на выдержки из документов не было ничего принципиально нового. Черчилль обратился к практике, которую успешно апробировал еще четверть века назад при написании «Мирового кризиса».
Вторым, наряду с активным цитированием документов, ноу-хау Черчилля-писателя стало активное использование творческого коллектива. Впервые он привлек экспертов во время подготовки истории Первой мировой, затем значительно развил эту практику при создании «Мальборо». Масштаб нового произведения, сжатые сроки, а также наличие гораздо меньшего объема временных ресурсов, которыми располагал автор (в отличие от периода работы над тем же «Мальборо»), не только делали появление команды необходимым, но и предъявляли новые требования к составу ее участников.
Свой творческий коллектив Черчилль однажды назвал «наш собственный секретный кружок»[146]. Однако куда более известным станет другое броское название — «Синдикат». Кто входил в состав «Синдиката»?
Планировалось, что первая скрипка в творческом ансамбле будет принадлежать Фредерику Уильяму Дэмпиру Дикину (1913–2005), с которым у Черчилля сложились теплые и плодотворные отношения еще со времен работы над «Мальборо». Дикина отличали лояльность к Черчиллю, а также высокий профессионализм историка. Этих качеств уже было достаточно, чтобы держать его при себе. Но у молодого исследователя было еще одно важное преимущество: он хорошо знал стиль автора, и именно ему при подготовке черновых заметок было разрешено использовать личные местоимения. За прошедшие с 1939 года семь лет в жизни Дикина многое изменилось. Дослужившийся до подполковника, награжденный орденом «За выдающиеся заслуги», он входил в годы войны в состав Особого управления военными операциями и выполнял секретные поручения. Например, по указанию премьер-министра он был направлен с особой миссией к главе югославских партизан Иосипу Броз Тито (1892–1980), а после войны, в 1945–1946 годах, работал первым секретарем британского посольства в Белграде. Одновременно с успешной военной и дипломатической карьерой Дикин приобрел значительный вес в педагогических кругах, став главой колледжа Святого Антония в Оксфорде. Университетские обязанности оставляли ему не так много времени для участия в новом проекте.
И тем не менее, даже несмотря на свою загрузку, Дикину предстояло сыграть важную роль, выполняя проверку и перепроверку многочисленных исторических фактов и почерпнутых из архивных документов сведений. Бо́льшую часть своего времени в работе над книгой он провел в подземных помещениях, где члены кабинета и начальники штабов укрывались от авианалетов в годы войны. В 1984 году часть этих комнат будет открыта для публики, с последующим расширением экспозиции и появлением в 2005 году музея Черчилля. Не ограничиваясь лишь работой с документами, Дикин также брал интервью у непосредственных участников и специалистов[147].
Учитывая активную работу Дикина на ниве педагогики, Черчилль вначале собирался компенсировать отсутствие главного помощника привлечением нескольких талантливых студентов из Оксфорда. Однако потом он отказался от этой затеи, найдя многое из того, что ему требовалось, в лице отставного генерал-лейтенанта Генри Ройдса Паунэлла (1887–1961). Последний занимал посты начальника штаба британских экспедиционных сил (в мае 1940 года), главнокомандующего британскими войсками на Дальнем Востоке, в Персии и Ираке, начальника штаба при генерале[12] Арчибальде Уэйвелле в 1942 году, а также при Луисе Маунтбэттене в 1943–1944 годах.
Как и другие члены «Синдиката», Паунэлл работал на возмездной основе, его гонорар составлял одну тысячу фунтов в год. В послевоенной Британии это была значительная сумма для отставного офицера. Однако Черчилль от услуг своего консультанта получил гораздо больше. У Паунэлла было то, что не хватало Дикину, но в чем остро нуждался новый проект. Он обладал богатым опытом высокопоставленного штабного офицера, знающего, как функционирует военная машина, на что следует обращать внимание и какие мысли в объемных меморандумах и официальных распоряжениях можно почерпнуть, читая между строк. Кроме того, генерал мог поделиться личными воспоминаниями о довоенном перевооружении, падении Франции и капитуляции Сингапура. Также он состоял в одном из комитетов официальных военных историков, что давало ему право доступа к документам исторической секции секретариата кабинета министров.
Были у Паунэлла и слабости. При хорошем знании предмета его сопроводительным запискам не хватало легкости — по большей части они были сухи и скучны. Однако это не помешало быстрому налаживанию отношений с Черчиллем. Начав работать в «Синдикате» в ноябре 1946 года, уже летом следующего года генерал вошел в близкий круг, свидетельством чему стало изменение формы обращения с «уважаемого Паунэлла» на «дорогой Генри».
С экс-премьером Паунэлла познакомил их общий друг, генерал (четырехзвездный) Гастингс Лайонел Исмей (1887–1965), который также стал одним из постоянных членов творческого коллектива. В годы войны Исмей занимал ответственные посты начальника штаба Министерства обороны и заместителя секретаря военного кабинета. Учитывая, что и Министерство обороны, и военный кабинет возглавлял Черчилль, Исмей фактически исполнял роль связующего звена между премьер-министром и военными. Одной из его отличительных черт была исключительная лояльность по отношению к своему боссу. «Если мистер Черчилль скажет, что ему нужно вытереть об меня ботинки, я лягу и позволю ему это сделать, — заявлял Исмей. — Мистер Черчилль настолько великий человек, что для него должно быть сделано все что угодно»[148]. За немного приплюснутое лицо и собачью преданность в близком кругу Исмея называли «Мопс». В 1946 и 1947 году он совмещал участие в проекте, снабжая Черчилля ценными документами и полезными личными воспоминаниями, с работой в должности военного секретаря кабинета (1946 год) и начальника штаба при вице-короле Индии (1947 год). В последующие годы его помощь стала носить более регулярный характер.
Для экспертизы военно-морской тематики был нанят (также за одну тысячу фунтов в год) коммодор Джордж Роланд Гордон Аллен (1891–1980), принимавший участие в Ютландском сражении (1916 год), а Вторую мировую войну закончивший старшим офицером в штабе общевойсковых операций. Наибольшее влияние он оказал на первый том, содержащий, среди прочего, описание деятельности Черчилля на посту первого лорда Адмиралтейства. В дальнейшем он не раз будет стараться расширить долю военно-морской тематики в подготавливаемом тексте. Из особенностей этого человека обращает на себя внимание скованность и робость перед автором проекта. Черчилль недолюбливал зажатых и замкнутых людей, считая, что если человек молчит, значит, ему просто нечего сказать. На протяжении всего сотрудничества политик сохранял с Алленом подчеркнуто формальные отношения, а в последние годы работы над книгой вообще старался общаться с ним по большей части в письменной форме[149].
Дикин, Паунэлл, Исмей и Аллен сформировали именно тот «секретный кружок», который стал основой «Синдиката». Но был еще один специалист, сыгравший важную роль в успехе нового начинания: барристер Ричард Денис Люсьен Келли (1916–1990). В свои тридцать лет он успел прочитать курс лекций истории в Оксфорде, отслужить в армии в Бирме и Индии, получить «Военный крест», а также поработать после войны юристом. Дел было немного, а те, что имелись, приносили недостаточно средств для достойного существования. Келли искал подработку. Его офис находился в одном здании с кабинетом Грэхема-Диксона, озабоченного в тот момент созданием литературного Фонда и ищущего того, кто смог бы в кратчайшие сроки привести огромный архив Черчилля в порядок.
За сто гиней в месяц плюс оплата накладных расходов Келли согласился разобрать и каталогизировать многолетний архив политика. В мае 1947 года он впервые посетил Чартвелл. Задача, которую ему поставил хозяин поместья, отличалась краткостью, образностью и доходчивостью: «Тебе, мой мальчик, поручается создать вселенную из хаоса»[150]. Архив хранился в подвале и являл собой плачевное зрелище. Собрана и структурирована была лишь небольшая часть бумаг, остальные находились в форменном беспорядке. Правительственные красные ящики, случайно собранные папки, свыше семидесяти черных жестяных коробок, наподобие тех, которые использовали адвокаты XIX столетия. Все это перемежалось многочисленными подарками и сувенирами. Среди последних внимание Келли сразу привлекли американский пистолет-пулемет и меч самурая ручной работы. Неразбериха отличала и документы в самих коробках, где корреспонденция с Рузвельтом и Сталиным перемежались со школьными заметками Черчилля времен его учебы в Хэрроу.
Однако главной проблемой и даже угрозой всему начинанию была не царившая в архиве путаница. Архив располагался рядом с отопительной системой Чартвелла, весьма несовершенной, зато активно эксплуатируемой, так как хозяин дома терпеть не мог холод и приказывал топить даже в жаркие летние дни. Келли навел порядок. Для защиты архива все документы были размещены в новых ящиках из огнестойкого материала, а с наиболее ценных бумаг сделаны фотокопии. На разбор и каталогизацию у Келли с помогавшей ему машинисткой Сесил Геммел ушло четыре месяца. Черчилль остался доволен полученным результатом. Для того чтобы «вселенная» вновь не вернулась в первоначальное состояние, Келли был взят в штат архивариусом (за двести сорок фунтов в год) и стал пятым членом «Синдиката».
В связи с тем, что по роду своей деятельности Келли находился в Чартвелле гораздо чаще остальных членов команды, то со временем его начали привлекать не только для поддержания архива в нужном состоянии, но и для работы с текстом. Он стал для автора еще одним кругом контроля, выверяя факты, а также выявляя противоречия, незаконченности и ошибки. В чем-то его функции были схожи с теми, что выполнял Дикин во время работы над «Мальборо». Но проблема заключалась в том, что Келли уступал своему предшественнику в знании истории. Кроме того, он был лишен обаяния Дикина и не пользовался популярностью в Чартвелле. Во время совместных обедов рядом с ним мало кто хотел сидеть, и среди членов семьи Черчилля, а также его секретарей стремление не оказаться рядом с Келли напоминало своего рода соревнование[151]. «Денис был печальной фигурой, склонной к несчастным случаям», — вспоминает о нем последний личный секретарь нашего героя Энтони Монтагю Браун (1923–2013)[152]. Однако преданность делу была очевидной, и хотя над мелкими недостатками Келли посмеивались, его место в «Синдикате» оставалось неизменным и неоспоримым.
В октябре 1946 года Черчилль встретился с еще двумя потенциальными кандидатами для работы с документами: Джеймсом Биссом Джоллом (1918–1994), в будущем профессором международной истории в Лондонской школе экономики, заслуженным профессором в Университете Лондона, а также членом Британской академии, и Алистером Фрэнсисом Бачэном (1918–1976), с 1959 по 1969 год директором Института стратегических исследований, профессором международных отношений Оксфордского университета. Черчилль принял Джолла в своем кабинете лидера оппозиции в палате общин. Он спросил, есть ли у него автомобиль для беспрепятственного путешествия в Чартвелл и обратно. «Правительство Его Величества согласилось предоставить в мое распоряжение документы, относящиеся к периоду моего руководства кабинетом, — добавил он. — Когда вы увидите эти бумаги, то будете поражены, насколько часто я оказывался прав»[153]. Ни Джолл, ни Бачэн так и не станут членами «Синдиката».
Помимо сформированного творческого коллектива Черчилль также привлекал людей со стороны. Причем их участие носило различный характер. Одни помогали своими воспоминаниями: например, дипломат Оливер Чарльз Харви (1893–1968) предоставил дневниковые записи периода работы личным секретарем Энтони Идена, а министр финансов в правительстве Эттли Ричард Стаффорд Криппс (1889–1952) поделился своими реминисценциями о событиях 1939 года; также поделились воспоминаниями члены близкого окружения — личный врач лорд Моран и личный секретарь Джон Колвилл. Другие выступали в роли экспертов, проверяя готовые куски. Среди них были военные: например, занимавший в годы войны пост главы штаба ВВС маршал авиации Чарльз Фредерик Алджернон Портал (1893–1971), главный маршал авиации Кейт Родни Парк (1892–1975), главный маршал авиации Альфред Гай Роланд Гэррод (1891–1965); политики — бывший военный министр Альфред Дафф Купер (1890–1954); дипломаты Роберт Ванситтарт и Орм Гартон Сарджент (1884–1962); друзья — Фредерик Линдеман, Эдвард Марш (1872–1953), Десмонд Мортон (1891–1971), Уильям Камроуз и Эмери Ривз; издатели — Десмонд Флауэр (1907–1997), Генри Люс, Генри Александр Лафлин (1892–1977) из
Приведенный список будет неполным без упоминания Нормана Брука, который не просто прочитал весь текст до публикации, дав свои комментарии о целесообразности сохранения того или иного эпизода, абзаца или даже фразы, но и проделал это несколько раз. Он настолько вовлекся в творческий процесс, что не жалел личного времени для кропотливого изучения трех, а иногда и четырех редакций с порой непосредственным участием в написании отдельных кусков. Проявленная Бруком активность была настолько высока, что некоторые исследователи рассматривают его как шестого члена «Синдиката»[156].
Отдельного упоминания достойна супруга Черчилля. Клементина как никто могла повлиять на упрямый характер своего мужа, и порой это влияние было весьма кстати. «Все фрагменты, посвященные военно-морским вопросам, больше напоминают материал, написанный моряком для моряков, а не результат работы мастера повествования, который творит для широкой аудитории», — упрекала она увлекающегося автора[157]. Черчилль раздражался, багровел, но вносил коррективы.
После описания состава и функционала сформированной команды невольно возникают два вопроса. Первый — насколько эффективен был новый творческий коллектив. И второй — к чему в этом огромном перечне участников сводилась роль самого Черчилля, то есть насколько самостоятельным произведением может считаться книга, на титуле которой стоит только одно имя?
Относительно первого вопроса. Тот факт, что британский политик смог реализовать свой замысел, заслужив при этом много лестных отзывов, должен наводить на мысль, что «Синдикат» поработал на славу и его деятельность можно считать эффективной. С подобным выводом трудно поспорить. И тем не менее он не полностью передает сложившуюся картину. На самом деле эффективность оказалось гораздо выше, чем представляется на первый взгляд. Команда смогла успешно преодолеть не только внешние проблемы: сбор и обработка материала, подготовка черновых записей, проверка фактов, уточнение деталей и прочее, — для чего, собственно говоря, она и создавалась, — но и проблемы внутренние, ставшие следствиями выбранного метода работы. Каждый член «Синдиката», ответственно подходя к возложенным на него обязанностям, считал, что результат его работы будет тем лучше, чем больше он найдет документов и чем подробнее составит сопроводительную записку. В итоге это привело к тому, что поток исходных материалов, который и так был значителен, пугающе превысил допустимые пределы. Учитывая, что каждая из записок готовилась в индивидуальном стиле, а сам Черчилль взял за практику работать над несколькими томами одновременно, весь проект был поставлен на грань управляемости. И здесь огромную роль сыграли Дикин, а также сам Черчилль — они смогли не только направить обильный и бесформенный поток фактов, оценок, воспоминаний, предложений, черновиков и документов в жесткое русло упругого повествования, но и провести масштабную стилистическую правку.
Не обходилось, конечно, и без ошибок. Например, в девятой главе первой книги первого тома: «Воздушные и морские проблемы (1935–1939 годы)», упоминая о своей роли в научно-техническом развитии противовоздушной обороны, Черчилль пишет: «Я предложил две идеи, объяснение которых можно найти в приложении»[158]. Но при этом в само приложение документ, на который сослался автор, из-за спешки не был включен. По мнению профессора Кембриджского университета Дэвида Рейнольдса, оно и к лучшему. У читателей сложилось впечатление, что Черчилль был одним из первых среди политиков, кто стал активным сторонником использования радара[13]. В действительности он проникся возможностями этого устройства лишь в 1939 году, после посещения секретной базы на побережья Суффолка[159].
Частично в ответе на вопрос об эффективности творческого коллектива содержится ответ и относительно авторства. Но это еще не все. Несмотря на серьезное влияние членов «Синдиката», первостепенная роль принадлежала все-таки Черчиллю. Да, он делегировал исследовательскую работу своей команде, да, он обильно снабжал повествование документами и официальными бумагами, да, он не брезговал включать в текст черновики, подготовленные помощниками, но на протяжении всего процесса работы над книгой он продолжал оставаться единственным ее автором. В том понимании, что он, и только он, определял содержание книги, смысл и трактовку описываемых событий, приводимые факты и используемые документы. «Его помощники лишь помогали написать ему хорошо то, что он хотел написать», — объясняет профессор Джеффри Бест[160].
Черчилль доверял своей команде, настояв, чтобы при написании черновиков они руководствовались двумя правилами: «хронология ключ повествования, но предмет может взять свое» и «излагай мысли максимально ясно, используя как можно меньше слов»[161]. В какие-то фрагменты подготовленных материалов он вносил минимальные изменения, как, например, в черновик Паунэлла о захвате Польши в сентябре 1939 года, а какие-то, наоборот, подвергал значительной коррекции. Так, например, стало с началом четвертой главы первого тома, описывающей восхождение Гитлера. За основу был взят черновик Дикина. В процессе редакции Черчилль усилил некоторые прилагательные, переписал отдельные фразы, а также добавил драматизма. Если в первоначальном варианте имя будущего поработителя Германии встречается уже в начале второго предложения, то Черчилль переносит его в конец абзаца, создавая подобие литературного крещендо:
В октябре 1918 года, во время английской газовой атаки под Комином, один немецкий ефрейтор от хлора на время потерял зрение. Пока он лежал в госпитале в Померании, на Германию обрушились поражение и революция. Сын незаметного австрийского таможенного чиновника, он в юности лелеял мечту стать великим художником. После неудачных попыток поступить в Академию художеств в Вене он жил в бедности сначала в австрийской столице, а затем в Мюнхене. Иногда работая маляром, а часто выполняя любую случайную работу, он испытывал материальные лишения и копил в себе жестокую, хотя и скрытую обиду на мир, закрывший ему путь к успеху. Но личные невзгоды не привели его в ряды коммунистов. В этом отношении его реакция представляла собой некую благородную аномалию: он еще больше проникся непомерно сильным чувством верности своей расе, пылким и мистическим преклонением перед Германией и германским народом. Когда началась война, он со страстной готовностью схватился за оружие и прослужил четыре года в баварском полку, на Западном фронте. Таково было начало карьеры Адольфа Гитлера[162].
В среднем, текст рукописи выдерживал от шести до двенадцати редакций, прежде чем отправлялся издателям. На этом работа не заканчивалась. Сродни Бальзаку, Черчилль любил вносить правки в уже готовый текст, постоянно что-то добавляя, уточняя или переписывая, чем, разумеется, вызывал раздражение у сотрудников типографии и издателей.
Относительно самого творческого процесса написания текста, последний не слишком отличался от практики, которой автор придерживался в 1930-е годы. Все оживало после того, как один из помощников привозил вечером из типографии гранки, представлявшие собой результаты диктовки предыдущего вечера. После формального приветствия Черчилль начинал жадно изучать материалы. Затем следовал отдых в ванной и обед. За едой, которая содержала не только несколько блюд, но и несколько видов спиртных напитков: шерри — с супом, шампанское — с главным блюдом, портвейн — с сыром и бренди — с кофе, Черчилль вновь погружался в чтение рукописи. Ближе к ночи начинался самый ответственный этап — диктовка нового текста, длившаяся несколько часов. Затем обработанные секретарями записи, а также сделанные Черчиллем коррекции (обычно ручкой с красными чернилами) запечатывались в конверт и направлялись в типографию для печати нового текста[163].
Пытаясь идти в ногу со временем, Черчилль рассматривал варианты ускорения и облегчения творческого процесса. В частности, он обратился к американской компании
Через несколько дней в Чартвелл приехал Бивербрук. Решив удивить своего старого друга технической новинкой, Черчилль повел гостя в кабинет. Прикрепив на лацкан пиджака микрофон, который соединялся с аппаратурой длинным проводом, он начал ходить по кабинету взад-вперед, произнося какой-то текст. Увлекшись декламацией, Черчилль запутался в проводе, сорвал микрофон и прервал запись. В тот день всем секретарям был дан отгул, поэтому починить устройство оказалось некому[165].
Вскоре Черчилль отказался от звукозаписи, вновь вернувшись к более близкой ему диктовке. «Я уже слишком стар для подобного рода вещей, — объяснит он Вальтеру Грабнеру. — Я думаю, что буду обращаться к помощи секретарей до тех пор, пока смогу себе это позволить. Кроме того, мне нравится видеть их рядом, когда я работаю»[166]. Последнее дополнение было существенным. По словам Келли, в процессе диктовки Черчиллю «необходима была реакция человека, которую машина дать не могла»[167]. После ухода Кэтлин Хилл у Черчилля появился новый секретарь — Элизабет Джиллиат, которая проработала с ним девять с половиной лет.
Помимо разработки общей концепции, определения состава исходных данных, отбора материалов, написания кусков-связок, редакции черновиков помощников, Черчилль также готовил все фрагменты, содержащие личные воспоминания. Наряду с неизвестными широкой публике документами, реминисценции автора являлись еще одной привлекательной чертой нового сочинения. Но у этого светлого пятна была и своя теневая сторона. Диктуя эти куски, Черчилль опирался на собственную память — весьма ненадежный инструмент, к тому же то, о чем он говорил, было очень трудно проверить. Даже Исмей, несмотря на всю его скрупулезность, как правило, оказывался бессилен в этом вопросе. Так, в пятом томе, описывая посещение поместья Рузвельта Гайд-парк после первой Квебекской конференции в августе 1943-го, Черчилль привел диалог с Гарри Гопкинсом (1890–1946), хотя на самом деле упомянутая беседа британского премьера с помощником президента США в Гайд-парке состоялась годом позже — в сентябре 1944-го.
Черчилль трижды гостил в Гайд-парке: в июне 1942-го, в августе 1943-го и сентябре 1944 года. Неудивительно, что эти визиты наложились друг на друга. Промах, кстати, был относительно быстро замечен после публикации в США. В британском издании была сделана коррекция с переносом фрагмента в следующий, том. В американском же издании эпизод встречался сразу в двух томах: в пятом и шестом. Черчилль вновь перепутает встречи с Рузвельтом в Гайд-парке, когда при описании атомного проекта укажет, что соглашение о взаимном сотрудничестве в атомной сфере было достигнуто в июне 1942-го, вместо сентября 1944 года. Эта ошибка окажется гораздо серьезнее, на протяжении нескольких десятилетий вводя в заблуждение историков[168].
Если в описанных выше случаях ошибки были связаны с несовершенством памяти, то некоторые искажения допускались сознательно. К таким эпизодам можно отнести назначение автора на пост премьер-министра. Все решилось на встрече главы правительства Чемберлена с руководителем МИД Эдвардом Галифаксом (1881–1959) и первом лордом Адмиралтейства. Черчилль указал, что встреча состоялась 10 мая 1940 года — в день начала масштабного наступления вермахта в Западной Европе, тем самым увязывая решение о своем назначении на пост первого министра короля с активизацией боевых действий. На самом деле беседа трех членов Консервативной партии прошла за день до описываемых событий — 9 мая[169].
Рассмотрев творческий метод, перейдем к описанию процесса создания нового произведения.
Черчилль приступил к работе еще до того, как ему удалось окончательно решить вопросы с налоговыми выплатами, издателями и получением прав на использование официальных документов. В мае 1946 года он начал диктовать текст о событиях, приведших к началу войны. Первым читателем этого фрагмента стал Исмей, отметивший «увлекательный характер» описания, который «воскрешал в памяти поразительные события». Исмей также подготовил первую корректуру и направил автору свои воспоминания[170]. Через месяц генерал передал новые материалы, посвященные норвежской кампании 1940 года. На это же время приходится диктовка Черчиллем собственных воспоминаний о событиях связанных с Норвегией[171].
В августе 1946 года экс-премьер отправился отдыхать на Женевское озеро. Он остановился на одной из вилл, расположенных на швейцарском побережье. Помещения были обставлены мебелью эпохи Людовика XIV, вокруг шато высажены цветы, а из Санкт-Морица приглашен один из лучших шеф-поваров. «Мы чудесно проводим здесь время, с комфортом и сохранением строгой защиты нашей частной жизни», — делился Черчилль с одним из своих друзей[172].
Бо́льшую часть каникул Черчилль проводил, выходя на пленэр. Также он возобновил работу над книгой, приступив к описанию событий мая 1940 года (вторжение вермахта во Францию). Кроме собственных документов в его распоряжении были дневники и отчеты главнокомандующего британскими экспедиционными силами во Франции фельдмаршала Джона Стэндиша, 6-го виконта Горта (1886–1946). Для получения дополнительных сведений он обратился к фельдмаршалу Алану Бруку, командующему в момент битвы за Францию 2-м армейским корпусом. В ответ Брук направил двенадцатистраничный материал с картами. «Полагаю, что этот отчет, основанный на дневниковых записях, которые я вел в те дни, вполне достоверен», — пояснил военачальник[173].
По мере подготовки различных фрагментов о событиях 1939–1940 годов у Черчилля стала постепенно складываться структура и план-проспект нового произведения. В октябре 1946 года он сообщил Камроузу, что планирует написать четыре или пять томов, каждый из которых будет, помимо основной части, содержать «массивные приложения» с документами. Первые два тома он рассчитывал завершить к концу 1947-го, с последующей публикацией в газетах в 1948 году[174].
В следующие два с половиной месяца были внесены очередные коррективы. В январе 1947 года Черчилль представил новый план с разбивкой на пять томов. Это вйдение сохранилось и позволяет не только понять, как мыслился труд изначально, но и оценить, каким изменениям подверглось произведение в процессе своего создания:
Том 1.
Книга 1. Между войнами, 1919–1939 годы
Книга 2. Сумерки войны, с сентября 1939 по май 1940 года
Книга 3. Полномасштабная война (10 мая — 31 декабря 1940 года)
Том 2.1941 год
Книга 1. В одиночестве
Книга 2. Россия, подвергшаяся нападению
Книга 3. Пёрл-Харбор
Том 3.1942 год
Книга 1. Япония атакует
Книга 2. Эль-Аламейн и Сталинград
Книга 3. «Торч»[14]
Том 4.1943 и 1944 годы. Превосходство
Книга 1. Освобождение Африки
Книга 2. Поражение Италии
Книга 3. Тегеран
Том 5.1944–1945 годы. Победа
Книга 1. Анцио[15]
Книга 2. День-Д и Рим
Книга 3. Ялта Книга 4. Потсдам[175].
Когда речь заходит о столь масштабном произведении, трудно обеспечить совпадение плана с реальностью. Однако расхождений оказалось гораздо больше, чем можно ожидать. Как правило, первоочередные задачи просматриваются более четко и подвергаются менее существенным переделкам, чем в отдаленной перспективе. Но в случае с военными мемуарами изменения начались с самого начала. Во-первых, автор отказался от трех- и четырехкнижья каждого тома, перейдя к двухкнижью. Во-вторых, то, что изначально планировалось изложить в первом томе, в итоге разрослось на два тома. Осенью 1946 года Черчилль рассчитывал описать события, предшествовавшие началу войны в пяти главах. В январе 1947 года этот объем увеличился до одиннадцати глав, в июле — до семнадцати, в октябре — до двадцати четырех. В окончательной редакции первая книга первого тома «От войны к войне (1919–1939 годы)» будет несколько сокращена и включит в себя двадцать одну главу. Вторая книга первого тома, «Сумерки войны», останется неизменной, сохранив в публикации свое первоначальное название. Гораздо более серьезные изменения коснутся материала, описывающего период с мая по декабрь 1940 года, который первоначально планировало включить в третью книгу первого тома. Эти восемь месяцев, ставшие «звездным часом» британского премьера, имели для Черчилля особое значение. Их описание увеличилось в процессе работы до полноценного тома.
Изменения в содержании первого тома окажутся существенными для всего проекта, приведя не только к необходимости появления дополнительного шестого тома, но и изменив баланс всего произведения с утяжелением первой части.
Согласовав предварительную концепцию с издателями, Черчилль продолжил работу. Одним из событий, отвлекших в 1947 году его внимание от литературной деятельности, стала операция по удалению грыжи живота. Впервые он столкнулся с этим заболеванием еще во время учебы в Хэрроу. Тогда он наблюдался у видного специалиста в области хирургии грыж сэра Уильяма Маккормака (1836–1901). Учитывая начальный характер заболевания, врач посоветовал воздержаться от хирургического вмешательства[176].
На протяжении следующих шести десятилетий грыжевая опухоль не слишком беспокоила британского политика. Черчилль практически полностью забыл о ней до сентября 1945 года, когда старая болезнь снова дала о себе знать. Так же, как Уильям Маккормак больше полувека назад, личный врач политика лорд Моран счел операцию преждевременной и предложил ограничиться грыжевым бандажом[177]. Постепенно опухоль стала увеличиваться, и меньше чем через два года пришлось решать вопрос о ее удалении.
Операция прошла 11 июня 1947 года. Черчилль приехал в больницу с двумя томами эссе Томаса Бабингтона Маколея (1800–1859). «Они меня утешают и успокаивают», — сказал он удивленному медперсоналу.
— Передайте мне этот том, — обратился он к врачу.
Открыв книгу на рецензии Маколея, посвященной сочинению немецкого историка Леопольда фон Ранке (1795–1886) «Римские папы, их церковь и государство в XVI и XVII веке», он стал читать вслух любимый и часто цитируемый им фрагмент:
— «На земле нет и никогда не было результата человеческой деятельности больше достойного изучения, чем Римско-католическая церковь. История этой церкви объединяет в себе две великие эпохи человеческой цивилизации. Ни один общественный институт не существует с тех давних пор, когда жертвенный дым развевался над Пантеоном и когда леопарды с тиграми прыгали в амфитеатре Флавия».
Он продолжал читать предложение за предложением, наслаждаясь красотой языка. А врачи наслаждались самой сценой. Не каждый день они могли наблюдать в больничной палате спасителя нации, который читал вслух Маколея, упиваясь декламируемыми фразами.
— Замечательный образец английской литературы, — закончив чтение, произнес Черчилль. — Удивительное умение пользоваться словом, — добавил он, закрывая книгу[178].
Операцию провел хирург Томас Данхилл (1876–1957), который верой и правдой служил трем поколениям монарших особ[16]. Операция продлилась больше двух часов и прошла успешно. Последней фразой пациента перед общим наркозом было: «Разбудите меня как можно скорее. У меня слишком много дел»[179]. У него действительно было много дел. И одно из них касалось продолжения начатой работы над книгой.
В июле 1947 года Черчилль завершил черновой вариант первого тома, который вскоре был показан издателям. Казалось, работа продвигалась вперед быстрыми темпами, но на самом деле проект отставал от графика. На январь следующего года была запланирована публикация первых фрагментов в
Издатели постарались задобрить автора, подарив ему нового рыжего пуделя — Руфуса Второго, заменившего предшественника, который в октябре 1947 года погиб под колесами автобуса. Но это не помогло. В начале октября была представлена новая «предварительно полуфинальная версия», а в конце месяца — «предварительно финальная». Несмотря на оптимистичные названия, подготовленный материал не отвечал ожидаемому качеству. Генри Люс был неприятно удивлен обилием официальных документов, постоянно прерывающих повествование. Вызвало у него раздражение и отсутствие «аналитической проницательности» в объяснении причин слабости некоторых политиков 1930-х годов. Он лично озвучил свои претензии автору[180].
Черчилль ответил, что не следует рассматривать переданный на ознакомление текст как конечную версию. По сути, это лишь структурированный по темам и собранный в хронологическом порядке материал, требующий значительной доработки. Если же говорить о поставленном вопросе — «почему лидеры были настолько глупы и слабы», — то ответ заключатся в том, что в предвоенные годы «даже по фундаментальным вопросам», даже «среди добропорядочных людей» отсутствовала «согласованная, последовательная и настойчивая политика»[181].
Позиция Черчилля относительно невысокого качества подготовленного им текста звучала убедительно. Но было одно существенное обстоятельство — сроки! Пусть не в январе, но уж точно весной 1948 года следовало начать публикацию в газетах. А с такими темпами, да еще с постоянно отвлекаемым различными делами и обязанностями автором даже перенесенный срок воспринимался как нереальный. Требовались экстренные меры ускорения творческого процесса, а также комфортная изоляция слишком занятого Черчилля. И издатели на эти меры пошли. Они согласились оплатить зарубежные каникулы своего клиента. Черчилль покинул Туманный Альбион 10 декабря, отправившись на частном самолете через Париж в Марракеш с двадцатью единицами багажа, не считая ящиков с официальными документами и принадлежностями для занятия живописью. Остановился он в отеле
В конце 1940-х, когда экономическое положение Британии оставляло желать лучшего, зарубежная поездка для любого жителя Соединенного Королевства была настоящей роскошью. А сложности и ограничения в обмене валют делали даже эту роскошь недосягаемой. Черчилль же, всегда привыкший получать самое лучшее, не просто отправился на отдых в теплые края. Своими требованиями к качеству еды и напитков, желанием иметь персональный автомобиль с шофером, настойчивой просьбой расширить площадь занимаемых апартаментов, а также оплатить путешествие сопровождавшей его дочери Сары, личного врача, двух секретарей, телохранителя, дворецкого и Билла Дикина (на Рождество к последнему присоединилась супруга) он довел затратную часть вояжа до такой суммы, что издатели пожалели о своей щедрости.
Супруге Черчилль сообщал, что работает «день и ночь»[182]. Это означало: подъем в восемь утра, работа над книгой до половины первого, в час — ланч, затем с половины третьего до пяти занятия живописью, сон с шести до половины восьмого, обед в восемь, игры в карты с Сарой и с десяти до двух-трех часов ночи — продолжение литературной деятельности[183]. По воспоминаниям Дикина, «Уинстон писал не так много, он нуждался в компании, проводя большую часть времени за мольбертом»[184]. Тем не менее Черчилль считал, что пребывание в Марракеше безусловно шло на пользу творческому процессу. За день до Рождества он докладывал супруге, что «почти закончил две первые книги». «Я бы не смог добиться так много, не похоронив себя здесь, жаль лишь, что в сутках всего двадцать четыре часа, — писал он Клементине. — Как я тебе уже часто повторял, я не нуждаюсь в отдыхе, перемена — великое средство для восстановления сил»[185].
Черчилль и в самом деле достиг того возраста, когда отдых был ему уже необходим. То, что он 24 декабря назвал «почти законченными» двумя книгами первого тома, в реальности было правкой первых шести глав первой книги с распоряжением отпечатать их в двадцати четырех экземплярах — для него, его помощников и издателей[186]. Многое еще оставалось доделать и сделать.
Творческие каникулы Черчилля продлились до 19 января 1948 года. Несмотря на значительные расходы (почти четырнадцать тысяч долларов) и множество отвлекающих факторов, прогресс был налицо. Впоследствии подобные поездки будут практиковаться, а общая сумма расходов по этой линии возрастет до семидесяти тысяч долларов. Выезды именитого автора требовали не только значительных финансовых затрат, но и нередко существенной подготовительной работы. Отели, в которых он останавливался, порой перестраивались. Помещения специально готовились, чтобы принять весь штат и буквально через несколько часов после заселения превратиться в полноценный офис с размещением секретарей, пишущих машинок и ящиков с документами. Отдельно оборудовалась студия для занятий живописью, куда складывались рамки, незаконченные полотна, мольберты, палитры и бесчисленные тюбики с краской[187].
И все-таки, в сухом остатке, чего удалось достичь за время марокканских каникул? Во-первых, была проведена вычитка и редактура всего текста с подготовкой «почти финальной» версии. Во-вторых, состоялось обсуждение и согласование первого тома с экспертами и издателями. Последнее потребовало значительных усилий. За три дня до Рождества свое мнение первым, высказал Ривз. Как и Люс, он обратил внимание на «чрезмерное количество в тексте документов, писем и цитат из речей», которые значительно мешали восприятию текста и постоянно сбивали ритм изложения: чтобы не лишать себя удовольствия насладиться драматизмом повествования, читатель, скорее всего, будет просто пропускать обильные цитаты. Ривз советовал изложить документы своими словами, а если это невозможно, перенести их в приложение[188].
Вскоре Ривз сообщил, что он встречался с пятью членами «высочайшего литературного руководства» США, которые изъявили желание ознакомиться с рукописью. Он предоставил им текст. Внимательно наблюдая за ними в процессе чтения, Ривз отметил, что все они, хотя и были вовлечены в изучение материала, неизменно пролистывали куски, где приводились обширные цитаты из документов и речей. Ознакомившись с переданным фрагментом, эксперты скептически отнеслись к избытку документов, тем самым подтвердив замечания Ривза и Люса. Опираясь на мнение вершителей судеб книжного рынка, Ривз настоятельно рекомендовал автору «интегрировать все речи и документы в текст повествования», а цитаты «свести к минимуму» (выделено в оригинале.
По мнению личного врача нашего героя, «Уинстон не желал слышать критических замечаний», и все, в чем он нуждался, это в «подбадривании»[190]. В действительности отношение Черчилля к критике было более сложным и амбивалентным. С одной стороны, он искренне ждал комментариев, с другой — также искренне не хотел их принимать. Особенно, когда речь шла о столь серьезных правках, связанных с изменением первоначальной концепции. Черчилль был уязвлен подобными предложениями, покусившимися на его творческий метод. Однако, понимая, что с поступившими замечаниями придется что-то делать, он сообщил Ривзу, что открыт для предложений по коррекции[191]. Когда же Ривз продолжил настаивать на серьезных переделках, Черчилль ответил, что «об изменении всего формата произведения не может быть и речи». Он направил Ривзу главы новой, «почти финальной» версии, сопроводив их следующим комментарием: «Прошу тебя, дай свои предложения о сокращении документов и речей. В новом тексте внесены значительные правки. Мой метод состоит в том, чтобы опираться по мере возможности на подлинные документы. Пожалуйста, перечитай все с самого начала»[192].
Ривз ответил через несколько дней, сказав, что первые пять глав новой версии «абсолютно совершенны». Если остальные главы будут отредактированы в том же ключе, тогда у него больше нет возражений[193]. Денис Келли также сообщал, что после переделки книга стала выглядеть «значительно лучше»[194]. Черчилль, безусловно, переписал текст. Однако, учитывая, что в целом структура произведения с опорой на «подлинные документы» в значительной степени сохранится, не исключено, что и Ривз сбавил обороты и смягчил позицию.
Ривз был не единственным, кто высказал замечания. Свое мнение также озвучил Исайя Берлин. Ему не понравились две главы, описывающие события 1920-х годов. Он счел их «слишком эпизодичными и хрупкими» в подготовке читателя к «более жуткой истории восхождения Гитлера»[195]. Берлин предложил либо полностью убрать неудачные главы, либо подвергнуть их значительному сокращению. Берлина поддержали Норман Брук и Десмонд Флауэр. Другие читатели рукописи придерживались иной точки зрения. Издатель
Дискуссии относительно упомянутых двух глав весьма показательны — они демонстрируют сложность и противоречивость предварительных обсуждений. Успокаивая своего отца, Сара, актриса, просила его «не слушать критиков». «Это твое произведение, оно исходит из твоих глубин, и его успех зависит от того, насколько непрерывен будет твой поток. Я сама совершила большую ошибку, прислушиваясь в своей работе к слишком большому количеству людей. Я только тогда находила умиротворение, когда закрывала свои уши и слушала только свой внутренний голос»[197].
Примеры успешных авторов показывают, что этот совет не всегда является правильным. Редакторы и издатели, которые хорошо знают книжный рынок и потребности читателей, порой способны не только дать дельные советы, но и существенно помочь в улучшении произведения. Поднаторев в общении с публикой, Черчилль знал, когда лучше согласиться, а когда следует настоять на своем. На этот раз он учел замечания, но частично. Две главы были сокращены до объема одной.
После согласования текста с издателями необходимо было получить последнее и самое важное одобрение. Вернувшись в Лондон, Черчилль встретился 27 января с секретарем кабинета министров. Им было что обсудить.
Норман Брук внимательно следил за творческим процессом. Десятого декабря ему направили «предварительно финальную» версию рукописи. Брук проштудировал ее за неделю, а также передал на выходные для чтения своему предшественнику, Эдварду Бриджесу. Совместные замечания двух секретарей (действующего и бывшего) были направлены в
К сожалению, эти замечания не были учтены, так как к моменту их получения уже завершилась работа над первыми главами новой версии («почти финальной»), с которой помощники Черчилля начали знакомить Брука по мере готовности в начале января. Секретарю ничего не оставалось, как приступить к чтению текста во второй раз. Аналогично Брук поступит и со следующей правкой, пропустив через себя первый том трижды. Причем каждый раз, как впервые. Несмотря на свою занятость, Брук нашел время не только внимательно изучить текст по своей линии, но и подготовить «неофициальные» предложения, занявшие десять страниц, в дополнение к четырем с половиной страницам с перечнем типографических ошибок. Безусловно, не всю работу он выполнил лично, делегируя многое своим подчиненным, однако его усердие и упорство в том, чтобы сделать книгу лучше, не может не впечатлять.
Не вдаваясь в подробности, остановимся только на трех принципиальных замечаниях Брука. Первое касалось рассказанной Черчиллем истории о том, как, находясь в 1930-х годах не у дел, он активно использовал личные связи для получения секретных сведений. Для автора этот фрагмент был важен по ряду причин. Во-первых, он хотел воздать должное тем, кто, рискуя своей карьерой, согласился ему помочь[17]. Во-вторых, ему было важно показать, что, даже находясь в отставке, он продолжал бороться за свои убеждения и пытался изменить ситуацию, выходя при этом за некоторые рамки. Но для Брука подобные откровения были опасным прецедентом, который мог поощрить чиновников в использовании служебного положения в неблаговидных целях, а также серьезно нарушить доверие между главами ведомств и их подчиненными, имеющими доступ к грифованной информации.
Второе замечание Брука касалось упоминания о том, что официальному биографу Стэнли Болдуина должна быть оказана всяческая поддержка в получении необходимых документов. Подобные заявления также представляли неудобный прецедент и создавали практику, которая могла распространиться и на остальных историков, желающих писать официальные биографии. Черчилль согласился с этим доводом и убрал ремарку о поддержке. Что же до собственного знакомства с секретными документами в 1930-х годах, то в этом вопросе он решил настоять на своем.
В ходе личной встречи 27 января два джентльмена пришли к соглашению, что автор удалит большинство подробностей, сохранив упоминание имен Мортона и Виграма[198]. В книге Черчилль называет Мортона «моим близким другом», приводит его краткую биографию и добавляет, что Мортон «получил от премьер-министра мистера Макдональда разрешение беседовать со мной свободно и держать меня в курсе событий». Виграма же он характеризует, как «обаятельного и бесстрашного человека, убеждения которого преобладали в его натуре». Он упоминает, что Виграм достиг достаточно высокого положения во внешнеполитическом ведомстве, чтобы «выражать ответственные взгляды относительно проводимой политики и использовать широкую свободу действий в своих официальных и неофициальных контактах»[199]. В свое время хорошая информированность Черчилля о состоянии развития германских ВВС вызвала настороженность у небожителей с Уайтхолла. Стоящий на страже государственных секретов Морис Хэнки был вынужден даже просить «конфиденциально сообщить источники» получения столь подробных и закрытых сведений[200]. На что Черчилль уклончиво ответил, что обнародованные им данные являются исключительно плодом его собственных умозаключений[201].
Третье замечание Брука касалось еще одной деликатной темы. Во второй книге первого тома Черчилль привел меморандумы, подготовленные им в бытность работы в военном кабинете. Но кто владеет правами на использование этих документов? Если правительство, тогда возникал неприятный вопрос — должен ли автор, который обнародует эти документы в своем произведении, делиться с правительством полученным гонораром? Вопрос был не праздный. В феврале 1946 года эта тема уже поднималась в парламенте, и нужно было быть готовым, к тому, что она вновь будет внесена в повестку дня.
Понимая, что его компетенций и полномочий недостаточно для решения подобного вопроса, Брук обратился за консультацией к контролеру Государственной канцелярии Норману Гиббу Скорджи (1884–1956). Тот ответил, что основания для разработки и утверждения нового правила есть, но самого правила — нет. Тогда Брук эскалировал вопрос на уровень премьер-министра, который вынес его на рассмотрение правительства. Тон заседания задал Эттли, отметив, что, по его мнению, Черчилль не обязан делиться своими литературными доходами с правительством. То ли находясь под влиянием масштаба фигуры экс-премьера, то ли видя себя в роли будущих мемуаристов, но члены кабинета не стали оспаривать высказанный тезис. Черчиллю был дан официальный ответ, что правительство не возражает против использования им документов, но при условии, что в разделе «Благодарности» будет сделана соответствующая приписка: права на определенные официальные бумаги принадлежат Короне и на их цитирование получено соответствующее разрешение. Аналогичная приписка появится и в последующих томах[202].
Брук, как и многие другие британские политики и военные, согласившиеся помочь Черчиллю в его начинании, внес существенную лепту в творческий успех. Что вызывает закономерный вопрос — чем объяснялась столько активная поддержка чужого литературного проекта? В. Г. Трухановский считает, что участники описываемых событий были заинтересованы в том, чтобы предстать в новом труде в выгодном свете[203]. Но есть и другой мотивационный пласт. Черчилль писал не только о себе. Он писал о своей стране, о «великой старой британской нации, которая столько сделала для человечества»[204], и писал в то время, когда ослабленная военными потрясениями Британия находилась в тяжелом экономическом и геополитическом положении. Он стремился показать своим соотечественникам, насколько выдающиеся качества они смогли продемонстрировать в час испытаний, насколько мужественны, стойки, бесстрашны были в решающие моменты новейшей истории. Он считал своей «первейшей задачей ясно показать масштабы и мощь вклада» Великобритании в дело, которому «суждено было оказаться общим делом столь многих государств и народов». Особенно актуально это было в послевоенные годы, когда его страна оказалась в тени атлантического союзника. Черчилль считал, что «знать и понимать размах британских военных усилий — в общих интересах англоязычных стран». Во втором томе он приведет данные, что «до июля 1944 года Британия и ее империя имела значительно больше дивизий в соприкосновении с противником, чем США»; он также отметит, что 68 % подводных лодок, уничтоженных на Европейском театре, в Атлантическом и Индийском океанах были уничтожены британским ВМФ[205].
Одновременно с акцентированием внимания на вкладе Британии в общую победу Черчилль также стремился показать превосходство британских политических институтов, ключевое место среди которых занимал «суверенный и свободно избранный всеобщим голосованием парламент». Если демонстрируя военные усилия своей страны Черчилль хотел показать заслуги Великобритании на фоне США, то, рассуждая о преимуществах парламента, он проводил сравнение с диктаторскими режимами, захватившими некоторые европейские страны в 1930-е годы. В частности, он выражал сомнения, что «кто-либо из диктаторов имел столь эффективную власть над всем народом, как британский военный кабинет», который управлял посредством парламента, «не ущемляя право критики», избегая «подкупа», «вмешательства полиции и секретной службы» и использования противных его естеству «тоталитарных методов»[206].
Другими словами, Черчилль выступил не только писателем и историком, выразившим свои взгляды и убеждения. Он продолжал оставаться государственным деятелем, который даже на страницах мемуаров отстаивал интересы своей страны и превозносил ее достижения. Это были масштабные цели, но их достижение могло состояться только после успешного завершения литературного проекта. Поэтому автору приходилось думать не только над тем, что написать, но и решать более практические вопросы, связанные с осуществлением задуманного.
После всех обсуждений и согласований осталось определиться с названием произведения в целом и первого тома в частности. Понятно было, что титул должен был содержать упоминание прошедшей войны. Но какое именно? До 1939-го события 1914–1918 годов именовались в Британии обычно как «Великая война». Германия и США использовала другой термин — «мировая война». После 1939 года британские официальные лица называли новый конфликт просто «война», а Черчилль — «война против нацизма». Словосочетание «Вторая мировая война» получило распространение с вступлением в войну СШАв декабре 1941 года. Рузвельту не особо нравился этот фразеологизм, и он кинул клич придумать более поэтичный вариант. В предложениях недостатка не было: «Война на выживание», «Необходимая война», «Сумасшедшая война», «Война против тиранов», «Дьявольская война» и даже просто «Ад». Когда в 1944 году вопрос о терминологическом разделении двух мировых конфликтов был вынесен на рассмотрение Черчилля, ему больше понравилось «Первая и Вторая мировая война». При этом официальных заявлений сделано не было. Окончательное решение было оставлено за общественностью.
Прижился термин «Вторая мировая война». Однако Черчилль на протяжении первых полутора лет работы над книгой продолжал использовать в качестве рабочего названия более консервативное и привычное британскому слуху словосочетание «Вторая Великая война». Смена на «Вторую мировую» произошла только в сентябре 1947 года.
В феврале 1948 года Лафлин предложил назвать новое сочинение «Мемуары о Второй мировой войне», поскольку оно не только содержало историческое описание, но и передавало личный взгляд автора. Черчиллю эта идея понравилась, однако Ривз и Флауэр сочли, что слово «мемуары» звучит «пугающе для широкой публики». В итоге остановилось на лаконичном — «Вторая мировая война»[207].
Относительно названия первого тома рассматривалось несколько вариантов. Автору нравилась «Дорога вниз», но Лафлин считал, что это звучит «обескураживающе»[208]. Затем Черчилль стал склоняться к «Напряженной паузе», что отражало его взгляд на связь двух мировых войн. Однако этот вариант был также забракован. Правда, не полностью. Его использовали в названии двенадцатой главы, описывающей революцию в Испании.
Время шло, приближался срок начала рекламной кампании, а вопрос с названием первого тома так и не был решен. Ривз полагал, что для первого тома необходимо «побуждающее название, которое передавало бы нарастающий ход событий». В январе 1948 года он предложил: «Собирающиеся тучи», «Нависшая буря», «Надвигающаяся буря»[209]. Не исключался и вариант «Навстречу катастрофе». Черчилль остановился на «Надвигающейся буре» — именно так называлась одна из его статьей в октябре 1936 года. Кроме того он изменил название первой книги на «От войны к войне», вместо «Между войнами»[210].
Тридцатого января 1948 года Черчилль направил издателям «финальную» версию первого тома. Издатели торопились. Публикация в газетах была запланирована на середину апреля. Оставалось всего два с половиной месяца, а еще предстояло многое сделать, как в части отбора материала, так и в части его редактирования. Но редакторы газет и издатели не подозревали, в насколько критическом положении на самом деле находится проект. «Финальный» вариант не означал для Черчилля — последний. Он продолжил дорабатывать текст и дальше, постоянно направляя очередные коррекции. И если с публикацией в газетах все прошло более или менее ровно, то издание в книжном формате превратилось в настоящий кошмар.
Особенно тяжело пришлось Лафлину. Американское издание выходило первым, а все спорные вопросы надо было решать с автором, находящимся по другую сторону Атлантического океана. Немало успокоительных выпил и Флауэр. Первый том превысил запланированный объем. Британским издателям, функционирующим, как и все в стране, в режиме строгой экономии и жесткого распределения, банально не хватало бумаги. Оставалось либо сокращать тираж, а с ним и доходы, либо уменьшить шрифт. Понятно, что выбор был сделан в пользу меньшего кегля. Черчиллю это, конечно, не понравилось. Особенно после того, как его друзья стали шутить, что прочтут его мемуары только после того, как обзаведутся увеличительными стеклами.
Но и это было не все. Черчилль считал британское издание каноничным, предполагая устранить в нем все ошибки и промахи американской версии. В связи с этим поток исправлений, вместо того чтобы сократиться, наоборот, возрос. Результат оказался противоречивым. С одной стороны, своевременные правки позволили улучшить текст, с другой — их поспешность привела к новым недочетам. По большей части типографическим, хотя и очень неприятным, а порой даже оскорбительным.
Разросшийся объем «Надвигающейся бури» оказал влияние не только на размер шрифта. Пришлось отказаться от иллюстративного материала — изначально планировалось включить около пятидесяти единиц (фотографии, факсимиле документов, карикатуры). Остались только карты, выбросить которые, по строгому указанию автора, категорически запрещалось. В последних версиях уже лично Черчиллем был исключен библиографический список, в котором была и
Не только создание, но и публикация первого тома стала событием. А события, как известно, тщательно планируют и заранее готовят. Пока Черчилль и его команда корпели над документами, диктовали тексты-связки, продумывали трактовки и оттачивали фразы, незаменимый Ривз словно Гермес летал по миру, налаживая знакомства и плетя крепкую сеть прибыльных контрактов. Помимо американских и британских СМИ ему удалось договориться о сериализации нового сочинения в тридцати одном издании двадцати пяти стран, а также о переводе книги на одиннадцать языков.
Знакомство читателей с новым произведением началось по обе стороны Атлантики в один и тот же день — 16 апреля 1948 года, на полосах
Ни одна книга Черчилля на протяжении полувека его литературной деятельности не проходила незамеченной. Не прошел незамеченным и первый том: отзывы, комментарии, рецензии о нем были представлены в десятках газет и журналах. Восприятие нового произведения современниками можно разделить на несколько категорий. Одних поразил масштаб достигнутого результата. Как заявил Питер Лин (1905 —?) из
Другие стали разбирать авторский стиль. И хотя каждый пришел к своему собственному выводу, все единогласно признали, что книга написана Черчиллем. Это был
Третьи сочли необходимым обсудить историческую достоверность приводимых фактов, оценивая труд не как мемуары, а как полноценное историческое исследование. В этой категории отзывы носили менее восторженный, а порой и критический характер. К ним можно отнести оценку Джозефа Патрика Кеннеди (1888–1969), отца будущего президента США, а в начале войны американского посла в Соединенном Королевстве. «Джо», известный своей поддержкой Н. Чемберлена, заявил, что описание Мюнхенского кризиса содержит много «неточностей». И вообще, «допускаемые мистером Черчиллем ошибки в опубликованных документах подрывают доверие к приводимым бумагам, которые недоступны широкой публике».
Не вызвали восхищения трактовки Черчилля и у других верных и близких Чемберлену политиков — Сэмюеля Хора (1880–1959) и Эдварда Галифакса. Общаясь с вдовой Чемберлена после начала публикации первого тома в газетах, Галифакс отметил, что обнаружил в тексте множество искажений и ошибок. После публикации книги в Британии Галифакс направил Черчиллю письмо с перечнем разногласий, но не получил ответа.
Наиболее строгие замечания прозвучали со стороны Мориса Хэнки, открыто выступившего со своей позицией в одном из ноябрьских номеров (за 1948 год)
Если с эпизодом про золотой стандарт еще можно согласиться, то умолчание о другом важном событии британской политической жизни второй половины 1920-х годов значительно меняет акценты и восприятие автора. Опасаясь верховенства коммунистической идеологии на берегах Туманного Альбиона, Черчилль стремился в бытность своего руководства Минфином максимально улучшить социальные условия простых граждан, вводя дополнительные надбавки, пенсии и пособия. Все эти выплаты осуществлялись за счет сокращения в бюджете доли военных расходов. Кроме того, канцлер Казначейства был ответственен за реализацию так называемого десятилетнего плана, исходившего из предпосылки, что в ближайшие десять лет Британия не станет вступать в военный конфликт. Десятилетний план, отмененный только в 1932 году, после вторжения Японии в Манчжурию (сентябрь 1931 года), повлиял на развитие британских вооружений как в 1920-е, так и 1930-е годы. В этой связи Хэнки не мог не задастся риторическим вопросом: если бы Черчилль возглавлял в последнее предвоенное десятилетие какое-либо военное ведомство, «оказался бы он более успешен в устранении негативных последствий десятилетнего плана, чем те, кого он пригвоздил к позорному столбу»? Сомнения Хэнки поддержал предшественник Черчилля на посту первого лорда Адмиралтейства Джеймс Ричард Стэнхоуп, 13-й граф Честерфилд (1880–1967).
В защиту автора выступил верный Исмей. Черчилль также хотел сказать веское слово. И даже подготовил объемные разъяснения. Но они так и не были обнародованы. По всей видимости, политик счел, что в сложившейся ситуации, ему лучше находиться над схваткой.
Не оставили в покое автора и его извечные политические оппоненты с левого фланга. Для них «Надвигающаяся буря» была «страстным, почти патологическим» самовосхвалением человека, стремящегося доказать, что он всегда и во всем был прав. Дальше всех пошел один из членов Лейбористской партии, в будущем ее лидер Майкл Макинтош Фут (1913–2010). Наблюдая за стремлением Черчилля представлять себя всегда правым, «едва допускающим на протяжении пяти сотен страниц слабость или глупое решение со своей стороны», Фут сравнил новую книгу «в личной кичливости, заносчивости и высокомерии» с
Была еще одна категория замечаний, которая в той или иной степени, в той или иной форме будет сопровождать все последующие тома. Еще во время работы над первыми серьезными историческими работами: «Речная война» и «Лорд Рандольф Черчилль», потомок Мальборо хорошо уяснил себе, что описание прошлого способно вызвать гнев у настоящего. Когда предлагаются трактовки и даются оценки, особенно о событиях относительно недавнего прошлого, нужно быть готовым к тому, что будут задеты чьи-то чувства или интересы. Только если в упомянутых выше произведениях Черчилля конца XIX и начала XX столетия обиженными могли оказаться почтенные лица Британии, то новое сочинение могло спровоцировать недовольство за рубежом.
Так оно и случилось. Например, поляков задело упоминание о них в начале восемнадцатой главы первой книги: «Мюнхенская зима». Черчилль сообщил читателям, что «немедленно» после подписания Мюнхенского соглашения польское правительство воспользовалось ослаблением своего соседа и предъявило ультиматум, потребовав в течение 24 часов передать пограничный район Тешин. «Не было никакой возможности оказать сопротивление этому грубому требованию», — комментирует автор, после чего направляет пропитанную ядом недовольства инвективу, заявляя: «Героические черты характера польского народа не должны заставлять нас закрывать глаза на его безрассудство и неблагодарность». По мнению британского политика, «трагедией европейской истории» является тот факт, что польский «народ, способный на любой героизм <… > постоянно проявляет огромные недостатки почти во всех аспектах своей государственной жизни». «Храбрейшими из храбрых слишком часто руководили гнуснейшие из гнусных», — резюмирует Черчилль[215].
Неудивительно, что подобное прочтение прошлого, а также упоминание о двух Полынах, из которых одна «борется за правду», а другая «пресмыкается в подлости», вызвало резкое негодование со стороны поляков[216]. В беседе с Маршем Черчилль признался, что написал эти слова «под влиянием раздражения действиями нынешнего польского правительства». Раздражение, гнев или злоба не самые лучшие эмоции, когда создаешь произведения, рассчитанные на долгие десятилетия. Причем не потому, что они не способны катализировать творческое начало, с этим у них все в порядке. Просто это эмоции накала, а накал в итоге спадет, и мнение может не только измениться, но и самому автору может стать стыдно за порожденные злобой высказывания. Этот сценарий будет ожидать нашего героя, который впоследствии «сильно расстроится из-за польского пассажа»[217]. Он даст указание исключить эти фрагменты из британского и последующих изданий, но они так и останутся в тексте вместе с другими не красящими польских политиков комментариями. Например, описывая те же события в Мюнхене, Черчилль заявил, что «Польша помогла правой рукой ограбить Чехословакию»[218].
Не исключено, что Черчилль не слишком и хотел корректировать опубликованный текст, по крайней мере, в его книге достаточно нелицеприятных и уж точно не характерных для дипломатического языка и мемуарного жанра оценок деятельности зарубежных правительств. В частности, он характеризует немцев, как единственный в своем роде народ в части «тщательной подготовки и планирования», правда при этом добавляет, что «никакой другой народ не оказывается столь растерянным, когда его планы проваливаются», поскольку немцы «не умеют импровизировать»[219].
На страницах «Надвигающейся бури» достается также и союзникам. Особенно Франции. Черчилль отмечает «слабость французского правительства», неодобрительно отзывается о французских политиках, которые «находили в британском пацифизме оправдание для собственного пацифизма», критикует французских военных за их нерешительность и апатию во время «Странной войны» 1939–1940 годов. «Не мне судить об ответственности и вине министров дружественных и союзных стран, но когда во Франции начинают искать „виновных“, то, по-видимому, именно в этой области поиски должны быть особенно тщательными», — говорит Черчилль, который считался франкофилом и, по его собственному признанию, «всегда надеялся, что понимает душу Франции»[220]. Не забывает Черчилль упрекнуть и США, которые «также не смогут уйти от суда истории». Атлантическому союзнику британский политик ставит на вид, что «поглощенные своими собственными делами», они сочли, что происходящее в Европе их не касается[221]. Проходится Черчилль и по своим соотечественникам. В упоминаемой выше фразе про «слабость» французского правительства он также указывает на «отсутствие мудрости» у их британских коллег. Описывая первые полгода войны, он в сердцах заявляет, что «трудно найти пример бессилия и бестолкового руководства войной», чем тот, что был продемонстрирован в Лондоне в этот период[222].
Какой «Надвигающаяся буря» представляется современному читателю? ИсторикУильям Манчестер называет первый том «самым личным» во всей серии[223]. Почему? «Из-за чрезмерной личной интерпретации политики оппонентов», — отвечает другой влиятельный военный историк, Джон Киган (1934–2012)[224]. Но дело не только в личных трактовках. «Очень хорошо постоянно говорить о мире, стремиться к миру и быть готовым к страданиям ради мира; но лучше отдавать себе в то же время ясный отчет о причинах войн», — писал Черчилль в 1920-х годах[225]. Он признавался, что хотел показать в первом томе, «как народы, говорящие на английском языке, из-за своего неблагоразумия, легкомыслия и добродушия позволили вновь вооружиться силам зла» (выделено мной. —
Наиболее важным в приведенной ремарке представляются два выделенных слова, которые служат ответом на давно мучавшие многих участников тех событий вопросы: как такое стало возможно; как после кровопролитных четырех лет войны государственные мужи смогли вновь допустить мировую бойню, да в еще больших масштабах и с еще большими потерями? Для Черчилля поиск ответов на эти вопросы был продиктован не только желанием разобраться в прошлом. Гораздо сильнее его волновало недопущение недавних ужасов в будущем. «Я надеюсь, — признавался он, — что мои размышления позволят новому поколению исправить некоторые ошибки прошлых лет и тем самым дадут ему возможность управлять надвигающимися величественными событиями будущего в соответствии с нуждами и честью человечества»[227].
Причины, на которые указывает британский политик: «легкомыслие и добродушие», подводят его к важному выводу о том, что Вторая мировая война, несмотря на все ее опустошающие последствия, была довольно легко предотвратима[228]. Отсюда он предлагает новое название этого конфликта: «ненужная война»[229]. Подобная трактовка не была нова. Черчилль впервые использовал ее в частных беседах еще в октябре 1940 года. Затем он возвращался к ней не раз, в том числе и в публичных выступлениях[230]. Но в момент написания «Надвигающейся бури» эта формула приобретает для автора новое значение. Как будет показано дальше, «главной стратегической концепцией»[231] британского политика станет сохранение мира, и те события, которые произошли в 1930-е годы — в «эпоху ссор и неразберихи, когда была осмеяна и пущена на ветер победа»[232] — кристаллизируются для него в 1946 и 1947 годах в важный семантический пласт. Они служат одновременно уроком и напоминанием о том, к насколько ужасным последствиям способно привести «вялое и недальновидное»[233] руководство. И, вводя термин «ненужная война», Черчилль заостряет и развивает свои выводы, тем самым показывая истинное назначение своего труда: его мемуары описывали прошлое, но работа над ними происходила под влиянием настоящего, а главная цель состояла в том, чтобы служить руководством в будущем.
После этого уже не кажется ни случайностью, ни излишеством, что в одном из программных выступлений первых послевоенных лет, когда задумывался и создавался первый том, Черчилль включает следующий фрагмент, подтверждающий сознательную увязку сразу нескольких временных планов: «До 1933 или даже до 1935 года Германию можно было уберечь от той страшной судьбы, которая ее постигла, и мы были бы избавлены от тех несчастий, которые Гитлер обрушил на человечество. Никогда еще в истории не было войны, которую было бы легче предотвратить своевременными действиями»[234].
Для подкрепления и усиления своей точки зрения Черчилль демонстрирует жесткую причинно-следственную связь между двумя мировыми войнами, используя взятый из прошлых веков термин «тридцатилетняя война»[235]. Эта идиома, как и сама идея объединения двух войн, служила развитием авторских взглядов с рассмотрением событий в непосредственной увязке с ранее принимаемыми решениями и допускаемыми ошибками. Еще в мае 1935 года, выступая в палате общин, он заявил, что «мы столкнулись не с перспективой новой войны, а с чем-то похожим на возобновление военных действий, которые были закончены в ноябре 1918 года». «По существу, нынешняя война является продолжением предыдущей», — заметит Черчилль в августе 1940 года. Посещая военно-морские базы, он вспоминал о событиях 1914–1918 годов, проводя параллели и рассматривая текущие события, как сиквел эпизодов четвертьвековой давности. А когда до дня победы останутся считаные месяцы, он напомнит депутатам парламента, что «мы должны рассматривать эти тридцать с лишним лет раздоров, беспорядков и страданий в Европе, как часть одного исторического периода»[236].
По мнению Черчилля, начало войны в 1939 году стало результатом ошибок, допущенных триумфаторами в 1919-м — «если бы не это безрассудство победителей, не было бы ни соблазна, ни возможностей для преступлений». При этом, понимая, что возлагать всю ответственность лишь на британских, французских и американских политиков, определяющих на Парижской мирной конференции послевоенное мироустройство, неправильно, он добавлял, что «преступления побежденных находят свое объяснение, но отнюдь не оправдание, в безрассудстве победителей»[237].
Черчилль не ограничивается смакованием критических замечаний. Следуя духу морализма, он озвучивает свои предложения относительно правильного обращения с побежденными народами. Признавая силу реваншизма, он поясняет, что на победителей ложится «ответственность постоянно держать своего поверженного противника разоруженным». Легко сказать, особенно, когда речь идет о такой стране, как Германия, которую сам же Черчилль считал оплотом европейской стабильности. После окончания Второй мировой войны он одним из первых высказался в пользу укрепления Германии и создания франко-германского союза. На страницах же своей книги он рекомендует проводить «двоякую политику». С одной стороны, «оставаться достаточно хорошо вооруженными», чтобы препятствовать возрождению «военной мощи недавнего противника». С другой — помогать побежденной стране «достигнуть максимального благоденствия», стремиться заложить «фундамент подлинной дружбы и общности интересов». Не оставляет Черчилль в стороне и международные правовые механизмы погашения напряженности, делая ставку на «всемерное укрепление» организации, подобной Лиге Наций, которая «обеспечивает соблюдение договоров» с изменением последних «лишь на основе обсуждения и соглашения»[238].
Принимая во внимание, что рекомендации британского автора основываются на выстраивании отношений с побежденной стороной, для полноценного отражения взглядов Черчилля рассмотрим, как он показывает в своем сочинении возрождение германских вооруженных сил в 1920-1930-е годы. Для того чтобы лучше передать динамику этого процесса, проанализируем текст Черчилля с позиций институциональной теории, описывающей взаимодействие субъектов (отдельные индивиды, группы индивидов, организации) с внешней средой через максимальное соответствие своей деятельности господствующим нормам, правилам, убеждениям и ожиданиям. В тех случаях, когда такое соответствие обеспечивается, принято говорить, что деятельность носит легитимный характер. Но подчинение далеко не всегда является единственной реакцией на институциональные процессы. В некоторых случаях наблюдается сопротивление институциональным требованиям. Как, например, в случае с Германией, от которой страны-победительницы ждали мирного сосуществования, сокращения военной индустрии и сворачивания дальнейших планов развития армии, флота и авиации. А вместо этого произошло все с точностью до наоборот.
Согласно профессору Кристин Оливер, выделяется несколько типов стратегических реакций на институциональные процессы: молчаливое согласие, компромисс, уклонение, неповиновение и манипулирование[239]. Покажем описанное Черчиллем создание вермахта, люфтваффе и кригсмарине в соответствии с указанными видами.
Зажатые жесткими рамками Версальского договора, немецкие военачальники, относительно быстро миновав этапы «молчаливого согласия» и «компромисса», начали с «уклонения». Как правило, «уклонение» имеет несколько фаз, и к первой относится сокрытие или маскировка несоответствия нормам. В послевоенной Германии сокрытие приняло разнообразные формы. Во-первых, осуществляя сокращение численности армии на бумаге, на деле немецкое руководство переводило тысячи офицеров в различные гражданские заведения, где, работая под прикрытием, те продолжали тщательное изучение и систематизацию уроков прошедшей войны. Во-вторых, за счет государственного финансирования началось краткосрочное обучение солдат «неофициальным подрядком». Прошедшие такую подготовку солдаты именовались «черными», то есть нелегальными. В-третьих, развитие гражданской авиации осуществлялось с прицелом под военные нужды. В-четвертых, были предприняты различные уловки по сохранению военно-морского флота и строительству новых подводных лодок. Одновременно с сокрытием также была задействована вторая фаза «уклонения»: создание буферов, которые препятствовали проверкам извне ключевых областей. Развитие армии, авиации и флота осуществлялось бывшими офицерами, сменившими мундиры на гражданскую одежду. Этот костяк будущей армии был, как указывает Черчилль, «огражден» различными административными препонами от Союзной контрольной комиссии[240].
По мере того как немецкая армия продолжала закулисное развитие, давление извне начало спадать, пока не настал момент, когда «годы секретных подкопов и замаскированных приготовлений оказались позади». Руководство Германии перешло к более активной форме стратегической реакции: «неповиновению». Сначала 9 марта 1935 года Гитлер объявил о «существовании германской авиации», а еще через неделю — о всеобщей обязательной воинской повинности. Профессор Оливер подчеркивает, что в отличие от «компромисса» и «уклонения» стратегия «неповиновения» означает отказ от институциональных норм и ожиданий. На это же указывает и Черчилль, который характеризует заявления Гитлера, как «открытый выпад против мирных договоров». Другой важной чертой «неповиновения» является убежденность, что неприкрытая демонстрация антагонизма приведет к незначительным издержкам из-за слабости институциональной среды. Этот важный нюанс также находит отражение у британского автора, который указывает, что ответственные за соблюдение договоров страны-победительницы были «одержимы пацифизмом» и слишком «заняты внутренними политическими проблемами», чтобы признать нарушение «торжественных договоров, ради которых миллионы людей отдали свои жизни». Причем это касалось не только европейских стран, но и США, которые «полностью умыли руки и лишь желали всем добра»[241].
За «неповиновением» последовала следующая разновидность стратегической реакции — «манипулирование», с активным изменением ожиданий и их источников, а также обеспечением контроля над институциональным давлением. Для этого Гитлер обратился к силе, введя в марте 1936 года войска в демилитаризованную Рейнскую зону. С этого момента в Европе появился новый субъект власти, который диктовал новые правила и определял новую реальность. Доминирование в военной сфере позволило перейти к верховенству в политике. В частности, после легализации в феврале 1938 года нацистской партии в Австрии «пробил час» ввести нацистов в состав венского правительства. Подводя итог успешным действиям немецких военных и политиков по созданию сильнейшей армии в Европе, Черчилль приходит к выводам, что Германия, которую Версальский мирный договор отбросил на обочину институциональной среды, была фактически выведена за пределы правового поля, что дало ей возможность развиваться вопреки принятым нормам. «Трудно оценить преимущества, которые имеет правительство, не связанное никаким законом или договором, по сравнению со странами, развивающими военные усилия только после того, как преступление совершено, — констатирует британский политик. — Эти преимущества колоссальны»[242].
Выводы Черчилля представляют интерес и позволяют развить описанные выше положения институциональной теории. Сам автор, снабдив свои рассуждения аргументами, и подкрепив тщательным анализом, дает две практические рекомендации, одна из которых звучит в виде сентенций моралиста, другая — в форме отвлеченного замечания. Несмотря на различия по форме, оба высказывания имеют принципиальное значение для понимания мировоззрения Черчилля в 1940-1950-е годы.
Итак, рекомендация первая: «Добронамеренность, сдерживаемая инертностью и робостью, не может противостоять вооруженной и объятой решимостью безнравственности. Искренняя любовь к миру не может служить оправданием для втягивания сотен миллионов простых людей в тотальную войну»[243]. Эта сентенция в достаточно явной форме передает широко известные и часто тиражируемые взгляды Черчилля, считавшего, что лучшим средством борьбы со злом является не терпение, смирение и забвение, а открытое, решительное и последовательное противостояние.
Иначе обстоит дело со вторым наблюдением, которое неоднократно повторялось британским политиком еще в 1930-е годы. Это наблюдение сводится к тому, что, принимая важнейшие управленческие решения, определяющие и цель, и подходы, и средства, государственные деятели должны руководствоваться не сиюминутным, часто меняющимся и порой ошибочным общественным мнением, а собственным умом. Развивая свою мысль, Черчилль рассматривает стремление одержать победу на выборах, предлагая электорату то, что избирателям приятно слышать, как недостойное зрелого политика качество.
Описав взгляды нашего героя относительно милитаризации Германии, вернемся к термину «ненужная война» и остановимся на том, как он обосновывает относительную легкость[20] предотвращения мирового конфликта. Черчилль обращается к нескольким приемам. Один из них — упрощение. Зачем представлять всю картину, способную своими деталями отвлечь читателя от главной темы, когда лучше собрать все факты в единый луч, проливающий свет на нужный срез событий и подводящий к «правильному» выводу. На эту особенность первого тома обратили внимание еще первые рецензенты. Например, профессор Принстонского университета Вальтер Фелпс Холл (1884–1962) в своей рецензии для
Неужели экс-премьер потерял из поля зрения события на Дальнем Востоке? Разумеется, нет. Черчилль прекрасно знал, каким безжалостным нападкам подвергся Китай в 1930-х годах. Знал и писал об этом в своих статьях, хотя сам не верил в войну Страны восходящего солнца против англоязычного мира; не верил он и в стойкость Японии. Но в новом произведении он сознательно обходит японский фактор стороной, поскольку дальневосточные инциденты мешают его аргументации. Оставляя за рамками повествования информацию о начавшихся бесчинствах на востоке, Черчилль в полный рост обрушивается с критикой на англо-германское военно-морское соглашение 1934 года, а также на попытки умиротворения Италии в 1937–1938 годах. На страницах «Надвигающей бури» эти события предстают как еще один признак слабости правительств Болдуина и Чемберлена. В то время как об их истинном предназначении, направленном на сдерживание японской агрессии, не говорится ни слова[247].
Упрощения касаются не только внешнеполитических событий, но и суровых экономических реалий, в которых приходилось принимать решения британскому руководству. Они распространяются также на личные обвинения и прогнозы автора. Трудно спорить с тем фактом, что в 1930-е годы Черчилль был активным критиком политики умиротворения, критиком одиноким, но оказавшимся правым. Эта идеальная картина, на которую хорошо смотреть издали. А стоит к ней приблизиться, как начинают проявляться темные оттенки даже на светлых местах. Но Черчилль, этот опытный обсфукатор, умело ретуширует их, не сообщая читателям важных подробностей, которые, хотя и неспособны изменить общей картины, могут поубавить флер идеализма и сделать изображение более контрастным. Так, постоянно напоминая читателям, что его точные прогнозы не принимались к сведению, автор умалчивает о причинах своей непопулярности, из которых одна только индийская кампания или поддержка короля Эдуарда VIII (1894–1972) во время «кризиса отречения» много чего стоили. Да и сами его прогнозы далеко не всегда оказывались точными.
Упрощения распространяются и на вопросы перевооружения Британии в 1930-е годы. Согласно Черчиллю, он был единственным, кто настаивал на активном перевооружении и развитии авиации, в то время как Болдуин и Чемберлен делали все, чтобы путем сокращения военных расходов задобрить электорат и Гитлера. Действительность же была несколько иной. В марте 1935 года британское правительство представило Белую книгу, предусматривающую увеличение военных расходов. Фактически, с этого момента в Лондоне начали подготовку к войне. И если позиция властей в вопросе перевооружения и отличалась от предложений отставного министра, то не направлением выбранного курса, а масштабом и скоростью модернизации[248]. Но даже в этих условиях к моменту начала войны британская промышленность располагала радаром и производила истребители
Второй прием в арсенале Черчилля построен на контрасте. Например, при описании мышления Гитлера в 1938 году он использует коннотации стремительного и авантюрного поведения: «Нужно идти на риск. Нужно сделать прыжок…. Ждать, пока все будет готово, это значит ждать того времени, когда уже будет слишком поздно… триумфы одержаны только им одним благодаря… его смелости». Противостоящая же фюреру англо-французская коалиция характеризуется прилагательными «запоздалая», «нерешительная», со «слабой обороной», а сами западные политики «одураченными простачками», порождающими «порочный оптимизм»[249].
Упрощение и контраст помогают автору сковать прочное логическое звено в цепи своих умозаключений — основу политики Гитлера представлял блеф. «Гитлер был убежден, что ни Британия, ни Франция не будут воевать», — констатирует он[250]. От блефа Гитлера Черчилль идет дальше, указывая на шаткость положения фюрера в собственной стране и среди близкого окружения. По мнению британца, решительный ответ на захват Рейнской области в марте 1936 года исключал сопротивление со стороны Германии и гарантировал предотвращение Второй мировой войны[251]. Ситуацию можно было исправить не только в 1936-м, но и в следующие два года. «Чем дальше откладывается решающая проверка сил, тем меньше у нас шансов остановить Гитлера без серьезной борьбы»[252].
После марта 1936 года следующим, по словам Черчилля, «кульминационным пунктом»[253] на исторической диаграмме падения Европы стал сентябрь 1938 года — подписание в Мюнхене небезызвестного соглашения, развязавшего Гитлеру руки в отношении Чехословакии. Упоминая эти события, автор указывает на три катастрофических последствия, к которым привели решения британских и французских политиков. Во-первых, союзники лишились чехословацкой армии (21 регулярная дивизия) и второго по значимости промышленного арсенала Центральной Европы — заводов
Подводя итог своим рассуждениям, Черчилль резюмирует, что «устрашающее превосходство» вермахта на момент начала войны явилось результатом отсутствия «решительного шага» со стороны «некогда победоносных союзников» по «оказанию сопротивления неоднократным агрессиям Гитлера». Он утверждает, что «нет никакой заслуги в том, чтобы оттянуть войну на год, если через год война будет гораздо тяжелее и ее труднее будет выиграть». «Безопасность государства, жизнь и свобода граждан позволяют и требуют не отказываться от применения силы в качестве последнего средства», — заключает потомок герцога Мальборо[255].
Выводы британского политика звучат несколько обще, но одной из особенностей обсуждаемых в Мюнхене событий (как и во множестве других аналогичных эпизодах) является то, что ключевую роль в них играли не отвлеченные процессы и умозрительные тенденции, а конкретные люди. И за решениями британского правительства пойти на сделку с Гитлером, расплатившись за спокойствие собственной страны независимостью иностранного государства, тоже стояли конкретные люди во главе с премьер-министром Невиллом Чемберленом. Черчилль делает реверанс в его сторону, заявляя, что «неверные выводы были сделаны благонамеренными и способными людьми». Он признает, что его коллеги руководствовались «благородными мотивами», но считает, что это обстоятельство не снимает с них ответственность «перед историей». Причем вина распространяется не только на Чемберлена, который «господствовал над подавляющей частью общественного мнения». Черчилль также упоминает «ликующие толпы», которые приветствовали премьер-министра по пути с аэродрома на Даунинг-стрит; он говорит о членах правительства, «потрясенных до основания, но поддерживающих друг друга» и предпочитающих сохранить свои должности вместо добровольной отставки и демонстративного выражения недовольства проводимой политикой[21]; он отмечает «усилия партийных организаторов», которые выступили единым фронтом в поддержку решений своего лидера[256].
Наблюдая с позиции герменевтики за тем, как Черчилль ловко оперирует фактами, пытаясь доказать тезис о том, что Вторая мировая война была «ненужной войной», что ее легко было предотвратить, а допущенные в прошлом ошибки должны служить предостережением в будущем, в рассуждениях британского политика можно обнаружить дополнительный смысловой пласт. Все аргументы Черчилля с упрощением и контрастом, а также доказательством того, что он оказывался прав гораздо чаще, чем принято думать, служили вовсе не средством достижения главной цели — описание войны и причин, к ней приведших. Они и были главной целью — создать миф о Черчилле-супергерое, о решительном, волевом, бесстрашном, непоколебимом, прозорливом государственном деятеле, который смог не только одним из первых разглядеть опасность на заре ее появления, но и, подвергаясь хуле и остракизму, сумел публично заявить о своей точке зрения и вступить за нее в борьбу. Характерным словесным подтверждение этого образа стало следующее назидание из «Надвигающейся бури»:
Если вы не станете сражаться за правое дело, когда можете легко одержать победу без кровопролития; если вы не станете сражаться, когда ваша победа гарантирована и достижима с небольшими потерями, вы дождетесь того момента, что вам придется вступить в борьбу, когда все факторы будут против вас, а ваши шансы на выживание будут ничтожны. Возможен и еще более мрачный сценарий, когда придется сражаться без надежды на победу, поскольку лучше погибнуть в бою, чем жить в рабстве[257].
Результат мифотворческой деятельности превзошел даже самые смелые ожидания автора. В западной политической культуре имя Черчилля стало синонимом борьбы, а аллюзии на его поведение — частым атрибутом внешнеполитических выступлений и подходов, связанных с выходом из кризиса и демонстрацией решительной политики. Подобные тенденции не могут не удивлять, поскольку речь идет о мифе. А мифу, как известно, нельзя подражать напрямую, и уж тем более его опасно использовать в качестве программы действий. Прав был профессор Джон Рамсден (1947–2009), когда предупреждал, что упрощенный взгляд на политику умиротворения, изложенную Черчиллем, представляет «ловушку для большинства его последователей». Сколько западных политиков устремлялись в горнило борьбы, прикрываясь провалом политики умиротворения, и сколько из них потерпели поражение, оказавшись на деле в непохожей ситуации, с другими реалиями, с отличными причинно-следственными связями и, как следствие, с иными результатами? Подтверждая эту закономерность, Артур Майер Шлезингермладший (1917–2007) предположил, что использование Мюнхена в качестве модели подражания может послужить прекрасной темой для диссертации. И не исключено, что взявшийся за нее исследователь обнаружит, «насколько много ошибок, совершенных под именем „Мюнхена“, превысило изначальный просчет 1938 года»[258].
Нужно отдать должное Черчиллю, который, хотя и утверждал, что «„умиротворение“ во всех его формах лишь поощряло агрессию и усиливало власть диктаторов», понимал ограниченность созданного мифа. Он указывал на непостижимость истории, которая «в основном представляет собой список преступлений, безумств и несчастий человечества». Легко рассуждать о правильности тех или иных решений, располагая всеми фактами и мнениями по обе стороны проблемы. В реальности же приходится действовать в условиях дефицита информации, полагаясь на собственные, не всегда верные, представления, двигаясь по неизвестной территории и «руководствуясь, главным образом, догадками». Поэтому, указывает Черчилль, подобные случаи никогда не следует рассматривать «в отрыве от обстановки»[259]. Выступая в 1950 году в палате общин, он пояснит, что «„нет политике умиротворения“, хотя и является для государства хорошим лозунгом, требует уточнений». Черчилль отмечал, что само по себе умиротворение может быть «и плохим, и хорошим, в зависимости от обстоятельств». «Стремление сохранить мир, проистекающее из слабости и страха, одинаково напрасно и фатально, — объяснял он. — Стремление же сохранить мир, идущее от силы, великодушно и благородно, это самый прочный, а может быть, даже единственный путь к мирному обществу»[260]. Черчилль личным примером покажет, что он имел в виду, говоря об «обстоятельствах», когда во время своего второго премьерства, к недовольству североатлантического союзника, начнет кампанию деэскалации напряженности и налаживания отношений с СССР.
Но об этом несколько позже. Пока же скажем еще несколько слов о первом томе. «Вторая мировая война» стала не только апологией, но и выражением авторских взглядов. Некоторые из них были рассмотрены выше. Другие звучали приглушенно, но от этого их роль в мировоззрении британского политика не была меньше. Возможно, даже наоборот. Они не имели прямого отношения к описываемым событиям, и тот факт, что они появились, пусть даже по касательной в отношении к главной линии разыгрываемой драмы, говорит об их важности для автора. Например, Черчилль критически оценивает подготовку к предстоящим боевым действиям, повторяя известную мысль, что военные всегда готовятся к прошлой войне[261]. По его мнению, эта особенность связана с инерционностью мышления и врожденным недоверием, страхом и даже «отвращением»[262] большинства руководителей к инновациям и изменениям. Так было всегда и так будет всегда, а вопросы инерции уже давно стали в теории управления отдельным объектом для исследования. Но Черчилль также обращает внимание на еще один нюанс, связанный с подготовительными мероприятиями и учетом изменившихся реалий. Он указывает, что одинаково опасно при разработке планов не только игнорировать последние нововведения, но и придавать им неоправданно большое значение. Как, например, стало с военно-воздушными силами, которые рассматривались в качестве «главного фактора обороны». В то время как на самом деле «роль авиации была преувеличена», и в начале войны ожидания от этого грозного оружия оказались «преждевременными»[263].
«Надвигающаяся буря» посвящена не только описанию межвоенного периода и разбору причин, приведших к мировому пожару, но и начальной стадии самого военного конфликта. В историографии боевые действия на Западном фронте в период с сентября 1939-го до мая 1940 года принято называть «Странной войной». Черчилль решил использовать другой термин — «Сумерки войны», заимствовав его из письма Чемберлена[264]. Свое название этот период получил за отсутствие масштабных боевых действий, что больше напоминало не саму войну, а подготовку к решающему противостоянию. В своем тексте Черчилль обыгрывает известную военную истину: пассивное ожидание битвы в течение длительного времени разрушает боевой дух армии не хуже поражения. В отличие от союзников (Великобритании и Франции), немецкое командование смогло использовать возникшую паузу для «уничтожения и покорения»[265] Польши, а также тщательной подготовки к операциям на Западном фронте. Вновь прибегая к контрасту, Черчилль демонстрирует различия в подходах на линии Мажино и линии Зигфрида. Если лексический ряд, описывающий поведение союзников, содержит «бездействие», «настроение апатии», непонимание «чрезвычайной важности положения», отсутствие «новых принципиальных стратегических решений»[22], «бесконечное обсуждение мелких вопросов» и «состояние транса», то противник представлен «германским вулканом» с «подземным огнем близким к извержению», немцев отличает «роковая подготовка» и «движущаяся с грохотом военная машина»[266].
На фоне «апатичных» коллег Черчилль изображает себя предприимчивой и активной натурой. Он описывает свою деятельность в Адмиралтействе так, как будто стал главой не военно-морского флота во время мировой войны со всеми вытекающими отсюда издержками, ограничениями, переживаниями и грузом ответственности, а оказался в комнате исполнения желаний. «Крайне захватывающе было следить за этой восхитительной битвой из комнаты с картами», — передает он свои ощущения от наблюдения за сражением у реки Ла-Плата 13 декабря 1939 года[267].
Как правило, мемуаристы стараются представлять себя в выгодном свете на страницах собственных сочинений. Черчилль не был исключением, заявляя, что «упорно боролся во вверенной мне области, чтобы завладеть инициативой в борьбе с врагом»[268]. Созданный им образ энергичного и динамичного первого лорда, который оказался в нужный момент в нужном месте, был не далек от истины. Во-первых, если какие-то знаковые события и происходили в период «Странной войны», то в основном они были связаны с военно-морской сферой. Во-вторых, Черчилль не собирался сидеть сложа руки — он постоянно искал различные способы нападения на противника. В одном из многочисленных обращений к своим заместителям он заявлял, что «не может нести ответственность за военно-морскую стратегию, исключающую наступательный принцип»[269].
В случае с нашим героем слова не расходились с делом. Он предлагал ввести флот в Балтийское море и установить господство над этой акваторией (операция «Катерина», названа так в честь российской императрицы Екатерины II). Он был активным сторонником операции «Ройал Мэрин», предусматривающей минирование Рейна с последующим разрушением транспортной системы Германии и подрывом ее экономики. Он выступал за минирование норвежских территориальных вод с целью сократить снабжение Германии железной рудой. Последний сюжет был давней историей, привлекшей внимание британских стратегов еще в 1937 году. Транспортные потоки снабжения Германии шведской рудой проходили через Ботнический залив. В зимние месяцы, когда пролив замерзал, руда поставлялась через порт Нарвик, расположенный на севере Норвегии и имевший железнодорожное сообщение со Швецией.
Если посмотреть на результаты, операция «Катерина», к счастью для британских моряков, не состоялась, а минирование Рейна осуществлялось непродолжительное время из-за поражения французской армии и не принесло желаемого результата. Удалось реализовать лишь норвежский сценарий, но и тот закончился крахом. Со временем изначальный план был расширен и в целях подготовки к ответным действиям противника стал включать высадку десанта в норвежские порты с последующим продвижением к шведской границе и установлением непосредственного контроля над рудниками. Но немцы действовали более оперативно, захватив сначала практически всю Данию, а затем и Норвегию.
Описывая норвежское фиаско, Черчилль ссылается на неподготовленность и нерешительность, которые преобладали в Лондоне, на фоне тщательно продуманных и жестко реализуемых действий немецкого командования. Если стиль Германии отличали «внезапность, безжалостность, точность», «напористость, коварство и жестокость», то руководство британцев военной кампанией Черчилль оценивает, как «сумбурное» и «несостоятельное»[270]. «Нас полностью перехитрили», — признавался он начальнику военно-морского штаба адмиралу Дадли Паунду (1877–1943). Черчилль привел это письмо в своей книге, добавив, что «было очевидно, Великобританию опередили и застигли врасплох»[271]. Но чего он приводить не стал, так это текст своего выступления в палате общин от 11 апреля. «На мой взгляд, герр Гитлер допустил огромную стратегическую ошибку, расширив границы боевых действий далеко на север», — заявил глава Адмиралтейства собравшимся депутатам, уверив их, что Британии удастся достичь всех целей в норвежской кампании[272].
Черчилль сознательно оставил это выступление за рамками повествования. И дело не в том, что оно повторяло мысль Чемберлена, выраженную печально знаменитой иронией, что, вторгшись в Норвегию, Гитлер «упустил свой автобус». Ситуация была гораздо хуже. Черчилль, подключившийся к проработке норвежского сценария еще в сентябре 1939 года, стоял у истоков этой операции. Он был ее главным инициатором, и он возглавлял флот, которому принадлежала ключевая роль в описываемых событиях. Кроме того, он лично вмешивался в оперативные вопросы, вызывая недовольство подчиненных-моряков. Сохранились дневники капитана[23] Ральфа Эдвардса (1901–1963). В начале апреля 1940 года он замещал своего руководителя, отвечающего за военно-морские операции, и присутствовал на совещаниях с участием первого лорда. В частности, он отмечал, что «Уинстон Черчилль проявляет огромный личный интерес и имеет склонность вмешиваться в вопросы морских специалистов», «было бы лучше, если бы он ограничился лишь кругом своим проблем» (запись от 7 апреля, версия 1); «встреча прошла хорошо, пока Уинстон не вышел из себя и все не испортил» (запись от 11 апреля, версия 2). На следующий день, 12 апреля, Эдвардс отметил, что «все очень возмущены тем, как ведутся дела, и Уинстон, по всей видимости, будет главной мишенью»[273].
Но Черчилль был не единственным виновным. Планирование операции обсуждалось с участием представителей внешнеполитического ведомства, Комитета начальников штабов и военного кабинета, включая премьер-министра Невилла Чемберлена. На заседаниях военного координационного комитета принимались совместные решения, в том числе, на какой из норвежских портов — Нарвик или Тронхейм — направить основные силы. В итоге решили атаковать по обоим направлениям, приведя к распылению сил, оппонентом которого выступал глава Адмиралтейства с самого начала. Не столь однозначно выглядит и участие первого лорда в оперативном управлении самой операцией. Впоследствии вмешательство Черчилля в деятельность своих подчиненных станет предметом спора двух влиятельных историков британского ВМФ — Стивена Роскилла (1903–1982), считавшего, что политик проявлял излишнее рвение и подавлял своей мощной харизмой не привыкших к такому прессингу со стороны руководства профессиональных моряков, и профессора Артура Мардера (1910–1980), полагавшего, что Черчилль, напротив, предоставлял достаточно свободы своей команде. Современные исследователи отмечают, что сегодня трудно с большой долей уверенности утверждать, какие именно распоряжения во время непосредственного проведения операции были даны главой ВМФ, какие — его заместителем, а какие стали результатом их совместного решения. При этом они больше поддерживают А. Мардера, признавая, что Черчилль сделал выводы из неудачи в Дарданеллах в 1915-м и в годы следующего военного конфликта стал реже вмешиваться в работу своих подчиненных. Что же касается кампании в целом, то их вердикт сводится к тому, что вне зависимости от решений и модели поведения первого лорда норвежская кампания была обречена на провал после того, как немцы закрепились на побережье, более того, Черчилль был прав, предлагая сконцентрироваться исключительно на Нарвике[274].
Приступив к описанию своей версии случившегося, Черчилль не собирался замыкать всю вину на себе и планировал привести имена военачальников, чьи действия, по его мнению, привели к катастрофе. Ответственность за неудачу в Тронхейме он возложил на выступившего против лобовой атаки на порт вице-маршала авиации Филипа Жубера деля Ферте (1887–1965), приписанного к Адмиралтейству. За поражение в Нарвике он винил ответственного за высадку генерал-майора Пирса Джозефа Маккези (1883–1953), который также возражал против лобовой атаки и вместо фронтального удара сосредоточил усилия на расположенных на флангах полуостровах. Изучив немецкие документы, Паунэлл обнаружил, что Черчилль преувеличил силы Маккези и что выбранная генералом тактика захвата порта в целом была правильной. К обсуждению также подключилась Клементина. Она сочла недостойным упоминание имен «второстепенных военачальников, которым не повезло и которые не справились». Благодаря заступничеству Клементины и редакционной правке Паунэлла критика в адрес Ферте была исключена, а описание деятельности Маккези приняло в окончательной редакции менее категоричный формат. Хотя даже то, что осталось, носит, по мнению С. Роскилла, несправедливый характер[275].
Норвежский казус имел и другие грани, освещение которых либо отсутствует в тексте, либо завуалировано и не бросается в глаза непосвященному читателю. Да и сам этот эпизод был очень важен как по своим последствиям на дальнейшую деятельность Черчилля, так и по ряду скрытых причин, которые определили поражение в норвежских фьордах. Первое на что необходимо обратить внимание, Норвегия (как и Швеция) сохраняла нейтралитет, не просила о помощи, а в минировании своих территориальных вод отказала, поэтому и минирование, и тем более высадка союзников в ее портах противоречили нормам международного права. Черчилль об этом, разумеется, знал, и его это не смущало. Более того, он подготовил отдельный меморандум (от 16 декабря 1939 года), в котором продемонстрировал релятивистское понимание международного законодательства. В его представлении, Великобритания «вступила в борьбу для защиты свободы маленьких стран», и «маленькие страны не должны связывать нас по рукам и ногам, когда мы сражаемся за их права и свободу». Он считал, что «буква закона в чрезвычайных обстоятельствах не должна мешать тем, кто борется за защиту закона и его правоприменение». Черчилль настолько искренне верил в свою правоту, что в полном объеме включил указанный меморандум в свою книгу[276].
Далеко не все разделяли взгляды британского политика. Джон Колвилл записал в день составления документа, что «Уинстон считает необходимым использовать радикальные и даже незаконные методы для предотвращения поставок руды»[277]. О том, насколько «радикально» был настроен первый лорд, станет понятно во время проведения самой операции. Восьмого апреля на заседании военного кабинета, когда премьер-министр уточнит у Черчилля, вышла ли флотилия или только готовится взять курс на Норвегию, глава Адмиралтейства ответил, что высадка на норвежском побережье уже (!) состоялась. Чемберлен воскликнул «Ого!», после чего воцарилась тишина. Получалось, что Адмиралтейство дало необходимые приказы без предварительного обсуждения и согласования этого решения с военным кабинетом и начальниками штабов[278].
Для Черчилля это был уже не первый случай нарушения установленной процедуры. В июле 1914 года он сначала принял решение о мобилизации военно-морского флота и только потом получил разрешение на это действо у премьер-министра. Британского политика оправдывало, что и в 1914-м, и в 1940 году он действовал в интересах страны, беря на себя ответственность за скоропалительные решения в случае неудачи. И если в 1914 году своевременная мобилизация дала возможность британскому ВМФ встретить начало войны во всеоружии, то рискованный поступок в апреле 1940 года позволил опередить немцев и первыми высадиться на норвежском побережье. Правда, итог операции все равно будет плачевным. И с этим связан третий принципиальный момент.
В черновиках «Надвигающейся бури» сохранился фрагмент, не вошедший в окончательную редакцию. В нем описываются «опасности и ужасы» десантной операции, осуществляемой без обеспечения господства в воздухе. Автор указывает, что на все британское руководство, и на него в том числе, пережитое фиаско произвело сильнейшее впечатление и посеяло «благоговейный страх». Этот страх окажется настолько сильным, что, по признанию самого Черчилля, не раз будет напоминать о себе в течение следующих нескольких лет войны, «повлияв на мои мысли относительно высадки во Франции в 1942-м и даже в 1943 году»[279]. Происходившие в следующие годы неудачи десантных операций — эвакуация из Греции (апрель 1941 года), провал высадки в Дьепе (август 1942 года), задержка с закреплением на побережье и продвижением в глубь территории противника после высадки в Сицилии[24] (июль-август 1943 года), потери в Анцио (январь 1944 года), лишь усиливали этот страх.
Безусловно, это был не единственный фактор, который сказался на нежелании британского премьера открывать второй фронт во Франции, но он вносил свою лепту в его поведение. Потомка герцога Мальборо трудно отнести к жертвам фобий, но настороженность в отношении десантных операций действительно имела место[25]. Более того, эта настороженность появилась не в 1940 году. Поражение в норвежских фьордах возродило тревожные опасения, с которыми Черчилль впервые столкнулся еще в 1915 году во время провала в Дарданеллах[281].
Упоминание Дарданелл весьма кстати. Тогда Черчилль тоже занимал пост первого лорда Адмиралтейства. Он тоже стоял у истоков крупной военно-морской операции, которая закончилась крушением надежд. В 1915 году фиаско на побережье Галлиполи стоили политику поста. В мае 1940 года глава ВМФ не без оснований боялся, что аналогичная учесть постигнет его и на этот раз. На заседаниях 7 и 8 мая парламентарии подвергли резкой критике решения правительства и неудачи в Норвегии. Нужно отдать должное Черчиллю, он не стал прятаться за спину премьера, взяв на себя ответственность за имевшее место поражение. Но судьба уже бросила жребий, определив в качестве козла отпущения другого человека. «Было поистине чудом, я,
Описывая свое назначение, Черчилль слукавил не только с датой решающего обсуждения с Чемберленом и Галифаксом, но и с содержанием самой беседы. По его словам, их встреча проходила следующим образом. Чемберлен сказал, что после консультации с лейбористами он «не в силах сформировать национальное правительство». Возникла продолжительная пауза, после чего слово взял Галифакс, заметивший, что его пэрство и членство в палате лордов «затруднит» для него выполнение обязанностей премьер-министра. «Он говорил в таком духе несколько минут, и к концу стало ясно, что этот жребий выпадет, и уже фактически выпал, — мне», — вспоминал Черчилль. После этого он вступил в дискуссию, сказав, что не будет вести переговоры ни с одной из оппозиционных партий, пока не получит от короля указание сформировать правительство[283].
Черчилль неявно упоминает биографию Чемберлена работы Кейта Фейлинга, давая читателям понять, что опирался на этот источник. Но в книге Фейлинга описание этой сцены отсутствует. Исследователи считают, что приведенная в «Надвигающейся буре» версия с назначением является исключительно авторской интерпретацией решающей встречи трех влиятельных членов Консервативной партии[284].
Сохранились и другие версии этого диалога, рассказанные Черчиллем близкому окружению. Так, в одной из них, записанной Дж. Колвиллом, после нескольких вводных слов Чемберлен спросил:
— Уинстон, ты видишь какие-нибудь препятствия, чтобы в наши дни пэр мог стать премьер-министром?
Черчилль расценил этот вопрос, как ловушку. Ответь он положительно, ему пришлось бы предложить взамен свою кандидатуру, то есть явно обозначить позицию и, соответственно, подставить себя под удар. В случае отрицания непреодолимых препятствий глава Адмиралтейства опасался услышать от Чемберлена следующее: «Ну что ж, если Уинстон меня поддерживает, тогда я отвечу королю, что предлагаю кандидатуру лорда Галифакса». Загнанный в угол, Черчилль решил ничего не отвечать. Он повернулся спиной к двум джентльменам и устремил свой взгляд через окно на площадь конной гвардии. Именно в этот момент и возникла та самая «продолжительная пауза», о которой он пишет в мемуарах. И именно после этой паузы слово взял Галифакс, фактически расставив все точки над г, — руководство кабинетом в сложившейся ситуации не входит в его планы[285].
Последнее замечание, пожалуй, самое точное. Галифакс не слишком стремился быть военным премьером. Война тяготила его, поэтому он без сожаления вышел из борьбы за ключевой, но чреватый проблемами и ответственностью пост. Не все однозначно и с позицией Чемберлена. Если он был изначально против кандидатуры потомка герцога Мальборо и догадывался о нежелании Галифакса становиться главой правительства, зачем ему вообще потребовалось собирать трехстороннюю встречу? Возможно, Чемберлен хотел видеть своим преемником именно Черчилля. Разумеется, не из-за симпатии к нему, а руководствуясь личными интересами. В том случае, если его коллега не справится на ответственном посту, взоры могут вновь устремиться на человека, возглавлявшего правительство в предвоенные годы[286].
Тем временем колесница истории неумолимо двигалась вперед. На следующий день после знаковой встречи на Даунинг-стрит Черчилля пригласили к королю. Георг VI принял пожилого джентльмена любезно. Несколько мгновений он смотрел на своего министра испытующе и лукаво, после чего спросил:
— Полагаю, вам неизвестно, зачем я послал за вами?
Примеряясь к заданному монархом стилю, Черчилль ответил:
— Сэр, я просто ума не приложу, зачем.
Король засмеялся и произнес:
— Я хочу просить вас сформировать правительство.
— Конечно, я сделаю это Ваше Величество, — ответил Черчилль, новый премьер-министр[287].
На обратном пути из Букингемского дворца в Адмиралтейство он ехал со своим телохранителем, инспектором Томпсоном. Всю дорогу, которая заняла пять минут, они ехали молча. Выходя из автомобиля, Черчилль повернулся и сказал:
— Томпсон, ты знаешь, с какой целью я ездил в Букингемский дворец?
— Да, сэр, — ответил инспектор и после слов поздравления добавил: — Единственное, хотелось бы, чтобы эта должность досталась вам в более спокойные времена. Сейчас на вас лежит огромное бремя.
Слезы потекли по щекам премьер-министра.
— Одному только Богу известно, насколько оно велико, — произнес он. — Я надеюсь, что еще не поздно. Нам осталось лишь продемонстрировать все, на что мы способны!
После чего он пробурчал что-то себе под нос, сжал челюсть, придав лицу выразительный бойцовский вид, и направился в Адмиралтейство, чтобы сформировать первое в своей жизни правительство[288].
О формировании правительства и его деятельности в 1940-м — «одновременно самом блестящем и жутком году в продолжительной британской истории»[289] — Черчилль планировал рассказать во втором томе, который в 1948 году еще только предстояло написать. Автор вновь опирался на свою команду. Правда, роли в ней теперь распределись иначе. Дикин, который на начальном этапе принял относительно небольшое участие в подготовке черновых материалов, приложил на этот раз значительные усилия по доработке и шлифовке готовой рукописи. Исмей, наоборот, много сделал в начале пути, до своего отъезда в мае 1947 года в Индию, продолжив работу только в декабре, после возвращения с субконтинента. Если от Дикина в новый том пошли материалы про англо-французские и советско-германские отношения в 1940 году, а также заметка про Испанию, Исмей поделился собственными воспоминаниями о переговорах союзников в мае — июне 1940 года, а также о посещениях Черчиллем разрушенных в результате авианалетов городов.
В связи с тем, что материалы Исмея основывались на личных воспоминаниях, не обошлось без курьезов. Например, во втором томе есть фрагмент, описывающий визит премьер-министра в Маргит. В результате бомбардировки пострадало несколько зданий. Вид заплаканных жителей, лишившихся крова, произвел на Черчилля впечатление, и на обратном пути он поручил министру финансов подготовить законопроект, чтобы «все убытки от пожара, причиненного вражескими налетами, несло государство и компенсация выплачивалась незамедлительно и полностью»[290].
Описание поездки в Маргит появилось на основе черновика, подготовленного Исмеем. Именно он напомнил своему патрону о широком жесте, который не мог не произвести благоприятного впечатления на читателей. Но нашлись недовольные. Мэр Рамсгета, небольшого городка, расположенного неподалеку от Маргита, заявил, что глава правительства посетил именно его населенный пункт, где и было принято знаменитое решение. С требующим справедливости градоначальником спорить не стали. В следующих изданиях Маргит заменили на Рамсгет[291]. Ошибка сохранился только в русскоязычном переводе, который делался на основе первого издания[292].
В отличие от других членов «Синдката», Исмей появляется на страницах нового тома в качестве одного из участников описываемой драмы. Черчилль признался, что находится в «неоплатном долгу» перед этим человеком. Но генерал в порыве благородства решил расширить благодарственный список и сказать добрые слова о компетентном, бескорыстном и верном Эдварде Бриджесе. Черчилль эту мысль подхватил и добавил, что секретарь кабинета был человеком «исключительной силы, способностей и личного обаяния»[293].
Полезные дополнения сделал также Гордон Аллен. К моменту его прихода в «Синдикат» большая часть первой книги второго тома уже была написана. Однако он смог удачно подключиться к работе, сделав несколько важных уточнений военно-морского аспекта знаменитой эвакуации из Дюнкерка в конце мая — начале июня 1940 года (операция «Динамо»). Также он помог в написании глав про расстрел в июле 1940 года французского флота на базе Мерс-эль-Кебир в заливе Оран, Алжир (операция «Катапульта»), и про неудачную высадку в Дакаре в сентябре того же года (операция «Угроза»), предварительно обсудив кампанию с первым морским лордом адмиралом флота Д жоном Генри Каннингемом (1885–1962)[294]. Тот факт, что материалы обсуждались с первым заместителем ответственного министра, а Аллен при работе над набросками получал доступ в закрытые для других исследователей разделы государственного архива, лишний раз подчеркивал, какое значение в правительстве придавалось произведению и его автору, выступающему едва ли не официальным историком прошедшего конфликта с изложением британской точки зрения.
Значительная роль в создании второго тома принадлежала также Генри Паунэллу. Подготовленные им материалы легли в основу описания битвы за Францию (май — июнь 1940 года), включая их прямое цитирование с выражением «признательности» от автора[295]. В момент крушения Западного фронта генерал возглавлял штаб британских экспедиционных сил, и многие записи были им сделаны на основе личных воспоминаний. Также он использовал собственный дневник, который вел в те напряженные месяцы. Готовя черновики для Черчилля, Паунэлл скрыл факт наличия дневника. И, наверное, к лучшему. Не все решения нового главы правительства в мае 1940 года он встречал с восторгом. Например, есть в его дневниках и такие записи: «Разве никто не может помешать Черчиллю вести себя, как супер-главнокомандующему? <…> Он понятия не имеет о нашем положении и наших условиях <…> Он сошел с ума»[296].
Свою лепту внес и Денис Келли. Однако его вклад, по мнению Черчилля, по-прежнему был не столь ощутимым, чтобы воздать ему официальные благодарности при публикации второго тома. И тем не менее Келли стал постепенно занимать все более важное место в проекте. В декабре 1948 года Черчилль повысил ему годовой оклад до одной тысячи двухсот фунтов. Объясняя столь значительную прибавку, он упомянул три основные обязанности архивариуса: «забота об архиве», «специальное и гораздо более трудное поручение по нахождению в архиве документов, необходимых для книги», а также помощь в редактировании[297].
Работа над вторым томом была связана не только с перераспределением ролей внутри «Синдиката», но и с принятием в команду нового члена. Наличие в британском издании «Надвигающейся бури», которое появилось после публикации в США и рассматривалось как эталонное, пятидесяти пяти ошибок[298], красноречиво говорило о том, что творческому коллективу явно не хватает хорошего корректора.
У Черчилля была на примете достойная кандидатура — Чарльз Карлайл Вуд (1875–1959), с которым он работал еще при написании «Мальборо». Вуд уже давно хотел принять участие в проекте и отправил политику не одно письмо с предложением своих услуг. Но тот считал, что обойдется собственными силами. Опечатки первого тома показали, что Черчилль ошибался. В октябре 1948 года по настоятельной просьбе Дикина он все-таки решил встретиться с корректором и впоследствии взял его на работу[299].
Вуд сумел вписаться в команду. По крайней мере, он оказался на своем месте. Что же до отношений с другими членами коллектива, то здесь все обстояло намного сложнее. Скрупулезность, дотошность и педантичность, которые требовались от Вуда в профессиональном плане, наложили отпечаток на его характер. Как следствие, он то утомлял Келли «лишними» вопросами, то поучал Флауэра (к огромному недовольству издателя), то часами что-то обсуждал с Маршем. Причем многие предметы горячих дискуссий не имели строгих правил, и для разрешения спора обычно приходилось обращаться к таким мастерам английской прозы, как Маколей, Гиббон или Карлейль. Черчилль недолюбливал людей подобного типа, и однажды он охарактеризовал Вуда как «неутомимого, ограниченного и невыносимого» человека[300]. Однако личное неприятие в работе отходило на второй план. Вуд пользовался поддержкой автора, а сам процесс корректуры отныне стал называться не иначе, как «вудинг».
Но не все были столь благосклонны. Бо́льшую часть своего времени, особенно при подготовке к публикации последующих томов, Вуд проводил в доме Черчилля, в том числе в лондонском особняке на Гайд-парк-гейт. Для того чтобы корректор мог спокойно выполнять свои обязанности, ему отвели небольшую комнатку. Вскоре это помещение понадобилось хозяйке дома. Клементину раздражало, что в доме постоянно кто-то находится: секретари, помощники, городские клерки, посыльные. Все они приходили без вызова и оставались на неопределенное время, занимая библиотеку и другие комнаты. Понимая, что положить этому конец не удастся, она решила ограничить присутствие посетителей одним помещением — тем, где работал Вуд. Корректора она предложила переместить в переднюю. Но там располагались телохранители, которых пришлось бы размещать в комнате для слуг, что было не совсем правильно. В итоге Клементина стала настаивать, чтобы Вуд работал у себя дома, однако Черчилль категорически отказался отпускать помощника, заметив, что «обращается к нему по работе над книгой чуть ли не ежечасно»[301].
Помимо членов «Синдиката» к работе над вторым томом Черчилль привлекал и внешних специалистов. Свои материалы ему направил Реджинальд Джонс, а также постоянный заместитель министра иностранных дел Александр Кадоган (1884–1968)[302]. Кроме того, он обратился к своим секретарям военного времени — Лесли Роуэну (1908–1972) и Джону Мартину, с тем чтобы они помогли с работой в архивах. Также рукопись прошла через руки Эдварда Марша и Клементины.
В феврале 1947 года младшая дочь Черчилля Мэри вышла замуж за помощника военного атташе в британском посольстве во
Франции Артура Кристофера Джона Соамса (1920–1987). Этот брак станет самым счастливым из всех, в которые вступали дети Черчилля. Известный политик быстро проникся симпатией к своему зятю, отличавшемуся покладистым характером и успешной военной карьерой. Также, как и его тесть, Соамс окончил королевский военный колледж Сандхёрст. В годы войны он служил на Среднем Востоке, в Италии и во Франции. Черчилль решил использовать его опыт, обратившись в ноябре 1948 года с просьбой описать личные впечатления от одного сражения. Для того чтобы освежить его память, он направил Соамсу несколько секретных документов из собственного архива[303].
Незаменимое место в работе над вторым томом отводилось Норману Бруку, которого современные исследователи назвали «официальным цензором и неофициальным редактором»[304] всего произведения. Несмотря на существенную загрузку, секретарь кабмина продолжил активное участие в литературном проекте. В 1948 года Брук и его подчиненные прочитали рукопись нового тома четыре раза: в январе, марте, июне и октябре. Помимо стилистических правок, секретарь уделял особое внимание проверке фактов, в частности статистических данных, а также всех назначений, которые автор приводил в первой главе, описывая формирование правительства.
Одновременно с выявлением фактических ошибок Брук помог Черчиллю с получением разрешения на цитирование официальных бумаг от доминионов и США. Рассматривался также вопрос о согласовании с правительством СССР использования переписки британского премьера и И. В. Сталина. Брук считал, что подобное обращение нецелесообразно. Для консультаций он обратился к Орму Сардженту, занимающему в тот момент должность постоянного заместителя главы внешнеполитического ведомства. Сарджент поддержал Брука, также сочтя обращение в Москву по этому вопросу необязательным. В противном случае, если последуют нарекания, МИД всегда смог бы ответить, что автором «Второй мировой войны» является Уинстон С. Черчилль, а не правительство Его Величества.
Третья функция, которую выполнял Брук, сводилась к цензуре. Причем, выступая в этом качестве, секретарю кабмина приходилось действовать с учетом сразу двух задающих. С одной стороны, он должен был обращать внимание на текущую политическую обстановку, с другой — не допускать разглашения государственных секретов. Если с учетом первого фактора все было более или менее понятно и не приводило к спорным моментам, то в использовании документов Черчилль и Брук столкнулись с определенными сложностями, повторявшими ситуацию с первым томом. Указание премьер-министра Эттли минимизировать обращение в книге к секретным документам, авторство которых не принадлежало Черчиллю, привело к перекосу изложения. Получалось, что единственным моторчиком военного кабинета был его глава, определявший и цели, и средства, и контроль над реализацией, а также порой сам осуществлявший разработанные им планы.
Помимо собственной экспертизы, Брук привлек к анализу текстов сотрудников спецслужб, которые проверили типографии, где печатались различные варианты рукописи, и внимательно изучили используемые документы. Брук беспокоился, что активное цитирование военных телеграмм позволит иностранным специалистам расшифровать военные коды, часть которых продолжала использоваться в послевоенное время. Опасения Брука разделял глава внешней разведки Стюарт Грэхем Мензис (1890–1968). Он предложил перефразировать телеграммы.
Как и следовало ожидать, идея с переписыванием документов не слишком обрадовала автора. В июне 1948 года он лично встретился с Мензисом. Аргументы главы разведывательной службы показались ему неубедительными, однако он согласился произвести правку, переставив в отдельных случаях слова или заменив их синонимами. В предисловии же ко второму тому было добавлено сообщение, что по требованию правительства Его Величества некоторые документы были «перефразированы»[305]. Аналогичная практика и аналогичная приписка распространится и на остальные тома.
Но основная проблема по линии спецслужб заключалась не в кодах, а в вопросе разглашения главного секрета в успехе дешифровок немецких посланий в годы войны — «Ультра». В военные годы британское правительство очень строго следило за тем, чтобы достижения специалистов из Блетчли-парка оставались тайной за семью печатями. Не обходилось, правда, без курьезов. Четырнадцатого февраля 1941 года
Черчилль тоже был не без греха. Однажды он едва не раскрыл тщательно охраняемый секрет. Во время своего выступления на Би-би-си в августе 1941 года он озвучил количество гражданских лиц, убитых войсками СС во время нападения на СССР. Эти данные были получены после дешифровки одного из немецких сообщений. Заявление британского премьера привлекло внимание компетентных органов Третьего рейха. Первый шеф полиции порядка Курт Далюге (1897–1946) сообщил вверенным ему подразделениям, что «опасность дешифровки противником радиосообщений велика», поэтому радиоканал должен использоваться только для передачи несущественной информации. Несмотря на то что на ошибку британского премьера обратил внимание столь высокий чин (в апреле 1942 года Далюге будет присвоено высшее звание СС — оберстгруппенфюрер), дальнейших последствий невнимательность нашего героя не имела[306].
В конце июля 1945 года Объединенный разведывательный комитет утвердил директиву, запрещающую разглашение данных про «Ультра». Отныне каждый исторический текст каждого британского автора, посвященный Второй мировой войне, проверялся самым тщательным образом на предмет наличия даже незначительных сведений, способных, пусть и косвенно, указать на работу Блетчли-парка.
О чем беспокоились британские официальные лица и спецслужбы, наложив столь строгое вето? Профессор Д. Рейнольдс считает, что причин для волнения было две. Первая — нежелание сообщать возможным противникам, на что способны британские специалисты в сфере дешифрования. Вторая — опасения, что обнародование подобной информации принизит достижения союзников в других областях и позволит поверженным немцам и японцам утверждать, что победа была одержана исключительно благодаря перехвату и чтению секретных посланий.
В свое время, еще до начала Первой мировой войны, Черчилль приложил руку к созданию британской разведывательной службы и активно способствовал развитию дешифрования после нарушения мирных соглашений. Также он был одним из главных потребителей «Ультра» в годы Второй мировой. Но все это относилось к военному периоду, когда наш герой возглавлял правительство. Теперь он был лидером оппозиции и своим главным трудом, помимо обеспечения победы своей партии на следующих выборах, видел написание интересного и популярного произведения. Еще в январе 1948 года он сообщил Бруку, что ему будет трудно реализовать свой замысел, не сообщив читателям, как Британия взламывала коды противника.
Это заявление вызвало переполох среди высокопоставленных чиновников, военных и руководителей разведки, которые единодушно осудили инициативу экс-премьера. Но дело было не только в Черчилле. Официальные власти были не на шутку обеспокоены тем, к чему приведет даже малейшее упоминание «Ультры» в такой книге, как «Вторая мировая война». Многие ее читатели, в том числе и бывшие сотрудники Блетчли-парка, которым запретили раскрывать любую информацию о своей деятельности в военное время, сочтут обнародование секрета из столь авторитетного источника, как признак послабления. В результате может начаться неконтролируемое разглашение сведений.
Черчиллю ничего не оставалось, как согласиться с этими доводами. В результате началась очередная проверка текста с тем, чтобы удалить любое упоминание о перехваченных сообщениях. Секретарю кабинета определенные хлопоты доставила и вычитка рукописи с целью исключения всех фактов или упоминаний о намерениях противника, полученных после расшифровки радиограмм.
Проведенная читка показала, что паника оказалась напрасной. Не первый год в большой политике, Черчилль умело составлял текст, мастерски обходя острые углы секретности, ни разу, даже в черновиках, не намекнув на наличие козыря в рукаве британских спецслужб. Как это повлияло на книгу? Если рассматривать создаваемое произведение, как мемуары политика, то положительно. Если же говорить об историческом сочинении, то негативно. Нельзя забывать, что «Вторая мировая» излагала британскую точку зрения на войну, и с изъятием «Ультра» эта история лишилась важных подробностей. Секрет дешифровки продержится не так долго, как планировалось. В 1974 году он будет предан огласке офицером ВВС Фредериком Уильямом Уинтерботэмом (1897–1990)[27].
Выделяя хорошо знающего свое дело автора, команду компетентных экспертов, поддержку в правительственных кругах, предоставление особого допуска к секретным и конфиденциальным сведениям, многочисленную вычитку и проверку приводимых фактов, можно подумать, что создание новой книги проходило упорядоченно, безболезненно и легко. На самом деле это впечатление ошибочно.
Во-первых, в тексте вновь наблюдалось документальное перенасыщение. Сначала на это обратила внимание Клементина, заметив, что приводимые записки, директивы и меморандумы «всеобъемлющи» при «практически полном отсутствии нового интересного материала». Независимо от нее к аналогичному выводу пришли издатели в США, которых также не устроило содержание нового тома. Они сочли его скучным для американской публики. Реагируя на их замечания, Черчилль был вынужден переписать текст, а в конце добавить новую главу: «Германия и Россия», первоначально подготовленную для третьего тома[308].
Во-вторых, начали сказываться негативные последствия командной работы. Несмотря на то что каждый член «Синдиката» ответственно относился к исполнению возложенных на него обязанностей, участники проекта отличались друг от друга и работали в разных стилях. Кроме того, некоторые из них, как например Дикин или Исмей, были вынуждены время от времени отвлекаться на другие дела. Требовалась твердая рука для координации столь разрозненного — в личном, профессиональном и временном плане — коллектива. Но такая координирующая рука отсутствовала.
И здесь на поверхности появился третий, нежелательный фактор, касающийся самого автора. Несмотря на колоссальный опыт литературной деятельности и великолепное знание предмета, его участие носило объективно-ограниченный характер. Нельзя забывать, что Черчилль неминуемо приближался к своему семидесятипятилетию. Не облегчал положение и его творческий метод. Работая в условиях жесткого цейтнота, он постоянно торопился, предпочитая в целях экономии временных ресурсов держать в голове два-три тома одновременно. Так, в феврале 1948 года, активно подключившись к завершению второго тома, он продолжал читать гранки первого, и в это же время начал работу над третьим томом. Не добавляло оптимизма и то обстоятельство, что подключения Черчилля носили нерегулярный характер. Руководство оппозицией, выступления в парламенте, необходимость оперативного реагирования на важнейшие внешнеполитические события — все это брало свое. Закончив работу над первой законченной версией второго тома в начале мая 1948 года, Черчилль практически полностью отключился от литературного проекта на три месяца. Следующий мощный всплеск творческой активности начнется только во второй половине августа.
Та версия, которая была завершена к началу мая 1948 года, была немного опрометчиво названа «финальной». Хотя и автор, и издатели понимали, что до публикации ей еще далеко, — требовались дополнительная читка и серьезная правка. Для того чтобы работа прошла успешно и относительно быстро, Черчилль решил выполнить основной объем доработок во время очередного выезда в теплые края. Аналогично поездке в Марракеш, все расходы должны были взять на себя издатели.
Новым местом творческих каникул выбрали Экс-ан-Прованс. Черчилль остановился в
Работу над вторым томом Черчилль начал практически сразу после размещения в
Понимая, что работа над произведением идет медленнее, чем ему хочется, Черчилль решил вызвать Дикина в Прованс. «Мне необходима твоя помощь в работе над вторым томом, — телеграфировал он 26 августа. — Когда сможешь приехать?» Дикин рассчитывал завершить срочные дела и присоединиться к команде через несколько дней[309]. Но Черчилль хотел видеть помощника незамедлительно. Вскоре после отправки телеграммы он позвонил Дикину лично.
— Билл, — раздался в трубке знакомый голос. — Я нахожусь в очень тяжелом положении. Хочу, чтобы ты приехал как можно скорее. Садись завтра на самолет. Я отправлю в аэропорт автомобиль, чтобы тебя встретили.
— Мне очень жаль, сэр, но я не могу выехать так рано. У меня много работы в Оксфорде, мне нужно еще не меньше четырех дней.
— Что ты сказал? Я тебя не слышу. Ты мне очень нужен. Садись на самолет как можно быстрее. Мы все устроим на принимающей стороне.
— Но, сэр, я же сказал, что это невозможно, — попытался настоять на своем Дикин. — У меня много работы, которую я должен закончить.
— Здесь очень плохая связь, — продолжая гнуть свою линию, прокричал Черчилль. — Я ни слова не разобрал. Мы встретим тебя завтра. Пока[310].
Дикину ничего не оставалось, как покинуть 28 августа Туманный Альбион. На следующий день он уже работал над книгой на Лазурном берегу.
Черчилль уверял издателей, что работа во Франции прошла «в наивысшей степени приятно и плодотворно», было сделано «много правок, добавлений и улучшений». В частности, в текст были включены материалы из итальянских источников, и в первую очередь из дневников зятя Муссолини, а по совместительству главы МИД Италии Джана Галеаццо Чиано, 2-го графа Кортелаццо и Буккари (1903–1944). Первая сокращенная версия его дневника была опубликована в Нью-Йорке в 1946 году, а полная версия вышла только в 2002-м. Во втором томе Черчилль уделил целый абзац личности Чиано, заметив, что не следует быть «слишком строгими к слабым людям, которые легко сворачивают на неправильные пути, следуя искушениям достатка и должности». Чиано, по словам Черчилля, «полностью расплатился со своими долгами, представ перед орудийным расчетом»; «злодеи же напротив, — добавил политик, — сделаны из другого теста»311[28].
Понимая, что его произведение должно содержать не только описания, основанные на различных источниках, но и личную историю, Черчилль добавил соответствующие фрагменты.
Одним из наиболее ярких отрывков подобного рода стали воспоминания о событиях 15 и 16 мая 1940 года. Прошло всего несколько дней, как Черчилль возглавил правительство, и несколько дней, как вермахт перешел в масштабное наступление. Несколько дней многочасовых обсуждений, принятия срочных решений, подготовки к кровопролитным, изматывающим сражениям, потерям и проблемам. Еще были свежи воспоминания о Первой мировой, когда европейские державы на протяжении четырех лет с чудовищным упорством истребляли друг друга. Сколько дней, месяцев и лет продлится новая война? На какие еще тактические ухищрения придется пойти? Сколько крови прольется, прежде чем одна из сторон падет? Ответ пришел неожиданно быстро. Пятнадцатого мая в половине восьмого утра Черчиллю сообщили, что ему звонит премьер-министр Франции. Рейно говорил по-английски, по голосу чувствовалось, что он был подавлен.
— Мы потерпели поражение, — произнес француз.
Черчилль не сразу ответил, поэтому Рейно повторил снова:
— Нас разбили; мы проиграли.
— Но ведь это не могло случиться так скоро? — прозвучало на другом конце трубки.
— Фронт прорван у Седана, они устремляются в прорыв в огромном количестве, с танками и бронемашинами.
— Опыт показывает, что наступление должно прекратиться через некоторое время, — попытался успокоить его Черчилль.
Но Рейно снова повторил:
— Мы разбиты; мы проиграли сражение.
Черчилль сказал, что готов приехать в Париж для обсуждения ситуации и оказания возможной помощи.
На следующий день в три часа пополудни, сопровождаемый заместителем начальника Имперского генерального штаба генералом Джоном Гриром Диллом (1881–1944) и генералом Исмеем, Черчилль вылетел в столицу Франции. Ситуация оказалась гораздо хуже, чем он предполагал. После кратковременного визита в посольство британская делегация отправилась в Министерство иностранных дел, где их уже ждали Рейно, министр национальной обороны Эдуард Даладье (1884–1970) и генерал Морис Густав Гамелей (1872–1958). «Глубокое уныние» было на всех лицах встречающей стороны. Перед Гамеленом лежала карта, на которой черной чернильной чертой была изображена линия союзного фронта. «Эта линия показывала небольшой, но зловещий выступ у Седана», — объясняет читателям Черчилль. Гамелен выступил с коротким докладом, сказав, что немцы прорвали фронт к северу и югу от Седана, французская армия частично уничтожена и частично рассеяна. Когда Гамелен закончил, наступило «продолжительное молчание».
— Где стратегический резерв? — спросил Черчилль.
Дальше он перешел на французский, на котором, по собственному признанию, говорил «во всех отношениях посредственно»:
— Где подвижной резерв?
— Его нет, — сказал Гамелен, повернувшись к британскому гостю.
«Наступила вторая продолжительная пауза, — описывает Черчилль этот эпизод. — В саду министерства поднимались клубы дыма от костров, и я видел из окна, как почтенные чиновники на тачках подвозили к кострам архивы. Таким образом, эвакуация Парижа уже подготавливалась»[313].
После заслушивания ситуации начались переговоры о предоставлении французам дополнительных эскадрилий британских истребителей. После совещания Черчиллю удалось убедить коллег по военному кабинету помочь союзникам — при условии, что летчики будут каждую ночь возвращаться на британские базы. Согласие кабинета премьер получил в полночь и решил лично сообщить приятную новость Рейно. Черчилля удивило, что к этому времени Рейноуже покинул рабочее место. Удивление британца возросло, когда он узнал, что в столь критический момент глава французского правительства находится не у себя дома, а у любовницы, графини Элен де Порт (1902–1940). Не долго думая, Черчилль отправился к графине, где застал Рейно в халате. Учитывая важность события (и не обращая ни малейшего внимания на замешательство французского коллеги), он сообщил приятную новость и настоял вызвать Эдуарда Даладье. Министр приехал, вынужденный оставить свою любовницу, маркизу Мари-Луизу де Крюссоль д’Юзэ.
Адюльтеры французских политиков на самом деле доставили Черчиллю немало хлопот. Элен де Порт, к примеру, считала, что Франции не стоит продолжать борьбу, подвергаясь разрушениям. Пришло время заключить перемирие и тем самым прекратить ужасы войны. К этим пораженческим мыслям она пыталась склонить своего любовника. Премьер Британии, напротив, убеждал Рейно стоять до конца, понимая, что его собственное влияние уступает чарам графини. «Эта женщина разрушает за ночь все, что я создаю в течение дня, — жаловался Черчилль. — Разумеется, она может предложить ему то, что я предложить не в состоянии. Я могу убедить Рейно, но я не могу с ним спать»[314]. Отношения графини и Рейно вскоре трагически оборвутся: в конце июня, во время бегства из Франции, она погибнет в автомобильной катастрофе. Сидевший за рулем Рейно отделается легкими ушибами.
Черчилль не стал упоминать о графине на странице своих мемуарах. Поздний визит к Рейно он описал, используя черновик Исмея[315]. Что же до знаменитых обсуждений на набережной д’Орсэ, то впоследствии Гамелен утверждал, что он ответил на вопрос о наличии (вернее, отсутствии) стратегического резерва иначе: вместо «его нет» он произнес «резерва больше не существует»[316]. Но Черчилль сознательно изменил высказывание французского полководца. Он создавал драматический эпизод по всем канонам жанра: пробуждение утром; шокирующая новость, доносившаяся с другого конца провода; срочный вылет во Францию; уныние, смятение, растерянность на лицах политического и военного командования союзников; краткий доклад о тяжести положения; не теряющий самообладания британский премьер; бойкий вопрос и не оставляющий надежду односложный ответ.
Черчилль был прав. Таких эпизодов ждала публика, но именно их-то и недостает в книге. Автор расписывает еще несколько сцен. Но только несколько. Гораздо чаще он сбивается на подготовку связок между документами и редакцию черновых записей своих помощников.
На недосказанность и нереализованность творческого потенциала обратят внимание уже первые читатели. По мнению заместителя главного редактора
Означало ли это, что у Черчилля ослабла литературная хватка? Нет, ряд моментов, написанных в характерном для него стиле, не позволяют принять это утверждение. Просто он оказался слишком занят и теперь, как считают исследователи, мог воспарять в творческие выси только на хорошо подготовленной площадке. А качество указанной площадки варьировалось и зависело от способностей его помощников[318].
Ничего не поделаешь, но с новыми реалиями теперь приходилось считаться всем: и друзьям автора, и издателям, и читателям. Очередная версия второго тома стала известна, как «финальная со звездочкой». Одиннадцатого октября 1948 года было отпечатано сто пятьдесят сигнальных экземпляров, переданных в газеты и журналы для подготовки публикаций в виде статей, а также отправленных в зарубежные издательства для перевода на иностранные языки.
После плодотворной двухмесячной работы Черчилль вновь на время выпал из творческой орбиты: он принял участие в ежегодной конференции Консервативной партии, а также занялся подготовкой к новой сессии парламента. Работа над вторым томом была возложена на нанятого совсем недавно Вуда, а также верных помощников: Келли, Дикина и Марша, которые должны были подчистить шероховатости, исправить ошибки и устранить неточности. К концу года планировалось подготовить читабельную версию третьего тома, а в новогоднем перерыве заняться сбором материалов для четвертого и пятого томов.
Но эти планы пришлось корректировать. Правок во втором томе оказалось гораздо больше, чем предполагали изначально. В начале декабря была подготовлена новая версия — «исправленная финальная», которую автор распорядился направить в издательства. Отвечающий за взаимодействие с иностранными контрагентами Ривз выступил против передачи обновленной версии, отметив, что перевод рукописи уже продвинулся достаточно далеко и начинать сначала крайне нежелательно. Он предложил подготовить на нескольких листах перечень исправлений. Но Черчилль настоял на отправке полного текста, заявив, что «правки носят фундаментальный характер» и он «не может нести ответственность за неправильные версии».
Получение «исправленной финальной» версии рукописи не смогло защитить издателей от дальнейших изменений. Уточнения вносились в текст на протяжении следующих четырех месяцев. Последняя порция корректировок (двадцать первая!) была передана 7 марта 1949 года. Но Пол Брукс из
Многочисленные доработки, которые так раздражали издателей, были обусловлены не только личными факторами: непоседливостью, загруженностью, перфекционизмом, но и вполне объективными причинами. В середине января 1949 года, то есть всего затри недели до запланированной публикации фрагментов второго тома, в бельгийской газете
В частности, выступая 4 июня 1940 года в палате общин, британский премьер-министр обратил внимание, что когда после нападения немецких войск на его страну Леопольд III обратился за помощью к Соединенному Королевству, помощь была оказана. Но после окружения бельгийской армии — «смелой эффективной армии, насчитывающей почти полмиллиона человек, прикрывающей наш восточный фланг и таким образом обеспечивающей открытым наш единственный отступ к морю», — король Бельгии «направил полномочного посла к немецкому командованию». На тот момент Черчилля задело, что решение о капитуляции было принято Леопольдом «без предварительных обсуждений, без малейших уведомлений», даже «без совещания с собственными министрами». Он воспринял этот «жалкий эпизод», как удар в спину, заявив, что своим поступком бельгийский монарх «обрек лучшую армию, которую его страна была когда-либо способна собрать»[320].
Негодование Черчилля, отвечающего за собственных солдат, было понятно. Но ситуация с обвинением Леопольда III в коллаборационизме была не столь однозначна. В отличие от капитулировавших руководителей правительств Нидерландов, Дании и Норвегии, а также в отличие от собственных министров, бежавших сначала в Париж, а затем в Лондон, король Бельгии не покинул свою страну. Он был арестован нацистскими захватчиками и освобожден союзниками в мае 1945 года. В 1946 году следственная комиссия признает Леопольда III невиновным. Спустя четыре года будет проведен референдум, и большинство его бывших подданных проголосуют за его возвращение на трон. Правление, правда, окажется недолгим, однако репутация Леопольда перед историей и народом будет восстановлена.
Обсуждение в
В остальном Черчилль решил оставить текст своего выступления от 4 июня без изменений, в том числе с упоминанием о принятом королем решении без предварительного обсуждения. Как и следовало ожидать, этот фрагмент задел гордых бельгийцев. Вскоре после публикации второго тома в газетах шестьдесят восемь бельгийских генералов подготовили в феврале 1949 года петицию об «одновременной ошибочности и несправедливости» заявлений британского политика. В воздухе запахло скандалом. Как поступить? Продолжать стоять на своем, подвергая себя репутационным рискам? Или признать обращение бельгийского генералитета обоснованным и внести исправления? Не следовало забывать и тот факт, что речь шла не просто о тексте выступления девятилетней давности, о котором знало лишь ограниченное число посвященных и которое впервые обнародовалось в феврале 1949 года. Обращение к депутатам палаты общин уже появилось на страницах первого военного сборника выступлений британского премьер-министра «В бою».
Прежде чем определиться с дальнейшими действиями, Черчилль решил узнать, что думает о сложившейся ситуации младший брат Леопольда III, принц-регент Шарль Бельгийский (1903–1983). Тот счел внесение правок необязательным. Заручившись поддержкой влиятельной особы, политик оставит петицию бельгийских военачальников без ответа. Аналогично он отреагирует на второе обращение уже девяноста бельгийских генералов, которое будет передано ему во время майского визита в Брюссель.
Единственная реакция Черчилля свелась к следующему объяснению, которое он направил в мае 1949 года одному из своих критиков, барону Эдмонду Картону де Виарту (1876–1959): «Я не пытаюсь написать историю Второй мировой войны, я хочу рассказать о событиях, как они представлялись мне и британскому правительству, опираясь при этом на собственные слова, выражавшие мою точку зрения по мере разворачивания трагедии». Черчилль возьмет на вооружение этот ответ для отражения последующих обвинений в свой адрес. А недостатка в них не будет[321].
Второй том вызвал недовольство не только у бельгийцев. После публикации фрагментов в
Было только два исключения. Одно касалось оценки действий главнокомандующего 1-й армейской группы генерала Гастон-Анри Бийота (1875–1940). Упоминая его имя, Черчилль написал, что «ни личность французского генерала, ни его предложения не внушили доверия его союзникам», а сам Бийот был «неспособен принимать самостоятельные решения». Бийот погиб в автомобильной катастрофе в мае 1940 года, поэтому не мог выступить в свою защиту. За него это сделал сын — дивизионный генерал Пьер Арман Гастон Бийот (1906–1992), заявивший, что высказывания британского политика являются «неточными» и «очень болезненными». Бийота поддержал Поль Рамадье (1888–1961), занимающий в тот момент пост министра обороны. Черчилль парировал, что не пишет официальную историю. Обсуждаемое произведение является его личным взглядом на описываемые события[322].
Второй неприятный эпизод касался характеристики дивизионного генерала Рене Жака Адольфа Приу (1879–1953), который своим отступление к Дюнкерку, по словам Черчилля, «производил такое впечатление, будто желал оказаться в окружении вместе со всей своей армией». Реакция Приу не заставила себя долго ждать. Уже через несколько дней
На этот раз Черчилль внял критике. Возможно, он и сам считал свой комментарий о Приу несправедливым. Неслучайно злосчастное предложение дважды подвергалось редакции в январе 1949 года. Предполагалось также добавить в окончательную версию пояснение, что, первоначально согласившись с окружением своих войск, Приу вскоре изменил решение и продолжил борьбу. Однако это важное дополнение так и не было отправлено в газеты из-за спешки. Опасаясь, что Приу может потребовать официального разбирательства, которое отложит публикацию книги, адвокаты Черчилля подготовили продуманный ответ на возможные обвинения. Но Приу не пошел в суд, и этот документ так и остался лежать под сукном. Что же касается обидного предложения, то оно было удалено.
Черчилль также решил воздать должное храбрости французской армии, сделав в тексте необходимые дополнения. Кроме того, он написал специально для французского перевода отдельное предисловие. Закончено оно, правда, было уже после публикации книги, поэтому его решили приберечь для следующего издания. Но предисловие увидело свет раньше, чем ожидалось: в январе 1950 года оно вышло в виде отдельного заявления Черчилля во французских и бельгийских газетах. Однако эта публикация не была согласована с автором. На нее издатели пошли самовольно, пытаясь тем самым успокоить франкоязычных читателей, которые, как им показалось, выразили свое недовольство приводимыми в книге оценками и трактовками, причем сделали это самым наглядным и убедительным способом — нежеланием покупать новое произведение. Объем продаж второго тома во Франции и Бельгии составил меньше половины предыдущего.
На самом деле предположения издателей были необоснованными, а предпринятые корректирующие действия — опасными. Сокращение продаж объяснялось не столько недовольством читателей, сколько общей тенденцией падения интереса к произведению с выходом каждого нового тома[29]. Опасность же поспешной реакции заключалась в том, что для публикации был взят не отработанный до конца текст предисловия, который вызвал еще больше раздражения среди участников событий, в том числе у короля Леопольда III[323].
В июне 1950 года британский политик получил новую порцию претензий. На этот раз недовольство описанием кампании в Сомали в 1940 году выразил генерал-майор Артур Реджинальд Чатер (1896–1979). Он счел изложение «неправильным и несправедливым по отношению к защитникам протектората»[324]. Чатер приложил подробное описание боевых действий, участником которых ему довелось быть. Черчилль ознакомился с отчетом и на его основании решил внести изменения в последующие издания.
Пока Черчилль отбивался от нападок, одновременно внося исправления в текст,
Американские издатели считали, что на весь цикл — от верстки до размещения книги в магазинах — необходимо не меньше пяти с половиной месяцев. На подготовку «Надвигающейся бури» было отведено только восемь недель, на издание второго тома больше — три с половиной месяца, однако все равно времени оставалось мало, и работать пришлось в плотном графике.
Как известно из проектного управления, в триединстве «стоимость — качество — сроки» одновременно улучшать можно только два параметра, принося третий в жертву. Учитывая, что снижение издержек даже не обсуждалось, а сроки были предельно сокращены, стоит ли удивляться, что в итоге пострадало качество.
Так, после выхода первого тома издатели были очень недовольны составленным на скорую руку указателем. При публикации «Их звездного часа» решили расширить временные рамки и подготовить указатель как следует. Но в итоге благие намерения вылились в обидные результаты. Ошибок оказалось еще больше, чем раньше. Ответственный за проделанную работу специалист попытался оправдаться перед руководством издательства, объяснив, что «непросто знать, что лорд Лотиан был раньше Филипом Керром, а лорд Темплвуд — Сэмюелем Хором». Но Лафлин, получивший выговор лично от Черчилля, был непримирим. Закончилось все тем, что
Сотрудникам
Первое издание «Их звездного часа» в книжном формате было подготовлено
В Соединенном Королевстве новый том появился 27 июня 1949 года. Первый тираж
В начале ноября 1949 года Черчилль получил первую награду за новое произведение — литературную премию
Второй том получил в основном благожелательные отзывы по обе стороны Атлантики. Преобладали рецензии, воздававшие должное масштабу, величию и исключительности обсуждаемой книги. Как выразился профессор Престон Уильям Слоссон (1892–1984) в
Кстати, относительно языка. Несмотря на хвалебные отзывы — например, «великий шедевр английской прозы», — читатели с меньшим восторгом отреагировали на новый том, в отличие от «Надвигающей бури».
Если говорить по сути, хотя внимание американских критиков и привлекли некоторые драматические эпизоды, описание падения Франции и кампаний в Северной Африке в целом оставило их равнодушными. И если события в Северной Африке в мировоззренческом плане были просто далеки от американской публики, то скромное принятие глав о поражении во Франции, возможно, связано с определенной известностью фактической стороны этого трагического эпизода. Например, по вышедшему в 1948 году двухтомнику Роберта Эммета Шервуда (1896–1955) «Рузвельт и Гопкинс», а также по сборнику военных выступлений самого Черчилля.
Лишь немногие рецензенты обратили внимание, что второй том раскрывает новую грань в личности и управленческом стиле Черчилля. Если раньше британский политик был знаком широкой публике в первую очередь как харизматический лидер и оратор, своими речами вдохновлявший, призывавший и толкавший огромные массы людей к действию, то на страницах «Их звездного часа» Черчилль предстал успешным организатором, который возглавил огромную военно-политическую структуру и довольно эффективно управлял этой структурой посредством многочисленных письменных обращений и директив. «Разумеется, мы помним великие выступления мистера Черчилля, — писал журналист Альдольфус Данэн Эммарт (1902–1973) в
В Британии выход новой книги вызвал значительно более эмоциональную реакцию, чем в Новом Свете. Оно и понятно. Второй том описывал
Восторг и признание, как бы приятны ни были, составляли не единственное и даже не самое главное стремление автора. Он хотел предложить свое видение событий, доказывающее дальновидность его взглядов и мудрость принимаемых им решений. И он добился желаемого. Британцы признали и приняли его точку зрения. Они воздали ему должное за жесткие, на момент принятия — спорные, но, как показали дальнейшие события, правильные решения: прекратить отправку эскадрилий во Францию, сохранив их для Битвы за Британию; в критический момент ожидания высадки противника на берега Туманного Альбиона усилить танками за счет метрополии группировку войск в Северной Африке.
И это было только начало. Ручейки хвалебных упоминаний отдельных решений Черчилля быстро слились в бурную реку панегирика его общей деятельности на посту премьер-министра. «Был ли или нет 1940 год чьим-то звездным часом, определенно одно — это был звездный час Черчилля», — констатировал незадолго до своей кончины Эрик Артур Блэр, больше известный по псевдониму Джордж Оруэлл (1903–1950). Экс-премьера назвали «величайшим человеком». Даже в критических упоминаниях отныне он представал исполином. «Из всех наших премьер-министров Черчилль был самым безумным, самым эгоистичным, но в то же время и самым великим», — заявил лейборист Вудро Лайл Ватт (1918–1997) после прочтения второго тома[328].
Черчилль превратился не просто в успешного политика, быстро принимающего верные решения, — он стал олицетворением борца против тирании. Он говорил об этом еще в годы войны, но теперь, с публикацией мемуаров, его слова приобрели новый вес и заиграли новыми оттенками: «Мы не воюем с нациями как таковыми. Наш враг — тирания. В какие бы одежды она ни рядилась, к каким бы покровам она ни обращалась, к какому бы языку она ни прибегала, какой бы характер — внешний или внутренний — она ни носила, мы всегда должны быть начеку, всегда должны быть мобилизованы, всегда должны быть бдительны, всегда должны быть готовы схватить ее за горло»[329].
Так начал создаваться миф о великом спасителе нации Уинстоне Спенсере Черчилле. И в создании этого мифа большую роль сыграл не столько 1940 год, мрачные события которого привели потомка герцога Мальборо к власти, сколько год 1949-й, когда весь мир, познакомившись с версией Черчилля, осознал, с насколько великим человеком им повезло разделить эпоху. В этом отношении британский автор наследовал великому Гёте, который одним из первых продемонстрировал единство творчества и жизни. До автора «Фауста» человечество придерживалось убеждения, что одно пожирает другое: либо творчество обкрадывает жизнь, либо, наоборот, насыщенная, разноликая, яркая жизнь не дает места и времени для развития творческого начала. Гёте доказал, что неординарная жизнь может и должна проходить эстетическую объективизацию в форме художественного произведения. В этом отношении жизнь становится творчеством, приобретая статус личностного проекта, реализуемого самим индивидуумом. Черчилль наследовал этой традиции. Начиная с первых произведений, посвященных колониальным войнам конца XIX века, он выстраивал свою жизнь как произведение искусства и с радостью и вдохновением рассказывал о ней публике. Для Черчилля его жизнь и была произведением искусства, которое он создавал мыслью и делом. И «Вторая мировая война», особенно второй том, сыграла в этом личном жизнетворчестве особую роль, породив волну мифотворческих настроений и определив мнение о Черчилле на следующие десятилетия.
Определенной вехой в новом тренде восхваления британского политика стала рецензия в
Что вызвало столь бурную реакцию у пожилого политика, которого уже трудно было чем-то восхитить или удивить, особенно если речь шла о похвале или хуле? Разумеется, дело не только в том, что ему было приятно сравнение с великим предшественником. Его реакция во многом объяснялась тем, с
Но самое интересное заключалось не в том уважении, которое Черчилль испытывал к Питтам, и не в упоминании их в текстах своих произведений. Самое интересное, что на фоне упомянутых фактов сам Черчилль до начала Второй мировой войны ассоциировался среди коллег с именем злейшего врага Питта-младшего
Чарльзом Джеймсом Фоксом (1749–1806), вошедшим в историю не только как первый министр иностранных дел, но и как многолетний оппозиционер королю и лидеру тори. И вот теперь историческая справедливость, если о ней вообще уместно говорить в контексте описываемых событий, восторжествовала. Наконец Черчилль был поставлен в один ряд (а может быть, и выше) с выдающейся персоналией из истории Англии, которой он столько лет восхищался и которая олицетворяла его представления о лучших качествах государственного деятеля.
Одновременно с изображением себя в роли супергероя Черчилль ставил перед собой задачу показать во втором томе героизм и стойкость британцев летом 1940 года. Вновь, как и раньше, он обращается к приему контраста. Чтобы ярче передать бесстрашный настрой народа, в первом же абзаце первой главы он сгущает краски, создавая мрачный антураж, на фоне которого принималось судьбоносное решение продолжать борьбу несмотря ни на что. Он обращает внимание на два неожиданных, но ставших ключевыми события первого месяца своего премьерства: «прославленная[31] французская армия была разбита на голову и перестала существовать»; «британская армия была сброшена в море и потеряла все свое снаряжение»[333].
Остановимся на том, как Черчилль описывает эти два события: падение Франции (май — июнь 1940 года) и эвакуацию из Дюнкерка (в период с 26 мая по 4 июня 1940 года), переходя к пафосному рассказу о решении продолжить борьбу и последующей победе в Битве за Британию. Начнем с Дюнкерка. Для того чтобы понять, что значило это событие для Британии в начале июня 1940 года, достаточно обратиться к цифрам. В ходе экстренной эвакуации на французском побережье было оставлено почти все тяжелое вооружение, шестьдесят восемь тысяч тонн боеприпасов, девяносто тысяч винтовок, восемьдесят пять тысяч автомашин и мотоциклов, триста семьдесят семь тысяч тонн снаряжения и военного имущества. Но, несмотря на все эти ужасающие потери, сама эвакуация рассматривалась британским руководством как успех. Вместо ожидаемых 30–50 тысяч удалось спасти почти триста сорок тысяч солдат союзных войск. Из них двести двадцать тысячбыли британскими военнослужащими, которые в скором времени сформируют костяк будущей армии Великобритании. Окажись они тогда в немецком плену, и Черчиллю пришлось бы гораздо труднее проводить несгибаемую линию своей патриотической политики.
Учитывая огромное стратегическое значение избавления в Дюнкерке, современным исследователям не дает покоя вопрос, как это «чудо» вообще стало возможно? Предлагая свою версию случившегося, Черчилль указывал, помимо «отличной дисциплины», которая «царила на берегу и воде», на народный характер предпринятых действий: без малейших колебаний Адмиралтейство «предоставило полную свободу стихийному движению», охватившему моряков на южном и юго-восточном побережье. На четырехстах мелких судах обычные граждане направились в Дюнкерк, сыграв «исключительно важную роль в перевозке почти ста тысяч человек» от побережья до стоявших на якоре кораблей[334].
Помимо народного единства есть у этого эпизода и другие нюансы, о которых нельзя не упомянуть. «По какой-то причине остановлено движение немецких мобильных колонн», — фиксировал в своем дневнике последние события начальник Имперского генерального штаба Уильям Эдмунд Айронсайд (1880–1959)[335]. Действительно, 24 мая Гитлер приказал командующему группой армий «А» Герду фон Рундштедту (1875–1953) остановить войска в двадцати четырех километрах от Дюнкерка, облегчив тем самым эвакуацию противника. Чем руководствовался фюрер, отдавая
Другие авторы склонны расценивать поступок Гитлера в качестве аванса Лондону для скорейшего заключения мира на выгодных для Германии условиях. Свои предположения они подкрепляют признаниями самого Гитлера и дипломатическим зондированием Берлина, последовавшим в середине июля 1940 года, но не встретившим поддержки на Даунинг-стрит[336].
В этой связи самое время вернуться к другому упомянутому выше событию — поражению Франции. Описание Черчилля носит апостериорный характер, когда рассматриваемые им события уже известны, а именно: летом 1940 года Германия сокрушила Францию и переключилась на Британию. Но весной 1940 года британские разведывательные службы, а следовательно, и военнополитическое руководство страны, готовились к совершенно иному сценарию. В Уайтхолле не предполагали, что Франция падет в течение месяца. Ожидалась длительная позиционная война, похожая на кровопролитные сражения Первой мировой. Британские аналитики рассчитывали, что неустойчивая экономика Германии не позволит Гитлеру вести продолжительные боевые действия, поэтому фюрер постарается одержать быструю победу. Для этого он попытается сначала стратегическими бомбардировками вывести Британию из игры и только потом сосредоточить свои силы против Франции. Для реализации этого сценария Гитлеру необходимо было захватить в первую очередь Нидерланды и Бельгию, откуда он мог начать бомбардировки Туманного Альбиона. Соответственно, именно по этим странам, считали британцы, он и нанесет первый удар.
Прозрение наступило уже в мае 1940 года, но Черчилль, все равно уделяет в своей книге большое внимание королевству Леопольда III. Согласно его рассуждениям, если бы бельгийцы вовремя выбрали сторону союзников, тогда к Альберт-каналу и другим водным рубежам, хорошо подходившим для обороны бельгийской границы, были бы оперативно стянуты французские и британские войска, которые смогли бы «подготовить и осуществить сильное наступление против Германии». Но вместо этого, сокрушается экс-премьер, бельгийцы сочли, что безопасность их государства «можно обеспечить лишь путем соблюдения самого строго нейтралитета». Даже после начала войны, раздраженно замечает Черчилль, бельгийское правительство, «поставившее на карту существование своей страны в надежде на то, что Гитлер будет соблюдать нормы международного права», отказало «восстанавливать старый союз» и запретило англо-французским войскам вступать на свою территорию. В итоге были потеряны решающие месяцы 1939 и 1940 года, которые вместо строительства новых линий укреплений и создания противотанкового рва на франко-бельгийской границе могли пойти на подготовку контрудара с выгодных позиций[337].
Доводы Черчилля сосредоточены вокруг до боли знакомой по норвежской кампании темы нейтралитета. Как и в случае со скандинавскими странами, британский политик останется сторонником применения превентивных решительных действий ради победы над захватчиками.
Еще больше, чем бельгийцам, достается от Черчилля французам. Наблюдая за прошедшими событиями при помощи контрастной линзы, он демонстрирует различие в настрое вермахта и французской армии. «Мощи и зрелости» германских войск противопоставлена находящаяся после «безрадостной зимовки» в «состоянии разложения» французская армия. Он не скрывает, что был «неприятно потрясен крайней беспомощностью и отказом» французов от борьбы с немецкими танковыми частями. Не меньше его «поразил быстрый крах» французского сопротивления, произошедший сразу же после прорыва фронта. Нелестных отзывов удостаиваются французские военачальники и политики, эти «взволнованные министры — некоторые из которых крупные деятели, другие — ничтожества»; едва оказавшись под «ударом ужасного молота поражения», они стали проявлять слабость и нерешительность[338].
За период с 16 мая по 14 июня 1940 года Черчилль пять раз летал во Францию: три раза в Париж, один — в Бриар и один — в Тур, где к тому времени укрылось французское правительство. Он тесно общался с французским командованием, но за редким исключением (например, Шарль де Голль) оставившие столицу персонажи выглядят в первой книге «Их звездного часа» не слишком симпатично. Тем не менее это не мешало Черчиллю испытывать ко многим из них уважение, не говоря уже о восхищении самой Францией. Даже после подписания Компьенского перемирия и разрыва дипломатических отношений с бывшим союзником
Черчилль продолжал «ощущать единство с Францией». В своем обращении к французскому народу в октябре 1940 года он воздаст должное «уникальной французской культуре и французскому вдохновению»[339].
Затемнив фон описанием Дюнкерка и крахом французской армии, а также выведя на сцену растерянных персонажей в лице французских военных и политиков, Черчилль подготовил площадку для появления главного героя — себя. «Я держался бодро и уверенно, как это принято, когда дела обстоят очень плохо», — вспоминает он, признаваясь, что «невозможно было не испытывать внутреннего возбуждения в подобной атмосфере»[340]. Несмотря на тяжелейший кризис, для Черчилля этот период стал источником воодушевления и прилива сил. «Лично я переживал подъем, легко и свободно используя накопленный опыт», — сообщает автор, добавляя, что воспринимал власть в условиях «национального кризиса», как «благословение»[341]. Он словно оказался на пике своих возможностей, «изо дня в день давая указания министерствам и органам, подчиненным военному кабинету». В своем описании одного рабочего дня (даже не дня, а утра) в июне 1940 года он рассказывает, как, лежа в постели и «мысленно обозревая мрачный горизонт», диктовал указания по самому разнообразному кругу вопросов. Всего в одном абзаце он восемь раз упоминает личное местоимение: «я обратился к министру снабжения…», «я обратился к министру авиационной промышленности…», «я сделал это…», «я попросил Военно-морское министерство…», «я просил разработать план ударов по Италии…», «я предложил Военному министерству…», «я просил, чтобы аэродромы…», «я вспомнил, как эффективно немцы в 1918 году…»[342].
За активностью британского премьера скрывалось не столько его стремление погрузиться в каждую проблему и предложить решение по каждому вопросу — это была демонстрация гораздо более важного — настроя продолжать сражаться, преодолевая страх, невзгоды и неудачи, решимость «победить или погибнуть». Понимая, что разворачивающиеся события являются его «звездным часом» не только как государственного деятеля, но и как автора, он уделяет передаче этого эмоционального накала особое внимание. Выходящая из-под пера Черчилля книга становится не просто историческим трудом — она превращается в летопись славных дел и заветов будущим поколениям. «В Британии не боятся вторжения, мы будем сопротивляться ему самым ожесточенным образом в каждом поселке, каждой деревушке», — скажет он во время своего визита в Париж 31 мая 1940 года, убеждая, что «для достижения победы нам нужно лишь продолжать сражаться». «Мы намерены продолжать войну, несмотря ни на что», — повторит он французскому командованию во время следующей встречи. В отличие от французских коллег, он считал, что «будет гораздо лучше, если цивилизация Западной Европы со всеми ее достижениями испытает свой трагический, но блестящий конец», нежели Франция и Великобритания, «медленно умрут, лишенные всего того, что делает жизнь достойной»[343].
Понимая, что после выхода Франции из борьбы всех волновал вопрос: «Капитулирует ли Британия?», он решительно отвечал: «Никаких условий, никакой капитуляции». «Если необходимо — годами, если необходимо — в одиночестве». «Мы никогда не остановимся, никогда не устанем, никогда не сдадимся». Это было время, когда «в равной степени было хорошо и жить, и умереть». На вопрос, как он собирается остановить несокрушимый вермахт, Черчилль ответил, что лучшее средство справиться с вторжением на Туманный Альбион — «топить как можно больше врагов в пути и бить остальных по голове, когда они начнут выползать на берег». «Мы ждем обещанного вторжения, того же ждут рыбы», — смеялся он над нависшей опасностью. «Меня всегда интересовало, что произойдет, если двести тысяч немецких войск высадятся на наш берег»? Размышляя в духе патетики рыцарских сражений, он считал, что «резня с обеих сторон будет беспощадной и великой», и даже придумал для своих сограждан девиз: «Вы всегда можете взять одного врага с собой на тот свет»[344].
Это была вдохновенная история, написанная увлеченным автором. Но в жизни все бывает гораздо сложнее, пятнистее и разноцветнее, чем принято излагать в воспоминаниях. Так и в этот раз, не погрешив против истины, Черчилль упростил некоторые моменты, исключил некоторые детали, скруглил некоторые углы.
Современных читателей интересует, насколько на самом деле было едино британское правительство в своем стремлении воевать в одиночку, как принималось это решение, на что надеялись небожители Уайтхолла и Даунинг-стрит, а также рассматривали ли они возможность перемирия.
Отвечая на эти вопросы, Черчилль категорично заявляет, что «военный кабинет никогда не сомневался» и что вопрос целесообразности продолжения борьбы в одиночестве «никогда не включался в повестку дня кабинета». «Мы были слишком заняты, чтобы тратить время на обсуждение столь отвлеченных академических тем»[345].
Формально Черчилль был прав, но происходившие в этот период события и обсуждения не были плоски. Они обладали объемом и имели различные грани. В то время, когда в Дюнкерке британская армия сражалась за свое спасение, в Лондоне начались тяжелейшие по своему накалу и важнейшие по своим результатам заседания военного кабинета, на которых определялся план дальнейших действий. Обсуждения вращались вокруг предложения Галифакса связаться с руководством Италии и разузнать через Рим о возможных условиях перемирия с Гитлером. В первом томе, описывая личность Галифакса, Черчилль охарактеризовал его как «йоркширского аристократа, клерикала, ярого миролюбца, воспитанного в обстановке радушного благожелательства, которым была отмечена вся жизнь старой Англии». Также он признался: «Я полагаю, что знаю Галифакса слишком хорошо, и я уверен, что нас разделяет пропасть»[346]. Насколько глубокая пропасть разделяла в те майские дни Галифакса и недавно назначенного премьер-министра?
Первое, на чем следует акцентировать внимание, — само предложение Галифакса. Заговорив о перемирии, глава Форин-офиса не имел в виду капитуляцию. Он хотел прозондировать почву на предмет готовности фюрера к переговорам и возможным условиям немецкой стороны. В том случае, если Гитлер будет настаивать на передаче в состав кригсмарине Королевского флота или в состав люфтваффе — Королевских ВВС, ни о какой сделке не может быть и речи. Но если в Берлине готовы гарантировать независимость Великобритании и сохранение ее военной мощи, пусть даже за счет некоторых территориальных издержек, тогда, по мнению Галифакса, дальнейшее упорство в продолжении борьбы с ее лишениями и разрушениями представляется «глупым»[347].
Не погружаясь в детали трехдневных обсуждений и не называя имен[33] Черчилль упоминает итальянское предложение Галифакса и несколько завуалировано заявляет, что «нельзя рассчитывать на заключение выгодной сделки, будучи при последнем издыхании». Схожая мысль была высказана им на заседаниях кабинета: до тех пор, пока Великобритания не сможет показать Гитлеру, что ему не удастся ее победить, никакие переговоры не принесут удовлетворительного мира, а лишь нанесут сокрушительный удар по престижу страны[349].
Сегодня очевидно, что Галифакс проявил наивность и скороспелость в своих суждениях, но насколько одиозным для британского руководства того времени были его предложения? Для ответа на этот вопрос необходимо увязать его предложения с внешнеполитическими взглядами Лондона осенью 1939 года, когда Великобритания вступила в войну. Какую цель преследовал Чемберлен и его коллеги? Помня об изматывающих сражениях Первой мировой, они не ставили перед собой цель сокрушить Германию, разве что уничтожить нацистскую систему. В октябре 1940 года Чемберлен сообщил Рузвельту, что он верит в победу, но «не в полную и эффектную, которая в нынешних условиях невероятна» — он верит в возможность убедить «немцев, что они не смогут победить». Последнее означало «падение фронта в самой Германии», то есть свержение Гитлера и смену режима[350].
Как это соотносится с позицией Черчилля? Вернемся к майским прениям, обратившись на этот раз не к текстам политика, а к сохранившимся стенограммам заседаний военного кабинета. В речах премьера звучит знакомая решительность, например: «Мы лучше продолжим сражаться, чем будем порабощены Германией». Или: «Нации, которые шли ко дну в результате борьбы, восстанавливались, в то время как со сдававшимися без боя было покончено»[351].
Но помимо привычного настроя Черчилль также использовал за закрытыми дверями иную риторику, чем в палате общин и перед британским народом. В частности, в стенограмме заседания от 27 мая приводятся слова Галифакса о том, что во время вчерашней дискуссии глава правительства заявил, что «был бы рад выйти из нынешних трудностей на таких условиях, которые сохранили бы нам главные элементы нашей жизненной мощи, даже ценой уступок некоторых территорий». Премьер не стал опровергать слова министра. Вместо этого он заметил: «если герр Гитлер готовится заключить мир на условиях возвращения германских колоний и территорий в Центральной Европе, то это одно дело», однако, по его мнению, «это маловероятно». На следующий день Черчилль вернулся к своей мысли, добавив, что «если мы продолжим борьбу и потерпим поражение, мы получим условия не хуже тех, которые можем получить сейчас»[352]. Это подтверждает приведенный выше тезис Черчилля, что конец мая 1940 года — неподходящее время для обсуждения с Германией условий перемирия. Но приведенная стенограмма также указывает на то, что Черчилль, используя его собственные слова (октябрь 1939 года), «не закрывал дверь перед искренними предложениями с германской стороны»[353] при условии уничтожения нацизма и возвращения Германией завоеванных территорий.
Если рассматривать ситуацию с привлечением более широкого круга материалов, не ограничиваясь лишь «Второй мировой войной», то становится очевидным, что Черчилль не исключал в 1940 году возможности вступить с Германией в мирные переговоры. Правда, на своих условиях и в удобный для своей страны момент. А пока этот момент не настал, он считал единственно правильным решением — сражаться. Днем 28 мая в перерыве между заседаниями Черчилль пригласил в свой кабинет в палате общин порядка двадцати младших министров. Он произнес вдохновенную речь о необходимости продолжать борьбу, закончив ее следующим пассажем: «Если наша история подойдет к концу, будет лучше, чтобы это произошло не в плену, а тогда, и только тогда, когда мы бездыханные распластаемся на земле». Присутствующий при этой сцене Хью Дальтон (1887–1962) зафиксировал сказанное в дневнике. Позже, когда он покажет свои записи Черчиллю, тот решит поправить последнюю фразу, придав ей больше колорита: «Если долгая история нашего острова подошла к концу, пусть это произойдет, когда каждый из нас будет лежать на земле, захлебываясь собственной кровью»[354].
Перечисленные факты изображают иной образ Черчилля: решительного, храброго, но готового рассматривать разные варианты и действовать по обстоятельствам. Но стаяли он от этого менее великим? Нисколько, считает профессор Д. Рейнольдс: «Распространенный стереотип не соответствует сложности этого замечательного человека. Искусный политик, подающий по-разному одни и те же решения, наедине борющийся с собственными сомнениями и страхами, но скрывающий их, чтобы поддерживать дух своих коллег, бесспорно, более впечатляющая и более близкая истине фигура, чем пузатый бульдог из народных легенд»[355].
Для нашего исследования представление близкого к реальности образа протагониста, безусловно, ценно само по себе, но тщательный анализ текстов Черчилля о первых месяцах премьерства важен также и потому, что позволяет понять доводы, которыми он руководствовался, и решения, которые он принимал в следующие пять лет, возглавляя правительство. В своей книге Черчилль констатирует, что летом 1940 года «широкие массы британского народа были преисполнены решимости победить или погибнуть». Поэтому ему «совершенно не было необходимости поднимать их дух с помощью ораторского искусства»[356]. На самом деле он отлично понимал, что именно в такие моменты и необходимо проявление лидерских качеств с поднятием боевого духа и подготовкой простых граждан к изнурительной борьбе. Знаменитые выступления этого периода — убедительное тому подтверждение, но формирование нужного настроя велось и на других уровнях. В последний день упоминаемых выше майских заседаний Черчилль подготовил «общую директиву», в которой призвал «своих коллег в правительстве, а также ответственных должностных лиц под держивать высокое моральное состояние окружающих, не преуменьшая серьезности событий, но выказывая уверенность в нашей способности и непреклонной решимости продолжать войну»[357].
Летом 1940 года на Черчилля было оказано значительное давление с тем, чтобы он изменил свою решительную позицию.
К мирному урегулированию призвал Ватикан, а также влиятельные нейтралы. Георг VI получил личное обращение от короля Швеции Густава V (1858–1950), в своем роде дуайена среди европейских монархов. Наследник маршала Бернадота предлагал встретиться и «обсудить возможность заключения мира». Недовольные политикой Черчилля имелись и в самой Англии: аристократы, бизнесмены, политики. Причем среди последних были не только влиятельные чины настоящего — лорд Галифакс, но и ведущие государственные мужи прошлого, например Ллойд Джордж, опьяненный собственными амбициями и считавший, что «правительство должно принимать во внимание любые мирные предложения», а также звезды британской политики будущего, например Ричард Остин Батлер (1902–1982), не исключавший компромиссного мира[358].
Но Черчилль был неумолим. Он готов был биться до конца, и биться с фатальной решимостью. «Мы переживаем очень тяжелые времена, и я готовлюсь к худшему, — написал он Стэнли Болдуину 4 июня 1940 года. — Но я уверен, что лучшие дни настанут. Только доживем ли мы до них, в этом я сомневаюсь»[359]. Более определенно Черчилль выразится через несколько дней, в беседе со своим близким окружением, попросив не обольщаться насчет исхода: «Мы-то с вами умрем через три месяца». Эти слова были сказаны генералу Немею, который отреагировал так: «Замечательно, что мы чертовски хорошо проведем свою последнюю неделю»[360]. Для самого Черчилль вступить в бой с захватчиками лично было не самым худшим вариантом, и он к нему готовился, пристреливаясь в открытом тире Чекерса из винтовки
«Моральный дух и сила, к сожалению, не способны заменить армию, но они представляют собой очень мощное подспорье», — заметил Черчилль на одном из заседаний палаты общин в 1937 году[362]. Британский премьер делал все от него зависящее, чтобы это подспорье было значительным. Но он также понимал, что одного боевого духа и моральной стойкости недостаточно для победы. Он хорошо помнил из истории, что человечество знало множество примеров, когда «храбрые, гордые и добродушные страны и целые народы» терпели поражение. Ему вспомнились Афины, побежденные Спартой в Пелопонесской войне, Карфаген с его «безнадежным сопротивлением» Риму в Пунических войнах. А учитывая, что историю пишут победители, большинство подобных «трагедий не были никогда описаны или они просто давно забыты»[363]. Требовалось, что-то более существенное, чем поднятие боевого духа. Пришло время ответить на вопрос, как Черчилль собирался одолеть противника и выиграть войну?
Стратегия британского премьера базировалась на трех китах, берущих свое начало в Первой мировой войне. В 1918 году кайзеровская экономика не выдержала прессинга военного времени и не позволила немцам продолжать боевые действия. Черчилль считал, что аналогичный сценарий произойдет и на этот раз. Его поддерживали в Комитете начальников штабов и в Министерстве экономической войны, полагая, что разрушение нефтяных хранилищ, коммуникаций и промышленности подорвет экономику противника, и Третий рейх не сможет продолжать воевать[364].
Второе стратегическое положение исходило из понимания того, что ресурсов британской армии недостаточно для полномасштабного противостояния Германии. Поэтому Черчилль решил сконцентрировать удар по более слабому противнику — Италии, вернее, по колониальным интересам империи дуче в Северной Африке. В своем роде это была домашняя заготовка. О важности Средиземноморья и возможном столкновении с Италией в этом регионе Черчилль начал размышлять еще до начала войны. В октябре 1938 года он поделился своими соображениями с Энтони Иденом, а в марте 1939-го подробно изложил свои взгляды в отдельном меморандуме, направленном премьер-министру Невиллу Чемберлену[365].
У периферийной стратегии было много противников. Еще в прошлой войне, осуждая инициативы Черчилля в отношении высадки на побережье Галлиполи, бывший начальник Имперского генерального штаба Генри Вильсон указывал, что для завершения войны «надо бить немцев, а не турок». По мнению военачальника, «вся история учит нас, что операции на второстепенных и маловажных театрах военных действий не оказывают влияния на главном фронте, лишь ослабляя задействованные на нем силы»[366]. Черчилль не соглашался с Вильсоном в годы Первой мировой войны. Не согласился бы он с ним и спустя четверть века. Его интересовали не только сражения в Ливии, и не столько поражение Италии. Он возлагал большие надежды на Восточное Средиземноморье, рассчитывая объединить против Германии силы Югославии, Болгарии и Турции. Кроме того, он стремился сохранить контроль на Среднем Востоке, заботясь о жизнеспособности Британской империи.
Третьим оплотом Черчилля в отношении победы стали союзники. Он не разделял британскую стратегию времен Первой мировой войны, считая ошибкой отправку на европейский театр военных действий миллионов солдат. Он настаивал на возвращении к традициям XVIII и XIX веков, когда Англия вела войны, опираясь на континентальных союзников, предоставляя со своей стороны финансовые ресурсы и военно-морской флот для экономической блокады противника. На этих же принципах во второй половине 1930-х годов были основаны его предложения по укреплению Королевских ВВС и флота, но не армии. Эти же принципы были заложены в основу англо-французского альянса 1939–1940 годов, предполагавшего использование британских экспедиционных сил лишь на первом этапе, с последующим изменением формата британской помощи в сторону усиления блокады и бомбардировок. После краха французской армии британские стратегии были вынуждены в срочном порядке разрабатывать новые планы. Учитывая инерционность, свойственную процессам подобного рода, изменение происходило медленно, и на первых порах британцы продолжали следовать устаревшим установкам.
Так к блокаде и бомбардировкам добавился паллиативный элемент — ведение на территории оккупированной Европы партизанской войны. В начале июня 1940 года Черчилль приказал Исмею «подготовить ряд операций для специально обученных войск». От спецназа требовалось проводить на оккупированных противником территориях «политику безжалостного уничтожения и немедленного исчезновения»[367]. На следующий месяц было создано знаменитое Командование особыми операциями (
К слову заметим, что в «Их звездном часе» Черчилль не только не приводит свое письмо Исмею, но даже не упоминает о
Теперь что касается привлечения союзников. Утром 18 мая Рандольф навестил своего отца. Он нашел его спальне. Черчилль стоял около умывальника и брился.
— Садись, дорогой, почитай газеты, пока я закончу бритье, — сказал премьер.
Рандольф сел и начал просматривать газеты. Через несколько минут Черчилль произнес:
— Мне кажется, что я нашел выход.
— Ты имеешь в виду, что мы можем избежать поражения или что мы можем уничтожить негодяев?
— Разумеется, я имею в виду, что мы можем их уничтожить, — ответил Черчилль, споласкивая бритву.
— Что ж, я только за, но я не понимаю, как нам это сделать, — вымолвил Рандольф.
Черчилль вытер лицо и, повернувшись к сыну, решительно произнес:
— Я втяну в войну Соединенные Штаты[369].
В тот же день он направил Рузвельту небольшую телеграмму, которая завершалась следующими словами: «Если американская помощь сыграет свою роль, она должна быть доступна как можно скорее». Узнав от британского посла, что США не торопятся передавать даже старые эсминцы, Черчилль подготовил на следующий день развернутую телеграмму, выдержанную в более откровенном и эмоциональном тоне. Он заверил президента, что, пока он возглавляет правительство Его Величества, Британия будет биться до конца, но если после поражения он будет смещен, его преемники могут заключить с Гитлером перемирие, и тогда объединенная мощь британского и германского флота будет направлена против США. Обращаясь к Колвиллу, Черчилль распорядился: «Вот телеграмма для этих чертовых янки. Направь ее сегодня ночью». Колвилл выполнил указание, передав документ первому секретарю американского посольства Хершелю Джонсону (1894–1966). В полтретьего ночи Колвилла разбудили, сообщив, что премьер-министр решил еще раз проверить текст и попросил приостановить отправку. Прочитав документ, Черчилль не стал менять ни слова[34].
Примечательным в обращениях Черчилля к американскому президенту является то, что, продолжая оставаться до поры до времени в плену ошибочных представлений о победе над Германией посредством блокады и бомбардировок, британцы рассчитывали на скорейшую помощь США в формате «полной экономической и финансовой поддержки», включая поставки кораблей, самолетов, вооружения, вспомогательных материалов, но только не экспедиционных сил. Отправка Соединенными Штатами войск рассматривалась Лондоном как «нежелательная»[371]. Когда в июле 1940 года Окинлек озвучит журналистам потребность в американских солдатах, он незамедлительно получит отлуп со стороны премьера, заметившего, что подобные заявления не только играют на руку изоляционистам, но и противоречат собственным высказываниям Черчилля, уверявшего, что «нам не нужны американские войска в этом году, не нужны они и в следующем, как и в любом другом году»[372]. «Мы не нуждаемся в ваших солдатах, дайте нам пушки, и мы закончим работу», — заявил Черчилль Джеймсу Конанту (1893–1978)[35] в марте 1941 года, повторив знаменитый призыв из своего последнего выступления по радио[373]. В Лондоне опасались, что в случае прибытия американских войск на Туманный Альбион Британии также придется выделить соизмеримые оказанной помощи человеческие ресурсы, что означало втягивание в континентальную войну и противоречило преобладающей в то время доктрине. Черчилль в очередной раз подтвердил эту логику, заметив в середине июня 1940 года в очередном послании Рузвельту: «Когда я говорю о вступлении Соединенных Штатов в войну, я, конечно, не думаю об отправке экспедиционных сил».
Тогда на что же рассчитывал Черчилль, обращаясь к США? Сам он упоминает «громадный моральный эффект», который смогла бы оказать помощь американцев. Это дополнение очень важно, поскольку позволяет понять ход мыслей британского премьера в этот период. Продолжая верить, что Германия находится на пределе своих экономических возможностей, Черчилль придавал большое значение пропаганде. Для него это были знакомые воды. Театральное начало с игрой на публику всегда импонировало его натуре. Он как никто среди британских политиков и военных ухватился за этот сценарий, считая, что имевшее место противостояние это не только война армий, флотов и ВВС, это еще и «психологическая война», борьба с опережением за то, чтобы «убедить немцев» в способности освободить их от тирании нацизма. Поэтому он «предпочел бы, чтобы Америка вступила в войну и шесть месяцев не оказывала помощь, чем удвоила бы эту помощь, но сохранила нейтралитет». По его оценкам, моральный эффект от вступления США в войну был гораздо больше и важнее реально оказываемой Вашингтоном помощи[36].
На страницах второго тома Черчилль не слишком распространяется о своих планах победить в «психологической войне». Оно и понятно. Пять изнуряющих лет борьбы с гибелью десятков миллионов людей и проведением крупнейших в истории человечества сухопутных сражений звучат несколько убедительнее, чем успехи на ниве пропаганды. И тем не менее взгляды Черчилля были достаточно определенны, и местами они все равно проявляются в его книге. Например, он упоминает, что для сохранения Франции в рядах сражающихся стран «необходимо было какое-то драматическое заявление», в качестве которого рассматривалась декларация о создании англо-французского союза с высокой степенью интеграции двух стран, включая введение общего гражданства. В другой раз, описывая захват итальянцами Британского Сомали в августе 1940 года, он указывает, что это событие произошло в очень неудобное время, когда «столь многое зависело от нашего престижа»; в итоге этот «удар вызвал ущерб, превосходивший его стратегические масштабы»[376].
Проблема заключалась не в том, что Черчилль слишком высоко ценил жест и психологический эффект от происходящих событий, последние все-таки имеют место и порой способны оказать вполне реальное влияние на результат. Проблема заключалась в том, что США не подыграли британскому союзнику. По крайней мере, не в 1940 году и не в том объеме, как ожидалось.
В 1934–1935 годах Черчилль написал несколько эссе о Ф. Рузвельте. Теперь, после окончания войны, ему предстояло показать непосредственное взаимодействие между ним и Рузвельтом в 1940–1945 годах. В первом томе он упоминает, что во время Первой мировой войны имел встречу с будущим президентом. «Эта великолепная, юная и мощная фигура произвела на меня большое впечатление», — признается он[377]. На самом деле Черчилль забыл об этой встрече, а приведенная выше фраза являлась не более чем искажением прошлого в угоду настоящему. Ключевым элементом в отношении двух государственных
деятелей стала знаменитая переписка, которую они начали вести вскоре после начала войны. «Мои отношения с президентом постепенно стали настолько тесными, что главные вопросы между нашими двумя странами фактически решались посредством личной переписки», — сообщает автор во втором томе. «Еженедельно, а часто почти ежедневно, я самым подробным образом сообщал ему обо всем, что знал о мыслях и намерениях британцев и об общем военном положении», — возвращается Черчилль к эпистолярному общению с главой США в следующем томе. Благодаря тесному общению (Черчилль направил девятьсот пятьдесят телеграмм и получил около восьмисот ответных посланий), им удалось, по словам премьера, «достичь исключительного взаимопонимания»[378].
Упоминая знаменитую переписку, Черчилль пытается создать у читателей впечатление, что между британским и американским руководством была налажена тесная и плодотворная связь, позволяющая накоротке и в согласии решать сложнейшие вопросы военного времени. Однако реальность была куда более прозаична. Британский премьер действительно установил особые отношения со своим заокеанским коллегой и старался активно поддерживать их как посредством упомянутой переписки, так и с помощью личных встреч. Но говорить о том, что два государства действовали в унисон, особенно в 1940 году, означает выдавать желаемое за действительное. Хорошо укрытые от европейских треволнений Атлантическим океаном, американцы не торопились принимать участие в боевых действиях. Согласно результатам общественного мнения, на вопрос «Кто победит в текущей войне» точка зрения американских респондентов распределилась практически поровну между тремя вариантами ответов: «Британия», «Германия» и «Не знаю»[379].
Черчилль, напротив, продолжал тешить себя иллюзией, что США не будут медлить и вступят в войну. Де Голль впоследствии вспоминал, как в августе 1940 года в Чекерсе, потрясая в воздухе кулаками, Черчилль закричал:
— Неужели люфтваффе не придут?
— Вам так хочется, чтобы немцы разрушили ваши города? — спросил французский собеседник
— Поймите, — объяснил ему Черчилль, — бомбардировки Оксфорда, Ковентри, Кентербери вызовут в США такую волну возмущения, что Америка вступит в войну![380]
В этом диалоге вновь проявляется акцент британского премьера на психологическом воздействии конкретных действий. Аналогичной логики он придерживался и во время общения со своими коллегами. «Зрелище бойни и кровавой бани на нашем острове вовлечет США в войну», — сказал он премьер-министрам доминионов в середине июня все того же 1940 года[381].
Вторжения не произошло. Но и без него США не слишком торопились отказываться от своего нейтралитета. Эксперты сравнивали проводимую в 1940 году Вашингтоном политику с поведением военнослужащего, который, хотя и не принимает непосредственного участия в боях, тем не менее не гнушается снимать сапоги и часы с умирающего солдата[382]. Не считая ведения бизнеса — за год войны Великобритания заплатила США наличными почти четыре с половиной миллиарда долларов за продовольствие и материальные средства, — единственным результатом англо-американского союза в тяжелейший для Британии 1940 год стал августовский обмен старых пятидесяти американских эсминцев времен Первой мировой войны на право США использовать в течение девяноста девяти лет восемь британских военно-морских и военно-воздушных баз в северной и южной части Атлантического океана.
Вряд ли эта сделка, по результатам которой к концу 1940 года удалось полностью переоборудовать и подготовить к плаванию только девять из упомянутых пятидесяти эсминцев, может быть расценена, как полноценная помощь. Тем более что и Рузвельт говорил о ней не иначе, как о «приобретении баз для обороны Западного полушария», что категорически «не устраивало» Черчилля. Продолжая играть на струне психологического эффекта, британский политик решил представить получение эсминцев в качестве значительного дипломатического успеха своей страны. В обращении к Рузвельту он отметил, что не собирался заключать с ним «какой-либо контракт, соглашение или сделку, связанную с продажей». В его трактовке, базы были предложены «совершенно независимо от вопроса об эсминцах или какой-либо другой помощи». Эта телеграмма была приведена в «Их звездном часе», как и другие пояснения автора о том, что передача эсминцев «произвела глубокое впечатление во всей Европе». Ведь речь шла о «событии, которое, безусловно, приблизило Соединенные Штаты к нам и к войне <… > этот шаг свидетельствовал о переходе США из положения нейтральной к положению невоюющей стороны»[383].
Реальность же была менее восторженна и приятна. У американцев тоже были свои претензии к британцам, причем не только в 1940 и 1941 году, но и позднее, когда две англоязычные страны находились, по образному выражению Рузвельта, в «одной лодке». В отчете для Форин-офиса от 6 июля 1942 года сообщалось, что британское посольство в Вашингтоне имеет «фантастически низкую репутацию». Его характеризовали, как «снобистское, заносчивое, высокомерное, темное и сонное» место, «рассадник реакционных и пренебрежительных идей». Негативное мнение сложилось у американской общественности и относительно самих британцев, которых в США воспринимали, как империалистов, «чрезмерно предусмотрительных и враждебным всему новому», пропитанных пораженческими настроениями[384].
Держа фигу недовольства в кармане, американцы зря времени не теряли. Они предпочитали вести тонкую и выдержанную игру. Пока в мае 1940 года Черчилль привыкал к новой должности и пытался побороть внутреннюю оппозицию в военном кабинете, Рузвельт вступил с премьер-министром Канады Макензи Кингом (1874–1950) в секретные переговоры о перебазировании Королевского флота в случае капитуляции Британии из метрополии в страны Содружества. Президента поддержали аналитики из комиссии планирования объединенного штаба, считавшие, что «раз англичане не упускают из виду свои послевоенные интересы», то и «мы должны заботиться о собственных интересах». После капитуляции Франции Конгресс США принял резолюцию о непризнании «перехода какого-либо географического района в Западном полушарии от одной неамериканской державе к другой неамериканской державе». Одновременно США поспешили выступить в роли «опекунов» над теми территориями, чьи метрополии утратили независимость. К весне 1941 года были составлены планы размещения американских военных в Гренландии, Исландии, на Азорских островах и на острове Мартиника. 1940–1941 годы стали решающими в американской внешней политике. «Именно тогда шел высев самых разных идейно-политических культур и их селекция, в том числе американского подвида „мировой ответственности“, который после смерти Рузвельта утратит положительный заряд и выродится в заявку на мировую гегемонию», — указывает отечественный дипломат и историк В. М. Фалин (1926–2018)[385].
Невилл Чемберлен не доверял США, еще в 1937 году выразив свое кредо: «Всегда самым лучшим и безопасным подходом является не ждать от американцев ничего, кроме слов»[386]. Старый лис времен Первой мировой войны Дэвид Ллойд Джордж также не обольщался относительно заокеанской державы, считая, что «США, несомненно, помогут нам всеми средствами, кроме военных»[387]. Какого мнения придерживался Черчилль? По целому ряду причин он был настроен более благодушно. Летом 1940 года Британия начала передачу США новых технологий. В сентябре семь британских ученых, возглавляемых Генри Томасом Тизардом (1885–1959), прибыли в Америку с черным металлическим чемоданчиком, в котором находились чертежи последних модификаций ракет, реактивного двигателя и один из опытных образцов магнетрона, дальнейшее развитие которого позволило разработать компактный радар с возможностью установки на самолетах. Среди переданных технологий содержались также последние наработки в области нового вида вооружения, использующего энергию атома.
Несмотря на реверанс в сторону Вашингтона, Черчилль признавал, что США придерживались отстраненной политики и беспокоились исключительно о собственных интересах. Во время заседания военного кабинета 27 мая 1940 года он отметил, что американцы «практически не оказали нам помощи в войне»; даже увидев, в насколько трудном положении оказалась Великобритания, они больше обеспокоены «потребностями собственной обороны»[388]. «Ваш народ сделал не слишком много», — заявит он в письме своему другу, американскому финансисту Бернарду Баруху (1870–1965), спустя месяц[389]. В декабре 1940 года, отправляя Галифакса послом в США, он будет наставлять экс-главу Форин-офиса, что «мы не получили от Соединенных Штатов ничего, за что бы мы не заплатили, а то, что мы получили, не сыграло большой роли в наiем сопротивлении»[390]. Когда в конце августа 1940 года министр финансов Кингсли Вуд (1881–1943) предложит реквизировать у населения золотые кольца и прочие украшения с целью собрать дополнительно двадцать миллионов фунтов, Черчилль одобрит это предложение, но заметит, что к подобной мере следует обратиться в крайнем случае, когда «нам будет нужен какой-либо привлекающий внимание акт, чтобы пристыдить американцев»[391].
Ни одно из представленных высказываний не нашло отражения во «Второй мировой войне». Черчилль не собирался обострять отношения с могущественным союзником. Однако полностью скрывать свою позицию он также не стал. Еще в первом томе, описывая зиму 1939/40 годов, он констатировал, что «ни один союзник не поддержал наше дело». США были «сдержаннее, чем когда бы то ни было». Он признавал, что «упорно продолжал переписываться с президентом», но «не встречал большого отклика». Во втором томе Черчилль приводит свое письмо премьер-министрам доминионов (август 1940 года), в котором искренне признает, что «не может сказать», как поступят США. «Они не дают никаких обязательств относительно поддержки», — разводил руками британский политик[392].
В подобных обстоятельствах выход был один — рассчитывать на самих себя. После падения Франции в июле 1940 года начался важнейший этап в многовековой летописи Туманного Альбиона. Он продлится всего несколько месяцев, но войдет в историю острова, как один из самых героических периодов. Современникам и последующим поколениям с легкой руки Черчилля этот период станет известен, как Битва за Британию. Пойдя на поводу у рейхсмаршала Германа Геринга (1893–1946), Гитлер решил сокрушить непокорный остров непрерывными бомбардировками с разрушением промышленных центров, уничтожением военных объектов и деморализацией гражданского населения. Но британцы поднялись в воздух и дали люфтваффе бой, не позволив противнику сломить дух нации и добиться поставленных целей. Одержанная путем многодневных воздушных боев победа стала, по словам В. М. Фалина, «неоспоримым и с точки зрения воздействия на ход мировой войны неоценимым успехом», «без натяжек и передержек» это было «первое поражение гитлеровской военной машины, первый сбой в стратегии блицкригов, первое вынужденное отступление»[393].
Кульминационным эпизодом достопамятного противостояния стало 15 сентября 1940 года, когда был предпринят массированный дневной налет на Лондон и в небе сошлись в борьбе не за жизнь, а на смерть 630 истребителей Королевских ВВС со 1120 истребителями и бомбардировщиками 2-го воздушного флота Германии. Описывая столицу в этот период, Черчилль сравнил Лондон с «огромным доисторическим животным, способным переносить страшные раны, изувеченным и кровоточащим и все же сохраняющим способность жить»[394]. Самому знаковому дню Черчилль уделил в книге особое внимание. По сути, этот день и был «их звездным часом». «У каждого есть свой день, и некоторые дни длятся дольше остальных», — заметил Черчилль на одном из заседаний в палате общин[395]. В определенной степени это высказывание применимо и к 15 сентября.
Знаковый день пришелся на воскресенье — «подобно битве при Ватерлоо», добавляет Черчилль. Он отправился на автомобиле в Аксбридж, в штаб 11-й авиагруппы, в которую входило двадцать пять эскадрилий, прикрывающих территорию Эссекса, Кента, Суссекса и Гемпшира. За сражением Черчилль наблюдал в оперативном центре, расположенном на пятнадцатиметровой глубине под землей. В помещении находился огромный стол с картой, на которой двадцать сотрудников отражали ход битвы в реальном времени. Непосредственное командование Королевскими ВВС, как и в другие решающие дни Битвы за Британию[37], осуществлял вице-маршал авиации Кейт Родни Парк (1892–1975). Черчилль вспоминал, как в один из моментов сражения, он заметил беспокойство Парка.
— Какие у нас есть резервы? — спросил он.
— Их нет, — ответил командующий.
И дальше Черчилль пишет: «В своем отчете об этих событиях Парк отмечал, что я „выглядел мрачно“. Должно быть. Наши трудности были огромны, резервы — отсутствовали, шансы были неопределенны»[396].
Приведенный диалог насчет резерва и его отсутствия должен был, по замыслу автора, отсылать к другому обмену мнениями, который состоялся за четыре месяца до этого — 16 мая в Париже, когда Гамелен также односложно ответил об отсутствии стратегического резерва. Это был искусный авторский ход. Играя на сходстве ответов, Черчилль показал различие самих событий. С одной стороны — потрясенные французские политики и военные, не знающие что делать, не имеющие данных о реальном положении и с трудом осуществляющие руководство своей армией, с другой — кульминационный момент решающей битвы, прекрасная осведомленность обо всем, что происходит, оживление, азарт, напор, отправка всех сил на борьбу с врагом и уверенность в победе. «Все это очень, очень хорошо (выделено в оригинале. —
Черчилль написал этот фрагмент одним из первых, еще в октябре 1946 года. Остальная часть главы «Битва за Британию» содержит стандартное изложение событий с опорой на вышедший в 1941 году памфлет с одноименным названием. Речь идет о небольшой книге (31 страница), в которой описываются сражения и приводятся воспоминаниями пилотов; она была подготовлена при поддержке Министерства авиации и первоначальный тираж составил пятьдесят тысяч экземпляров. Однако уже в течение первых недель заявки на брошюру превысили миллионный рубеж. Впоследствии брошюра была переведена на несколько языков. В процессе работы над вторым томом Черчилль перечитал знаменитый памфлет и нашел его «восхитительным». Он также привлек к работе Альберта Гудвина (1906–1995)[38], преподавателя Колледжа Иисуса Оксфордского университета, который отвечал за сбор материала при подготовке «Битвы за Британию». Кроме того, Черчилль использовал материалы исторической секции Министерства авиации.
Гудвин продолжил работу с «Синдикатом» и подготовил материал для следующих двух глав: «Блиц» и «Лондон выдержит».
За ними последовала глава «Война ученых», написанная при участии профессора Джонса. Перечисленные три главы различны по своему формату и наглядно отражают ограничения творческого метода Черчилля. Гудвин работал над текстом восемь месяцев в 1947 году и написал девяностостраничный отчет. Он оказался слишком подробным для Черчилля, который был вынужден использовать лишь часть материала, разбавив его документами и привычными связками. Джонс, напротив, подготовил «замечательное краткое описание» (по словам Д. Келли) на двадцать пять страниц, которое легло в основу соответствующей главы, а также послужило превосходным источником для написания собственного текста Черчилля в формате рассуждений и размышлений[398].
На творческий процесс оказывали влияние и коллеги автора из политической сферы. Драматической сердцевиной двух глав: «Египет и Средний Восток» и «Средиземноморский путь» стало принятое в августе 1940 года решение отправить в Египет три бронетанковых батальона — половину «лучших танков», которыми располагали британские войска. Это было более чем рискованное решение[39], принимавшееся в условиях, когда операция «Морской лев» (вторжение на Туманный Альбион) еще продолжала занимать умы немецких стратегов. Несмотря на огромный риск, Черчилль считал, что от британских танков будет больше проку в Египте, где осенью 1940 года развернутся основные сухопутные бои. При описании этих событий в 1948 году Энтони Иден счел необходимым воздать должное начальнику Имперского генерального штаба фельдмаршалу Джону Диллу. Черчилль недолюбливал Дилла и называл его «Дилли-Дэлли», но к просьбе Идена отнесся с пониманием. Текст был дополнен следующей фразой: «Совместно с Диллом мы предприняли, как тогда казалось, ужасные шаги по отправке половины наших танков». Предложенная редакция не понравилась Идену, который тоже жаждал получить свою долю славы. «Мне бы хотелось, чтобы было однозначно показано, что, занимая в тот момент пост военного министра, я так же, как и Дилл, поддерживал вас в этом решении», — обратился он к Черчиллю с просьбой внести коррекцию, и тот не стал возражать. В окончательной редакции было сказано, что «в результате штабных переговоров 10 августа Дилл при горячем одобрении Идена написал мне, что Военное министерство подготавливает немедленную отправку в Египет» трех бронетанковых батальонов[399].
Как бы ни редактировались и ни переписывались отдельные предложения, общий посыл оставался неизменен. Пойдя на столь рискованное решение перед лицом чудовищной опасности, в условиях отсутствия достаточной информации, Черчилль представал храбрым и прозорливым политиком. Последних двух качеств ему действительно было не занимать. Но даже облеченный значительной властью и ответственностью, он продолжал оставаться человеком, испытывающим сомнения и страхи. В первоначальных редакциях Черчилль собирался привести две записки Исмею от 26 и 31 августа, в которых отмечал, что «мы не можем больше отправлять бронетанковые войска» в Египет, а также сообщал, что «запрещает отправку дополнительных крейсерских танков». Сначала он перенес их в приложение, а затем одну из них выкинул, оставив только более короткую записку от 31 августа[400].
В процессе работы над книгой Черчилль неоднократно возвращался к мысли, что «окончательное суждение» об описываемых им событиях «вынесут будущие поколения»[401]. Но сам он сделал многое, чтобы по принципиальным моментам сформировать у историков первое и выгодное для себя впечатление, которое должно было оказать существенное влияние на выводы последующих исследователей. Одним из показательных в этом отношении примеров является эпизод с принятием в США закона о ленд-лизе, в соответствии с которым американцы стали поставлять союзникам военную технику, сырье, продовольствие и прочие необходимые материалы без получения предварительной оплаты. В главе «Ленд-лиз» Черчилль пытается показать, что ключевую роль в принятии знаменитой государственной программы сыграл именно он, отправив Рузвельту 8 декабря 1940 года объемное десятистраничное послание. Приводя этот документ, Черчилль, называет его «самым важным, который я когда-либо писал». Перечислив потребности своей страны в военной технике, он затронул в этом обращении к президенту болезненный вопрос финансов. Черчилль признался, что «близится момент, когда мы больше не сможем платить наличными за суда и другие поставки». Также он считал «в принципе неверным и фактически взаимно невыгодным, если бы в разгар этой борьбы Великобритания лишилась всех своих активов и оказалась раздетой до нитки после того, как победа будет завоевана». Рузвельт получил письмо во время плавания в Карибском море на крейсере «Тускалуза». По словам Черчилля, президент «вновь и вновь перечитывал мое письмо», «сосредоточено молчал и размышлял». Именно «результатом этих размышлений», указывает автор, и стало принятие «поразительного решения», позволившего Британии «строить на длительный период грандиозные планы удовлетворения всех своих потребностей»[402]. Предложенная Черчиллем интерпретация окажется весьма стойкой и популярной. Факты же говорят о том, что в начале 1941 года Рузвельт прорабатывал разные варианты, и все больше места в его рассуждениях стало занимать готовящееся вторжение Германии в СССР. Известно, что и текст законопроекта составлялся с учетом распространения его действия на Советский Союз[403].
Движение вермахта на восток начало занимать и Черчилля. Одной из заключительных глав второго тома стала «Германия и Россия». Эта глава была написана на основе сборника трофейных документов «Нацистско-советские отношения, 1939–1941 годы», опубликованного в 1948 году Госдепом США. Особенно Черчилль акцентировал внимание на поездке председателя СНК В. М. Молотова (1890–1986) в Берлин 12 ноября 1940 года, также он процитировал в полном объеме план операции «Барбаросса». Понимая, что описание советского участия в мировой войне является делом следующих томов, автор не стал развивать эту тему в настоящей главе[404].
Работа над продолжением «Второй мировой войны» шла одновременно с публикацией, обсуждениями и коррекцией уже законченных частей. За составление третьего тома Черчилль взялся до того, как в книжном формате появились «Надвигающаяся буря» и «Их звездный час». В конце февраля 1948 года был подготовлен план, предусматривающий двухкнижный формат нового тома по одиннадцать и восемь глав соответственно[40]. В следующем месяце автор начал сбор материала. В мае он направил помощникам первые сырые главы, попросив «сделать все возможное для их заполнения»[405].
После подготовки «исправленной финальной» версии второго тома в конце октября 1948 года Черчилль продолжил работу. К тому времени первая книга уже была готова в черновом варианте, и он переключился на вторую часть, посвященную вступлению в войну СССР. «После того как Россия стала союзником, война расширилась до таких пределов, что масштаб повествования должен быть изменен, — обратился Черчилль к своим помощникам 24 октября. — Стиль изложения должен стать более обобщенным, операционные детали следует сократить, основное место надо уделить обширным тематикам»[406].
В мае 1949 года, к моменту получения очередной выплаты за свой литературный труд, Черчилль смог представить на суд издателей первую читабельную версию. «Засидевшись несколько вечеров за полночь, я смог завершить третий том», — с гордостью сообщил он Дикину 5 мая, попросив помощника «посмотреть заключительные главы и сообщить о малейших непреднамеренных пропусках или повторах»[407]. Другим членам «Синдиката» автор поручил тщательно проверить всю рукопись, в том числе, с привлечением «главных заинтересованных лиц». В числе последних имелись в виду Иден, Уэйвелл, Смэтс[41] и, конечно, Норман Брук[408].
Одновременно рукопись была передана американским издателям. Все понимали, что речь идет о недоработанном материале. Но даже с учетом этой особенности качество текста неприятно удивило первых читателей. Автор снова заполнял книжное пространство обширными цитатами из документов. А где же обещанный анализ, где знаменитый слог, где оригинальные трактовки и определяющие выводы? Не понравилось издателям и тематическое наполнение нового тома. Британские военные кампании в Северной Африке и на Среднем Востоке были не слишком интересны американцам. Последнее обстоятельство могло отрицательно сказаться на продажах, не оправдав вложенных в авторский гонорар инвестиций.
На стороне Черчилля выступил Ривз, который считал что подход с концентрацией исключительно на интересах американской публики негативно влияет на произведение в целом. Между Лонгвеллом и Ривзом завязался спор, исход которого определил Норман Брук. Жестко стоящий на страже британских интересов, он всеми доступными средствами выступил в поддержку существующего наполнения.
У издателей была и другая претензия к знаменитому автору. Пусть и вчерне, но уже был подготовлен третий том, а само описание продвинулось лишь до начала 1942 года. Понимая, что изложить оставшиеся три года войны в двух томах с сохранением прежнего формата будет проблематично, издатели начали опасаться появления дополнительного тома, а с ним и дополнительных затрат. С учетом этого они настоятельно рекомендовали автору минимизировать прямые цитаты, сократить разделы, посвященные британским кампаниям, и постараться довести изложение до высадки союзников в Северной Африке в ноябре 1942 года (операция «Торч»).
Шестнадцатого мая 1949 года Лонгвелл встретился с автором в Чартвелле и передал ему мнение своих коллег. Беседа носила жесткий характер. Черчилль наотрез отказался расширять тематическую плоскость. По его словам, это «невозможно с художественной точки зрения». Лонгвелл спросил, может ли автор гарантировать, что в следующем томе описание военных событий будет носить более динамичный и менее детализированный характер, позволив осветить начало операции «Оверлорд» (высадка англо-американских войск в Северной Франции, июнь 1944 года). Черчилль отказался взять на себя столь серьезные обязательства, заявив, что будет готов предметно обсудить вопрос четвертого тома не раньше, чем через полгода. Издателю ничего не оставалось, как напомнить, что первоначально речь шла о пятитомном издании, и если появится дополнительный шестой том, то ни
На самом деле к моменту этой беседы вопрос с шестым томом был уже практически решен. Во время своего посещения США в апреле 1949 года Черчилль встретился с Генри Лафлином и с присущим ему красноречием объяснил, что проект должен быть расширен. Зная о недовольстве в
В ноябре 1950 года Ривз предложил ему издать шесть томов по следующей схеме: пять основных и один дополнительный. Другим словами, описание военных событий должно было завершиться пятым томом. Принятие такого варианта означало изменение первоначального подхода с написанием равноценных томов. Кроме того, требовалась серьезная переработка пятого тома, работа над которым в тот момент шла полным ходом. Неудивительно, что Черчилль отклонил такой вариант, назвав его «совершенно невероятным».
Что касается оплаты, сначала Ривз предложил компенсировать затраты на шестой том из личных средств, затем добился аналогичного жеста от Камроуза, издательств
В мае 1951 года Лонгвелл отправился на встречу со знаменитым автором для решения возникших разногласий. Согласно договору, последний (пятый по счету) платеж издатели должны были произвести только после получения читабельной версии последнего тома. Неважно, будет он пятым или шестым, главное, чтобы он был последним. Определенную долю в ужесточении позиции руководства
Собрав все эти факты воедино, Лонгвелл прилетел в Великобританию с четким намерением попридержать последний платеж. Сумма была приличная — одна пятая от всего контракта: двести тридцать тысяч долларов. Так что Черчиллю было что терять. Но ему удалось успокоить издателей. Он показал наработки по шестому тому, из которых следовало, что этот том будет последним и что его большая часть уже написана. Поэтому, даже если статус автора изменится и он займет кресло премьера, книгу удастся завершить в приемлемые сроки. Оставшись довольным переговорами, Лонгвелл и руководство
Вернемся к истории написания третьего тома. Поддержав своего клиента в переговорах с издателями, Ривз, тем не менее, признавал обоснованность претензий к качеству текста. Новый том уступал предыдущим. Описание кампаний в Северной Африке и на Среднем Востоке носило чрезвычайно детализированный характер с приведением неподходящих для сочинения такого уровня операционных записок и телеграмм каждодневного ведения боевых действий[411].
С критикой нового тома выступила и Клементина. Она внимательно читала рукопись, выражая свое одобрение или осуждение на полях. Так, рядом с одним эпизодом, где рассказывалось о спорах с Военно-морским министерством, она оставила комментарий: «Рада, что в этом абзаце ты, наконец, сказал что-то великодушное об Адмиралтействе. Читая главу до этого момента, я боялась, что моряки будут оскорблены и задеты. В своей резкой критике ты не приводишь ни одного ответа, и у читателей может создаться впечатление, что ты обращаешься к инертным и бездеятельным лицам. Мне кажется, тебе следует привести одну или две ответные записки покойного Паунда»[412].
В целом, книга ей не понравилась. Текст показался скучным, а чрезмерное цитирование различного рода документов вызывало раздражение. В один из вечеров после обеда она сказала, обращаясь к супругу: «Уинстон, я только что закончила читать третий том, и я надеюсь, что ты учтешь небольшие заметки, которые я сделала на полях. Книга нуждается в серьезной переработке. Меня утомили бесчисленные детали непринципиальных сражений. Очень много материала не представляет никакого интереса». Очевидцы вспоминают, что, услышав эту тираду, Черчилль сначала что-то прорычал. Затем, успокоившись, сказал, что пройдется по тексту еще раз[413].
Автор признавал, что третий том требует существенной правки. Работа над коррекцией началась летом 1949 года и продолжалась до начала ноября. Одновременно текст согласовывался с военными историками и главными участниками событий. В частности, материалы обсуждались с Денисом Ричардсом (1910–2004), соавтором трехтомной официальной истории военно-воздушных сил периода Второй мировой войны, занимавшим с 1943 по 1947 год должность старшего комментатора исторической секции Министерства авиации. В июле Паунэлл показал отдельные главы фельдмаршалу Уэйвеллу. Также свои комментарии относительно бомбардировки Триполи высказал адмирал флота Эндрю Браун Каннингем (1883–1963), в годы войны главнокомандующий Средиземноморским флотом.
Поступили замечания и с Даунинг-стрит. Эттли не понравилось, что, описывая настроения австралийцев в декабре 1941 года касательно возможного вторжения на их континент японских войск, Черчилль использовал фразу «глубокий страх». Через секретаря кабинета премьер предложил рассмотреть возможность заменить «страх» на «мрачное предчувствие». В конечной редакции использовался оборот «глубокая обеспокоенность», а сам фрагмент был перенес из третьего тома в начало четвертого[414].
После внесения авторских правок рукопись в очередной раз была передана в надежные руки помощников, которые должны были все внимательно вычитать, исправить ошибки, а также дать свои предложения относительно возможной коррекции[415]. Творческий коллектив не подвел. В течение нескольких следующих недель текст подвергся еще большему сокращению и улучшению с пошедшей на пользу реструктуризацией некоторых глав. «Финальная» версия была подготовлена 16 декабря 1949 года.
Издатели признали, что на этот раз рукопись приобрела законченность и стала гораздо лучше предыдущего варианта. Хотя даже автор отмечал, что после успеха первых двух томов продолжение оказалось менее удачным. «Многие из нас полагают, что следующий том будет лучше третьего», — признается Черчилль в частном порядке Камроузу в апреле 1950 года[416].
В процессе работы над третьим томом в жизни Черчилля произошло одно важное событие, которое, хотя и не смогло кардинально изменить плотный рабочий график, тем не менее, оказало серьезное влияние на всю дальнейшую работу над проектом.
В августе политик отдыхал недалеко от Монте-Карло на вилле Бивербрука. В два часа ночи 24 августа во время игры в карты он пожаловался на онемение в руке и ноге. На следующее утро онемение усилилось. Черчилль обнаружил, что ему тяжело писать. Он с трудом вывел лишь свое имя. Из Лондона в срочном порядке был вызван лорд Моран. Осмотрев пациента, он предложил ему еще раз что-нибудь написать. Тот взял ручку и очень аккуратно и медленно стал выводить: «Я стараюсь, как могу. Почерк значительно лучше, чем был сегодня утром. У. Черчилль».
Передав лист Морану, Черчилль стал внимательно следить за его реакцией.
— Что-то не так, Чарльз? У меня случился удар?
— Большинство людей, когда говорят об ударе, имеют в виду разрыв сосудов головного мозга, кровоизлияние. У вас этого нет. Просто маленький тромб закупорил маленькую артерию.
— Со мной случится еще один приступ? — поинтересовался Черчилль. — Скоро выборы. Такое ощущение, будто балансируешь между министерским постом и смертью. Но я не слишком беспокоюсь. Пусть судьба идет своим чередом.
— Вы заметили какие-нибудь изменения в своем состоянии? — спросил Моран.
— Да, — ответил Черчилль. — У меня такое ощущения, что между мной и другими предметами появилась пелена.
Доктор попытался успокоить пациента, посоветовав ему не нервничать и как можно больше отдыхать[417]. Моран знал, что произошло и к чему это приведет. «Это начало проблемы, — записал он в дневнике. — Разумеется, Уинстон не сдастся без боя, но у этого противостояния может быть только один конец. Как долго продлится эта борьба, можно только догадываться»[418].
Черчилль старался держаться на публике бодро, не придавая большого значения случившемуся. «Кинжал ударил точно, но в этот раз он не вошел по рукоятку!» — комментировал он[419]. Однако в глубине души он понимал серьезность произошедшего. Тридцатого ноября ему исполнилось семьдесят пять лет. Солидный возраст для человека, работающего над самым масштабным произведением своей жизни. Казус на вилле Бивербрука поставил исполинские планы под вопрос. Свою долю неопределенности вносила и политическая ситуация, а также непростое положение самого Черчилля. Нельзя забывать, что речь шла о лидере оппозиции, основные функции которого сводились к обеспечению победы своей партии на следующих всеобщих выборах.
Для автора «Второй мировой войны» возглавить оппозицию в 1945 году оказалось необычным опытом. К тому времени он почти сорок пять лет заседал в палате общин, возглавлял свыше десятка министерств и ведомств, не говоря о пятилетием руководстве правительством во время мирового кризиса. Но с работой лидера оппозиции он столкнулся впервые. И теперь он отчетливо понимал, что ловить правительство на ошибках и готовить плацдарм для прихода к власти своей партии было занятием, с одной стороны, хлопотным, а с другой — неблагодарным. История знала немало примеров, когда даже выдающиеся личности на этом посту так и не смогли добиться главной цели, сходя с дистанции до того, как политические весы находили новое состояние равновесия. А учитывая возраст, лидеру тори предстояло хорошо подумать, стоит ли тратить подходившие к концу силы на борьбу, до победы в которой он мог просто не дожить.
Первый послевоенный год оказался решающим в этом мучительном выборе. Ряд событий, которые будут более подробно рассмотрены в следующих главах, позволили Черчиллю вновь ощутить себя на сцене истории. Он почувствовал прилив сил, приняв в октябре 1946 года окончательное решение продолжать борьбу за политическое будущее. Как сказал Брендан Брекен: «Уинстон настроен решительно, он собирается вести тори до тех пор, пока не станет премьер-министром на земле, либо министром обороны на небе»[420].
Брекен не только близко знал Черчилля, но и прекрасно улавливал его настроение. Это ироничное и бравурное высказывание очень точно передает состояние пожилого политика. Но в его возрасте ирония и бравурность были далеко не теми качествами, которые помогают вершить великие дела. Огонь быстро потух, не сумев произвести достаточно энергии для практического отклика. Черчилль не утруждал себя руководством партии, на которую у него не оставалось ни времени, ни сил. Всю парламентскую рутину он передал Энтони Идену, подпитывая его надежды перспективами преемника.
За четыре недели до своего семидесятипятилетнего юбилея Черчилль продиктовал секретарям документ, озаглавленный как «Напоминание». В нем он отметил необходимость подготовки предложений для Камроуза относительно продолжения работ над проектом, если а) тори одержат победу на выборах, и если б) автор скончается. На этот период также приходятся активные консультации с юристами относительно выработки дальнейших действий в случае материализации любого из сценариев.
А вероятность того, что здоровье могло подвести, была достаточно высока. В конце января 1950 года Черчилль вновь обратился за помощью к врачам. «Примерно час назад передо мной все стало расплываться, — жаловался он. — Мне стало трудно читать. Что это значит? У меня будет второй удар?» Взволнованного пациента вновь попытались успокоить, сообщив ему, что имел место «простой спазм сосудов в результате переутомления»[421]. На самом деле это был новый и весьма тревожный сигнал.
Официально выборы должны были состояться в июле 1950 года. Однако серьезные проблемы в экономике и объявленная в сентябре 1949 года девальвация фунта с 4,03 до 2,80 доллара создали благоприятные возможности для переноса знаковой даты.
Оказавшись в непростой ситуации, издатели решили предусмотреть корректирующие действия. После длительных обсуждений они не нашли ничего лучше, как подготовить Черчиллю замену. Но кто мог продолжить проект? Из «Синдиката» наиболее подходящей кандидатурой был Дикин, но для столь масштабной и важной темы его сочли слишком молодым. Из внешнего круга Камроуз предложил кандидатуру Даффа Купера — в 1949 году ему исполнилось пятьдесят девять лет, он обладал опытом государственного деятеля и заслужил признание хорошим литературным слогом. Среди его почитателей был и сам Черчилль. «Любой, кто ознакомился с куперовским „Талейраном“, не нуждается в доказательствах его таланта способного рассказчика и компетентного литератора», — писал наш герой в одной из статей 1936 года[422].
Затея с заменой не удалась. Возможно, и к лучшему. Хотя был в этой истории и элемент трагизма: Дафф Купер скончается в первый день 1954 года, почти за четыре месяца до того, как в Британии будет издан последний том «Второй мировой войны».
Если угроза быстрой кончины автора оказалась ложной, то с досрочными выборами все вышло гораздо реалистичнее. Обострившаяся ситуация в экономике не оставила Эттли иного выбора, как заявить о роспуске парламента и назначении на конец февраля 1950 года всеобщих выборов.
Четыре с половиной года Черчилль ждал этого момента. И вот в семидесятипятилетнем возрасте ему представилась возможность не просто принять участие в очередной (если быть точным — восемнадцатой) избирательной гонке. Он повел партию в бой и впервые мог возглавить правительство не в ходе государственного кризиса, а по результатам волеизъявления народа.
Какие надежды! И какое разочарование! Несмотря на всю тяжесть положения, лейбористы смогли удержать бразды правления, заплатив за это, правда, высокую цену. Они получили всего триста пятнадцать мандатов против двухсот девяносто восьми, которые по праву достались консерваторам. Абсолютное большинство правящей партии в палате общин сократилось до шести мест, что говорило о неустойчивом положении лейбористов и краткосрочной перспективе нового состязания.
Выборы показали, что Черчилль смог значительно подтянуть тори. Но в политике не всегда важна динамика — гораздо чаще важен результат. Для многих критиков стареющего политика был очевиден факт, что лидер консерваторов, несмотря на весь свой авторитет, все-таки не смог добиться поставленной цели. Признание этого факта добавило веса и численности тем, кто ратовал за смену руководства тори[423].
Нельзя забывать и про возраст. За долгую историю Великобритания знала только трех государственных деятелей, которые занимали пост премьер-министра в семьдесят пять лет: Генри Джон Темпл, 3-й виконт Пальмерстон (1784–1865), Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) и Бенджамин Дизраэли (1804–1881).
В очередной раз на Черчилля было оказано значительное давление: общественности, времени и здоровья. Но он смог пройти и через это испытание. Он нашел в себе силы подавить горькие эмоции и дистанцироваться от раздававшейся в его адрес критики, что позволило ему продолжить борьбу за пост премьера. «Я знаю, что стану премьер-министром снова, я знаю это», — сказал он во время очередной ночной диктовки своему новому секретарю Джейн Портал[42].
В какой-то степени поражение 1950 года также было «скрытым благословением». Черчилль много сделал, чтобы его литературный проект реализовался. Но к началу 1950 года далеко не все было завершено, и если бы на выборах победили консерваторы, то работу над «Второй мировой войной» пришлось бы либо свернуть, либо отложить, либо доверить другому автору. Варианты были разные, но результат один — второй части произведения был бы нанесен серьезный урон. А вместо этого, как образно, но точно заметил Дэвид Рейнольдс: «Черчилль смог и пирог сохранить, и аппетит удовлетворить, продолжив работу над мемуарами и оставшись в политике. Его аппетит руководить прошлым, настоящим и будущим остался на прежнем высоком уровне»[425].
Откуда у Черчилля брались силы, чтобы восстанавливаться после неудач, вставая каждый раз с гордо поднятой головой и устремляясь на преодоление очередного барьера? У ответа на этот вопрос есть несколько составляющих. Одна из них касается особого отношения к успехам и неудачам. Если на провалах Черчилль старался по мере возможностей не фокусироваться и не зацикливаться, то каждое достижение, наоборот, использовал в качестве очередной ступеньки для восхождения наверх. Как он сам сказал в одном из своих военных выступлений: «Смело глядя в лицо фактам, в равной мере и приятным и удручающим, мы научимся использовать победу, как шпоры для наших дальнейших усилий, мы научимся использовать победы для достижения новых успехов»[426].
Одной из таких «побед» в начале 1950 года для Черчилля стала публикация третьего тома. Первое знакомство читателей с продолжением «Второй мировой войны» началось 26 января 1950 года в
Всего за несколько месяцев продаж, к июлю 1950 года, было реализовано двести семьдесят пять тысяч экземпляров, изданных в Северной Америке, однако потом продажи спали — за весь следующий год было реализовано всего тридцать тысяч экземпляров, изданных в США и Канаде. Что касается британских изданий, то к июню 1951 года продали чуть больше 292 тысяч экземпляров.
Первые читатели встретили новый том с энтузиазмом, но не без критики. В
Третий том ожидали не только критические замечания, но и претензии. Представители Нидерландов выразили недовольство тем, что в тексте отсутствует упоминание активного участия в боевых действиях голландских подводных лодок на Дальнем Востоке в декабре 1941 года. После рассмотрения этой жалобы было принято решение не вносить изменения в последующие переиздания, а для снятия раздражения дать пояснения в издании на голландском языке, оформив дополнение в виде сноски[428].
В качестве названия третьего тома Черчилль еще в марте 1948 года предложил «Великий альянс»
В отличие от названия самого тома, выбор заглавий для входивших в него двух книг прошел менее гладко и вызвал обсуждения. Первоначально планировалось использовать заголовки «По-прежнему в одиночестве» и «Мировая война». Затем их заменили на «Тяжелые испытания» и «Мощные союзники». В апреле
1949 года Черчилль решил в качестве названия первой книги использовать «Динь-дон», а эпиграфом сделать цитату из незаконченного юмористического романа «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» Лоренса Стерна (1713–1768): «Нет иного выхода, как устремится хладнокровно на них, попасть под их огонь, пасть под ним, очертя голову, динь-дон».
Ривз забраковал идею с «Динь-дон», объясняя, что немногие иностранные читатели знакомы с произведением Стерна. Кроме того, не во всех языках звук колокола обозначается, как «динь-дон». Нужно что-то более конкретное. Например, «Нападение на Советскую Россию» и «Война приходит в Америку». Второе название автору понравилось. А первое он изменил: «Германия устремляется на восток». Все-таки, если быть точным, первая книга не описывала само вторжение, завершаясь июнем 1941 года.
Не меньше дискуссий вызвала и главная тема нового тома. Черчилль склонялся к такому варианту: «Как Советская Россия и Соединенные Штаты подверглись нападению и присоединились к общему делу, которое давно было близко их сердцам». Против подобной формулы выступил Норман Брук, посчитавший упоминание об «общем деле» и выражение «близко их сердцам» неудачными. Да и содержание произведения подобная тирада передавала неточно. Как-никак, но большая часть текста была посвящена не борьбе СССР с нацистской Германией и не вступлению в войну США, а описанию британских кампаний в Северной Африке и на Среднем Востоке.
По мнению Брука более уместным было: «Как англичане с величайшими трудностями боролись за свое существование, пока в великий конфликт не были втянуты Советская Россия и Соединенные Штаты». Слово в слово это предложение было включено в окончательную версию. Исключение составило только первое американское издание. В
Учитывая огромную роль Брука в подготовке не только третьего тома, но и всего литературного проекта, Черчилль решил воздать чиновнику должное, упомянув его в «Благодарностях»: «Я также должен поблагодарить большое количество людей, особенно руководителя секретариата кабмина сэра Нормана Брука, великодушно согласившегося прочесть это произведение и высказать свою точку зрения». В предыдущем томе Черчилль уже сказал теплые слова о предшественнике Брука — Эдварде Бриджесе, отметив его «заботу о том, чтобы все сотрудники секретариата в целом служили премьер-министру и военному кабинету наилучшим образом». Бруку, должно быть, было приятно, что Черчилль решил упомянуть и его имя, однако, принимая во внимание свой статус, он счел, что официальное признание его помощи неуместно. Он попросил автора убрать благодарность. В результате внесенных правок приведенная выше фраза приобрела обезличенную форму: «Я также должен поблагодарить большое количество людей, которые великодушно согласились прочесть это произведение и высказать свою точку зрению»[429].
Несмотря на самоотверженный труд помощников, третий том неприятно отличался огромным количеством цитируемых документов, что служило наглядным свидетельством жесткого цейтнота. Однако дело было не только в отсутствии времени. Учитывая, что Черчилль был автором большинства приводимых документов, он хотел тем самым показать свой вклад в общую победу и продемонстрировать свою активность. Апатия, выжидание и покой были чужды его натуре. Он сам признается, что для него было «поистине облегчением перейти от вынужденного мучительного бездействия к энергичным мероприятиям», пусть даже «оказавшимся неудачными по своим результатам»[430].
Несмотря на обилие документов, в третьем томе есть несколько моментов, позволяющих понять взгляды автора по ключевым эпизодам. К числу последних относится знаменитая миссия Рудольфа Гесса (1894–1987), отправившегося в мае 1941 года на самолете в Шотландию для обсуждения с герцогом Гамильтоном вопросов перемирия и последующего свержения правительства Черчилля. Столь масштабным планам не удалось даже близко подойти к своему осуществлению. Гесс так и не встретился с герцогом. После неудачного прыжка с парашютом он был задержан местным фермером и передан сотрудникам соответствующего ведомства. Сам факт прибытия на Остров, да еще в столь необычном формате, второго человека в НСДАП вызвал множество кривотолков и породил большое количество версий о заключении компромиссного мира.
Предлагая свою версию случившегося, Черчилль приводит в третьем томе объемное послание Рузвельту, написанное спустя неделю после казуса Гесса и содержащее подробности незадачливого визита. Характерно, что в своей трактовке британский премьер отказывается романтизировать поступок нациста. По его мнению, Гесс «несет долю ответственности за все преступления Гитлера и является потенциальным военным преступником». В своем же послевоенном комментарии, он указывает, что Гесс «явился к нам по своей доброй воле и, хотя его никто на это не уполномочивал, представлял собой нечто вроде посла». Он считал, что визит наци № 2 — «патологический, а не уголовный случай, и именно так его и следует рассматривать»[431].
Современные историки, опирающиеся на досье советских спецслужб «Черная Берта», а также данные из США и Германии, не соглашаются с британским политиком. Учитывая высокое положение Гесса в НСДАП, они уверены, что Гитлер точно знал о готовящемся полете, а возможно, лично дал задание на его проведение. Цель — быстрее завершить войну на Западном фронте для открытия ее на Восточном. Такие замыслы не были беспочвенны, хотя для Гитлера оказались безуспешны. В конце января 1941 года ряд оппозиционно настроенных британских политиков сообщили по неофициальным закрытым каналам в Германию, что большая часть членов правительства благосклонно относится к идее заключения мира на определенных условиях, включающих, например, восстановление Бельгии и Нидерландов. Правда, если мир и мог быть заключен, то только не с Гитлером. Он уже тогда превратился для британского руководства в персону нон грата[432].
Есть в третьем томе и личные эпизоды, например первый перелет через Атлантику в январе 1942 года[433] или воскресное богослужение на линкоре «Принц Уэльский» во время первой встречи Черчилля и Рузвельта в военные годы в бухте Плацентия, Ньюфаундленд. Необычная церемония завершилась совместным исполнением псалма «О Боже, наша помощь в прошлых веках». «Как напоминает нам Маколей, — пишет Черчилль, — этот гимн пели железнобокие, когда хоронили тело Джона Хэмпдена. Каждое слово потрясало до глубины души. Это было великое мгновение. Но почти половине из певших моряков суждено было вскоре погибнуть»[434].
В декабре 1941 года «Принц Уэльский» затонул. Описание этого события на страницах третьего тома — одно из самых проникновенных в произведении.
Десятого декабря Черчилля разбудил телефонный звонок. Звонил адмирал Дадли Паунд. Его голос показался «странным». Паунд кашлянул, после чего сказал:
— «Принц Уэльский» и «Рипалс» потоплены японцами, по-видимому, в результате воздушного налета.
— Вы уверены в этом?
— Не может быть никаких сомнений.
«Я благодарил судьбу, что в этот момент был один, — пишет Черчилль. — Ворочаясь в постели с боку на бок, не находя себе покоя, я полностью осознал весь ужас этого известия». «Принц Уэльский» и «Рипалс» были единственными британскими линкорами в Индийском и Тихом океане. Черчилль признавался, что «за всю войну не получал более тяжелого удара»[435]. По словам его телохранителя, на протяжении нескольких дней после получения шокирующих новостей премьер «выглядел подавленным, сидел, уставившись вдаль» и повторял периодически: «Я не понимаю, что случилось. Я не понимаю»[436]. Черчилль переживал, и было от чего. Он сам направил линкоры на восток, а их гибель стала результатом, в том числе, и его просчетов: он недооценил силу Японии, а также устарел в своем понимании сражений на море. Он продолжал мыслить категориями Первой мировой войны, рассматривая военно-морские баталии, как противостояние плавучих крепостей, не учитывая роли подводного флота и авиации. Но Черчилль быстро учился. Уже на третьи сутки после потери судов он одобрил предложение Паунда направить в Индийский океан оперативное соединение из четырех авианосцев.
Личные эпизоды в произведениях, подобных «Второй мировой», всегда интересны, но помимо реминисценций читатели также ждали аналитики и обобщений. Третий том начинается с признания, что, оглядываясь назад, на «бесконечную сумятицу войны», автор не в состоянии вспомнить другого периода, когда «напряжение и обилие проблем, нахлынувших сразу или в быстрой последовательности, было столь тягостным для меня и моих коллег, как в первую половину 1941 года»[437]. В означенный промежуток времени действительно произошло несколько событий, серьезно омрачивших деятельность правительства Его Величества. Одно из них было связано с неудачной операцией в Греции, закончившейся поспешной эвакуацией британского контингента вскоре после высадки. Положение усугублялось тем, что необходимые для этого маневра войска были взяты из Египта, и поражение в Греции совпало с масштабным отступлением британских войск в Ливии. Впоследствии историки докажут, что греческая трагедия, хотя и сказалась негативно на борьбе с Роммелем, не может рассматриваться в качестве основной причины поражения в ливийской пустыне. Куда большее значение имели тактические ошибки, недочеты в подготовке солдат, проблемы с лидерством и недостаток вооружения[438]. Но на тот момент греческое фиаско получило опасный резонанс, эхо которого было слышно на протяжении нескольких лет.
В январе 1947 года вышли мемуары генерал-майора Фрэнсиса де Гинганда (1900–1979), в 1941-м служившего в объединенном штабе планирования средневосточного командования. Он посвятил «греческому приключению» целую главу, в которой доказывал, что эта операция была изначально обречена на провал. Гинганд не делал окончательных выводов, но в его интерпретации завуалированно присутствовала мысль, что главными виновниками произошедшего стали политики. Выводы генерала поддержал военный историк Сирил Фоллс (1888–1971), опубликовавший в 1948 году книгу «Вторая мировая война» и назвавший этот эпизод «жалким рассказом о политическом и стратегическом легкомыслии».
Подобные заявления были опасней выводов Ингерсолла, воспоминаний Батчера и откровений Элиота Рузвельта. И подойти к описанию касающегося их эпизода пришлось со всей серьезностью. Существенный вклад в подготовку и изложение материала о злополучной кампании принадлежал генералу Исмею. Занимая в 1941 году должность заместителя секретаря военного кабинета, он исполнял роль связующего звена между политическими и военными иерархами. В трактовках Гинганда и Фоллса он увидел укор и в свою сторону. В мае 1948 года Исмей подготовил свою версию случившегося, акцентировав внимание на том, что на проведении греческой операции настояли государственные деятели и военные, которые в тот момент находились на местах. Под людьми на местах понимались командующий средневосточным театром военных действий Арчибальд Уэйвелл, начальник Имперского генерального штаба Джон Дилл и глава внешнеполитического ведомства Энтони Иден. Последние два в феврале 1941 года находились в Греции, обсуждая условия высадки британского контингента с местным правительством. По мнению Исмея, их настойчивость и напор в необходимости проведения высадки были настолько сильны, что военный кабинет «практически не имел возможности» возразить.
Исмей был и оставался военным, он действовал решительно и мыслил прямолинейно. Черчилль же был политиком, и ему приходилось учитывать множество факторов. Например, он должен был отдавать себе отчет в том, что двое из трех обвиняемых были на момент работы над текстом в добром здравии. Более того, Иден рассматривался как претендент на будущее руководство Консервативной партией, а возможно, и правительства. Также необходимо было принимать во внимание реакцию доминионов. Так называемые британские войска, принявшие участие в высадке, на две трети состояли из австралийцев и новозеландцев.
Наконец, запутанной была и сама история принятия судьбоносного решения. Впервые Черчилль высказался о необходимости поддержки Греции после вторжения в эту страну в конце октября 1940 года одиннадцати итальянских дивизий. Он выступил за отправку британских войск, чем настроил против себя большинство военных, увидевших в этом решении распыление сил на средневосточном театре. Полководцев поддержал Иден, возглавлявший на тот момент Военное министерство. Первого ноября он телеграфировал из Каира, что отправка контингента в Грецию подвергает опасности весь театр военных действий и ставит под сомнение успешность дальнейших наступательных операций в этом регионе. Черчилль и сам не был до конца уверен в целесообразности проведения операции. Отправив повторно Дилла и Идена в Каир в феврале 1941 года, он просил «не цепляться за греческое предприятие, если в глубине души вы считаете, что оно превратится в очередное норвежское фиаско». Подвергавшиеся на протяжении трех месяцев настоятельным просьбам премьер-министра организовать переброску сил в Грецию, Иден и Дилл устремили свой взор на Уэйвелла. Последний удивил их, неожиданно поддержав проведение военной операции. «Это чисто военный вопрос, — обратился Иден к командующему за окончательным подтверждением. — Это вам говорить, что делать дальше». Уэйвелл ответил, что «война сопряжена с трудностями, поэтому нам следует дерзать». Получив подобный ответ, Черчилль телеграфировал в Каир от имени военного кабинета: «Раз у нас нет иллюзий, тогда мы направляем приказ: „Полный вперед“».
Описание событий в подобной последовательности не должно вводить в заблуждение с возложением всей вины исключительно на Уэйвелла. На самом деле имела место запоздалая отдача, довольно неприятное, и, как правило, редко артикулируемое явление в практике управления. Черчилль настолько часто и настолько интенсивно подвергал генералов эмоциональному прессингу: перестать бояться врага, прекратить мыслить оборонительными категориями, покончить с нерешительностью, положить конец пораженческим настроениям и пессимистическому настрою, что, когда настал момент принимать решение, Уэйвелл уступил рациональным доводам и неумолимым фактам, поддавшись оказываемому давлению.
Собранные все вместе, перечисленные факторы определили сложный процесс написания текста с несколькими итерациями и редакциями. Сначала под влиянием бумаги Исмея Черчилль акцентировал основное внимание на том, что военный кабинет доверял и полностью полагался на мнение Идена, Дилла и Уэйвелла. Затем была добавлена объемная цитата из книги Фоллса, которая в следующих редакциях по настоянию Дикина и Клементины была исключена. Очередная правка была сделана после того, как материал был передан на согласование Идену, который, как и следовало ожидать, возразил против обвинений в своей адрес. В итоге Черчилль согласился взять ответственность на себя: «Яуверен, что мог бы все остановить, если бы был в этом убежден». Однако основной посыл, хотя и оказался размыт, остался неизменным — в Лондоне продолжали сомневаться в необходимости проведения операции, в то время как люди на местах отчаянно настаивали на своем[439].
Признавая свою ответственность за случившееся, Черчилль не объясняет читателям, почему он все-таки поддался уговорам из Каира. Вряд ли дело ограничивалось лишь настойчивостью и непримиримостью его коллег. Истинная причина заключается в том, что эпизод с Грецией необходимо рассматривать в рамках общей стратегии балканского фронта с описанием, в том числе, и событий в Югославии: быстрое и жестокое подавление нацистами югославского восстания позволило Германии высвободить силы для вторжения в Грецию и оказать помощь войскам дуче. Первоначально издатели настаивали на изложении всего материала в одной главе. Но Черчилль развел греческий и югославский эпизоды по разным главам, нарушив целостность восприятия[43].
Слабым утешением к пониманию описываемых событий может служить следующее авторское пояснение: несмотря на то что боевые действия на нескольких фронтах описаны раздельно, «не следует забывать, что все они велись одновременно и влияли друг на друга, создавая в своей совокупности ощущение кризиса и осложнений»[440]. Истинный характер намерений гораздо лучше передали приведенные в тексте документы, например телеграмма Черчилля премьер-министру Австралии от 30 марта 1941 года, в которой увязывались события в Греции и Югославии. Черчилль привел эту телеграмму, но не снабдил необходимыми комментариями. Возможно, он сознательно не стал акцентировать внимание на своем балканском сценарии, поскольку после захвата немецкими войсками Югославии и Греции балканский фронт не оправдал возложенных на него ожиданий[441].
Значительно более определенно представлено другое противостояние. Мостик к нему был переброшен Черчиллем еще в последнем абзаце предыдущего тома, в не лишенной контраста патетической коде: «Нас мучила угроза подводной блокады. Все наши планы зависели от того, как мы отразим эту опасность. Битва за Францию была проиграна. Битва за Британию была выиграна. Теперь предстояло вести Битву за Атлантику»[442]. Как и в случае с Битвой за Британию, Черчилль сам придумал название этого эпизода, ставшего решающим для выживания его страны. Еще в конце второго тома он признавался: «Единственное, что за все время войны действительно серьезно пугало меня, была угроза подводных лодок»[443]. Не безжалостные бомбардировки люфтваффе, не страх перед вторжением, а именно подводные лодки, топившие суда, которые снабжали Туманный Альбион продовольствием, товарами и вооружением, волновала британского премьера большего всего. С октября 1940 года водоизмещение потопленных в течение месяца судов превысило 400 тысяч тонн. Командующий подводным флотом Германии гросс-адмирал Карл Дёниц (1891–1980), считал, что если довести общий тоннаж потопленных в месяц судов до 750 тысяч тонн, то Великобритания будет вынуждена сдастся. Британские аналитики были более пессимистичны, признавая положение критическим при отметке в 600 тысяч тонн.
Черчилль посвятил Битве за Атлантику две главы третьего тома, рассказав о предпринятых им организационных мероприятиях, которые позволили сократить потери, а в итоге одержать победу и в этом сражении. Признавая мужество и самопожертвование моряков Королевского флота, Черчилль, последовательный адепт психологической войны, также выделяет в качестве одной из составляющих успеха моральный фактор, связанный с потоплением в марте 1941 года немецких подводных лодок
Несмотря на то что Битва за Атлантику рассмотрена достаточно подробно, для понимания роли и места этого эпизода во всей драме Мировой войны его необходимо рассматривать в увязке с активностью на других театрах военных действий, а также с общим планом войны. Немецкие стратеги придерживались двух основных направлений в борьбе с Британией: первое — бомбежки с последующим вторжением, второе — непрямая стратегия с блокадой Средиземноморья, а также активное нападение на транспортные суда в Атлантике. После неудачи первого сценария в Берлине сконцентрировались на втором, рассчитывая, что пока
Лондон будет бороться за свой импорт и базы в Северном море, вермахт нанесет основной удар на Востоке. Гитлер и его штабисты рассчитывали, что поражение СССР в 1941 году позволит вернуться к решению британского вопроса, заставив противника пойти на мир. Но затея не удалась. Нападение на СССР не принесет победы, обратив в прах все надежды, планы и стремления фюрера.
С вторжением вермахта в СССР на сцене появился новый масштабный игрок. Как позже скажет Черчилль, произошла «переоценка ценностей и изменилось отношение военного времени»[445]. После 22 июня 1941 года большую часть Второй мировой войны занимает Великая отечественная война, а главным действующим лицом становится советский народ. Это была данность, с которой нельзя было не считаться и которая кардинально меняла концепцию произведения, ориентированного в сторону Британии в целом и Черчилля в частности. Прежде чем продолжать дальше, необходимо было разрешить противоречие между первоначальным намерением и новым условием.
Черчилль с его стремлением к жизнетворчеству решил принести объективность изложения в угоду сохранения первоначального замысла. Для него «Вторая мировая война» была его собственным взглядом на войну и отражала участие в сражениях его собственной страны. Еще в октябре 1948 года он указал помощникам, что описание «гигантской борьбы на русском фронте» с июня по сентябрь 1941 года должно уложиться в «одну, максимум полторы тысячи слов», и в «одну тысячу слов» — описание периода с сентября и до конца 1941 года[446].
Для того чтобы избежать обвинений в предвзятости, Черчилль сделал в предисловии соответствующее пояснение, заметив, что «настоящий том, как и все остальные, является лишь частичным вкладом в историю Второй мировой войны». Повествование в нем «ведется с точки зрения британского премьер-министра, который нес особую ответственность за военные дела как министр обороны», поэтому «операции британских войск освещаются во всем их объеме, и довольно подробно». Что же до «усилий наших союзников», то они «служат лишь фоном, на котором развертывались операции» британской армии.
Эти обезличенные слова — «наши союзники» — вряд ли оставляют читателей, особенно русскоязычных, удовлетворенными. Подспудно понимая наличие недосказанности, Черчилль вновь возвращается к своей мысли после нескольких абзацев, только на этот раз называет вещи своими именам. Так, союзники становятся русской армией, а фон — русским фронтом, в сражениях на котором, как указывает автор, «с обеих сторон участвовало не меньше дивизий, чем в битве за Францию»[447].
В последнем утверждении примечательно не то, что оно некорректно и занижено, а то, что в первоначальной версии это предложение имело расширенную редакцию: «с обеих сторон участвовало не меньше, а даже больше дивизий, чем в битве за Францию»[448] (выделено мной. —
Учитывая, что третий том создавался после начала «холодной войны», а также во время первого Берлинского кризиса (1948–1949), можно было бы предположить, что эта редакция в описании баталий прошлого была произведена в свете противостояния настоящего. Происходящие во второй половине 1940-х годов события и в самом деле влияли на автора и его произведение. Но даже Черчилль не смог не признать, что борьба между СССР и Германией стала ключевым фактором в мировой войне. В том же предисловии третьего тома он указывает, что на русском фронте «гораздо большей протяженности сражались огромные массы войск, и такого кровопролития, несравнимого ни с чем, не было ни на одном другом участке фронта в течение всей войны»[449].
Двадцать лет назад, также после окончания мировой войны, Черчилль взялся за написание отдельного тома, посвященного неизвестным на Западе кровопролитным баталиям русской армии с войсками кайзера и Габсбургов. Теперь события на Восточном фронте приняли еще более эпический масштаб, но описывать их отдельно автор по целому ряду причин не мог, хотя и отлично понимал, что эта тема представляет богатейший материал для исследователей, причем не только русскоязычных. «Русская эпопея 1941–1942 годов заслуживает подробного и беспристрастного изучения и изложения на английском языке», — резюмировал он, указывая направление для дальнейших работ и одновременно закрывая эту тему в собственном сочинении[450].
Приведенные выше ремарки в предисловии к третьему тому оставляют смешанное впечатление. С одной стороны, автор редактирует текст, ставя знак равенства между разными по объему, потерям и влиянию сражениями на Восточном и Западном фронтах, с другой — сам признает, что масштаб бойни на востоке был намного больше; с одной стороны, Черчилль говорит о русском фронте, как о «фоне» и о том, что невозможно «позволить себе что-либо большее, чем простое упоминание о борьбе между германской и русской армиями», с другой — указывает, что попытка описать борьбу СССР с нацистскими захватчиками «должна быть сделана»; с одной стороны, он отмечает, что «советское правительство уже предъявило претензию на безраздельную славу», с другой — сам же упоминает о «страданиях, выпавших на долю русских, и их торжестве».
Какого мнения придерживался Черчилль на самом деле относительно роли советских граждан в сокрушении нацистского монстра? Принимая во внимание, что «Великий альянс» писался в разгар «холодной войны», а Черчилль во второй половине 1940-х годов отметился резкими осуждениями коммунистической идеологии, даже то, что написано в предисловии, достаточно для того, чтобы предположить: у британского политика не оставалось сомнений в том, что исход войны был решен на востоке. Но насколько глубоко было это убеждение? Для ответа на этот вопрос посмотрим сначала, что Черчилль говорил о Красной армии непосредственно в годы войны.
После приведения в действие плана «Барбаросса» упоминания о «великолепной самоотверженности русских» становятся частыми спутниками в выступлениях британского премьера. Уже через два месяца после вероломного нападения на СССР, когда «русские армии и все народы Русской республики поднялись на защиту своей страны и домашних очагов», Черчилль, выступая по радио, заявил, что благодаря самоотверженности советских граждан «впервые страшным потоком полилась нацистская кровь». «Агрессор удивлен, поражен, оглушен, — восторженно констатировал он. — Впервые в практике нацистов массовое убийство стало невыгодным»[451].
Еще через две недели, во время очередного заседания в парламенте, премьер, не скрывая удовлетворения, заявил, что после «впечатляющего сопротивления русских войск» становится очевидным: «надеждам Гитлера на быструю победу над русскими не суждено сбыться». Даже в столь короткий промежуток времени — три месяца, уже «пролилось больше германской крови, чем за любой год прошлой войны». В декабре, комментируя в палате общин контрнаступление советских войск под Москвой, Черчилль отметил, что «русские солдаты и русский народ борются за каждую улицу, каждый дом, каждую пядь своей земли», им удалось «нанести чертовски сильный удар, который почти не имеет аналогов в военной истории». За несколько дней до упомянутого выступления в парламенте к «Великому альянсу» присоединились США. Черчилль пересек Атлантику, где 26 декабря выступил в Вашингтоне в здании сената на совместном заседании верхней и нижней палат Конгресса. В своей речи перед американским истеблишментом он отметил, что «великолепная оборона родной земли русскими армиями и русским народом нанесла системе нацистской тирании глубокие раны, которые будут гноиться и охватят огнем не только нацистское тело, но и нацистскую душу»[452].
В мае 1942 года Черчилль вновь выступал по радио. Прошло два года, как он возглавил правительство. С тех пор случилось много событий. Ему было чем отчитаться, но даже в этот ответственный момент он счел своим долгом сказать о «непреклонном мужестве», с которым сражаются русские армии, а также воздать должное их руководителю: «русские под предводительством своего война-вождя Сталина понесли потери, которые ни одной другой стране не удавалось перенести в такой короткий промежуток времени и не погибнуть». «Они оросили родную землю своей кровью. Они по-прежнему смотрят в лицо врагу»[453].
В октябре 1942 года, выступая в Эдинбурге по случаю присуждения ему звания почетного гражданина столицы Шотландии, Черчилль выразит восхищение «героической обороной Сталинграда», а также тем фактом, что «великолепные русские армии повсюду остались несокрушимыми и несломленными, более того — они контратакуют с изумительной энергией по всему фронту от Ленинграда до Кавказских гор». Спустя месяц, пораженный героизмом, упорством и военным мастерством Красной армии в обороне Сталинграда, Черчилль заявил по радио, что «весь мир удивлен тем, какую гигантскую силу России удалось сосредоточить и применить», что «удары, которые Россия наносит на Восточном фронте, поражают воображение»[454].
На протяжении следующих двух с половиной лет глава британского правительства будет еще не раз восхищаться «славой русского оружия». Выступая в сентябре 1944 года перед депутатами палаты общин, он скажет: «Воздавая должное британским и американским достижениям, мы не должны никогда забывать о неизмеримом вкладе России в общее дело. На протяжении долгих лет безмерных страданий она выбивает дух из германского чудовища… Россия сковывает и бьет гораздо более крупные силы, чем те, которые противостоят союзникам на Западе. На протяжении долгих лет ценой огромных потерь она несет основное бремя борьбы на суше». Настолько «основное», что даже во время одного из обсуждений в палате общин Черчилль воскликнул: «Ведь должны же мы где-то сражаться с немцами в этой войне, если мы не хотим стоять в бездействии и наблюдать за борьбой русских»[455].
Черчилль признавал не только тот факт, что на долю СССР выпала основная доля страданий, но и то, что именно благодаря «превосходству русского маневра, русской доблести советской военной науки и прекрасному руководству советских генералов» была «сломлена чудовищная машина нацистской власти». «Кроме русской армии не было такой силы, которая могла бы переломить хребет гитлеровской военной машине», — констатирует он в палате общин в начале августа 1944 года[456].
Все приведенные выше заявления, признания, выражения восхищения и уважения отражали истинное положение дел. Но нельзя забывать, что речь шла о высказываниях в годы войны, когда СССР являлся союзником и был необходим западным странам для разгрома нацистской Германии. Как изменилась точка зрения после подписания актов о капитуляции и начала нового латентного противостояния с бывшим собратом по оружию, от успехов которого зависело выживание этих стран?
В послевоенных выступлениях Черчилля влияние изменившегося формата отношений между бывшими союзниками чувствуется, но британский политик старался, по крайней мере, сохранять объективность, желая, чтобы в этом начинании его поддерживали и другие западные государственные деятели. «После того как немцы разбиты, легко осуждать тех, кто всеми силами старался поощрить военные усилия русских и сохранить дружеский контакт с нашим великим союзником, который так ужасно пострадал, — заметит он во время работы над своими мемуарами. — Что случилось бы, если бы мы поссорились с Россией в то время, когда немцы все еще имели триста-четыреста дивизий на полях сражений?»[457].
Временной фактор и изменившиеся условия не единственное, что следует учитывать при оценке мнения Черчилля относительно роли СССР во Второй мировой войне. Все приведенные выше заявления были сделаны во время публичных выступлений, на содержание которых помимо личного мнения автора также оказывала влияние и дипломатическая целесообразность. В своих речах Черчилль восторженно отзывается не только о Красной армии, но и о США. Например, заявляя в конце войны, что «русский народ, который все это время сдерживал на своем фронте куда больше немецких войск, чем мы, и продолжал одерживать одну блестящую победу за другой», в том же выступлении он признается: «Ни разу с того момента, когда в войну вступили Соединенные Штаты, у меня не возникало ни малейшего сомнения в нашем спасении»[458].
Не возникало у Черчилля ни малейших сомнений и в том, что нельзя забывать о прославлении достижений собственной страны. Так, во время парламентских прений в конце февраля 1944 года, говоря о «замечательных победах наших русских союзников на Восточном фронте», британский премьер произнес: «Я далек от желания выступать со сколько-нибудь хвастливыми заявлениями о роли, которую наш Остров играет в войне. Тем не менее, мне кажется, что интересы союза в целом могут пострадать, если другие члены этого союза не будут осведомлены о доле участия Британии в великих событиях, которые развертываются сейчас на фронтах»[459].
Для полноты картины необходимо рассмотреть и то, какие мысли относительно доблести советских солдат Черчилль высказывал в кулуарах. Ожидающие сенсаций будут разочарованы. Да, слог стал менее формальным, но смысл остался прежним. Например, сравним сказанное в октябре 1944 года на одном из приемов: «Я всегда считал и продолжаю так считать, что именно Красная армия выпустила кишки мерзким нацистам» с заявлением во время заседания в палате общин и впоследствии нашедшим отражение во «Второй мировой войне»: «Именно русская армия сделала основную работу, выпустив кишки немецкой армии»[460].
Теперь возвращаясь к мемуарам. Признавая роль СССР в уничтожении нацистской военной машины, Черчилль, конечно, урезал, причем значительно, описание баталий на Восточном фронте, но отказаться от рассмотрения отношений с великой державой он не мог. То, что эти отношения были непростыми, ни у кого не вызывает сомнений, да и вопросы, которые разделяли двух союзников в идеологическом, военном и геополитическом плане тоже находятся на поверхности. Именно их анализ — разумеется, со своей точки зрения — Черчилль и начинает в последней главе первой книги.
Уже исходя из названия этой главы: «Советы и Немезида» становится понятной основная мысль, которую автор хочет донести: с нападением Гитлера Советское правительство расплачивалось за «ошибочность и тщетность своих хладнокровных расчетов», проявив в 1940-м и в первой половине 1941 года «полное безразличие к участи западных держав» и позволив Германии «захватить Балканы». По мнению Черчилля, еще в январе 1941 года Советское правительство могло вместе с Великобританией объединить Турцию, Румынию, Югославию и Болгарию, создав «балканский фронт против Гитлера». «История вряд ли знает ошибку, равную той, которую допустил Сталин, когда отбросил все возможности на Балканах и лениво выжидал надвигающееся на Россию страшное нападение», — констатирует Черчилль[461].
Последующие историки были менее категоричны, считая, что балканский фронт не смог бы задержать реализацию плана «Барбароссы»[462]. Но трактовки Черчилля интересны не только рассуждениями об упущенных руководством другой страны возможностях. Вернемся еще раз к названию главы. Обычно Черчилль избегал прилагательного «советский» и названия государства — СССР, предпочитая: «русский» и «Россия». Здесь же он отступает от принятого им шаблона и делает это сознательно. Он разделяет русский народ и Советское правительство. Богиня возмездия карала не жителей СССР, а руководителей страны, «колоссальную коммунистическую машину». Не народ, а «Сталин и коммунистические вожди» допустили роковые ошибки. Черчилль противопоставляет «недальновидность Сталина, его комиссаров» и «высокомерное, слепое Советское правительство» «силе, массе, мужеству и выносливости матушки России», «стойкости русского народа, неистощимым людским резервам». Сторона, которой симпатизирует автор, не вызывает сомнений. Но он идет дальше, указывая, что хотя Немезида и обрушивает свой гнев на правителей, последние расплачиваются лишениями своих подопечных. «Самоотверженная борьба русского народа за родную землю» и «героические жертвы», которые населению СССР пришлось принести, «стали результатом бедствий, навлеченных на него его правительством», — отмечает Черчилль[463].
Одновременно с безразличием к судьбе западных стран и отсутствием поддержки в укреплении балканского фронта британский автор также обращает внимание читателей, что советское руководство пропустило неоднократные предупреждения о готовящемся нападении, которые поступали из британских и американских источников. Черчилль усиливает контраст, показывая собственное превосходство в вопросе анализа секретных сведений не только перед Сталиным, который, по его словам, «воздвиг между собой и страшной истиной стену слепой предубежденности и предвзятых мнений»[464], но и перед британскими секретными службами. Он посвящает целую страницу текста тому, как в результате анализа различных данных объединенное разведывательное управление смогло только 12 июня с высокой долей уверенности заявить, что «Гитлер решил покончить с помехами, чинимыми Советами, и напасть», в то время как сам Черчилль пришел к аналогичному выводу еще в конце марта 1941 года. Следуя своему принципу «не довольствоваться коллективной мудростью, а лично видеть оригиналы», он уже летом 1940 года поручил
Десмонду Мортону составлять персонально для него на ежедневной основе «подборку наиболее интересных сообщений». В конце марта 1941 года Черчилль прочитал в одном из подобных сообщений о переброске бронетанковых дивизий вермахта из Бухареста к Кракову, а затем о возвращении этих дивизий обратно в Румынию. По его собственным словам, это сообщение стало для него «вспышкой молнии, осветившей все положение на востоке». Срочная переброска сил к Кракову означала готовность Гитлера вторгнуться в Россию в мае, однако возникшая задержка с возвращением дивизий обратно свидетельствовала о переносе сроков вторжения с мая на июнь. Для подтверждения слов и своей проницательности Черчилль привел письмо Идену от 30 марта, в котором информировал главу МИД, что на основе данных разведки он сделал вывод: «плохой человек концертирует огромные вооруженные силы» с целью нападения на «Медведя»[465].
Сообщение, которое упоминает Черчилль, было получено, по его словам, от «одного из наших самых надежных осведомителей». На самом деле источником этих ценных сведений стал перехват Блетчли-парком секретных сообщений, «Ультра». Точнее, перехваченное и дешифрованное сообщение люфтваффе от 27 марта. Черчилль ознакомился с ним 30-го числа. Обычно щепетильный в вопросе приведения дат цитируемых сообщений, в этом случае автор отказался называть конкретные даты, согласившись с мнением Паунэлла, что «ни один обычный агент не в состоянии доставить сообщение за три дня». Тот же Паунэлл скорректировал текст, упомянув в качестве источника «наших местных агентов»[466].
Немезида — Немезидой, но после 22 июня СССР и Великобритания оказались в одной лодке, а союзникам принято помогать. Однако с этим англоязычные страны не спешили. В середине июня, еще до приведения плана «Барбаросса» в действие, Черчилль обратился к Рузвельту с вопросом о поддержке России в случае ее борьбы с Германией. Формально президент не возражал против оказания помощи, однако Государственный департамент предлагал не торопиться, больше делая ставку на обещания, чем на реальные дела. Не лучше обстояли дела и на Острове. Члены британского кабинета, с возмущением констатировал С. Криппс в своем дневнике в конце июня — начале июля, «хотят иметь от сотрудничества [с СССР] одни лишь выгоды, ничего не давая взамен». Криппсу вторит Бивербрук, который в своем меморандуме от 19 октября «Помощь России» негодовал, что британская стратегия «до сих пор базируется на принципе затяжной войны и совершенно слепа к требованиям и возможностям момента»[467].
Что на этот счет говорит Черчилль в своих мемуарах? Он сообщает одну из причин сдержанности Британии: «Почти все авторитетные военные специалисты полагали, что русские армии вскоре потерпят поражение и будут в основном уничтожены». По словам Гарольда Николсона (1886–1968), из пяти экспертов в Военном министерстве четыре считали, что «Россия будет в нокауте через десять дней». Уэйвелл отводил СССР «несколько недель», Криппс — четыре недели, Дилл — семь. «Невозможно сказать, сколько продлится сопротивление России: три недели или три месяца», — писал Паунэлл 29 июня 1941 года[468].
Красная армия разочаровала всех западных аналитиков, выдержав массированный удар в одиночку и поставив вопрос о помощи с новой силой. В последний день августа 1941 года Черчилль сказал министру снабжения, что «наш долг и наши интересы требуют оказания всей возможной помощи русским, даже ценой серьезных жертв с нашей стороны». На страницах третьего тома он называет «упорно и стойко сопротивлявшуюся» русскую армию «доблестной» и сообщает, что «нас воодушевила сила сопротивления русских»[469].
Несмотря на высокопарные слова, союзники и в этот раз не спешили облегчить страдания русского народа, бьющегося с общим врагом. Объясняя позицию британского правительства, Черчилль приводит в своей книге два замечания, одно циничнее другого. Он указывает, что «всё, что посылалось в Россию, урывалось из того, что было жизненно необходимо Британии». А также делает признание, которое, по словам В. М. Фалина, является «образчиком человеческой испорченности и политической неблагодарности»: что больше года после вступления СССР в войну Британия воспринимала «Россию, как обузу, а не подспорье»[470]. И это сказано про страну, которая в 1941–1942 годах вела борьбу с основными силами вермахта. «Дорогой Уинстон!., русские убивают сегодня больше немцев и уничтожают больше их снаряжения, чем вы и я вместе взятые», — скажет Рузвельт в апреле 1942 года[471].
В результате избирательности изложения, в тексте не прослеживается, что основные бои велись теперь на Восточном фронте. Являясь автором, Черчилль конечно же был волен сам определять, что войдет в его произведение, а о чем должны рассказать другие. Но есть события, стратегическое значение которых настолько велико, что умалчивание о них искажает передачу материала. Если говорить конкретно о третьем томе, то одним из таких эпизодов стал провал операции «Тайфун» и разгром вермахта под Москвой. В то время как Битва за Британию стала первым поражением Гитлера в воздухе, успешная контратака советских войск под Москвой означала нечто большее. На подступах к столице СССР в прах обратилась доктрина блицкрига, также был развеян миф о непобедимости вермахта. Если Эль-Аламейн стал для британцев «концом начала», то стратегически важная победа Красной армии ознаменовала собой начало конца захватнической политики Гитлера и его приспешников. Впереди еще было много сражений, много верст похода на запад, много пролитой крови, но уже тогда в умах немецких военачальников зародилась мысль, что Третий рейх обречен. Это был тот самый момент, когда решительная и действенная помощь союзников могла ускорить разгром и приблизить час победы, сохранив миллионы человеческих жизней. Но США восстанавливались после Пёрл-Харбора и краха своего подхода «воевать не воюя», а британцы преследовали имперские интересы, сражаясь в Африке, на Среднем и Дальнем Востоке.
Одновременно с явной избирательностью в описании недавнего прошлого при появлении русской темы наблюдается важное стилистическое изменение, затронувшее все произведение: Черчилль начинает все больше сбиваться на оправдания. Первые два тома были посвящены событиям предвоенных лет, началу войны в 1939-м и кризисам 1940 года. Это были сложные, опасные, критические, но понятные с точки зрения обоснования правильности его поведения времена. В них происходили такие события, в которых, как писал В. С. Высоцкий, «мне выбора по счастью не дано». Поэтому Черчиллю оставалось только представить черно-белую картину, чтобы «не возникало бы сомнений насчет того, о чем думает премьер-министр и чего он хочет сделать»[472]. И при этом неважно, идет ли речь о 1930-х годах, когда появилась угроза милитаризации Германии и автору, пошедшему против общественного мнения и одному из первых начавшему предупреждать об опасности, достаточно легко было показать моральное превосходство своего поведения. Или описывается кризис 1940 года, когда суровость и обреченность ситуации сами диктовали нужные слова для демонстрации собственного величия и собственной правоты. Но начиная с середины 1941 года ситуация меняется. В героическом повествовании появилось все больше эпизодов, которые в общем контексте войны требовали не только сложнейших решений с непредсказуемыми результатами, но и возлагали исполинский груз ответственности в случае неудачи выбранной альтернативы. Отныне создание мифа заменяется апологией. Все больше внимания Черчилль начинает уделять обоснованию своих решений, доказательству, что и здесь, и там, и везде он был прав.
Изменение концепции негативно сказалось на творческом результате. Постоянное отстаивание собственной правоты привело к тому, что внимание автора вместо объективного изложения начало фокусироваться на спорных моментах. Начала страдать целостность произведения с одновременным упрощением подхода к изложению материала. Черчилль не прибегает к контрфактическим приемам с его излюбленными рассуждениями «что, если…». Теперь рассказываемая им история представляет хорошо знакомое шоссе без сюрпризов и неопределенностей, скрываемых за поворотами будущего. Он не только знает, что немцы вторгнутся в июне 1941 года в СССР, а Япония нанесет в декабре того же года удар по военно-морской базе США, но и описывает предшествующие этим трагическим эпизодам события так, как о них знает и читатель. Подобное упрощение помогает автору в достижении поставленной цели, одновременно создавая урезанное восприятие прошлых событий. Такое ощущение, будто вся последовательность эпизодов образует жесткую причинно-следственную связь, в которой уже по первому событию можно предугадать итог. Только в жизни с ее непредсказуемостью, недосказанностью и таинственностью так не бывает. И кому, как не Черчиллю, это не знать.
Второго января 1950 года, чуть более чем за три недели до начала публикации в газетах первых фрагментов третьего тома «Второй мировой войны», журнал
В октябре 1950 года Черчилля ждало еще одно знаковое событие. Первого числа исполнилось ровно пятьдесят лет с того дня, как он добился своего первого успеха на политическом поприще, одержав победу на парламентских выборах. Десятого октября 1950 года Черчилль получил новую награду, став почетным доктором философии Копенгагенского университета.
Все эти знаки внимания были, безусловно, приятны. Но британский политик не желал останавливаться на достигнутом. Он хотел еще раз побывать хозяином на Даунинг-стрит, а также закончить свое самое большое по объему литературное произведение. Работа над четвертым томом началась задолго до подготовки к публикации третьего. Еще в октябре 1946-го автор подобрал директивы и меморандумы, относящиеся к 1943 году. Спустя полтора года, в марте 1948-го, началась диктовка первого текста о войне в ливийской пустыне. На апрель, август и сентябрь 1948 года пришлось также описание зарубежных поездок британского премьера в годы войны: первого посещения Москвы в августе 1942 года и двух визитов в Вашингтон (июнь 1942 года и май 1943-го). Основанные на личных воспоминаниях автора, эти материалы практически без изменений войдут в окончательную версию.
К январю 1949 года были отпечатаны уже семь глав четвертого тома. По большей части — сырые куски, состоящие из документов и незначительных связок между ними. Черчилль в это время занимался завершением читабельной версии третьего тома, которая была передана издателям в мае. Работающий над продолжением Генри Паунэлл был предоставлен сам себе. Не получив четких указаний о содержании четвертого тома, генерал решил организовать работу на свой страх и риск. К лету Паунэлл, Аллен, Дикин и Исмей подготовили черновики о событиях 1942–1943 годов общим объемом свыше семидесяти тысяч слов. Менее всего повезло Аллену. Он написал два черновых текста о подводной войне в начале 1942-го и с середины 1942 года по май 1943-го. Впоследствии эти материалы будут сокращены до одной главы. Аллен пытался увеличить сегмент повествования о героической борьбе с подводными лодками, но безуспешно. Несмотря на несколько лет плодотворного сотрудничества, Черчилль так и не включил помощника в свой ближний круг. Да и к самой Битве за Атлантику он постепенно начал терять интерес, считая, что на сцене появились более важные и увлекательные события[1].
Проявленная Паунэллом при подготовке черновых материалов инициатива, напротив, оказалась как нельзя кстати. Она дала Черчиллю возможность продолжить работу над четвертым томом летом 1949 года, воспользовавшись спадом в парламентской деятельности. В итоге за два с половиной месяца, с июля по сентябрь (перемежающиеся с работой над третьим томом), были подготовлены и отпечатаны для проверки и коррекции двадцать семь глав. Бо́льшую часть этого творческого забега автор провел в теплых краях: на озере Гарда (оплачено американскими издателями), а также на вилле Бивербрука в районе Монте-Карло, где неутомимого писателя сразил первый микроинсульт. О том, насколько быстро Черчилль смог восстановиться, можно судить по тому факту, что буквально через несколько дней после не сулящего ничего хорошего события он не просто возобновил работу над книгой, но и за две недели, с 30 августа по 15 сентября, направил в типографию
Осень и конец 1949 года Черчилль посвятил доработке третьего тома. К завершению отложенного на этот период четвертого тома он приступил лишь в рождественские праздники и новогодние каникулы. Как и следовало ожидать, их он провел не в промозглой Англии, а в относительно теплой атмосфере Мадейры, остановившись в столичном отеле
Первоначально планировалось, что во время пребывания в Фуншале «Синдикат» будет работать исключительно над пятым томом. Однако планы изменились, и основные силы были брошены на четвертый том. Правда, и каникулы получились не слишком продолжительными. Объявление 11 января 1950 года всеобщих выборов вынудило Черчилля прервать рабочий отдых и вернуться на Остров, где следующий месяц он посвятил исключительно подготовке и проведению избирательной кампании.
Выборы не принесли облегчения. Забег тори проиграли, а Черчиллю потребовалось несколько недель, чтобы свыкнуться с поражением и переключиться с политики на литературу. Творческий процесс был возобновлен только после Пасхи. Несмотря на объективные задержки, первая читабельная версия четвертого тома была готова к Дню труда[2]. Подобная четкость в завершении различных томов к началу мая объяснялась простым, но важным обстоятельством: на эти периоды приходились выплаты аванса издателей, осуществление которых было бы невозможно без подтверждения проделанной работы с демонстрацией выполненных объемов.
После завершения первой редакции четвертого тома Черчилль занялся продолжением, наработки к которому уже имелись в наличии. Частыми гостями в Чартвелле в эти дни стали Денис Келли и Билл Дикин. Последний, вспоминая спустя тридцать семь лет об этом периоде, рассказывал, что у Черчилля сложился следующий распорядок дня. Проснувшись, он, как обычно, оставался в постели примерно до ланча, правя рукопись и диктуя корреспонденцию секретарям. В одиннадцать приглашал к себе Дикина и начинал обсуждение прочитанных и переданных ранее для коррекции фрагментов. Перед ланчем — прием ванны. После ланча какое-то время занимала прогулка с посещением и пересчетом многочисленной живности, обитающей в поместье. Затем следовали дневной сон и игра с супругой в безик. Пока Черчилль отдыхал, Дикин продолжал работу над книгой. С половины седьмого до семи хозяин Чартвелла подписывал корреспонденцию, потом обсуждал рукопись с помощником, диктовал новый текст секретарям, после чего переодевался и отправлялся обедать. Обед, как правило, длился несколько часов. В одиннадцать Черчилль удалялся с Дикином и секретарями в кабинет, где работал до двух, а иногда и до трех часов ночи.
Наблюдая за пожилым политиком в эти ночные часы, Дикин поражался его «удивительной способности жить моментом». По его словам, Черчилль обладал «самой интенсивной концентрацией внимания, которую я когда-либо видел». «Мистер Черчилль и в самом деле напоминал одновременно молоток и клещи», — вторит историку секретарь Элизабет Джиллиат[3].
В один из уикендов автора посетил Вальтер Грабнер.
— Я проделал большой объем работ, пятый том принял уже хорошую форму, и я собираюсь заняться шестым, — похвастался ему Черчилль.
Встав с места, он направился к деревянной конторке, где лежала рукопись.
— Посмотри, — произнес он, — восемьдесят тысяч слов первой книги пятого тома и девяносто тысяч — второй. Даже если я завтра скончаюсь, то этот том все равно сможет выйти под моим именем.
— Но у вас прекрасное самочувствие, — успокоил его Грабнер, — вы никогда еще на протяжении последних лет не выглядели так хорошо.
— Я знаю, — согласился Черчилль. — Главное дожить до первого июля, когда моему литературному Фонду исполнится пять лет. После этой даты я могу спокойно отойти в мир иной, не опасаясь, что государство заберет через налоги большую часть моих накоплений.
Грабнер сидел неподвижно, внимательно слушая Черчилля, который постепенно перешел от обсуждения книги к насущным проблемам материального обеспечения своего потомства.
— До этого времени я должен быть внимателен в своих перелетах, хочу быть уверен, что моим детям не придется ни о чем беспокоиться, — продолжал политик. — Ну а после июля… х-ммм… после, после я смогу летать, как хочу и куда захочу.
Затем Черчилль стал рассуждать о гонораре, который он получит за пятый том, а также о своих планах по использованию этой суммы[4]. Как и многие известные авторы, он любил предаваться приятным фантазиям, сдавая одну книгу и размышляя над тем, сколько может принести другая. Но вначале нужно было завершить четвертый том.
Предполагая, что публикация в газетах и журналах придется на начало 1951 года, а издание в книжном формате на июнь, Черчилль чувствовал себя уверенно и свободно в отношении сроков. Но у издателей были свои планы. Понимая, что с каждым новым томом популярность сочинения падает, они пытались сохранить ажиотаж вокруг проекта путем учащения новых публикаций. Так, они хотели издать в течение одного 1950 года и третий, и четвертый том, а за 1951 год — пятый и шестой. Чтобы убедить автора в необходимости принять новый план-график и ускориться с завершением книги, Лафлин лично прилетел в Лондон в июне 1950 года. На встрече он сообщил, что для захвата рождественского книжного рынка необходимо выпустить четвертый том до 27 ноября 1950 года. Черчилль взял на раздумье неделю. После чего сообщил, что поддерживает предложенные нововведения.
Но одного согласия было мало. Столь существенная коррекция первоначальных замыслов предполагала, что летом 1950 года, вместо того чтобы заняться коррекцией, дополнением и редактурой четвертого тома, Черчилль должен был сосредоточиться на передаче материалов издателям и подготовке фрагментов для сериализации. В принципе, это было нетрудно сделать при наличии отработанной рукописи. Но в том-то и была основная проблема. Предложенная версия вновь вызвала недовольство у издателей. Хотя в этом вопросе мнения принимающей стороны разошлись.
С одной стороны, были представители
Повторялась прошлогодняя ситуация с третьим томом. Издатели настаивали на авторском изложении вместо цитирования, Черчилль — упирался. По его мнению, «историческое значение» каждой приводимой им государственной бумаги «во много раз превосходит любой текст, который может быть написан» после завершения событий. В его архиве сохранился черновик ответа, где он не без иронии признает, что «не может соревноваться в личных воспоминаниях с капитаном Батчером» и не может в нынешних обстоятельствах «написать историю мировой войны в стиле Гиббона или Маколея». «Нам следует продолжать в том же духе, с беспрецедентными продажами, несметным количеством благожелательных отзывов, подлинными документами, собранными воедино и позволяющими описать события, так, как это делаю я».
На другом берегу бурной реки дискуссий обосновались книжные издатели, которым произведение, наоборот, понравилось. Тот же Генри Лафлин признался автору, что это «самое увлекательное ваше сочинение». У Черчилля новый труд тоже вызывал приятные эмоции. «Лично я полагаю, что новый том лучше предыдущих», — заметит он Камроузу в апреле 1950 года.
В отличие от газетных баронов, представители книжного бизнеса представляли собой разрозненный лагерь. Если в
Не последнюю роль в начавшихся спорах сыграл голос Ривза, стоящего на страже интересов как издателей, так и автора. Он признавал, что продажи падают. И в качестве основных причин выделял нарастающий в каждом следующем томе объем документов и излишнее количество специфичных деталей военных операций. По оценкам Ривза, четвертый том состоял на две трети из цитат, а с учетом приложения, на все восемьдесят процентов. Черчилль в очередной раз прикрылся ширмой ценности приводимых бумаг, но Ривз был категоричен — читателям не так интересны записки и меморандумы, как «несравненная проза» автора. Он просил сократить четвертый том до объема «Их звездного часа», а также переписать половину текста своими словами[5].
Итак, летом 1950 года Черчилль оказался зажат между несколькими тисками — необходимостью через четыре-пять месяцев предоставить рукопись в печать, серьезной коррекцией всей книги, требующей как минимум полгода, а также просьбой сдерживать по срокам американских издателей. Но и это еще не все. В конце июня 1950 года началась война в Корее, потребовавшая от нашего героя, как лидера оппозиции, значительных временных затрат в обсуждении злободневных политических вопросов. Времени на творчество практически не осталось. Черчилль рассчитывал заняться переделкой и доделкой четвертого тома в очередном отдыхе за границей в августе 1950 года.
На этот раз его взгляд упал на бальнеологический курорт Биарриц. Для него был не только зарезервирован лучший номер в
Черчилль и правда устал от своего произведения, над которым работал уже четыре года; добавить к этому руководство Консервативной партией, участие во всеобщих выборах, а также знаковые выступления в различных уголках Европы и США, многие из которых, как будет показано в следующей главе, привлекали к себе не меньше внимания, чем его мемуары. «Четвертый том еще больше тиран, чем Эттли», — признается автор своему кузену Освальду Моритону Фревену (1887–1958) за день до беседы с Маггериджем[7].
Как следовало поступить в такой ситуации? Обратиться к своим помощникам — верному Дикину и Келли. Первый провел в Чартвелле в августе девять ночей, второй — пять. Они сократили цитаты, переписали некоторые главы, добавили новые куски. После их правок четвертый том приобрел новый вид, потребовавший распечатки ста пятидесяти копий с последующей отправкой издателям.
Пока помощники корректировали текст, Черчилль начал обсуждение с американскими издателями вопроса о переносе сроков.
«Почему публикация в серии
Для лучшего понимания того, что стояло за этими относительно вежливыми просьбами о пересмотре сроков, нужно вспомнить, что обсуждение велось с одним из самых уважаемых людей по обе стороны Атлантики. Но и Лафлин был не из робкого десятка. Кроме того, его опыт общения с авторами, в том числе знаменитыми, тоже был значителен. Он знал, какие аргументы нужно подобрать, чтобы клиенты прислушивались к навязанной им мелодии. Во-первых, он напомнил о снижающихся продажах, а с ними и о падающих доходах. Во-вторых, он обратил обострившуюся ситуацию на международной арене в свою пользу. Военный конфликт в Корее укрепил англо-американские сцепы, в чем, как считал Лафлин, нашли отражение идеи Черчилля, активно высказываемые им, в том числе, и в последнем сочинении. Были еще и частные причины, например, выделенные уже двенадцать тысяч долларов на рекламную кампанию четвертого тома. Под влиянием столь весомых аргументов Черчилль отступил, согласившись предоставить новый вариант рукописи к 11 сентября.
Когда все договоренности были достигнуты, произошло новое событие, в очередной раз продемонстрировавшее ограниченность временного планирования. В конце августа 1950 года работники британских типографий объявили забастовку на срок не менее чем две недели. Соответственно, напечатать доработанную версию рукописи уже не представлялось возможным. Единственный способ передачи текста в США заключался в копировании с авторского экземпляра последнего варианта. Именно эту копию (пока только — первой книги) Черчилль и направил Лафлину в последний день лета 1950 года. Вторую книгу он пообещал прислать не позднее 12 сентября.
Но не все оказалось так просто. Первая посылка затерялась при транзите и достигла Бостона только 6 сентября, доставив немало волнительных минут Лафлину. Чтобы избежать подобных неприятных сюрпризов, вторую книгу решили передать через одного из друзей, работающих в Лондоне. На этот раз проблем удалось избежать. Двенадцатого сентября в распоряжении
Беспокойство, которое забастовка причинила Лафлину, не идет ни в какое сравнение с тем, что пережил Ривз. Оказавшись заложником типографий, он, в целях соблюдения оговоренных с медийными изданиями сроков предоставления последней версии нового тома, вынужден был пойти на крайние меры. На руках у Ривза была рукопись, датированная началом августа, а также не приведенные в соответствие откорректированные главы. Для срочной подготовки текста первой книги к сериализации он нанял двадцать четыре секретаря, которые, работая круглосуточно, в течение семидесяти двух часов вручную сравнили различные версии и внесли изменения. В процессе этого титанического забега было проанализировано четырнадцать тысяч листов (!) и выявлено свыше тысячи изменений. «Абсолютный ад», — признался Ривз Лафлину. А затем добавил: «В высшей степени ненужный». Черчилль отреагировал на проделанную работу спокойно, заметив лишь: то, что сделал Ривз «замечательно… большое тебе спасибо». Со второй книгой Ривз решил такого подвига не совершать. Текст был передан специалистам
Относительно названия нового тома, посвященного событиям 1942 и первой половины 1943 года, рассматривались различные, хотя и близкие по значению варианты. В 1949 году Черчилль колебался между «Поворотным моментом» и «Превосходством союзников». В начале апреля 1950 года он предложил издателям еще один вариант: «Исход определен», затем в конце месяца озвучил: «Поворот судьбы», на котором в итоге и остановились. Дэвид Рейнольдс не исключает, что слово «поворот»
Не обошлось и без обсуждения названий входящих в состав тома книг. Вначале, в версии за август 1949 года, фигурировали: «Поражение» и «Успех», затем в апреле 1950 года их заменили на «Темную долину» и «Вершину пути». В варианте, который был подготовлен к передаче издателям 1 мая, обыгрывалась знаменитая фраза о сражении при Эль-Аламейне: «Конец начала» и «Начало конца». Последний вариант был предложен Ривзом в августе
1949 года. Ривз хотел, чтобы Черчилль больше использовал крылатые выражения из своих военных выступлений. Правда, сама речь (на званом обеде в Мэншн-хаус, Лондон, 10 ноября 1942 года), откуда был взят этот фрагмент, не встречается ни в последней печатной версии четвертого тома, ни даже в черновиках. В августе
1950 года Келли счел целесообразным вернуться к предыдущим вариантам с «Темной долиной» и «Вершиной пути». Предложения Ривза помощники нашли «не оригинальными» и «хронологически неточными». Однако обыгрывание темы «долины» и «вершины пути» также не получило путевку в жизнь. Буквально в самом конце Черчилль решил остановиться на новом варианте: «Нападение Японии» и «Один континент освобожден»[45]. Именно эти заглавия вошли в конечную версию и были представлены публике[11].
Американские издатели добились своего в отношении сроков. «Поворот судьбы» был опубликован
Лафлин и его команда удачно выбрали дату знакомства читателей с четвертым томом. На фоне развития войны в Корее удачно стартовала по срокам и публикация фрагментов этого произведения в газетах. Объединившиеся вокруг Южной Кореи вооруженные силы отступали на юг. Ситуацию изменила высадка в сентябре 1950 года американских войск под командованием генерала армии Дугласа Макартура (1880–1964), так называемая Инчхонская десантная операция. В октябре силы южной коалиции перешли 38-ю параллель и вторглись на территорию противника. «Американцы устремились к столице Северной Кореи» — с таким заголовком 10 октября вышла
Проведение аналогий, хотя и заманчивое занятие, требует осторожности. Слишком велика вероятность выдать желаемое за действительное. Слишком велик соблазн обосновать собственные решения в настоящем чужими ошибками в прошлом. Слишком велико желание сыграть на страхах и ура-патриотизме. Но в конце 1950 года и для издателей, и для читателей, и для самого автора прошлое и настоящее образовало столько переплетений, что никто не обращал внимания на различия и никто не хотел признавать, что новая картина международного конфликта была вставлена в старую рамку устоявшихся представлений.
Издатели начали активно эксплуатировать события на Дальнем Востоке для увеличения своих тиражей на Западе. Для публикации фрагментов «Поворота судьбы» стали специально подбираться броские заголовки, обыгрывающие темы сдерживания атомной бомбой, укрепления англо-американского союза и сложностей в отношениях с СССР. Например: «Как начались наши проблемы с русскими» или «Лицом к лицу со Сталиным».
Претенциозность выбранного подхода особенно заметна в последней упомянутой публикации, сопровождаемой следующим подзаголовком: «Мистер Черчилль отправляется в Гайд-парк для обсуждения будущего атомной бомбы, а затем едет в Москву, где получит урок о том, как русские ведут дела с Западом». Во-первых, о самом атомном проекте было сказано только в начале, и совершенно не то, что написано у Черчилля в книге. Если внимательно читать «Поворот судьбы», то в результате встречи с Рузвельтом в июне 1942 года[46] было принято решение объединить усилия в создании ядерного оружия и начать взаимодействие в этом вопросе в формате равноправного партнерства. Из публикации же в
В
В Британии «Поворот судьбы» появился 5 августа 1951 года, спустя восемь месяцев после выхода американского собрата. Первый тираж составил двести семьдесят пять тысяч экземпляров. Столь длительный перерыв был совсем не тем, чего хотели в
Четвертый том отличался от своих предшественников не только значительным перерывом между изданиями по обе стороны Атлантики. Изменения коснулись списка благодарностей. Помимо стандартной признательности членам «Синдиката»: Исмею, Дикину, Аллену, Паунэллу, Маршу и Вуду, а также привычного упоминания о правах Короны на цитируемые документы правительства Его Величества, было сделано два дополнения. Одно вполне ожидаемое — благодарность Фонду Франклина Рузвельта, а также другим лицам, разрешившим использовать корреспонденцию в новой книге. В новом томе действительно стали появляться ответные послания, так что критика первых трех томов на этот счет не прошла бесследно.
Второе дополнение — значительно интереснее. Черчилль воздал должное контр-адмиралу Сэмюелю Элиоту Морисону (1887–1976), автору пятнадцатитомной «Истории военно-морских операций США в годы Второй мировой войны» и обладателю многочисленных наград, в том числе двух Пулитцеровских премий и почетных докторских степеней одиннадцати университетов (среди них Гарвардский, Йельский, Колумбийский и Оксфордский). Упоминание имени Морисона сопровождалось следующей припиской: «сочинения которого о военно-морских операциях дают четкое представление о действиях флота США»[13].
Авторитет Морисона не вызывает сомнения, но почему именно его труды были выделены Черчиллем? Причиной стала одна неблаговидная история, произошедшая во время написания «Поворота судьбы». В процессе подготовки материалов о ключевых эпизодах на тихоокеанском театре военных действий: сражение в Коралловом море (май 1942 года) и битва у атолла Мидуэй (июнь 1942 года) Гордон Аллен обратился к фундаментальному труду Морисона. Фрагмент «Поворота судьбы», описывающий войну в Тихом океане, был напечатан 17 октября 1950 года в
До публикации четвертого тома в книжном формате оставался всего месяц. В срочном порядке Лафлин связался с Черчиллем, сообщив о произошедшем инциденте. До этого автор практически не ссылался во «Второй мировой войне» на труды других историков. Хотя тот же Аллен не раз обращал внимание на необходимость упоминания в книге имени американского контр-адмирала, но Черчилль пропускал эти заявления мимо ушей. Теперь, когда ситуация могла быть предана огласке и грозила обернуться скандалом, ничего не оставалось, как смягчить свою позицию и сделать дополнительную вставку в подготовленную к изданию рукопись. «Я очень благодарен вам за вашу щедрую признательность», — написал Морисон Черчиллю после выхода четвертого тома[14].
«Поворот судьбы» привлек к себе большое внимание критиков, мнения которых по обе стороны Атлантики разделились. Оно и понятно, если учесть, что в разных странах произведение появилось в разное время, на фоне разных политических событий и военных страстей. Американские рецензенты уделили большое внимание разбору персональной дипломатии британского политика и его встречам с другими главами антигитлеровской коалиции. «В свете сегодняшних событий в книге нет более интересного момента, чем описание встречи мистера Черчилля со Сталиным», — писал журналист Дрю Миддлтон (1914–1990) в одном из ноябрьских номеров
В целом, рецензенты признавали, что с литературной точки зрения новый том превосходит вышедший ранее. По их мнению, автор не только смог в увлекательной форме описать различные технические детали, но и сумел обеспечить единство изложения в эпизодах, которые одновременно происходили на разных театрах военных действий. Рецензенты также не смогли избежать искушения, чтобы обыграть в своих комментариях название тома, показав «неотъемлемый драматический контраст» повествования с переходом от поражений к победам. Американскими журналистами четвертый том был назван «одним из главных произведений нашего времени», приближением к настоящему историческому повествованию, давно ожидаемому читателями.
Отдельное место среди многочисленных рецензий занимает разбор тома известным радиожурналистом Эдвардом Роско Мэроу (1908–1965). По его мнению, никому, кроме Черчилля, еще «не удавалось описать исторические события подобного масштаба», одновременно принимая в них ключевое участие. Придут другие историки, которые получат полный доступ к архивам и, возможно, оспорят трактовки знаменитого автора, но «и они останутся заложниками его опыта». На страницах новой книги, говорит Мэроу, Черчилль предстает «несравненным рассказчиком, первоклассным дипломатом» и прирожденным полководцем.
В Британии тоже не было недостатка в хвалебных отзывах. Четвертому тому не просто была дана более высокая оценка, чем предыдущему, — его возвели на пьедестал среди всей серии. Так же как в Америке, «Поворот судьбы» назвали «главным литературно-историческим сочинением современности», а для признания выдающихся достижений автора цитировали обращение Рузвельта к Черчиллю (январь 1942 года): «Настоящее наслаждение жить с вами в одном десятилетии». Многие читатели «переживали такое же восторженное состояние, переворачивая страницы этой в высшей степени живописной и откровенной биографии», — распевали достоинства новой книги журналисты.
В отличие от американских коллег, британские рецензенты не стали акцентировать внимание на взаимосвязи с событиями в Корее. Кроме того, не все отзывы были положительны. Некоторые выступили с критическим разбором, например, такой была вышедшая в
О том, что Черчилль думал на самом деле о безоговорочной капитуляции и каким образом была принята эта концепция, будет рассмотрено ниже. Пока же остановимся на мнении современников, прочитавших четвертый том. Обращает на себя внимание точка зрения лейбориста Говарда Стэффорда Кроссмана (1907–1974). В своей статье он указал на основную дилемму, которая, по его мнению, сильно повлияла на трактовки автора. В процессе работы над новым томом Черчилль оказался зажат между молотом американцев и наковальней Советского Союза. К моменту выхода новой книги британский политик сбавил обороты антисоветской риторики и начал активный поиск средств к мирному сосуществованию западных демократий и восточного коммунистического блока. В свете этих тенденций при описании военных переговоров на высшем уровне с выработкой дальнейшей стратегии ведения боевых действий ему пришлось лавировать между несколькими противоречивыми положениями: с одной стороны, представлять себя союзником Сталина, с другой — дальновидным государственным деятелем, предупреждавшим о создании зоны советского влияния в Восточной Европе. Противоречивая ситуация сложилась и в отношении открытия второго фронта, когда Черчилль был вынужден демонстрировать свою под держку этой операции и одновременно настаивать на преимуществах средиземноморской стратегии[15].
Четвертый том стал самым большим в гексалогии[47]. Главной его темой стала сдержанная формула: «Как силы великого альянса стали преобладающими»[16]. В свете этой темы и в свете названия самого тома можно было бы предположить, что автор расскажет читателям о «поворотных» эпизодах Второй мировой войны, пришедшихся на 1942 год. И Черчилль действительно рассказывает. Но не обо всем.
Он акцентирует внимание на двух ключевых для себя и Великобритании инцидентах. Первый: самая крупная в истории британских вооруженных сил капитуляция — сдача Сингапура в феврале 1942 года. Ситуацию усугубляло то, что это ЧП было не единственным в означенный период. За несколько дней до фиаско на другом конце земного шара немецкие линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау» вышли из французского порта Брест и беспрепятственно проследовали через Ла-Манш и Северное море в Вильгельмсхафен, вызвав негодование у британцев. Если в случае с линкорами удар по репутации был нанесен лично Черчиллю, то после капитуляции Сингапура унижению подверглась вся нация. «Раз наша армия неспособна сражаться лучше, чем она это делает сейчас, мы заслужили потерю империи!» — записал в дневнике Алан Брук[17]. Войска капитулировали перед меньшей по численности армией противника, развеяв миф о непобедимости европейцев. Последнее обстоятельство будет сказываться не только во время войны, но и после, когда начнется борьба за деколонизацию Азии. Потеря военно-морской базы имела и стратегические последствия, позволив японцем развить наступление по расходящимся направлениям, с захватом Бирмы и Голландской Ост-Индии и созданием в дальнейшем угрозы для Индии и Австралии соответственно.
Наибольший личный оттенок для членов «Синдиката» капитуляция Сингапура имела для генерала Паунэлла, который служил в этом регионе. Как и во время битвы за Францию, он активно делился своими переживаниями с дневником, порой нелицеприятно отзываясь о британском премьере. На этот раз Паунэлл тоже благоразумно умолчал о сохранившихся свидетельствах. Тем не менее его вклад в описание обороны и падения Сингапура был весьма значителен. Большая часть материала была написана на основе его черновиков, подготовленных в 1949 году.
Что касается Черчилля, то он признавал собственные ошибки. Читая одну из своих записок 1940 года, он отметил на полях: «Заметьте, я ошибочно предполагал, что база защищена с суши. Ужасно!» Частично это признание войдет в окончательную редакцию[18]. Но основная проблема заключалась не в отсутствии должного контроля и своевременного обнаружения незащищенности базы с суши. Капитуляция Сингапура стала еще одним подтверждением того, что взгляды премьер-министра устарели. Черчилль воспринимал Сингапур, как крепость, возвращаясь во времена своего предка генерала Мальборо и оставляя за рамками современное сочетание армии, авиации и флота. Кроме того, он недооценил японские войска и оголил дальневосточный участок за счет реализации средиземноморской стратегии. Подобная тенденция будет наблюдаться и дальше, когда японцы станут угрожать Австралии. Последняя будет требовать помощи от метрополии, но встретит непонимание на Даунинг-стрит. Определенные следы нарастания напряженности в отношении с австралийским руководством найдут свое отражение в четвертом томе[19].
Второй эпизод, на котором фокусируется внимание автора, также связан с военным провалом — падением в июне 1942 года Тобрука. Как и в случае с Сингапуром, войска союзников оказались плененными армией, которая уступала им в численности. Сдача Тобрука стала очередным ударом по репутации премьера, ярого апологета военных действий в Северной Африке. Кроме того, Черчилль лично приказал держать Тобрук, а также гарантировал США, что порт останется недосягаемой целью для танковой армии противника. Теперь его обещания были пущены по ветру. Контекст омрачало и то, что информация о поражении в битве при Газале и неожиданной, позорной капитуляции Тобрука была доложена главе британского правительства во время его переговоров с Рузвельтом. «Это был один из самых тяжелых ударов, который я перенес во время войны», признавался Черчилль в мемуарах, добавляя, что «одно дело — поражение, другое — бесчестье»[20].
Когда Черчилль взялся описывать события в Тобруке, ему предстояло объяснить причину это провала. Проведенные Паунэллом исследования показали существенные различия между немецкими и британскими танками, причем не в пользу последних. Генерал подготовил солидный отчет на эту тему, который первоначально планировалось использовать в качестве основы для написания отдельной главы об особенностях конструкции и тактико-технических характеристиках различных моделей. Затем Черчилль решил ограничиться использованием черновика Паунэлла в приложении. Но в дальнейшем отказались и от этой затеи, практически полностью исключив подготовленный текст.
Одновременно с изучением вооружения Паунэлл отправился за поиском ответов в британские архивы. Анализ документов Военного министерства и военного кабинета показал, что в начале 1942 года база в Тобруке в основном использовалась для организации наступления. Поэтому главнокомандующий на Среднем Востоке генерал Клод Окинлек принял решение не предусматривать оборону Тобрука в случае его осады. По письменному распоряжению Окинлека минные поля, окружающие порт, были обезврежены, колючая проволока демонтирована, танковые рвы — засыпаны песком. Черчилль попросил Паунэлла уточнить, было ли известно об этом распоряжении в Лондоне, на что генерал ответил, что никаких свидетельств на этот счет ему обнаружить не удалось. Однако, как станет известно из опубликованных в 1957 году мемуаров генерала Джона Кеннеди (1893–1970) из Военного министерства, его ведомство действительно получило приказ Окинлека в начале 1942 года. Правда, тогда ему не придали должного значения.
В историю генерал Окинлек вошел не самым успешным военачальником, однако в отношении Тобрука он придерживался вполне разумного подхода, опирающегося на реалии войны в пустыне. Оборона отдельных баз и участков пустыни нередко является тяжелым и непропорционально затратным мероприятием с точки зрения тактической ценности получаемого результата. Окинлек не видел ничего критичного, если в случае успешного наступления противника он отведет свои войска к Эль-Аламейну, где организует основную линию обороны, будучи защищенным с юга непроходимой безводной впадиной Каттара. Черчилль же мыслил в категориях психологической войны и большой политики, для него любое отступление было фатально, а капитуляция, подобная сдаче Тобрука, — настоящей катастрофой. Хотя, по мнению современных исследователей, если бы не мелодраматизм Черчилля, значение этого эпизода в послевоенной историографии, несмотря на всю горечь поражения, получило бы менее резкие оценки[21].
Тобрук был нужен Черчиллю не только из-за политических и стратегических причин. Он показал надир, к которому привели военные усилия британцев после двух лет премьерства нашего героя, и как драматург войны Черчилль хотел подчеркнуть это. Затем начнется возрождение, и первым верстовым столбом на этом пути станет победа в битве при Эль-Аламейне в начале ноября 1942 года.
Одновременно с победой при Эль-Аламейне происходило другое знаковое событие. И имя этому событию — Сталинград, о котором Р. Шервуд сказал, что оно «изменило всю картину войны и перспективы ближайшего будущего»[22]. Современный британский исследователь Макс Гастингс указывает, что героическая оборона Сталинграда с разгромом шестой армии под командованием фельдмаршала Фридриха Вильгельма Паулюса (1890–1957) была «намного важнее Эль-Аламейна». Аналогичной точки зрения придерживаются и другие зарубежные исследователи, например член Британской академии профессор Д. Рейнольдс, который отмечает, что события на Волге «затмили во всех отношениях» победу в пустыне. «Эль-Аламейн мог быть проигнорирован немецкой пропагандой — все-таки большинство армии Роммеля составляли итальянцы, — но катастрофу у Сталинграда нельзя было скрыть от немецкого народа, — объясняет ученый. — По радио на протяжении трех дней исполнялась торжественная музыка, включая снова и снова Траурный марш Зигфрида из оперы Вагнера „Гибель богов“. Миф о Гитлере больше никогда не восстановится»[23].
Какое место в своем произведении Черчилль отводит событиям на Волге? Он представляет их как «решающую победу русских армий», а также восхищается стойкостью советских граждан, которых «ничто не могло сломить» и которые «со страстным упорством сражались среди развалин своего города». Но не стоит обманываться столь лестными речами. Например, в другом месте, описывая двухлетнюю борьбу в Новой Гвинее, он заявляет, что «эта кампания принадлежит к числу труднейших в истории войн ввиду упорного сопротивления врага, трудных условий местности, страшных потерь от болезней и отсутствия средств связи». А о Тунисской кампании, приведшей к пленению двухсот пятидесяти тысяч солдат противника, он говорит, что «никто не может спорить с величием этой победы». По его словам, она «сравнима со Сталинградом»[24].
Если же говорить об объеме изложения, то Сталинградская битва представлена не просто скромно, а оскорбительно скромно. Описание решающих событий на Волге занимает в «Повороте судьбы» (напомним, объем книги составляет тысячу страниц) всего пять страниц, из них четыре страницы текста и две карты на полстраницы каждая. Причем этот небольшой объем распределен между двумя главами и разделен более чем сотней страниц. Кроме того, основной текст написан генералом Паунэллом, а Черчилль добавил лишь несколько вводных предложений о «гигантской драме, развернувшейся около Сталинграда». Но и это еще не все. Описание Сталинградской битвы могло вообще не появиться в книге. В версии от июля 1950 года, которая рассматривалась, как близкая к финальной, содержалось лишь два кратких упоминания грандиозных событий, да и то в корреспонденции британского премьера. Прочитав рукопись, Ривз нашел такое положение дел «неприемлемым». По его мнению, знаковой победе Красной армии должна быть посвящена отдельная глава, либо текст на несколько страниц с отражением ставшего на весь мир известным города в названии главы.
Аналогичная критика звучала со стороны Ривза и в отношении тихоокеанского театра военных действий. Вкупе с описанием блокады Ленинграда и переломом у Сталинграда Черчилль должен был описать сражения на Филиппинах, у атолла Мидуэй и за Гуадалканал. Только так, считал Ривз, читатели могли увидеть все события в «должной перспективе».
Во многом именно благодаря замечаниям Ривза четвертый том и был доработан. В августе 1950 года вставили с незначительными правками и дополнениями материал Паунэлла про Сталинград, Аллен подготовил главу про Мидуэй и в черновом варианте описание битвы за Гуадалканал. Из-за жестких требований по срокам со стороны американских издателей последний кусок был перенесен в пятый том и оказался в хронологическом порядке не на своем месте. Что же до первых двух фрагментов, то материал про Сталинград уступал по объему описанию про Мидуэй. Не нашел своего отражения на страницах «Поворота судьбы» и рассказ о блокаде Ленинграда, о которой не сказано ни слова. Столь явный дисбаланс вызвал закономерные вопросы у исследователей. Сам же Черчилль в предисловии четвертого тома повторил, что «события излагаются с точки зрения британского премьер-министра»[25], давая тем самым понять, что в книге содержатся только те эпизоды, в которых автор принимал личное участие. Возможно, и сдержанный подход в описании сражений на русском фронте не был бы столь красноречив, если бы Черчилль и в самом деле следовал тому, что декларировал. Но судя по главе, описывающей битву у атолла Мидуэй, он проявлял в этом вопросе избирательность. Возможно, все дело в отсутствии материалов? Нет. На момент работы над четвертым томом уже имелось опубликованное на английском языке[48] повествование о событиях на Восточном фронте. Помимо общедоступных источников, генералом Паунэллом были также обнаружены дополнительные материалы в архиве.
Современные исследователи считают, что причина диспаритета объяснялась различиями в подходах помощников, которые подготавливали черновые материалы. С одной стороны, был Гордон Аллен, проявлявший не меньший интерес к американской военно-морской истории, чем к собственной, с другой — Генри Паунэлл, без особого энтузиазма относившийся к достижениям СССР. Устранить возникшую диспропорцию мог бы Дикин, успешно справлявшийся с этой задачей раньше. Но в 1950 году он отстранился от участия в проекте, с головой окунувшись в преподавательскую деятельность в Оксфорде. Еще больше перекоса в сторону американской темы добавил сам автор. На дворе был 1950 год: разгар «холодной войны» и военное противостояние в Корее. Восхвалять бывшего союзника, как он это неоднократно делал в годы войны, Черчилль не только не хотел, но и в новых условиях считал некорректным. Более того, сделанные им дополнения редакции Паунэлла недвусмысленно передают его негативное отношение к коммунизму[26].
В итоге от подлаживания к звукам нового времени пострадала не только объективность изложения, но и, с учетом огромного влияния произведения на целое поколение историков, объективность значительного количества последующих произведений на эту тему. «Черчилль проложил путь для будущих англоязычных исследователей, — констатирует Д. Рейнольдс. — Шум от сражений в Южной Азии и Северной Африке будет эхом раздаваться на протяжении десятилетий в исторических спорах. Молчание о Сталинграде будет нарушено только после окончания „холодной войны“, когда станет очевидным, что именно русская война была сердцевиной поворота судьбы»[27]. В книге историка Джонатана Эдельмана «Прелюдия к холодной войне» (1988 год), указано, что в период с июня 1941 по июнь 1944 года 93 % потерь вермахта пришлись на противостояние с СССР. Если в абсолютных величинах, то речь идет о потере убитыми, ранеными или пропавшими без вести — 4,2 миллиона человек против 329 тысяч на всех остальных фронтах и театрах военных действий[28]. Да и в последующий период, вторит ему Макс Гастингс, западные союзники не «несли ответственности за уничтожение основных сил германской армии», поскольку все предпринятые ими операции были «подчинены событиям на Восточном фронте» и лишь «помогали русским» уничтожить нацизм[29].
От Сталинграда уместно перейти к рассмотрению болезненной темы второго фронта и ее описания в четвертом томе. Еще в «Их звездном часе» Черчилль возражал против обвинений в свой адрес, будто он был последовательным противником высадки союзников в Нормандии. По его словам, он «с самого начала проявил немало инициативы, используя свою власть, и приложил значительные усилия к тому, чтобы создать огромный аппарат и армаду судов для высадки танков на побережье». В четвертом томе Черчилль продолжает гнуть ту же линию, добавляя, что был «полностью согласен» с планом Гопкинса: «лобового натиска на противника в Северной Франции в 1943 году»[30]. Он также упоминает о двух операциях, ставших прообразом будущей высадки союзников: «Следжхэммер», предполагающей атаку на Шербур силами от шести до десяти дивизий в 1942 году, и «Раунд-ап»[49], полномасштабной высадке в Северной Франции силами сорока дивизий.
Несмотря на то что Черчилль проявлял активный интерес к «Следжхэммеру», его вердикт относительно успеха этой операции был неутешителен. В частности, он считал, что штурм Шербура при численном превосходстве противника и наличии у него сильных укреплений представляет собой «рискованную операцию». Но даже если бы высадка прошла удачно, войска союзников оказались бы запертыми на оконечности полуострова Котантен, и им бы пришлось удерживать позиции в этой «тесной ловушке» в условиях непрекращающихся бомбардировок в течение года. В итоге, заявляет Черчилль, ему «пришлось выступить против» этой операции, которая «отпала сама по себе из-за собственной слабости»[31].
В своих мемуарах Черчилль признавал, что «русские ведут гигантские бои изо дня в день против главных ударных сил германской армии»[32]. Тем не менее признание существенного вклада СССР не мешало британскому премьеру придерживаться достаточно циничного подхода. На закрытой встрече с редакторами крупных оппозиционных газет в июле 1942 года он заявил: «Сам по себе факт, что русские страдают, совсем не означает, что мы тоже должны страдать. Мы должны заставить страдать своего противника»[33].
Каким образом Черчилль собирался заставить «страдать противника»? Предлагал ли он, учитывая совместное использование советских баз в Крыму, напасть на нефтяные промыслы Плоешти или совместно с Красной армией атаковать Петсамо, из которого военная промышленность Германии получала треть никеля? Нет. Согласно используемым в книге документам: записка генералу Немею от 15 июня 1942 года (приведена в основном тексте) и меморандум «Обзор военного положения» от 21 июля 1942 года (содержится в приложении), отчетливо прослеживается, что Черчилль продолжал верить в неминуемый коллапс немецкой промышленности и крах нацистского режима. Большая роль в его планах отводилась «подъему населения», «освободительным армиям» и «всеобщим восстаниям против тирании Гитлера»[34].
Если же говорить об активном противостоянии с противником, то Черчилль стремился «запустить когти нашей правой лапы во Французскую Северную Африку, рвануть левой лапой по Нордкапу и подождать год, не рискуя ломать свои зубы об укрепленный германский фронт по ту сторону Ла-Манша». Приоритетной для британского премьера стала оккупация Северной Африки в сочетании с наступлением на Триполи и Тунис, так называемая операция «Гимнаст», впоследствии получившая известность как «Торч». В августе 1942 года Черчилль сообщит Сталину, что по сравнению с высадкой в Северной Африке «нападение шести или восьми англо-американских дивизий на полуостров Шербур и на острова Ла-Манша было бы рискованной и бесплодной операцией». Однако еще до обсуждения со Сталиным Черчилль начал искать поддержку своих планов у Рузвельта. «Мы никогда не должны позволить себе забывать о „Гимнасте“», — писал он в послании президенту в конце мая 1942 года. «Я уверен, что „Гимнаст“ является лучшей возможностью оказать помощь русскому фронту в 1942 году», — повторяет он в своей телеграмме Ф. Д. Р. в июле. Своими обращениями он стремился «добиться от США» «отказаться от всех планов вторжения через Ла-Манш в 1942 году»[35].
Последняя фраза имела принципиальное значение и была связана (как выразился М. Гастингс) с «самой важной победой Черчилля в этой войне»[36]. У США были разные варианты активного участия в боевых действиях. Они могли усилить дальневосточную группировку войск или озадачиться отправкой контингента во Францию. Но Черчилль сумел убедить главу Белого дома выбрать в качестве приоритетного направления выгодный для Британии средиземноморский регион и настоять на высадке в Северной Африке. Последующий анализ показал, что Рузвельт действительно не был готов к открытию второго фронта в 1942 году. Его позиция относительно высадки в Северной Франции определялась сложным сплетением внешне- и внутриполитических факторов. С одной стороны, он понимал, что его страна не успеет переправить значительное число военных, и это обстоятельство ставило его в зависимость от британцев. С другой стороны, глава США боялся провала операции, что делало его беззащитным для критики изоляционистов и значительно ухудшало перспективы его партии на промежуточных выборах в Конгресс в 1942 году. Американские разведслужбы смотрели еще дальше. В секретном докладе руководителя Управления стратегических служб (прообраз ЦРУ) Уильяма Донована (1883–1959) упоминалась возможность «японского нападения на СССР до конца лета», и только после этого события рекомендовалось определять формат помощи воюющему союзнику. Не лучше обстояло дело и с американскими военными, которые не только выступали против открытия фронта в Европе в 1942 году, но и считали подобную задачу в принципе нереализуемой[37].
Предложения Черчилля легли на подготовленную почву. Британский премьер считал, что «быстрое изгнание войск держав Оси» из Северной Африки одновременно с усилением бомбардировок Германии является «наиболее эффективной помощью», которую союзники могут оказать СССР. Хотя в то же время — несколько раньше, на страницах предыдущего тома, — он достаточно подробно объяснял, что для германского верховного командования Северная Африка всегда оставалась «второстепенным театром». В этой связи становится очевидным, что предложения Черчилля о войне на другом континенте были связаны больше не с помощью бьющемуся с основными силами вермахта союзнику, а с отстаиванием геополитических интересов собственной страны: освобождением Египта и установлением контроля над транспортными потоками Средиземноморья. Глава британского правительства убивал одним выстрелом двух зайцев, проводя совместную с американцами операцию (а значит, сковывая активность и следующее за ней укрепление позиции США на других участках) и защищая стратегические интересы Лондона. О том, что Черчилля волновал вопрос сохранения Британской империи, можно судить также по другому фрагменту его мемуаров, где, размышляя над планами «гигантского мероприятия 1943 года», он заявлял, что «мы не могли отложить в сторону все остальные обязанности». И дальше: «Нашим первым обязательством перед империей была защита Индии от японского вторжения». Когда же Черчилля упрекали в эгоистическом понимании национальных интересов, он отвечал, что те же «коммунисты» в период с сентября 1939 по июнь 1941 года «стояли в стороне, и их вовсе не интересовала наша судьба в момент смертельной опасности»[38].
У каждой страны, как и у каждого человека, своя правда. Однако если рассмотреть ситуацию с надгосударственного уровня, то нельзя не признать катастрофические последствия подобного подхода. В Берлине тоже сидели неглупые люди, и, когда они увидели отсутствие слаженной операции союзников в критические годы: 1941-й и 1942-й, для них стало очевидным наличие разногласий между членами антигитлеровской коалиции, а соответственно, и значительные дивиденды, которые Третий рейх мог бы получить из подобной ситуации. Например, усиление группировки войск на Восточном фронте. В период с апреля по ноябрь 1942 года против Красной армии вводилось по десять свежих дивизий ежемесячно. А учитывая, что Восточный фронт был основным театром военных действий, столь значительное увеличение сил противника означало не только ухудшение ситуации для советских граждан, вынужденных проливать больше крови и тратить больше материально-технических средств, но и оттягивание общей победы с осложнением пути ее достижения. Последнее особенно удивительно, поскольку в сентябре 1942 года Черчилль не исключал поражения СССР, и эта перспектива приводила его в ужас. В своей записке генералу Исмею для Комитета начальников штабов за этот период он, в частности, отмечает, что «полное поражение России или превращение ее в незначительный военный фактор бросит против нас все германские армии»[39]. А главное, как англо-американские политики и военные собирались вести войну с Германией в этом случае, когда с захватом Советского Союза империя фюрера получила бы новые огромные источники сырья и продовольствия, сводя на нет экономическую блокаду? Наконец, наличие разногласий в коалиции подпитывало надежды немецкого руководства на заключение сепаратного мира с западными странами[40], что усиливало подозрения и вызывало дополнительное ожесточение межсоюзнических отношений, причем не только в годы войны, но и в последующий период.
Отказавшись от открытия второго фронта в 1942 году, Черчилль не торопился осуществлять высадку во Франции, что расходилось с его собственными обещаниями, которые он озвучивал советской стороне. В главе «Визит Молотова», посвященной лондонской встрече с народным комиссаром в мае — июне 1942 года, Черчилль признает, что «считал чрезвычайно важным не вводить в заблуждение нашего союзника». Дабы представители из ССССР не питали ложных надежд, он вручил Молотову памятную записку, из которой «ясно следовало, что хотя мы делаем все от нас зависящее <…> мы не связываем себя обязательством действовать». Он приводит текст этой записки, в которой недвусмысленно сказано о невозможности подтвердить проведение операции, поэтому «мы не можем дать обещания в этом отношении». Последняя фраза была ключевой, и, по словам Черчилля, он не раз обращался к ней, когда «Советское правительство выступало с упреками» или когда «Сталин лично ставил этот вопрос» перед британским премьером[41].
Эпизод с памятной запиской является показательным примером искусного использования фигуры умолчания. В своей книге Черчилль привел лишь один абзац из документа, содержащего на самом деле восемь пунктов. В том числе важное упоминание о том, что «мы концентрируем наши максимальные усилия на организации и подготовке вторжения на континент Европы британских и американских войск в большом масштабе в 1943 году». В записке «не устанавливалось никаких пределов для размеров и целей этой кампании», но сообщалось, что «на начальной стадии» она будет выполнена «британскими и американскими войсками в количестве свыше одного миллиона человек»[42].
Другими словами, обещание провести масштабную высадку в Северной Франции в 1943 году все-таки было дано, но не было выполнено. «Сокровенной мечтой» Черчилля, как выразился В. М. Фалин, было «взять приз в великой войне малой британской кровью»[43]. С такой мечтой трудно предпринимать действия, подобные масштабной высадке своих войск на вражеской территории. Но помимо личностных установок на планы союзников влияла и реализация намеченной стратегии.
Черчилль считал, что «Торч», который, по его собственным словам, должен был стать «трамплином, а не диваном»[44], в случае успеха открывал перед союзниками большие возможности, в том числе связанные с высадкой в Северной Франции. В конце ноября 1942 года он сообщил Комитету начальников штабов, что считает необходимым подготовить планы высадки на французское побережье: либо в районе Ла-Манша, либо — Бискайского залива. В качестве планируемой даты начала операции он предложил 12 июля 1943 года. Через несколько дней Черчилль направил начальникам штабов развернутое вйдение дальнейших действий: к концу 1942 года — захват Туниса и завершение «Торча», к концу января 1943 года — захват Триполи, к концу марта — вступление Турции в войну, к концу июня — концентрация транспортных судов на Туманном Альбионе, к концу июля — завершение подготовительных мероприятий «Раунд-апа», август, сентябрь — проведение операции[45]. «Мы должны открыть Западный фронт», — заявил он Алану Бруку в день составления означенного план-графика. Начальник Имперского генерального штаба не разделял взглядов премьера, по его мнению, говорить о «Раунд-апе» было рано. Черчилль же продолжал настаивать, напоминая, что «мы обещали об этом Сталину во время визита в Москву». «Нет, мы (выделено в оригинале. —
Планы Черчилля провалились. Союзники не смогли захватить Тунис в декабре 1942 года, до начала периода зимних дождей. Операция «Торч» перешла на следующий год со всеми вытекающими отсюда последствиями в ограничении использования человеческих и материально-технических ресурсов на других театрах военных действий. Причин неудачи было несколько. Свою лепту внесли французы, принявшие в ноябре 1942 года «малодушное решение»[50] и позволившие немцам использовать аэродромы Туниса. Просчитались и американцы, которые не решились усиливать группировку своих сил через Гибралтар. Они опасались, что Гитлер займет Испанию и станет использовать Иберийский полуостров для авианалетов на десантируемые войска. Незакаленные в боях американские солдаты вообще показали себя не самым лучшим образом, значительно уступая противнику. Даже король Георг VI отмечал, что само упоминание американских военных «звучит пораженчески»; возникает ощущение, что британцы «провели все бои самостоятельно». Черчилль приведет письмо короля в своей книге, однако упомянутые замечания подвергнет купюре, как, впрочем, и собственные заявления из ответного послания королю: «Противник совершит огромную ошибку, если сочтет, что все наши войска в этом регионе настолько же незрелы, как наши друзья из Соединенных Штатов»[47].
Признавая неподготовленность американских войск к противостоянию вермахту, западные историки впоследствии будут отмечать, что благодаря Черчиллю, который отговорил Рузвельта от открытия второго фронта в 1942 году, англо-американцам удалось избежать кровопролитного фиаско в Северной Франции[48]. Только обучение это далось слишком высокой ценой — гибелью свыше восемнадцати тысяч советских граждан в сутки; в отличие от союзников они не имели роскоши ждать и были вынуждены набираться опыта в бою.
Летом 1943 года Красная армия одержала очередную крупномасштабную победу. На этот раз на Курской дуге, показав всему миру, что СССР способен разбить Третий рейх в одиночку. Начиная с этого момента определяющим в политике США и Великобритании стало опережение союзника. И в этой связи уместно вернуться к вопросу, каким образом британские и американские стратеги собирались одержать победу.
Выше упоминалось, что Черчилль возлагал большие надежды на коллапс немецкой промышленности, аналогичный тому, который произошел в 1918 году, но с поправкой, что на этот раз кризис усилит и ускорит народное восстание с последующим свержением нацистского режима. Судя по тем документам, которые Черчилль приводит в мемуарах, а также по архивным материалам, британское руководство продолжало верить в этот сценарий до сентября 1943 года[49]. А это означало, что одновременно с периферийными операциями основная роль в победе над Германией отводилась стратегическим бомбардировкам. Черчилль понимал слабость этой стратегии, заметив начальнику штаба ВВС Чарльзу
Порталу, что даже если «все немецкие города станут по большей части непригодными для проживания, это нисколько не ослабит военной мощи Германии и не прекратит работу военной промышленности»[50]. Окончательное прозрение наступило только осенью 1943 года. Разведданные, результаты аэрофотосъемки, а также дававшиеся с огромным трудом успехи в Северной Африке продемонстрировали бесперспективность ожидания экономического краха немецкой промышленности в ближайшее время. Победа могла быть достигнута лишь в результате сухопутной операции.
О смене стратегической парадигмы также говорила предложенная Рузвельтом в январе 1943 года, во время англо-американской конференции в Касабланке, доктрина безоговорочной капитуляции. Удивительно, что прекрасно понимавший, как изменилась ситуация, Черчилль ничего не говорит об этом в четвертом томе. Посвящая обсуждениям в Касабланке и новой доктрине значительно места, он оставляет за рамками главное — тупик британской стратегии с ее ставкой на периферийные операции, стратегические бомбардировки, подрывную деятельность и свержение нацизма внутри самой Германии.
В 1949 году на одном из заседаний палаты общин Эрнест Бевин, входивший в состав военного правительства в должности министра труда и национальной повинности, упрекнул экс-премьера, что новая доктрина никак не обсуждалась с его коллегами по правительству. «Первый раз я услышал эту фразу из уст президента Рузвельта», — ответил Черчилль, после чего добавил, что свое заявление глава США сделал «без консультаций со мной», имея в виду пресс-конференцию, на которой впервые была обнародована новая формула[51]. Однако, судя по приведенному в четвертом томе докладу премьер-министра, который был направлен его заместителю, новая концепция все-таки согласовывалась с британскими коллегами. «Я буду рад узнать мнение военного кабинета о включении в заявление декларации <…> „безоговорочной капитуляции“ Германии и Японии», — проявил свой интерес Черчилль[52].
Несмотря на произошедший казус, до открытия второго фронта было еще далеко. В ходе встречи Черчилля и Рузвельта в Вашингтоне в мае 1943 года срок высадки во Францию был перенесен на май 1944 года. Затем этот срок был подтвержден на Квебекской конференции в сентябре того же года, правда, уже с оговоркой, что операцию следует начинать, «если русские не смогут достигнуть самостоятельного успеха». Если же Красная армия справится самостоятельно, тогда наготове был план «Рэнкин», предполагавший экстренную высадку во Франции и обеспечивающий, как выразился Рузвельт, «готовность достижения Берлина не позднее русских». Благодаря хорошо работающей советской разведке обо всех этих изменениях и закулисных играх США и Великобритании своевременно докладывалось высшему руководству СССР, которое смогло использовать полученные данные на конференции в Тегеране и получить гарантии старта операции «Оверлорд» в мае 1944 года[53].
Приведенный выше анализ и история написания четвертого тома больше касаются изложения большой стратегии, но значительное внимание автора и всего «Синдиката» занимало не только повествование о глобальных планах и концептуальных идеях, но и разбор вполне конкретных и не всегда простых эпизодов. Одним из таких эпизодов стал совместный десант британских и канадских войск на оккупированный немцами порт Дьепп в августе 1942 года. Вошедшая в историю как операция «Юбилей», высадка на французское побережье закончилась провалом. Одним из виновников катастрофы часто называли премьер-министра. И теперь, приступив к описанию военных кампаний 1942 года, он встал перед сложной дилеммой: рассказывать ли о неудачном рейде, и если рассказывать, то что именно?
Черчилль колебался достаточно долго. И к вопросу рассмотрения неудачной операции он подошел только в августе 1950 года, когда рукопись четвертого тома находилась на доработке. В начале месяца он признался Дикину, что пока не решил, как описать злополучную высадку. Для начала, сказал он помощнику, «мы сами должны четко понять, какими фактами располагаем». В частности, его интересовало, рассматривался ли вопрос возобновления операции начальниками штабов, Комитетом обороны или военным кабинетом в то время, когда: а) премьер находился в Британии; б) когда он отсутствовал в стране. Со своей стороны, Черчилль признался Дикину, что у него «сохранилось мало воспоминаний» насчет этого эпизода. Как всегда в подобных случаях, он обратился к документам, которые показывали лишь то, что он поддерживал крупномасштабные действия. При этом окончательное решение должно было приниматься после обсуждения конкретных деталей и определения времени проведения операции. Теперь многое зависело оттого, находился ли премьер в стране в момент решающих дискуссий. «Сохранились ли какие-нибудь записи на этот счет? — интересовался Черчилль у Дикина. — Я не могу коснуться этой темы, не собрав все факты». Возможен был и другой сценарий: операция могла быть санкционирована ее командующим — Луисом Маунтбэттеном. Хотя Черчилль считал маловероятным, что «Дики», как ласково называли военачальника друзья, мог пойти на такой шаг без согласования с высшим военным руководством. И тогда вопрос, по мнению автора, уже относился к форме и аргументам, с которыми план операции был представлен на рассмотрение, а также к тому, на какой стадии с военным кабинетом перестали консультироваться в этом вопросе[54].
Для выяснения ситуации Исмей обратился к Маунтбэттену, который обещал посмотреть свой личный архив, а также справиться об операции у своего окружения[55]. Дикин тем временем отправился в архив Черчилля, где обнаружил примечательный документ, датированный 21 декабря 1942 года. Автором документа был сам Черчилль, адресатом — Исмей. В этом документе британский премьер высказал критические замечания относительно военного планирования десантной операции. «В то время как по ряду причин каждый пытается представить этот эпизод в максимально благожелательном свете, пришло время, чтобы мне четче докладывали о военных планах. Кто их разрабатывает? Кто их согласовывает?.. Какого мнения придерживались канадские генералы?..[51] Проверялись ли планы генеральным штабом?»[56].
Этот документ можно было использовать, однако сначала решили получить объяснения от одного из главных участников — Маунтбэттена. Но тут возникла незадача. Маунтбэттен не смог ничего оперативно подтвердить, поскольку в августе 1950 года, в момент коррекции четвертого тома, находился в отъезде. Проведенное Дикином разбирательство показало, что Маунтбэттен целиком взял всю ответственность за провал операции на себя. По словам Исмея, это был единственный случай за все шесть лет Второй мировой войны, когда конечное решение не было должным образом оформлено в письменной форме со стороны начальников штабов.
Параллельно этим разбирательствам к работе над составлением краткого отчета о событиях в Дьеппе приступил Гордон Аллен. Из подготовленного им черновика следовало, что Черчилль не принимал прямого участия в разработке и утверждении рейда. Премьер был в курсе самого плана на начальных стадиях его разработки, а также ему сообщали секретные подробности, связанные с кодовыми именами и прочим. Для тех же читателей, которые хотели более подробно ознакомиться с историей десанта, Аллен рекомендовал обратиться к официальным канадским работам на эту тему[57].
Пока помощники Черчилля работали над сбором фактов и подготовкой черновой редакции, свою версию событий прислал Маунтбэттен. По его словам, премьер «(как всегда) был главным моторчиком» этой операции. По причине «чрезвычайной секретности» планируемых мероприятий премьер совместно с начальниками штабов решил не оставлять никаких письменных свидетельств.
Получалось, что Черчилль был в курсе разрабатываемой операции. В этой связи его критическая записка от декабря 1942 года с содержащейся в ней просьбой предоставить детальную информацию приобретала противоречивый характер. Автор не стал включать ее в книгу, а Маунтбэттену ответил следующее: «Признаюсь, я не могу вспомнить всех упоминаемых тобой деталей. Это и неудивительно, если учесть, что решения не документировались. Определенно, я выступал за проведение крупномасштабного рейда летом 1942 года. И вся ответственность ложится исключительно на меня»[58].
Эпизод с высадкой в Дьеппе интересен тем, что потребовал проведения исторического расследования. Последние часто встречались в первых трех томах «Второй мировой войны», однако с каждым новым томом доля исследовательской составляющей начала снижаться. Особенно заметно это стало во время работы над следующим — пятым томом. Если раньше черновые записи членов «Синдиката» служили для автора основанием, подспорьем и руководящим материалом в диктовке текста, то теперь, из-за усилившегося цейтнота и объемности поставленной задачи, началось срезание углов. К написанию текста были привлечены все члены команды, включая Дениса Келли. При этом, как правило, их материалы готовились уже от имени первого лица, чтобы с незначительными правками и дополнениями быстрее включать в финальный текст.
В отличие от предыдущих, пятый том стал по большей части внутренним продуктом «Синдиката». Круг внешних исследований и согласований был заметно сокращен. Из лиц, которые формально не входили в творческий коллектив Чартвелла, остался только Норман Брук. Особое внимание он уделил коррекции глав о Тегеранской конференции, понимая, что она является ключевой в новом томе и вызовет основной интерес у читателей. Другим исключением стал главный маршал авиации Альфред Гэррод, который, как заметил сам Черчилль: «помог отразить тему авиации»[59].
Выбор Гэррода, несмотря на его высокое воинское звание и большой опыт, оказался не самым удачным. Подготовленный им материал Линдеман нашел «скучным», а обычно выдержанный Норман Брук — «довольно глупым». В итоге занявший восемнадцать страниц отчет Гэррода был сокращен Паунэллом до трех страниц. Завершая тему авиации, добавим, что в процессе работы над материалом Брук попросил автора отдать должное британским бомбардировочным командам — в противовес участию в войне американцев. Однако полученные из Министерства авиации статистические данные вынудили отказаться от этой идеи. Согласно отчетам, американцы потеряли во время боевых вылетов 94 тысячи своих летчиков, в то время как британцы всего 54 тысячи. Не вдаваясь в подробности, в книге было указано о превысивших 140 тысяч общих потерях. Черчилль также планировал отметить главу бомбардировочного командования Королевских ВВС Артура Харриса (1892–1984), однако в дальнейшем передумал, упомянув лишь об «энергичном руководстве» маршала Королевских ВВС. Учитывая кровопролитный характер миссии Харриса, возможно, оно и к лучшему[60].
Эпизод с Гэрродом наглядно демонстрирует негативные особенности написания текста с опорой на неподготовленных к литературному труду специалистов. Но работа с экспертами имела и другие сложности. Некоторые из них проявились в написании главы «Секретное оружие Гитлера» о ракетах «Фау» (сокращенно от
Если говорить об истории написания пятого тома, то значительная часть (тридцать пять глав) была написана летом 1950 года, во время небольшой паузы, возникшей после рассмотрения майской версии «Поворота судьбы». После сдачи четвертого тома Черчилль активно продолжил работу над продолжением, подготовив к декабрю 1950 года еще восемь глав. По большей части это был сырой материал, требующий авторской и редакторской правки. Обычно этот этап работ автор старался проводить, выезжая за границу. Исключение составила лишь работа над «Поворотом судьбы». Однако если учесть, что во время подготовки четвертого тома Черчилль планировал провести доработку финальной версии в Биаррице, для чего даже был забронирован отель, то и этот эпизод можно легко отнести к тем исключениям, которые подтверждают правило.
В качестве нового места труда и отдыха Черчилль выбрал любимый Марракеш, отель
Несмотря на то что в приоритете был пятый том, первые две недели после размещения в роскошных номерах
Работа над текстом велась одновременно несколькими специалистам, что могло создать представление о хаотичности творческого процесса. Не без этого. Паунэлл даже пожаловался Исмею на «ужасную путаницу». Кроме того, генерал возражал против привлечения Дениса Келли, которого считал «безнадежным» в качестве автора. По его мнению, гораздо разумнее было ограничить Келли заботой об архиве и уточнением отдельных фактов, а также подготовкой сносок, чем доверять ему написание черновых материалов с последующим их использованием в финальном тексте.
Благодаря собранности и организованности нашего героя, а также преданности делу всей команды к маю 1951 года, то есть к очередной платежной дате, Черчиллю удалось представить издателям пусть не финальную, но вполне читабельную версию пятого тома. «Я рассматриваю пятый том как завершенный, за исключением правок и финальной коррекции с моей стороны», — признался Черчилль «Синдикату» в первый майский день 1951 года[62].
К этому же времени появилось название — «Кольцо смыкается», которое осталось неизменным до публикации. Как и следовало ожидать, титул появился не сразу. Вначале пятый том назывался «Окончательная победа». Тогда, в январе 1949 года, еще предполагалось, что «Вторая мировая война» будет состоять из пяти томов и этот том будет завершать серию. Соответственно было подобрано и название двух книг: «Освобождение Западной Европы» и «Конец цикла». От первоначального названия пришлось отказаться, когда стало понятно, что о завершении проекта пока говорить рано. Вместо победы в Европе в описании удалось дойти лишь до подготовки высадки союзников в Нормандии. В ноябре 1950 года Черчилль предложил «предварительный заголовок» для нового тома — «Окружение», который ему самому не слишком нравился. В марте следующего года он жаловался Бруку, что до сих пор не нашел подходящего названия.
Новый и последний вариант — «Кольцо смыкается» — появился в майской редакции рукописи. Это название было предложено Денисом Келли, за что Черчилль его сердечно поблагодарил. Келли было приятно услышать лестные обращения в свой адрес, но похвала не лишила его природной скромности. Он считал, что авторство удачного названия принадлежит не ему, а Черчиллю. По его мнению, он уже слышал его из уст политика. Правда, Келли не был до конца в этом уверен. Своими сомнениями он поделился с маршалом авиации Порталом, который развеял их, указав архивариусу на один из документов, где это выражение использовалось ранее. Документ готовился главой правительства и начальниками штабов во время поездки в США в декабре 1941 года. Эта же фраза встречается в третьем томе, в резюме оживленных дискуссий, имевших место во время названного трансатлантического путешествия. По мнению историков, истинное авторство так и остается неясным: либо Черчилль, либо начальники штабов[63]. Однако с большой долей вероятности можно предположить, что оборот придумал все-таки британский премьер. По крайней мере, в одном из его военных выступлений от октября 1942 года встречается следующее предложение: «Впрочем, я так и ожидал, что нынешняя война будет становиться все более жестокой по мере того, как кольцо судьбы безжалостно смыкается вокруг немцев»[64].
Название понравилось не только Черчиллю, но и издателям, которые решили развить успех ускоренной публикации четвертого тома. Лафлин хотел выпустить продолжение в серии
Обнадеживающее заявление. Особенно для тех, кто не работал с Черчиллем. Но Лафлин был не из их числа. Он еще долго не мог прийти в себя от бесчисленных правок предыдущих томов, направляемых не только до последнего дня сдачи в типографию, но и после того, как книга уже была напечатана и переплетена. Не желая наступать на старые грабли, глава
Несмотря на все маркетинговые ухищрения Лафлина, объем продаж каждого следующего тома был меньше предыдущего. Такая же ситуация наблюдалась и на других книжных рынках. Например, если в США к июлю 1951 года было продано полтора миллиона экземпляров первых четырех томов, в Великобритании — почти миллион экземпляров первых трех томов, то в Бразилии — всего две тысячи экземпляров первых четырех томов, а в Турции и того меньше — восемьсот экземпляров. Там даже были вынуждены прервать дальнейшую публикацию[65].
В отличие от американских издателей, Ривз был недоволен качеством пятого тома. В начале августа он сообщил автору о своих замечаниях и предложениях. Среди них была настоятельная просьба сократить использование в тексте кодовых имен, заменив их более понятными для широкой публики названиями. Черчилль никак не ответил на его просьбу и не стал вносить правки на этот счет. Остальные пятьдесят шесть замечаний и предложений Ривза он передал для отработки Келли, Дикину и Паунэллу. «Большая их часть чрезвычайно хороша, — заметит автор виконту Камроузу. — Было был лучше, если бы Ривз смог передать свои предложения раньше»[66].
В начале августа Черчилль признался супруге, что «погружен в работу над пятым томом, который планируется к изданию в ноябре в Америке в серии „Книга месяца“». По его словам, он «практически полностью переписал начальные главы»[67]. Клементина отдыхала неподалеку от Биаррица. Черчилль также планировал провести основной объем доработки пятого тома в теплых краях.
За последние семь месяцев это были уже вторые зарубежные рабочие каникулы. Учащение выездов объяснялось тем, что осенью ожидались всеобщие выборы, и в случае победы Консервативной партии Черчилль становился премьер-министром. При таком развитии событий времени для работы над произведением оставалось катастрофически мало, да и сама возможность отдыха в теплых странах сводилась к нулю.
Была еще одна причина, повлиявшая на принятие решения в пользу поездки. В тот момент, когда «Поворот судьбы» завоевывал книжный рынок Америки, автору исполнилось семьдесят шесть лет. В августе 1951 года прошло два года после микроинсульта на вилле Бивербрука. Как Черчилль ни бодрился, но возраст уверенно брал свое. Тема здоровья косвенно нашла отражение и в новом томе с символическим и имеющим разнообразные коннотации названием «Кольцо смыкается». До начала описываемых в книге событий — середина 1943 года — британский премьер представал перед читателями неуязвимым исполином, на состояние которого не сказывались ни стрессы, ни перегрузки. Но в новом томе Черчилль рассказывает о пошатнувшемся во второй половине 1943 года здоровье. Работая над этим фрагментом, он даже попросил своего лечащего врача просмотреть и поправить при необходимости куски с описанием подробностей болезни и выздоровления. Не все из предложенных правок были учтены, однако сам факт самоличного рассказа о проблемах со здоровьем весьма примечателен для руководителя такого уровня, как Черчилль[68].
Если говорить об очередных рабочих каникулах, то первоначально автор со своей командой, которая на этот раз ограничилась секретарями и телохранителем, остановился в
Во время путешествия в Венецию Черчилль едва не расстался с жизнью. Желая лучше рассмотреть одну из достопримечательностей, он высунул голову из окна. Но не успел он насладиться видом, как сопровождавший его телохранитель резко схватил политика за плечо и буквально втащил обратно в купе. В этот момент поезд пронесся мимо столба с электрическими проводами, расположенного всего в паре десятков сантиметров от железнодорожных путей. Еще доля секунды, и неосторожного пассажира снесло бы этой опорой. Черчилль не растерялся. «Энтони Иден едва не получил повышение», — улыбаясь, заметил он[70].
Политик пробыл в
До своего отъезда во Францию Черчилль направил в
Из-за возникшей задержки в Анси и Венеции сроки передачи рукописи в издательство были сорваны. Лафлин получил последние главы спустя более двух недель после запланированной даты — 18 сентября. Черчилль во всем обвинил издателей, которые, по его мнению, испортили ему отдых и снизили творческую активность. Те действительно отвлекали его напоминаниями о сроках и разного рода предложениями. Например, Лонгвелл для иллюстративного ряда публикации нового тома в
Как Черчилль ни роптал на издателей, но основная причина задержек была связана с ним самим. Он уделял не так много внимания работе над книгой, как того требовалось. Сопровождавший его дворецкий Норман Макгован вспоминал, что «большую часть времени своего отдыха в Венеции мистер Черчилль занимался живописью»[73]. Келли был раздосадован нежеланием патрона знакомиться с комментариями к рукописи. «Ради бога, сделайте так, чтобы мистер Ч прочитал комментарии профа очень внимательно», — умолял Келли секретаря Леттиц Марстон (1919 —?). Речь шла о замечаниях, подготовленных профессором Линдеманом. Кроме того, Келли беспокоили фрагменты, описывающие бомбардировки Германии. Они готовились на основе воспоминаний Линдемана, который был склонен ошибаться. «Если мистер Ч небрежно отнесется к этой главе, на него с критикой обрушится каждая вдова, потерявшая во время этих рейдов своего супруга», — объяснял Келли секретарю[74]. Леттиц Марстон довела обеспокоенность Келли до Черчилля, и тот согласился внимательнее отнестись к правке обозначенного фрагмента. Именно тогда он и обратился за экспертным мнением к главному маршалу авиации Гэрроду, правда, не совсем удачно.
Единственный член «Синдиката», который все-таки присоединился к Черчиллю в Венеции, был Чарльз Вуд[53]. Его специально вызвали для ускорения процесса корректуры. И процесс был ускорен. Правда, срок все равно выдержать не удалось. Да и сам Вуд не вписался в коллектив — буквально сразу он был подвергнут остракизму со стороны секретарей. Черчилль это заметил и сказал своим помощникам, что «если никто из вас не будет мил с мистером Вудом, тогда я буду завтракать с ним один»[75].
Задержка в передаче рукописи привела к задержке публикации. «Кольцо смыкается» вышло примерно в то же время, что и предыдущий том в прошлом году. Первый тираж в количестве шестидесяти тысяч экземпляров был с большим трудом издан
Столь значительная задержка была связана с дефицитом бумаги и периодически накатывающимися забастовками в типографии. Ухудшилась также ситуация со стоимостью издания: произведение подорожало на двадцать процентов. Флауэр успокоил Черчилля, что это вынужденная мера, связанная с увеличением себестоимости: в полтора раза подорожала бумага, на треть увеличилась стоимость услуг типографии. Цена нового тома возросла бы еще выше, если бы не тираж — двести семьдесят пять тысяч экземпляров, который за счет большого объема позволил сократить себестоимость единицы продукции. Обращает внимание, что
В предисловии к новому тому Черчилль указал, что на содержание книги так или иначе повлияла текущая обстановка. За минувшие с момента описываемых событий семь лет «многое изменилось в международных отношениях». «Между бывшими сотоварищами возникли глубокие расхождения. Сгустились новые и, быть может, более мрачные тучи». В результате «некоторые из мыслей и выражений, содержащиеся в телеграммах, протоколах и отчетах о конференциях, могут странно звучать для иностранных читателей»[76].
За означенный период действительно многое изменилось. Но в момент публикации пятого тома кардинальные события произошли и в самой Британии, повлияв на автора произведения и на восприятие предложенного им текста. На вторые сутки после того, как последняя порция материалов пятого тома была передана в
Перед Черчиллем открывались двери новых возможностей. Новые выборы, новые победы, новые достижения. Если выборы пройдут успешно, тогда он сможет вернуться в хорошо знакомый ему комплекс зданий на Даунинг-стрит. Это возвращение было не только желательным, но и в психологическом плане очень важным для британского политика. Во-первых, ему снова удалось продемонстрировать собственную непотопляемость. Далеко не каждый мог восстановиться после такого удара, который был нанесен народным волеизъявлением летом 1945 года. А он смог. Во-вторых,
Черчилль был уже больше полувека в большой политике, дважды Корона призывала его формировать правительство, но ни разу он не становился премьером, избранным народом. И теперь у него вновь появилась такая возможность.
Но у медали новых выборов была и обратная сторона. В ноябре 1951 года Черчиллю исполнилось семьдесят семь лет. В таком возрасте большинство его соотечественников уже в течение двенадцати лет наслаждались заслуженным отдыхом на пенсии. А у Черчилля на эти двенадцать пенсионных лет пришлись тяжелейшие шесть лет войны, а также шесть лет руководства партией в оппозиции и написание пяти томов мемуаров общим объемом почти четыре тысячи триста страниц.
Хорошо знавшая и любившая своего супруга Клементина считала, что ее дорогому Уинстону не следует становиться премьер-министром. Клементина и сама не хотела быть в очередной раз супругой главы правительства, руководствуясь не эгоистическими соображениями, а вполне объективными факторами, основное место среди которых занимала забота о своем благоверном. Черчилль мог обманывать свое окружение и даже самого себя, но не Клементину, которая прожила с ним больше сорока лет и прекрасно понимала потребности и возможности супруга. Она отлично знала, что он уже не тот и состояние его здоровья вызывает серьезные опасения. Она беспокоилась за его жизнь, не исключая, что новая нагрузка может оказаться фатальной. Позже она признается Монтагю Брауну, что для нее настоящим кошмаром этого периода было то, что супруга настигнет удар во время очередного выступления[78]. И как будет показано дальше, опасения мудрой женщины имели основания.
Но даже без столь крайних и трагичных вариантов, как внезапная кончина или инсульт, состояние Черчилля беспокоило Клементину и по другой причине. Наблюдение за тем, как достигший в прошлом успеха человек начинает соперничать с образом самого себя, но терпит по ряду объективных причин (старость, болезни, изменение внешних условий, исчерпание таланта и ресурсов) обидное поражение, всегда производит жалкое зрелище. Клементина прекрасно понимала, что если Черчилль победит на выборах, то его дальнейшую деятельность на посту премьер-министра будут сравнивать не только с руководством Эттли, но и с его собственным премьерством в военные годы. А между этими двумя периодами многое изменилось. И главное — изменился сам Черчилль. Вступив в бой со своим реноме десятилетней давности, он неизбежно проиграл бы. А Клементина хотела, чтобы ее супруг остался в памяти своего народа и всего мира лидером, который привел страну к победе, но никак не уставшим стариком, запутавшимся в сложностях нового времени.
Однако глас миссис Черчилль не был, а в действительности и не мог быть услышан. Во-первых, далеко не каждый человек способен отказаться от власти. Особенно если речь идет об амбициозной персоналии, о Черчилле, который стремился к власти на протяжении нескольких десятилетий, однажды уже вкусил ее и до сих пор продолжал оставаться в орбите ее дурманящего аромата. Во-вторых, на кону стояла репутация. Черчилль не мог отказать себе в возможности восстановить свой пошатнувшийся после поражения на выборах 1945 года имидж, причем не только перед современниками, но и перед потомками. В-третьих, свою роль сыграл личностный фактор. Достоинства в одних обстоятельствах могут обернуться недостатками в других. Упрямство, непримиримость, независимость суждений, то есть именно те качества, которые на протяжении стольких лет толкали Черчилля вперед, приводя и к успехам, и к разочарованиям, теперь вновь вынуждали занять стойку борца, принять вызов судьбы и с открытом забралом ринуться в бой. Словом, для него выбор был предопределен — снова оказаться в гуще событий.
Все это были сильные эмоции и красивые слова, но что на деле Черчилль и его партия могли предложить избирателям? Поражение 1945 года не прошло незамеченным, запустив механизмы реформирования Консервативной партии. Из теории организационных изменений известно, что, как правило, трансформация начинается со смены руководителей. В политической жизни Британии также считается моветоном исполнение лидером партии своих обязанностей после поражения на выборах, особенно если речь идет о таком разгроме, которому тори подверглись летом 1945 года. Но Черчилль был необычным политиком с необычными достижениями и необычным статусом. Наиболее радикально настроенные консерваторы уже тогда были бы не прочь обновить партийное руководство, но вслух своих претензий никто не высказывал. Однако без кадровых решений не обошлось. По предложению Черчилля, в июле 1946 года председателем партии стал Фредерик Джеймс Маркиз, лорд Вултон[54] (1883–1964), занимавший в военном правительстве пост министра продовольствия (с 1940 по 1943 год) и восстановления (с 1943 по 1945 год). Также в августе и в сентябре 1945 года в отставку подали заместитель председателя партии сэр Гарольд Митчелл (1900–1983) и директор Центрального бюро сэр Роберт Топпинг (1877–1952).
Вторым после смены первых лиц направлением модернизации является ребрендинг. Считая, что прилагательное «консервативный» вызывает неприятные ассоциации у молодежи, Вултон при участии Г. Макмиллана предложил изменить название партии: «Единая (или союзная) партия», «Партия единства», «Консервативные демократы», «Прогрессивные консерваторы», «Национал-демократы» или «Новая демократическая партия». Однако дальше рассмотрения различных вариантов дело не пошло. Период восстановления сочли не самым удачным для подобной метаморфозы, да и старое название, какие бы ассоциации оно ни вызывало, уже слишком прочно закрепилось в британском политическом сознании, чтобы отказываться от него в столь неблагоприятный момент.
Ситуация была настолько тяжелой, что помимо забот о фасаде нужно было думать о переустройстве внутренних процессов и выработке новой программы, за которой пошли бы избиратели. В рамках этих начинаний в конце 1945 года был образован Парламентский секретариат, создан Консервативный политический центр, а также возрожден в расширенном составе Исследовательский департамент. Под руководством Вултона были произведены изменения в системе партийного финансирования с оплатой расходов на избирательную кампанию из избирательных фондов, а не средств кандидатов, укреплена независимость местных ассоциаций, а также внедрены новые подходы пропаганды и агитации с распространением специальной литературы и плакатов с поддержкой тори. Для привлечения новых последователей активизировалась работа на уровне муниципальных советов и местного самоуправления.
Одновременно изменения коснулись идейного переосмысления и обогащения. В первые послевоенные годы появился ряд новых программных документов: «Промышленная хартия», «Сельскохозяйственная хартия», «Консервативная политика для Уэльса и Монмутшира», а также памфлет «Правильная дорога к Британии»[55].
Отличительной особенностью перечисленных нововведений было то, что участие в них Черчилля носило ограниченный характер. В 1947 году, готовясь к ежегодной партийной конференции, он пригласил к себе Реджинальда Модлинга (1917–1979), в то время молодого сотрудника Исследовательского департамента Консервативной партии[56], и попросил его в пяти строчках сформулировать основные положения «Промышленной хартии». Когда Модлинг выполнил поручение, Черчилль прочитал заготовку и воскликнул:
— Я не согласен ни с единым словом.
— Что ж, сэр, но это именно то, что приняли делегаты конференции.
— Ладно, тогда оставьте.
Черчилль включил подготовленный текст в свое выступление, прочитав его холодно и без эмоций[79].
Экс-премьер концентрировал свои главные усилия на внешнеполитическом фронте, строя основную политическую программу тори вокруг «глобальной роли» Британии в сплочении англоязычного мира и Западной Европы. Он выступал за «восстановление экономической независимости страны, полной личной свободы наших граждан и их предпринимательской инициативы»[80]. По словам Г. Макмиллана, лидер консерваторов «не любил вникать в детали социально-экономической политики, поэтому сторонники реформ получили значительную свободу действий»[81]. Эта свобода позволяла развиваться передовым членам партии, предлагая новые идеи, но без поддержки сверху появлялся существенный риск, что реформы так и останутся на бумаге. По иронии судьбы, Черчилль, всегда ратовавший за перемены и инновации и при этом никогда не считавшийся настоящим тори, теперь стал одновременно главным козырем партии в парламентских выборах и главным тормозом ее дальнейшего развития. «Нам оставалось только ждать, ждать и смотреть, кто прекратит свое существование первым: Уинстон или Консервативная партия», — сокрушался Р. Батлер[82]. В кулуарах все чаще стали перешептываться: «Возможно, было бы лучше, если бы Уинстон оставил свой пост, а его место занял бы Иден»[83].
С Черчиллем действительно было непросто. Погруженный в работу над мемуарами, а также постоянно выступающий в Европе и США с глобальными речами[57] он нечасто появлялся на скучных партийных собраниях и практически не занимался обычными, но неизбежными рутинными партийными вопросами. Если же говорить о его выступлениях, то хотя они и привлекали внимание, и даже способны были вызвать общественный резонанс, это были выступления одиночки. Черчилль редко согласовывал свою позицию с линией партии и еще реже обсуждал свои дальнейшие действия с однопартийцами.
Лучше всего тактика британского политика может быть описана его собственными словами. В 1937 году в одной из статей для
При этом лидер тори не утверждал, что капитализм лишен недостатков. Сравнивая две политические системы, он считал, что «врожденным пороком капитализма является неравное распределение богатств», а «врожденным пороком социализма — равное распределение нищеты»[86]. Это заявление относится к октябрю 1945 года. Во время избирательной кампании в октябре 1951 года он использовал другое образное сравнение: «Различие между нашим взглядом и взглядом социалистов аналогичны различиям между лестницей и очередью. Мы — за лестницу. Пусть каждый проявит свои лучшие качества в карабканье наверх. Социалисты же — за очередь. Пусть каждый ждет своей очереди». Тем же, кто, возражая Черчиллю, напоминал, что на лестницу можно не только взобраться, но с нее также можно легко упасть, он отвечал: «Мы создадим социальную страховочную сеть, самую лучшую в мире»[87].
Черчилля часто обвиняли в оппортунизме и непоследовательности. Но пример с социализмом — яркое подтверждение несостоятельности этих утверждений. В своей послевоенной риторике, направленной против левых элементов политического спектра, политик придерживался тех же приемов и того же слога, которые использовал до начала Второй мировой войны. Вот, к примеру, как он отзывается о лейбористах в одной из своих статей в
Досталось не только Эттли, но и его кабинету. Перефразируя Линкольна, Черчилль заявил, что лейбористы, эти «никчемности», сформировали «правительство никчемностей для никчемностей». Он называл «методы и приемы работы социалистов расточительными и неуклюжими». «Еще ни одно правительство не совмещало столь страстную похоть к власти со столь безнадежной импотенцией в ее использовании», — выразился он в ноябре 1947 на одном из заседаний палаты общин[91].
В чем конкретно, по мнению лидера консерваторов, выражается «расточительность и неуклюжесть» лейбористов? Во-первых, Черчилль выступил против всеобщего равенства, как это равенство видят социалисты. В его понимании, «сильные должны помогать слабым». Социалисты, напротив, «уверены, что сильных нужно держать в узде, принижая до уровня слабых, чтобы все распределялось поровну». «Социалисты предпочли бы, чтобы у каждого была половина нормы, нежели чтобы кто-нибудь получил вторую порцию». К чему приводит подобное распределение благ и возможностей? К весьма неутешительным выводам и опасным последствиям, когда «темп общества в его движении вперед задается самыми медленными и слабыми его представителями»[92].
Во-вторых, лидер оппозиции обвинил лейбористов в ухудшении социально-экономических условий жизни обычных граждан. «Мы стали больше платить за то, что покупаем за рубежом, и получаем меньше за то, что продаем», — возмущался лидер тори[93]. При этом в своих речах он не только использовал таранные удары, но и не брезговал ироничными шлепками, которые лучше запоминались и легче воспринимались. Так, например, во время выступления в своем избирательном округе в конце января 1950 года он заявил: «Почему длинные очереди должны стать постоянной и неизбежной составляющей нашей жизни. Больше социалисты не мечтают об утопии, они мечтают о кьютопии[58]»[94].
Попала под огонь критики и сохраненная лейбористами со времен войны карточная система распределения продовольствия, активно поспособствовавшая появлению огромного бюрократического аппарата и созданию «громадной армии чиновников», которая увеличилась в три раза по отношению к довоенному периоду. В результате главной заботой высшего политического руководства страны стало «обеспечение этой армии достаточным объемом работы, которая оправдывала бы ее существование», а также «предоставление чиновникам как можно больших полномочий и бесчисленных возможностей для вмешательства в жизни других людей».
За чей счет содержится непропорционально развитый бюрократический аппарат и за чей счет «оплачиваются щедрые административные расходы»? — вопрошал Черчилль. За счет обычных граждан, которые покрывают все издержки налоговыми выплатами и приобретением продуктов по завышенным ценам. «Социалисты делают вид, будто с помощью своей системы продовольственных карточек и субсидий на продукты питания обеспечивают малоимущих и всех остальных жителей страны дешевой едой, — возмущался политик. — Но для этого они сначала берут деньги из кармана наших граждан, а затем возвращают за вычетом тяжелого бремени расходов на громадную армию чиновников, занимающихся организацией работы карточной системы»[95].
Не оставил Черчилль без внимания и такое нововведение лейбористов, как национализация. Выступая в марте 1947 года в парламенте, он заявил собравшимся депутатам и членам правительства, что «можно попробовать уничтожить богатство, но это приведет лишь к распространению нищеты». В августе того же года он отметил, что «частная собственность имеет право себя защищать». «Наша цивилизация построена за счет частной собственности и может быть защищена только частной собственностью». В ноябре 1948-го он назвал предложенный законопроект о национализации сталелитейной промышленности «средством ограничения торговли». В октябре 1949-го на партийной конференции он высказал опасения, что национализация приведет лишь к тому, что «бурно развивающаяся промышленность будет приведена в беспорядок, расколота и в итоге заморожена и парализована неповоротливыми и дорогостоящими тисками государственной бюрократии». А что значит бюрократия? «Бюрократов не наказывают за неправильные решения, — объясняет Черчилль. — До тех пор пока они пунктуально ходят на работу, честно выполняют свои обязанности и ведут себя в вежливой манере перед своим руководством, им нечего беспокоиться о своей занятости и пенсиях». И таким людям, у которых «отсутствует заинтересованность действовать правильно», которые «не подвергаются наказаниям за свои ошибки», лейбористы передали «ключевые отрасли промышленности». «Я сомневаюсь, — заявил Черчилль в феврале 1950 года, — что обычному среднему социалисту доставляет удовольствие по утрам говорить себе: „Ого, я владею Банком Англии, я владею железными дорогами, я владею угольной промышленностью“. А если подобные речи и доставляют ему удовольствие, то он за него дорого платит в виде налогов, высоких цен или того и другого вместе взятых»[96].
Третья претензия Черчилля правящей партии состояла в ухудшившейся экономической ситуации на государственном уровне[97]. «Какой смысл быть великой нацией, если наши граждане в конце недели не могут оплатить счета за жилье», — недоумевал лидер тори в частных беседах. На публике он был еще более резок и непримирим. «Сегодня самая большая беда нашей страны — это непрекращающаяся девальвация фунта или, говоря другими словами, постоянный рост цен, обесценивание труда и удорожание всего, что мы закупаем», — заявил Черчилль в июле 1951 года, выступая в своем избирательном округе Вудфорд. «Из-за разницы в курсе валют мы вынуждены отдавать плоды двенадцатичасового труда — физического или умственного — за то, что раньше могли купить восемью часами работы», — возмущался он. «Разве этот факт не вызывает изумления? — обращался политик к своим избирателям. — Шесть лет работы правительства социалистов нанесли нашим финансам больше ущерба, чем Гитлер»[98].
Находясь под влиянием идей австрийского экономиста Фридриха фон Хайека (1899–1992), Черчилль считал, что негативные экономические последствия вызваны нарушением фундаментальных основ здоровой экономики: «устранением мотива получения большего дохода и соблюдения собственных интересов как основного практического руководства в мириадах повседневных трансакций», что привело к «ограничению, параличу и разрушению британской находчивости, бережливости и изобретательности». Черчилль призывал «пока не поздно, избавить страну от извращенных доктрин социализма». В противном случае Британии будет «нечего надеяться на возрождение». Если не предпринять мер, «самые находчивые и энергичные эмигрируют, а в нашей стране останется огромная масса обремененных заботами, голодных, сломленных людей и возвышающаяся над ними группка чиновников», результатом чего станут «упадок и разруха»[99].
Упоминание «группки чиновников» особенно важно, поскольку касается одного из устоявшихся тезисов в мировоззрении политика: взаимосвязи между социализмом и ограничением свободы. «Как свободный англичанин, я больше всего ненавижу зависеть от чьей-либо милости или находиться в чьей-либо власти, будь то Гитлер или Эттли», — заявил он во время одного из заседаний парламента в ноябре 1947 года. За месяц до этого на съезде Консервативной партии он возмущался, что «наша жизнь все больше и больше регламентируется и регулируется тысячами правил, за соблюдением которых неусыпно следит огромная армия чиновников». По его словам, «всеми возможными способами создается и совершенствуется аппарат тоталитарного управления, охватывающий все сферы жизни британского общества». В представлении Черчилля, лейбористское правительство избрало эффективную тактику, используя «трудности в качестве предлога для введения еще большего количества ограничений и дальнейшего роста бюрократии». Сначала «правительство совершает ошибки, которые приводят к ухудшению ситуации», затем оно «требует новых полномочий для ее исправления». В результате лейбористы «все ближе подходят к реализации идеи всесильного государства, в котором человеку отводится роль беззащитного раба, пешки»[100].
Для того чтобы выступить противником ограничений и защитником свободы, Черчиллю не нужно было дожидаться программных заявлений на ежегодных партийных конференциях. Он незамедлительно реагировал на малейшие притеснения, идущие из стана политических оппонентов. Едва назначенный в 1950 году на должность министра городского и сельского планирования Хью Дальтон в момент представления «очередной из своих незначительных уступок» заявил: «Это эксперимент со свободой, надеюсь, никто не станет ею злоупотреблять», и Черчилль тут же разразился гневной тирадой. По его словам, «это высказывание как нельзя лучше характеризует отношение правителей-социалистов к людям». В их понимании «свобода является привилегией» и «экспериментом», который немедленно свернут, если им «разонравится» поведение обычных граждан. «Какой образчик высокомерия и надменного самодовольства! — сердито восклицал Черчилль. — Разве так можно говорить с народом Британии! Этот министр изъясняется так, будто он уполномочен распоряжаться нашими свободами, раздавая их нам, как печенье собачке, которая встала на задние лапы и, заискивающе виляя хвостом, выпрашивает у него угощение»[101].
Многие политики не обращали внимания на заявления в духе Дальтона, не реагировали они и на мелкие ограничения в свободе, преподносимые как необходимые меры по исправлению экономического положения. Но именно в этой незначительности, последовательности и постепенности Черчилль и видел основную угрозу. «История многих стран показывает, — предупреждал он, — что самый простой способ, с помощью которого можно сначала потихоньку ограничить свободу какой-нибудь великой и могучей нации, а потом и вовсе свести ее на нет, — это действовать не спеша, шаг за шагом, этап за этапом». В отличие от лейбористов, которые, в понимании Черчилля, стремятся создать всесильное тоталитарное государство, контролирующее каждый аспект жизни своих граждан, идеалом консерваторов была «власть народа, волей народа и для народа», когда «народ контролирует правительство, а не наоборот»[102].
В 1952 году один из крупнейших и влиятельнейших философов XX столетия Карл Раймунд Поппер (1902–1994) выпустил второе, переработанное издание своей известной монографии «Открытое общество и его враги», в которой подверг жесткой критике различные утопические теории от Платона до Маркса. Когда Черчилль будет отмечать свое восьмидесятилетие, Поппер подарит ему экземпляр своего труда со следующей дарственной надписью: «Защитнику Открытого общества в знак авторской признательности»[103].
Несмотря на признание заслуг Черчилля такими выдающимися умами, как Поппер, выступления британского политика не получили повсеместной поддержки. И для понимания, почему это произошло, приведения одних цитат из выступлений политика недостаточно. Необходимо рассматривать ситуацию целиком. Наблюдая за последовательной, упорной, непримиримой критикой лидера тори, создается впечатление, что он вновь представлял себя отвергнутым пророком, ведущим, как и пятнадцать лет назад, дерзкую борьбу с преобладающим мнением, которое считал ошибочным. Только это было другое время. Да и лейбористское правительство во главе с Клементом Эттли отличалось от консервативного блока Болдуина — Чемберлена. Черчилль открыто критиковал лейбористов, но его обвинения больше служили выражением собственной политической философии, чем описанием действительности. Лейбористы многое сделали для укрепления экономики страны в тяжелые послевоенные годы. Они представляли собой иную мишень, и для этой мишени нужны были иные стрелы. Черчилль же следовал давно отработанным, но устаревшим приемам. Он обращался к своему красноречию, которое, хотя и способно было произвести впечатление, современным британцам казалось вычурным и мелодраматичным[104].
Кроме того, слабость выступлений Черчилля состояла в том, что, убедительно и уверенно разнося реформы своих оппонентов, он не предлагал взамен ничего конкретного. Его заявления носили в основном декларативный характер, изобличая недостатки и упущения правящей партии. А когда речь заходила о контрмерах и исправлении ситуации, то политик облекал свои идеи в одежды общих фраз: «Не опускайте руки! Не теряйте веры в свою родную страну! Никто не знает, что уготовило нам будущее, но я убежден в том, что если мы будем поступать мудро, честно работать вместе, никогда не забывать о своей стране и ее славной, героической истории, а также о ее будущем — испортить которое не может ничто, кроме наших собственных промахов, — то у нас все получится. Все нынешние трудности преодолимы, все текущие проблемы решаемы…»[105].
В том-то и заключалась проблема, что критиковать было легко, а что-то изменить и улучшить, предложить новый план и воплотить его в жизнь — гораздо сложнее. В этом отношении положение лидера оппозиции имело свои преимущества, позволяя оставаться в русле власти, не отвечая при этом ни за что, а лишь подмечая ошибки и промахи своих соперников. Подобный паразитический образ жизни не был свойственен Черчиллю, но как подход к ведению политической борьбы считался им вполне допустимым. Сохранилась запись одной беседы с Генри Скримжер-Уэддербёр-ном, 11-м графом Данди (1902–1983), который навестил политика в его загородном доме в сентябре 1928 года. Состоявшийся между двумя джентльменами диалог интересен не только тем, что Черчилль лишний раз подтвердил свои антисоциалистические взгляды, заметив, что «готов вытащить меч за защиту собственности, владение которой является одним из фундаментальных британских прав», — он интересен той тактикой, которую предложил Черчилль для борьбы с левыми элементами. Наступит день, заявил политик, когда социалистов в парламенте станет большинство, и они предложат меры, ограничивающие права владения собственностью. Радикальные элементы Консервативной партии выступят против, и если тори одержат победу, народ может поддержать социалистов, что принесет стране большой вред. Но если социалистам дать возможность реализовать свои предложения, народ разочаруется и возненавидит их, и тори смогут снова вернуться к власти. Только уже на гораздо более сильные позиции[106].
Это был хитроумный ход, и не исключено, что Черчилль действительно готов был дать возможность лейбористам осуществить свои изменения, провалиться, а затем на волне всеобщего недовольства вернуться к штурвалу. Если и так, то эти мотивы не были для него определяющими ни в 1945-м, ни в 1950 году. Слишком сильно он переживал поражение на выборах, особенно после разгрома нацистской Германии. Да и пребывание в оппозиции лидер тори считал малоприятным, назвав однажды этот период «потерянными годами»[107]. Поэтому Черчилль искренне вступил в борьбу и с оптимизмом смотрел на исход выборов. «Надеюсь, мы возьмем реванш за 1945 год», — признается он Бивербруку за день до голосования[108].
Острый нюх не подвел старого политика. Предвыборная кампания 1951 года прошла, как выразился У. Манчестер, «по-гоббсовски — без грубости, но мерзко, жестко и коротко»[109]. На новых выборах консерваторы одержали долгожданную победу, заняв в палате общин триста двадцать одно место против двухсот девяноста пяти, которые удалось отстоять лейбористам. Перевес был незначительный, но Черчилль остался доволен результатом. «Слава богу, наконец-то ты вернулся к управлению кораблем», — поздравил нового главу правительства фельдмаршал Монтгомери[110]. В тот день в адрес нового премьера пришло много поздравлений. Смирилась с победой своего супруга и Клементина. «Надеюсь, Уинстон окажется полезным для страны, — заметит она. — Это будет тяжелая работа, но он обладает страстным темпераментом и готов к ней»[111].
Двадцать шестого октября 1911 года Черчилль был назначен на пост первого лорда Адмиралтейства, став во главе самого большого военно-морского флота в мире. Спустя ровно сорок лет он возглавил правительство, впервые за свою полувековую карьеру в политике став полноценно избранным премьер-министром. Черчилль был счастлив. Счастливы были и издатели, для которых лучшего пиара и раскрутки «Второй мировой войны» сложно было даже представить. Понимая, что нельзя упускать шанс,
Ажиотаж вокруг возвращения Черчилля на Даунинг-стрит благотворно повлиял на тираж и на восприятие нового тома. О пятом томе «Второй мировой войны» говорили как о «самом лучшем во всей серии», его сравнивали с «чудесным триумфом порядка над хаосом», называли «самым волнующим произведением нон-фикшн в этом году», «одним из величайших исследований современной войны». Автора поставили на одну ступень рядом с Макиавелли и Клаузевицем, а в целом его многотомное произведение назвали «великой литературной симфонией».
Были и те, кого манящий свет власти и популярности оставил равнодушным, позволив сконцентрироваться на качестве текста. По их мнению, в «Кольце» Черчилль больше, чем в других томах, занимался апологией. Сама книга была найдена «менее интересной и менее завершенной». Даже те фрагменты, которые должны были привлечь больше всего внимания, например Тегеранская конференция, вызвали довольно скромные отзывы. По мнению рецензентов, описание первой встречи Большой тройки было «прозаическим» и уступало рассказу о поездке к Сталину в августе 1942 года.
Среди критиков были и коллеги по перу, которые также приложили свои литературные таланты для освещения событий и людей самого крупного в истории человечества военного противостояния. К ним, например, относился автор бестселлера «Рузвельт и Гопкинс» Роберт Шервуд. Он признавал масштаб британского политика, замечая относительно пятого тома: «Вся эта книга и есть Уинстон Черчилль, и поэтому она не может быть чем-то, кроме как великой». Несмотря на столь высокую оценку, Шервуд отметил, что «Кольцо» является «в некоторых отношениях менее интересным, более спорным, чем его предшественники». Рецензент указал также и на участившиеся оправдания, которые, несмотря на всю их обильность, не смогли убедить в правильности приводимых аргументов. Чувствовалось, что Черчилль «утомился» от написания по столь обширному кругу вопросов столь насыщенного текста в таких объемах, да еще в столь сжатые сроки.
В рецензии американского автора интересно не только то, чтобы было опубликовано, но и то, что осталось за ширмой доступного широкой публике. А именно редакторские и цензурные правки собственного текста. Так, из конечной версии рецензии были удалены упоминания о том, что пятый том содержит «признаки спешки, курсорное™ и даже нетерпеливости», словно Черчилль хотел покончить с книгой как можно скорее, принося в жертву «утонченность собственного стиля и свою страсть к деталям». Обсуждая пятый том с Лафлиным, Шервуд признался, что «очень разочарован» этой книгой. Вместо того чтобы излагать события, Черчилль пустился в пререкания с различными критиками относительно своих стратегических идей.
Шервуд был не единственным, с кем Лафлин обсуждал последнее литературное достижение нашего героя. В июле 1952 года во время деловой поездки в Соединенное Королевство он встретился с личным врачом британского премьер-министра бароном Мораном. В ходе беседы они коснулись возможности публикации дневниковых записей врача, которые тот вел, начиная с 1940 года. Пробежавшись по тексту рукописи, Лафлин пришел в восторг от приведенных фактов. Последовавшее обнародование этих записей будет непростой историей, вызвавшей ажиотаж, но описание этих событий выходит за рамки настоящего исследования. Для нас, однако, представляется интересным одна ремарка, которая была вскользь брошена Мораном во время беседы. Предлагая свою рукопись, он заметил, что планирует ее сократить, объяснив, что одним из признаков хорошего текста является избранность. Увидев, что собеседник внимательно его слушает, он продолжил, заметив, что «Вторая мировая война» «уступает по качеству некоторым ранним произведениям Черчилля». И причина этого заключается в том, что автор утратил «энергию избирательности»[112].
Если говорить в целом о восприятии пятого тома британской публикой, то, как и следовало ожидать, определенную и значительную часть отзывов занимали восторженные ремарки, в частности отмечалась «свежесть» повествования с его «благородством, юмором, великодушием и терпением». При этом, в отличие от заокеанских коллег, британские рецензенты разделились по политическим предпочтениям. Учитывая, что речь шла не только об авторе, но и о действующем премьер-министре, то и оценка новой книги происходила одновременно с литературных и политических позиций.
В чем британские и американские рецензенты сходились, так это в том, что новая книга менее интересна и волнующа, чем предыдущие. И такие суждения раздавались не только со стороны тех, кто по каким-либо причинам был изначально негативно настроен к автору. К аналогичным выводам приходили читатели, входившие в близкий круг Черчилля. Например, Дафф Купер. Правда, по его мнению, причина снижения качества заключалась не только в самом авторе, но и в теме «Кольца». «Плохие новости всегда интереснее читать, чем хорошие, а этот том посвящен почти полностью хорошим вестям», — объяснял Дафф Купер. Однако большинство критиков все-таки сходились во мнении, что слабость пятого тома объяснялась в большей степени оправдательной интонацией[113].
Основной темой апологии в очередной раз стала ситуация с открытием второго фронта и задержкой высадки союзных войск в Нормандии. Перечисляя основные обвинения в свой адрес: а) что он «был против осуществления этой операции»; б) что он хотел «лишить операцию необходимых для ее проведения сил»; в) что он предлагал «начать настоящую, с участием армий, кампанию на Балканском полуострове», — Черчилль отмахивался и заявлял, что «все это выдумки» и они ему «никогда не приходили в голову»[114].
Наш герой сознательно пошел на стилистические изменения, принеся в жертву качество своего произведения ради защиты собственного реноме. Трактовки Ингерсолла, откровения Рузвельта, описания Шервуда, а также реминисценции госсекретаря Корделла Хэлла (1871–1955), военного министра Генри Стимсона (1867–1950) и Дуайта Эйзенхауэра с разной степенью тактичности подводили читателей к одному выводу: Черчилль пытался отложить открытие второго фронта, категорически настаивая на своих планах нанесения основного удара по «мягкому подбрюшью крокодила», то есть через Италию, а не Францию.
В начале 1950 года в США появилась новая книга — «Великие ошибки войны», написанная военным редактором
В своих мемуарах Черчилль признал, что в США «утвердилось мнение», будто он старался помешать «Оверлорду» и «тщетно пытался склонить союзников предпринять массовое вторжение на Балканы». По его словам, это была «чепуха»[116]. Защищаясь от нападок, он активно использует прием, известный в логике, как апагогия или
Свою тень отбросил и способ использования документов. В главе «Тупик на третьем фронте» Черчилль рассказывает, что 24 октября 1943 года Эйзенхауэр (на тот момент командующий силами союзников при наступлении в Северной Африке и Италии) собрал совещание, на котором попросил своего заместителя, генерала Александера, доложить об обстановке. В докладе Александера лейтмотивом звучала мысль, что из-за недостатка десантных судов, а следовательно и отсутствия подкрепления в должном объеме, войска союзников уже столкнулись с проблемами, и судя по тому, что в дальнейшем ситуация с судами не улучшится, положение на Апеннинском полуострове может принять неблагоприятное развитие с переходом инициативы к противнику. Учитывая, что намеченная на май следующего года операция «Овер-лорд» переключала на себя основные объемы десантных судов, нетрудно догадаться против чего был направлен этот выпад. Черчилль ссылается на мнение Эйзенхауэра, который нашел доклад британского военачальника «настолько серьезным», что переслал его Рузвельту и британскому премьеру, «подтвердив» заявления Александера и указав, что направленный документ «дает ясную и точную картину». Черчилль приводит объемное сопроводительное послание Эйзенхауэра, добавляя, что этот отчет был «составлен с полным знанием дела и в нем затрагивались все основные проблемы нашей стратегии»[118].
Вольная авторская трактовка этого эпизода заключалась в том, что в своей книге Черчилль ограничивается приведением лишь трех частей телеграммы Эйзенхауэра, оставляя под сукном четвертую часть с комментарием Айка, который не разделял опасений генерала Александера. Эйзенхауэр, напротив, подчеркнул, что события в Италии носят второстепенный характер по сравнению с предстоящей операцией в Северной Франции. И в этой связи, чем больше немецких дивизий будут использованы на итальянском фронте, тем лучше для «Оверлорда». «Безразлично, что произойдет с нами, если „Оверлорд“ окажется успешным», — резюмирует американский командующий, перечеркивая тем самым все рассуждения Черчилля. Профессор Рейнольдс называет усечение телеграммы Эйзенхауэра «одним из самых вопиющих искажений во всех шести томах мемуаров». Но подобное искажение имело место не только при подготовке исторических сочинений. Сразу после получения сообщения от Эйзенхауэра Черчилль направил документ с аналогичной купюрой Идену, который в тот момент находился на переговорах в Москве.
В марте 1951 года, проверяя рукопись пятого тома, британское Военное министерство отметило, что приведенная в книге телеграмма процитирована не полностью. Как и следовало ожидать, это замечание не было принято к сведению. Однако все тайное становится явным. В случае с усеченной телеграммой хитроумные шаги Черчилля стали известны уже в 1945 году. Глава американской военной миссии в Москве генерал-майор Джон Рассел Дин (1896–1982) располагал полной копией телеграммы Эйзенхауэра, полученной им из Вашингтона. Когда он увидел у Идена вариант Черчилля, то сообщил об этом своему начальству. Генри Стимсон пришел в бешенство, отметив в опубликованном позже дневнике, что этот эпизод лишний раз показывает, «насколько решителен был Черчилль в использовании своих неискренних словоизлияний для того, чтобы воткнуть нож в спину, Оверлорда“». Негодование министра разделили Гопкинс и Рузвельт. Последний нашел поведение британского коллеги «неподобающим». Современные историки менее категоричны, отмечая, что премьер не был в целом противником «Оверлорда» и не выступал за лишение этой операции основных сил. Он ратовал лишь за итальянский сценарий, в угоду которого был готов отложить высадку в Нормандии до августа 1944 года, а также не исключал проведение операции на Балканах ограниченным контингентом британских войск[119].
При подобной трактовке обвинения главы британского правительства в том, что он якобы выступал за открытие второго фронта, как только стало понятно, что СССР сможет единолично одержать победу над Германией, рассчитывая тем самым блокировать продвижение советских войск в Европе, несостоятельны. Даже весной 1944 года, когда подготовка к «Оверлорду» шла полным ходом, Черчилль, судя по его расспросам американцев и общению с собственными штабистами, не оставлял надежды, что высадка перенесется, а предпочтение будет отдано иному направлению атаки. По мнению Макса Гастингса, если бы не настойчивость представителей США и непрерывное давление СССР, то операция «Овер-лорд» состоялась бы в лучшем случае в 1945 году[120].
Признавая нежелание Черчилля ускорить высадку союзников в Северной Франции, невольно задаешься вопросом, почему даже после того, как стало очевидным, что только массированный удар по Германии сможет сокрушить Третий рейх, британский премьер продолжал отдавать предпочтение периферийной средиземно-морской стратегии перед согласованным и неизбежным «Овер-лордом»? При поиске ответа на этот вопрос первое, на что обращаешь внимание, что в строгом смысле слова средиземноморской стратегии у Черчилля не было. Основу его планов составляла предприимчивость, гибкость, способность извлекать выгоду в зависимости от обстоятельств, своего рода стратегический оппортунизм. «Черчилль отказывался признать, что нам нужен общий план, советуя придерживаться в первую очередь оппортунистической политики», — отмечал в своем дневнике Алан Брук в августе 1943 года[121]. Это упоминание касалось обсуждения операций в Юго-Восточной Азии, но, по сути, передавало подход Черчилля и на других театрах военных действий. Еще в декабре 1939 года, в бытность своего руководства Адмиралтейством, он указывал, что «наша основная стратегия должна формироваться обстоятельствами»[122]. В своих мемуарах он развил эти выводы. В третьем томе Черчилль признавал, что в отличие от американцев «мы не считаем, что логика и четкие принципы являются единственным способом принятия решений в быстро меняющихся и не поддающихся описанию ситуациях». По его словам, «особенно в войне британцы придают большое значение оппортунизму и импровизации», вдохновляясь не «фундаментальными решениями», а «разворачивающимися событиями». Приступив к работе над пятым томом, Черчилль вновь вернулся к этой теме, заявив: «Я не могу согласиться с тем, что оппортунизм является пороком». Впоследствии эта фраза была удалена из окончательной редакции, но она более чем показательна. Автор противопоставлял себя Эйзенхауэру, который в своих мемуарах «Крестовый поход в Европу» настаивал, что «доктрина оппортунизма, столь часто находящая применение в тактике, недопустима в стратегии». Ведя незримый спор с американским полководцем, Черчилль привел в пятом томе один из своих документов, в котором встречается следующе высказывание: «Первоочередные тактические нужды должны всегда иметь приоритет перед стратегической политикой». И хотя эта ремарка касается частного вопроса, связанного с воздушными операциями в Италии, она служит наглядным выражением взглядов Черчилля-стратега[123].
В свете этой концепции британский политик полагал, опираясь на разведданные, что высадка в Италии приведет к отступлению немцев к Альпам и позволит союзникам одержать быструю победу на Апеннинском полуострове; в свою очередь эта победа окажет огромное влияние на всю расстановку сил в Южной Европе, с учетом содействия партизанскому движению в Югославии и Греции. Казалось бы, все было подогнано идеально. Достоверные данные «Ультра» однозначно сообщали, что немецкие военачальники не намерены усиливать итальянский фронт. Победа была очевидна. Но планам не всегда суждено реализовываться так, как задумано, поскольку приходится иметь дело не только с неконтролируемыми обстоятельствами, но и с человеческим фактором. Гитлер всех удивил, отдав распоряжение командующему войсками в Италии Альберту Кессельрингу (1885–1960) идти на юг вместо севера и дать бой высадившемуся контингенту. Повторился сценарий с операцией в Тунисе, когда неожиданное решение фюрера сражаться за регион изменило предварительные расчеты и ожидания союзников[124].
Теперь что касается предпочтения итальянского фронта высадке в Северной Франции. Еще до начала боевых действий в Нормандии Черчилль признавал, что СССР и США являются «двумя самыми могущественными нациями в мире»[125]. Что же до своей страны, он называл «бедную маленькую Англию» «осликом», зажатым между «русским медведем и американским бизоном»[126]. Это означало, что роль Великобритании в войне и в геополитике значительно сократилась. А после открытия второго фронта она уменьшится еще больше. Если в момент начала операции доля американских войск составляла 43 %, то к концу войны количество американских войск в Западной Европе в относительном выражении возросло до 65 % против 20 % британцев. Не говоря уже о сравнении с Красной армией, подошедшей к Берлину с востока. В подобном раскладе привлекательность итальянской кампании для премьер-министра объяснялась тем, что три четверти войск на этом участке были британскими, у нее был британский командующий и это был вклад британцев в общую победу. Как заметил Алан Брук, Черчилль «стремился создать исключительно британский театр военных действий, в котором бы все лавры принадлежали бы нам»[127].
Рассмотрение глобальных вопросов стратегии было не единственным, что вызвало обсуждения во время работы над пятым томом. Не прошло гладко, например, описание важного с точки зрения управления операцией назначения главнокомандующего. Известно, что во главе «Оверлорда» встал Дуайт Эйзенхауэр. Куда менее известно, что его назначение было плохо встречено британцами. Как, впрочем, и тот факт, что командование высаживающимися на континенте войсками сам Эйзенхауэр планировал доверить Александеру, а британский кабинет настоял на Монтгомери. В апреле 1951 года американский военачальник стал верховным главнокомандующим объединенных вооруженных сил НАТО в Европе, назначив своим заместителем фельдмаршала Монтгомери. Принимая во внимание эти кадровые перемены, Норман Брук попросил Черчилля убрать фразу о предпочтении Александера перед Монти. Также был понижен градус недовольства самим американским полководцем. В частности, были удалены даже такие личные подробности, как упоминание об «ужасно плохом настроении» генерала во время одного из обедов в Марракеше в январе 1944 года. Недовольство Айка в этом эпизоде объяснялось отсутствием среди приглашенных к столу «женщины-шофера» Кэй Соммерсби (1908–1975), к которой он питал нежные чувства[60]. В окончательной редакции останутся лишь споры с Эйзенхауэром насчет второго фронта[128].
Купюры имели место и при упоминании другого крупного военачальника, а в 1950-е годы — главы государства, Шарля де Голля. Во втором томе, описывая свое общение с этим «высоким, флегматичным человеком», Черчилль признается, что уже в 1940 году у него сформировалось мнение: «Вот он, констебль Франции». В этом небольшом фрагменте, касающемся общения с будущим главой Пятой республики, он выделил одно качество, которое современными последователями эмоционального интеллекта в лидерстве признается важнейшим для успешного руководства — эмпатия: «под невозмутимой и непроницаемой манерой поведения де Голля мне показалось, что он обладает замечательной способностью чувствовать чужую боль»[129].
В дальнейшем Черчилль упоминал о «резких заявлениях» со своей стороны в адрес генерала. Он признался, что имел с де Голлем «много резких споров», что его «возмущало» «заносчивое поведение» француза, который, не имея «нигде прочной опоры», позволял себе «игнорировать всех». Однако принципиальным для британского премьера было то, что де Голль представлял и даже олицетворял Францию, «великую нацию с ее гордостью, авторитетом и честолюбием». «Я знал, что он не является другом Англии, — писал Черчилль. — Но я всегда признавал в де Голле дух и идею, которые на всем протяжении истории будут сопутствовать понятию „Франция“»[130]. В пятом томе автор вновь коснулся бурных дискуссий с лидером «Свободной Франции». По настоянию Дикина и Линдемана он согласился удалить из приведенных в книге документов 1943 года нелицеприятные комментарии, например указание на то, что де Голль проявляет «симптомы перспективного фюрера», или что он «объединяет в себе Жанну д’Арк и Клемансо». Коррекции подвергнутся и другие фрагменты. Из текста будет удалено послание Идену от 13 июня 1944 года, в котором премьер-министр наставляет своего коллегу: «Помни, уде Голля нет ни капли великодушия». Из телеграммы Рузвельту от 22 октября исчезло замечание, что де Голль «причинит весь вред, который только сможет». В другом обращении к президенту США, сообщая о том, что ему удалось восстановить «дружеские личные отношения» с французским генералом, была вычеркнута следующая за этим признанием фраза: «…который стал лучше после того, как лишился большей части своего комплекса неполноценности»[131].
Де Голля и Черчилля связывали противоречивые, иногда уважительные, иногда вздорные, по-своему почтительные, но всегда неравнодушные отношения. Когда с Черчиллем будут согласовывать план его похорон, он потребует, чтобы гроб с его телом до кладбища в Блэдоне, графство Оксфордшир, где он планировал обрести последний приют, отправляли с вокзала Ватерлоо. Когда его попросят пояснить, чем объясняется это пожелание, ведь до Оксфордшира гораздо легче доехать с вокзала Паддингтон, он ответит, что его желание связано с де Голлем. Француз наверняка посетит траурную церемонию, так пусть в этот момент он вспомнит об одном из самых известных поражений французской армии от руки нескольких держав, ведомых в бой британским полководцем[132].
Если говорить об изложении конкретных эпизодов в пятом томе, то, как и раньше, Черчилль обходит стороной Восточный фронт. Своим помощникам он дал указание ограничить описание событий на этом театре военных действий всего двумя тысячами слов. Признавая, что «по своим масштабам победа, которую вели русские, превосходит» «Оверлорд» и события в Италии, а также отмечая, что именно эта борьба «создала основу, позволившую британским и американским армиям приблизиться к кульминационной точке войны»[133], Черчилль, тем не менее, уделил ничтожно мало места описанию героических битв Красной армии. Например, о трех «огромных сражениях у Курска, Орла и Харькова» было рассказано всего на полутора страницах, и это при том, что произошедшее на Курской дуге даже западными историками оценивается как «величайшее танковое сражение в истории», точка бифуркации, когда советские войска начали победоносное шествие на Берлин. Аналогичная судьба постигла и масштабное наступление Красной армии в начале 1944 года, в результате которого были освобождены Ленинград и Крым. Этим событиям отводится всего одна страница. Современные исследователи полагают, что столь явный перекос изложения объясняется не только антуражем «холодной войны», но и подходом автора с концентрацией на «стратегии, а не на отдельных операциях»[134].
В своей небольшой, но увлекательной биографии Черчилля Поль Эддисон отмечает, что «Вторая мировая война» гораздо интереснее тем, что автор оставил за рамками повествования, нежели материалом, который тот включил в свое произведение[135]. Подобное замечание справедливо для советской темы. Рассматривая описание усилий Советского Союза в сокрушении гитлеровской Германии, невольно возникает вопрос, как Черчилль относился к своему восточному союзнику. Вопрос непростой и однозначного ответа не имеющий. В историографии принято часто цитировать слова Черчилля из памятной записки Идену от 21 октября 1942 года: «Было бы неизмеримой катастрофой, если бы русское варварство подавило культуру и независимость древних государств Европы»[136]. Куда менее известен другой объемный документ, адресованный тому же Идену в январе 1944 года, в котором Черчилль согласен признать контроль СССР над Прибалтикой: «Огромные победы русской армии, коренные изменения, которые произошли в характере русского государства и правительства, новая уверенность, которую мы испытываем в отношении Сталина, — все играет свою роль». Однако в апреле 1944 года, после неудачного обсуждения польского вопроса, Черчилль вновь меняет точку зрения, заявив Идену: «Несмотря на то что я сделал все возможное, чтобы с симпатией относиться к коммунистическим лидерам, я не чувствую к ним даже малейшего доверия и не могу испытывать какой-либо уверенности»[137]. Оба эти послания 1944 года Черчилль не стал включать в пятый том, но сама амплитуда колебаний британского политика показательна, представляя его как ищущего компромисс и готового к диалогу, формируя образ, который больше соответствует действительности, чем привычное восприятие расчетливого и непримиримого антисоветчика.
Пятый том, хотя и стал важной вехой на пути создания «Второй мировой войны», не завершал литературный проект. После публикации этого тома, а также назначения Черчилля на пост премьер-министра, читатели все чаще стали задаваться вопросами, как при нынешней загрузке автор собирается закончить свой монументальный труд и сколько на это уйдет времени. Ответ они узнают чуть более чем через год, когда в конце ноября 1953 года появится продолжение (или, если быть точным, завершение) серии. В предисловии к шестому тому, которое датируется 30 сентября 1953 года, Черчилль указывает, что «первоначальный текст был закончен почти два года назад». Правда, «другие обязанности» вынудили его ограничиться в дальнейшей работе «лишь общим наблюдением за процессом проверки фактов и получением необходимого согласия на опубликование оригинальных документов»[138].
На самом деле то, что Черчилль назвал «первоначальным текстом», который действительно был подготовлен до победы тори на выборах, серьезно отличалось от опубликованной версии. Начиная с октября 1951 года «Синдикатом» были предприняты колоссальные усилия по доработке рукописи. Свою роль сыграл и автор, который постоянно вносил корректировки в готовый текст, пытаясь синхронизировать изложение последнего года войны с текущими внешнеполитическими реалиями.
Компоновка шестого тома началась в ноябре 1950 года. На этот период приходится определение основных вех последнего года войны — от высадки союзников в Нормандии до поражения Консервативной партии в июле 1945 года. Работа продолжилась в Марракеше зимой 1950–1951 года. Вчерне были подготовлены двадцать три главы, в основном благодаря нанизыванию официальных документов на продуманный ранее каркас изложения с немногочисленными вставками надиктованного текста в форме пояснений или введений к тому или иному документу.
После рабочего отдыха в Марракеше шестой том был отложен в сторону на несколько месяцев. В начале мая 1951 года Черчилль распределил темы между своими помощниками. Дикин должен был взяться за подготовку материала о политике на Балканах, Аллен — за сражения на тихоокеанском театре военных действий, Исмей — за описание второй конференции в Квебеке[139]. «Синдикат» приступил к работе, Черчилль надиктовывал свои воспоминания о конференции в Ялте, о последующем визите в Афины, а также о последней встрече с Рузвельтом в Александрии[140]. При подготовке материалов о Ялтинской конференции британский политик, помимо собственной памяти, также опирался на записи своего секретаря Нины Эдит Джо Старди (1922–2006)[141].
В сентябре 1951 года, передав издателям «Кольцо смыкается», Черчилль вернулся к работе над последним томом. Получив 20 сентября от Эттли сообщение о проведении всеобщих выборов и понимая, что в случае победы его возможности в доработке новой книги будут ограничены, он распорядился подготовить «предварительную версию» к 26 октября. «Синдикат» ускорился, на всех парах помчавшись к заданной цели. В середине ноября, уже после того, как на Даунинг-стрит произошла рокировка, к новому главе правительства обратился секретарь кабмина Норман Брук. По его мнению, британское общество крайне негативно отнесется к продолжению Черчиллем литературной деятельности на столь высоком официальном посту. Он предложил выступить с заявлением и успокоить общественность, что пятый том был завершен и сдан издателям еще до назначения автора на пост премьер-министра, а шестой том находится в стадии проверки фактов и трактовок, и в отношении него потребуются незначительные корректировки перед публикацией. Премьер отказался выпускать такое заявление, ограничившись приводимой выше ремаркой в предисловии.
Как и следовало ожидать, в первые месяцы после назначения у Черчилля практически не было сил, времени и возможностей для работы над книгой. Основные функции были переданы «Синдикату», который продолжал доработку текста зимой 1951–1952 года и последующей весной. Итогом трудов стала так называемая «первая исправленная» версия. Черчилль подключился к проекту только весной 1952 года: он занялся внесением правок и подготовкой к маю читабельной версии для издателей с последующим получением последнего транша гонорара[142].
Летом 1952 года Черчилль снова отстранился от творчества. В середине июня Дикин навестил премьера в загородном поместье, привезя с собой отчет о проделанной «Синдикатом» работе. Было подготовлено двадцать семь карт из запланированных двадцати девяти, а также тщательно проверены восемь приложений, содержащих сокращения, расшифровку кодовых имен, дополнительные документы, данные о потерях в различных операциях, текст выступления от 13 мая 1945 года, данные о перестановках в правительстве в период 1944–1945 годов[143].
Основную роль в работе над книгой в этот период сыграл Денис Келли, который пытался сократить число используемых официальных документов, а также повысить качество остального текста. В сентябре, во время отдыха на вилле Бивербрука, творчеством занялся сам Черчилль. На этот раз он стал дополнительно шлифовать главы, посвященные англо-американским отношениям в заключительные месяцы войны.
Подключение автора в сентябре 1952 года к работе над шестым томом привело к принятию судьбоносного для всего литературного проекта решения. В конце октября Черчилль распустил «Синдикат», прекратив выплаты Аллену, Дикину и Паунэллу. Двадцать седьмого числа он пригласил творческий коллектив на Даунинг-стрит на прощальный обед. Во время этой сентиментальной встречи каждый из членов команды выразил свое восхищение автором, а также подтвердил готовность помочь в завершении последнего тома на безвозмездной основе.
На знаменательном вечере не присутствовал генерал Немей. После переезда Черчилля на Даунинг-стрит Немей стал гораздо реже участвовать в творческом процессе. Новый глава правительства назначил его сначала министром по делам Содружества, а спустя полгода направил в Париж в должности генерального секретаря НАТО — первого в истории этой организации. Учитывая новые обязанности, подключения Немея к созданию шестого тома носили крайне ограниченный характер. Он добавил лишь несколько эпизодов о Ялтинской и Потсдамской конференциях, а также пробежался по некоторым главам в свободное время.
Не было на прощальном обеде и Дениса Келли. Но если Немей не мог присутствовать в связи с большой занятостью, то архивариуса Черчилль лично исключил из списка приглашенных. Несмотря на большой вклад Келли, он так и не вошел в круг доверенных лиц. А ведь Келли действительно внес существенную лепту. При этом на каждом новом этапе его участие становилось все более заметным, а при создании последнего тома он занял едва ли не центральное место в творческом коллективе. Именно он в ноябре — декабре 1950 года помогал Черчиллю собрать и структурировать документы, сформировав каркас шестого тома. Именно он в мае — июне 1951 года откорректировал ключевые главы о двух международных конференциях в Ялте и Потсдаме, переписав стенограммы в форме от первого лица. Именно Келли сделал значительные доработки летом 1952 года, после которых Черчилль принял решение о роспуске «Синдиката». Отношение Черчилля к Келли объяснялось как личными факторами, так и тем обстоятельством, что, несмотря на значительный объем проделанной архивариусом работы, большая ее часть носила черновой характер. Основная интеллектуальная составляющая лежала (после, разумеется, Черчилля) на Дикине, Паунэлле, Исмее и Аллене[144].
Один из вопросов, который часто задается при анализе шеститомника и который мы уже рассматривали в предыдущей главе, состоит в определении доли личного участия Черчилля при написании этого произведения. Если оценивать литературный проект в этой плоскости, то участие автора в последнем томе было самым небольшим. И это несмотря на указания Черчилля членам «Синдиката» уделять основное внимание при подготовке материалов «синопсису», а не «попыткам написания готового текста»[145]. Большая часть материалов о войне на Тихом океане и в Бирме была подготовлена Алленом и Паунэллом. Генерал также отвечал за изложение событий на европейском театре военных действий. Дикин занялся разбором конференций. Некоторые главы, например «Окружение Германии», были практически полностью созданы творческим коллективом. Черчилль добавил лишь пару абзацев перед текстом своего обращения по радио 15 мая 1945 года. Несмотря на все эти факты, «Синдикат» постарался приложить значительные усилия, чтобы авторство Черчилля не вызывало сомнений. «Надеюсь, моя помощь окажется полезной, — скажет Келли в августе 1952 года, передавая переписанную первую книгу шестого тома. — Я полагаю, вы получите удовольствие от ее чтения. По-моему, это лучшая книга, которую вы когда-либо написали».
Немного странное обращение, которое может сойти одновременно за самовосхваление и вычурную форму лести. На самом деле в словах Келли не было ни того, ни другого. Да, «Синдикат» помогал Черчиллю. И помогал активно. Но Черчилль все равно продолжал оставаться автором того, что выходило под обложкой с его именем. Несмотря на всю свою загрузку на ниве политической деятельности, несмотря на усталость от шестилетней работы над мемуарами, а также на берущее свое почтенный возраст, он по-прежнему определял развитие литературного проекта и по мере сил принимал в нем участие. Причем, как правило, это участие имело ключевое значение. В частности, именно Черчиллем была произведена первая сортировка в 1949 году телеграмм, меморандумов, рабочих записей, письменных поручений для последующего использования собранных документов. Сортировка и отбор каждого документа предполагали также коррекцию в соответствии с обозначенными ранее принципами сохранения секретности. Помимо структуризации материалов, а также их повторного рассмотрения весной 1952 года с добавлением новых бумаг для приложения автор надиктовал значительный объем своих воспоминаний. Например, реминисценции о встрече со Сталиным в октябре 1944 года и пересечении Рейна в конце марта 1945 года. Коррекция рукописи производилась лично автором в сентябре 1952-го, а также во время путешествия в США в конце того же года. «Я провел три утра над этой запутанной главой, но думаю, что сейчас она стала значительно лучше», — писал Черчилль Келли 2 января 1953 года о главе «Роковое решение». После встречи с президентом США премьер отправился восстанавливать силы на Ямайку. Как всегда, отдых перемежался работой, в том числе доведением до нужной кондиции последних глав о Потсдамской конференции[146].
Визит Черчилля в США в январе 1953 года и общение с президентом были весьма примечательны для всего литературного проекта. Как-никак речь шла о вновь избранном президенте США. От смены хозяина Белого дома напрямую зависело описание в шестом томе англо-американских отношений на высшем уровне. Осенью 1948 года Гарри С. Трумэн был переизбран с принесением присяги и началом нового президентского срока в январе 1949 года. Конституция США позволяла ему выставить свою кандидатуру на очередных выборах в 1952 году. Однако по ряду причин он отказался участвовать в очередной избирательной гонке, оставив другим кандидатам возможность бороться за президентское кресло. Победил Дуайт Эйзенхауэр.
Снятие Трумэном своей кандидатуры на выборах 1952 года в определенной степени облегчило задачу Черчиллю, который планировал включить в последний том несколько бумаг от имени экс-президента. Отныне согласования становились проще. Хотя и не отменялись вовсе. В конце марта 1953 года Черчилль обратился к американскому политику за разрешением использовать в своем произведении «дюжину личных посланий» господина Трумэна. Он готов был пойти даже на их пересказ, правда, только в крайнем случае.
В момент этого обращения Трумэн отдыхал на Гавайях. Он пообещал подробно рассмотреть запрос премьер-министра после возвращения домой, обнадежив при этом, что скорее всего даст необходимое согласие. В жизни быстрые ответы не всегда удачны, а в политике тем более. Вернувшись в родной штат Миссури, экс-президент обратился за консультацией к журналисту Уильяму Хиллману (1895–1962), который ранее выступил редактором сборника документов «Мистер президент», а в настоящее время работал с Трумэном над его мемуарами. Хиллман отнесся к просьбе британского политика настороженно. В каком контексте предполагалось использовать эти документы? Безусловно, отмечал журналист, «мистер Черчилль является уважаемым человеком». Но в то же время он «британский государственный деятель с типичной гибкостью мышления в отношении ретроспекций». Трумэн согласился с Хиллманом, отказав в прямых цитированиях и попросив переписать все касающиеся его телеграммы, письма и записки, которые будут использованы в шестом томе. Свой ответ он объяснил тем, что не может позволить цитировать оригинальные документы, так как в настоящее время его архив «не приведен в порядок»[147].
Произошедшие в США перемены добавляли и другие сложности. Теперь необходимо было решить не только вопрос об использовании посланий нового президента США, но и как его представить на страницах мемуаров. «В связи с победой Эйзенхауэра на выборах я должен серьезно сократить шестой том», — признается Черчилль Джону Колвиллу[148].
За поддержкой в доработке текста в свете новых изменений пришлось в какой уже раз обратиться к Норману Бруку. Безотказный Брук и его команда прошлись по тексту, выявив две критичные главы. По ним секретарь кабмина дал свои замечания, а также настоятельно рекомендовал согласовать текст с новым президентом США. По большей части предложенные им правки были приняты, а рекомендация удовлетворена.
Сами главы с сопроводительной запиской были направлены Эйзенхауэру от имени Черчилля[61] в апреле 1953 года: «Теперь, после того как вы заняли высший политический пост в своей стране, я крайне обеспокоен тем, чтобы не было опубликовано ничего из того, что может представлять угрозу нашим отношениям, а также ослабить симпатию и понимание, которые существуют между нашими странами». Черчилль также сообщил, что «за последние несколько месяцев многократно прошелся по тексту» и готов гарантировать, что в книге «не содержится ничего, что могло бы послужить основанием для предположения, будто в описываемые дни между нами существовали какие-либо разногласия»[149].
Президент ответил, что слишком занят в настоящее время для просмотра переданного текста. Он попросил направить текст начальнику своего штаба в военные годы генералу Вальтеру Беделл Смиту (1895–1961), который в 1953 году занимал пост заместителя госсекретаря. Перед отправкой фрагментов нового сочинения Беделл Смиту Брук еще раз внимательно прошелся по тексту. В итоге было решено вместо отдельных кусков согласовать с представителем США полный текст восьми глав. Подобное изменение первоначальных замыслов недвусмысленно показывает, насколько обеспокоен был Черчилль возникновением малейших осложнений в отношениях с заокеанской державой. В своих пояснениях к направленным материалам он отмечал, что имевшие место в 1944 и 1945 годах в англо-американском стане разногласия, «нельзя скрывать, они принадлежат истории, и окончательное суждение о них будет сделано исследователями в будущем»[150].
Изображение американской темы было не единственной составляющей международных процессов, которая оказывала влияние на создаваемое произведение. В апреле 1953 года Камроуз имел встречу с британским премьером. По ее результатам он сообщил Лафлину, что в настоящий момент Черчилля «беспокоит русский аспект».
После окончания Второй мировой войны СССР рассматривался бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции как геополитический противник. За последние восемь лет в его адрес было сказано много обидных слов. Но есть время для противостояния, а есть — для мирного сосуществования. Как будет показано дальше, в начале 1950-х Черчилль, последовательно критиковавший коммунизм в первые послевоенные годы, стал выступать за восстановление отношений с восточным гигантом. Одним из главных направлений в его международной деятельности после назначения на пост премьер-министра стало проведение конференции на высшем уровне с закладыванием основ для партнерства СССР и западных демократий. И в свете этого тренда он считал крайне нежелательным, чтобы на книжных прилавках появилась его (теперь уже — главы британского правительства) книга, в которой была бы представлена критическая оценка советских государственных деятелей.
На самом деле обеспокоенность Черчилля в отношении советской темы появилась не весной 1953 года, когда из жизни и со сцены мировой истории ушел И. В. Сталин. Британский политик прогревал тему встречи на высшем уровне, начиная с 1951 года. Поэтому советский фактор играл важную роль уже на начальном этапе работы над последним томом. Например, в конечную редакцию не вошли фрагменты, содержащие несправедливые утверждения, будто «Советская Россия становится смертельной угрозой для свободного мира».
Эта фраза была продиктована Черчиллем 23 декабря 1950 года во время отдыха в Марракеше. Вообще, большинство наиболее жестких высказываний в адрес бывшего военного союзника, первоначально предполагавшиеся для шестого тома, были подготовлены в конце декабря 1950 года. И это не простое совпадение. В очередной раз на описание событий прошлого влияло настоящее. В конце ноября 1950 года в Корейскую войну вступил коммунистический Китай, отбросивший объединенные войска Южной Кореи и союзников далеко на юг. Отступление войск произвело сильное впечатление на Западе. Сильное впечатление оно произвело и на Черчилля, который послал ободряющую телеграмму генералу Макартуру, а также рассматривал возможность своего личного полета в Токио[62] чтобы из столицы Японии помочь восстановить боеспособность войск.
В освещении советской темы был еще один важный нюанс. Даже в своих самых критических отзывах об СССР Черчилль сознательно избегал персональных атак на Сталина. Например, в своих «Записках о шестом томе», рассказывая, как, по его мнению, советское руководство нарушило достигнутые в Ялте договоренности, Черчилль перекладывает основную вину не на главу СССР, а на его окружение[151]. Аналогичная трактовка останется и в опубликованной версии.
Для шестого тома характерно не только приглушение критики Сталина, но и наличие хвалебных ремарок в адрес советского государственного деятеля. Так, описывая события сентября 1944 года, Черчилль признается, что «ощущал острую потребность повидаться со Сталиным, с которым, как я всегда считал, можно поговорить по-человечески»[152]. Примечательно, что Черчилль продиктовал эти слова 26 ноября 1950 года, как раз в тот момент, когда Китай не без поддержки СССР вступил в Корейскую войну.
С назначением на пост премьер-министра Черчилль продолжил предпринимать шаги по сближению с советским лидером, а после его кончины — с его преемниками. Все эти дипломатические ходы нашли свое отражение в работе над мемуарами — при постоянном редактировании и сглаживании резких высказываний в адрес СССР, подготовленных его помощниками.
В частности, в черновике главы «Последнее наступление» Паунэлл написал, что незадолго до своей кончины Рузвельт «слишком много полагался на честность Сталина, а также на собственную способность к убеждению, но сейчас вся его добыча ускользнула». Черчилль удалил это предложение. Аналогичная судьба постигла другое упоминание о главе СССР, который «не только разгромил на фронтах своего врага, но и обманул союзников». Не осталось в тексте и ключевого фрагмента, подготовленного Денисом Келли, где говорилось, что «Берлин, Прага и Вена без особой нужды были уступлены Советам». Дальше шло: «В этом можно разглядеть трагедию в час нашего триумфа» — фраза, которая тоже не прошла авторский ценз.
Изменения коснулись и названия глав. Так, летом 1953 года Черчилль заменил «советское оскорбление» на «советские подозрения», а «советскую ловушку» — на «усиление трений с Россией». Авторский подход проявился и в частных замечаниях. Например, в отказе назвать имя Сталина при описании очередного болезненного раунда обсуждений польского вопроса. Черчилль использовал обезличенную форму, заметив, что ему «приходилось иметь дело с политиками из Кремля, руководимыми расчетами, а не эмоциями». «Я не хочу совершать никаких поступков, которые могут ухудшить существующее положение», — признался автор Денису Келли насчет внесенных правок[153].
Попытка снять напряженность между двумя странами повлияла и на название тома, вернее, на его объяснение. Выбирая заглавие, Черчилль решил использовать выражение «триумф и крах» из любимого стихотворения Редьярда Киплинга (1865–1936):
Ты — друг Мечты, но средь ее туманов
Не заблудиться смог? И не считал,
Что Мысль есть Бог? И жалких шарлатанов —
Триумф и Крах — с улыбкой отметал?
И ты сумеешь не придать значенья,
Когда рабы твой труд испепелят
И смысл высокий твоего ученья
Толпа на свой перетолкует лад?[63]
Для своего произведения Черчилль выбрал — «Триумф и трагедия». В отличие от других томов, автор решил дать в предисловии пояснение. Келли подготовил черновик, в котором говорилось о том, как «полная победа одного из самых успешных союзов современности обрекла больше половины Европы на тиранию не менее ужасную, а возможно, даже более продолжительную, чем тиранию, над которой была одержана победа силами Великого альянса». Черчилль переписал этот текст, оставив для истории следующее, более сдержанное толкование: «Я назвал этот том „Триумф и трагедия“, потому что полная победа Великого альянса до сих пор не принесла еще всеобщего мира нашему охваченному тревогой земному шару»[154].
Укрепление отношений с США и восстановление сотрудничества с СССР были не единственными факторами, оказавшими влияние на творческий процесс. Черчиллю шел семьдесят девятый год, а он, несмотря на инфаркт и два микроинсульта, продолжал тянуть лямку премьерства, возглавлял Министерство обороны, а в свободное время дорабатывал и редактировал монументальное сочинение. Но даже у титанов здоровье не луженое, и эксплуатировать свой организм можно лишь до заданных пределов. Черчилль начал быстрее утомляться и уставать. Ему стало сложнее концентрироваться, ухудшилась память, ослабла интеллектуальная хватка. Хотя бывали периоды просвета, когда жизненная энергия возвращалась, производя неизменное впечатление на окружающих. «В ментальном отношении он более оживлен, чем в конце войны», — изумлялся дипломат Пирсон Джон Диксон (1904–1965)[155].
Диксон записал в дневнике свои впечатления 20 июня 1953 года, после рабочей встречи с премьер-министром, продлившейся больше полутора часов. О том, насколько его воспоминания отражали реальное состояние, легко судить по тому факту, что буквально через три дня личный врач нашего героя выразил опасения относительно состояния здоровья подопечного. Он обратил внимание на то, что речь премьера звучит «неразборчиво». Приходилось дважды переспрашивать, что он хотел сказать[156].
На календаре был вторник 23 июня. Вечером в резиденции на Даунинг-стрит давали обед, на который были приглашены тридцать восемь гостей, включая премьер-министра Италии Альчиде Амедео Франческо де Гаспери (1881–1954). Черчилль пребывал в хорошем расположении духа. Он активно участвовал в обсуждении и даже выступил с «восхитительной» короткой речью о завоевании римлянами Британии, рассказав о «Цезаре и легионах»[157].
Когда обед подошел к концу, Черчилль встал из-за стола и проводил гостей в гостиную. Пройдя несколько шагов, он вдруг почувствовал себя плохо. Схватился за первый попавшийся стул, обмяк и опустился на него. Рядом с ним оказалась супруга историка искусств Кеннета Маккензи Кларка (1903–1983) Элизабет (1902–1976). Обращаясь к ней, он произнес: «Мне нужен друг. Они взвалили на меня слишком много»[158]. Усталый вид Черчилля насторожил даму. Она поделилась своими опасениями с супругом, а тот в свою очередь — с младшей дочерью премьера. Мэри тут же подбежала к отцу. Вскоре к ней присоединился Кристофер Соамс. Понимая, что с тестем случилось что-то серьезное, он обратился к Клементине, сказав, что мистер Черчилль выглядит «очень усталым».
— Ох! — воскликнула Клементина. — Тогда мы должны уложить его в постель.
— Для начала нужно дождаться слуг, — произнес Соамс. — Он не в состоянии идти самостоятельно.
Не только идти, но и говорить. Речь премьера стала путанной и неразборчивой[159].
Мэри Соамс впоследствии вспоминала, что была слишком занята гостями, поэтому не придала серьезного значения ухудшению здоровья отца. Но ее муж придерживался другого мнения. Кристофер попросил жену максимально отвлечь присутствующих. Ему самому удалось убедить Гаспери, что британский премьер нуждается в отдыхе. Итальянец с пониманием отнесся к этому и вскоре покинул резиденцию. Примеру Гаспери последовали и другие.
Когда остались только близкие люди, Колвилл стал срочно связываться с Мораном, но безуспешно. В итоге он оставил ему записку с просьбой срочно прибыть на Даунинг-стрит. Пока же Черчилля перенесли наверх, в спальную. Как вспоминали очевидцы, состояние его улучшилось[160].
Моран появился утром. Опросив участников событий, он направился в спальную премьера.
— Ах, Чарльз, я думал, ты никогда не придешь, — довольно бодрым голосом произнес Черчилль.
Несмотря на заметное улучшение, поводов для радости было мало. Моран диагностировал инсульт. Это был третий и самый крупный удар из поражавших мозг британского политика. Да, он сохранял ясность мышления и даже смог самостоятельно встать и сделать несколько шагов. Но шаги были неуверенными.
— Я бы не захотел в палате общин на виду всех депутатов идти к своему месту, — признался Черчилль.
Частично была поражена левая часть тела.
— Я хочу знать, что со мной произошло — сказал он.
За шесть лет до описываемых событий, в 1947 году, Черчилль выступал в Гилдхолле на международном конгрессе врачей. Среди прочего он отметил, что, хотя труд медиков не прост, они «по крайней мере могут не жаловаться на безработицу»[161], пациентов на их век хватит. И вот теперь Черчилль сам стал пациентом. Причем, судя по возрасту и характеру заболевания, — пациентом уже постоянным.
— Я хочу знать, Чарльз, в каком состоянии я нахожусь и что это значит, — сказал он после продолжительной паузы.
Моран пояснил, что ему требуется время, чтобы подготовить исчерпывающий ответ. Проведя осмотр, он оставил своего пациента и направился за консультациями к Вальтеру Расселу Брэину (1895–1966), известному неврологу, который наблюдал британского политика[162].
Пока консилиум врачей определялся с тем, что делать дальше, Черчилль решил провести запланированное на утро заседание правительства. Колвилл вспоминал, что у премьера перекосился рот и возникли сложности с онемением левой руки. Никто из министров не знал, что случилось. Макмиллана смутил лишь бледный цвет лица Черчилля, а Батлера — что обычно словоохотливый премьер «неожиданно молчал», просто заслушивая вопросы повестки дня и не делая никаких комментариев со своей стороны[163].
После заседания Черчилль отправился на ланч. На трапезе присутствовал только узкий круг близких родственников — супруга, дочь Мэри и зять Соамс. Политик выглядел усталым. Когда ланч подошел к концу, у него снова возникли сложности с тем, чтобы подняться со стула, и ему пришлось оказывать помощь[164]. Приехали Моран и Брэин. После осмотра Черчилль выразил желание принять участие в заседании палаты общин. Ситуация осложнялась тем, что глава внешнеполитического ведомства Энтони Иден также по состоянию здоровья не мог исполнять свои обязанности, и Черчилль одновременно с совмещением постов премьера и министра обороны негласно возглавлял еще и Форин-офис. Опасаясь, что парламент будет интересоваться решениями правительства во внешнеполитической сфере, Черчилль пригласил Колвилла и стал расспрашивать его относительно количества подготовленных депутатами вопросов, их важности, а также поинтересовался, сколько из вопросов адресованы лично ему, премьеру, а сколько — МИД.
— Ладно, принеси все вопросы, давай их обсудим, — в итоге сказал Черчилль.
Когда Колвилл вышел из комнаты, Моран начала убеждать пациента отказаться от опасной затеи. В таком состоянии можно не только перепутать слова, отвечая на вопросы, но и вообще потерять нить рассуждений. Политик слушал молча, не возражая. После возвращения Колвилла он стал внимательно изучать вопросы.
— Не слишком важные, — прокомментировал секретарь.
Черчилль помолчал некоторое время, после чего отрывисто заметил, что не поедет в парламент. Свой визит на Уимблдон отменили также Мэри и Клементина, с нескрываемым беспокойством ожидавшие дальнейшего развития событий.
Следующий день не принес облегчения. Скорее наоборот. Последствия инсульта начали проявляться отчетливее. Речь стала еще более затруднена, походка — еще более неуверенной. А Черчилль размышлял о своем премьерстве и невозможности должным образом исполнять обязанности. У него была власть, о которой он мечтал не одно десятилетие, у него был опыт, значительно выделявший его на фоне многих коллег. Но к его глубочайшему разочарованию, достигнув того, к чему он так долго стремился, он оказался неспособен пустить в дело ни делегированные ему Короной полномочия, ни приобретенный за полвека сражений, движений и унижений в большой политике опыт.
— Я не чувствую, что управляю мировыми делами, — признался он своему врачу утром 25 июня.
По мере того как он говорил, его речь становилась все более неразборчивой. Он вновь захотел провести заседание кабинета, но Моран выступил против, переубедив неугомонного пациента[165].
Близкому окружению пришлось изрядно потрудиться, чтобы сохранить ухудшение здоровья премьер-министра в тайне. В начале июля Черчилль должен был отправиться на конференцию на Бермуды с участием президента США и премьер-министра Франции. К этой встрече на высшем уровне было приковано внимание множества журналистов, аналитиков и государственных деятелей всего мира. По понятным причинам конференцию пришлось перенести.
Чтобы максимально ограничить доступ к премьеру, было принято решение перевезти его в Чартвелл. В то время Даунинг-стрит еще была открыта для прохода граждан, поэтому существовал риск, что кто-то из зевак заметит нездоровье премьера. Но все сложилось удачно. Черчиллю хватило сил самостоятельно выйти из здания и сесть в автомобиль. Однако за время поездки парализация левой части начала прогрессировать, и к моменту приезда в Чартвелл глава британского правительства уже не мог передвигаться самостоятельно.
За все семь лет, что велась работа над «Второй мировой войной», еще никогда вероятность остановки этого масштабного проекта не была столь велика, как в конце июня 1953 года. Разбитый параличом после третьего инсульта, Черчилль вел борьбу не за выкраивание времени для своего литературного начинания, не за использование того или иного документа и его согласование с правительством, не за гонорар и условия публикации — он боролся за свою жизнь.
К вечеру 25-го числа состояние Черчилля ухудшилось еще больше. Светлый период завершился. Колвилл вспоминал, что премьер был парализован практически полностью. На самом деле до полной парализации еще было далеко. Но состояние политика действительно вызывало серьезные опасения. «Не уверен, что премьер-министр переживет эти выходные», — признался Моран в беседе с секретарем в пятницу 26-го числа[166].
Положение достигло критической отметки. Необходимо было рассмотреть варианты смены главы правительства. У Черчилля уже давно был преемник — Энтони Иден. Но по странному стечению обстоятельств Иден упустил свой шанс. В то время, когда Черчилль боролся за жизнь в Чартвелле, глава внешнеполитического ведомства находился на операционном столе в Бостоне. Эта была уже третья операция за последние несколько месяцев[64], и шансы Идена на выздоровление были не выше, чем у его босса.
Если бы Черчилль скончался, то из-за болезни Идена и невозможности назначения его на пост премьер-министра Корона столкнулась бы с серьезной конституционной проблемой. Колвилл поставил в известность личного секретаря монарха Алана Фредерика Ласелля (1887–1981), что в понедельник (29 июня), возможно, придется решать вопрос о назначении нового главы правительства. Было принято решение сформировать при неблагоприятном развитии событий правительство переходного периода во главе (номинально) с лордом-президентом Совета Робертом Артуром Джеймсом Гаскойн-Сесилом, S-м маркизом Солсбери (1893–1972), внуком 3-го маркиза Солсбери (1830–1903)[65]. После выздоровления Идена Солсбери должен был передать бразды правления министру иностранных дел[167]. Среди других претендентов на власть выделялся канцлер Казначейства Ричард Остин Батлер. Впоследствии он дважды — в январе 1957 и в октябре 1963 года — будет иметь возможность возглавить правительство. Но по его собственным ощущениям, самый лучший шанс занять пост премьер-министра был у него летом 1953 года[168].
Несмотря на парализацию, Черчилль мог, хотя и неразборчиво, медленно, с большим трудом, говорить.
— Посмотри, насколько неуклюжа моя рука, — сказал он, обращаясь к доктору во время осмотра 26-го числа. — Переложив сигару в левую руку, он попытался поднести ее к губам. — Да, очень слаба.
Затем он попытался дотронуться кончиками пальцев до кисти врача.
— Два дня назад я хотел провести заседание кабинета. Сейчас я не в состоянии это сделать, — с грустью констатировал политик.
Тем временем Моран совместно с Брэином подготовил следующее заявление для прессы: «Премьер-министр на протяжении длительного периода времени исполнял без отдыха тяжелые обязанности, в результате у него произошло нарушение мозгового кровообращения и начались приступы головокружения. Мы рекомендовали премьер-министру отменить визит на Бермуды и взять отпуск продолжительностью не меньше месяца».
Заявление врачей не было опубликовано в предложенной редакции. Батлер и Солсбери внесли коррекцию, согласовав ее с Черчиллем. Общественности сообщили следующее: «Премьер-министр на протяжении длительного периода времени исполнял без отдыха тяжелые обязанности, и сейчас ему необходим полный покой. Мы рекомендовали премьер-министру отменить визит на Бермуды и сократить нагрузку, по крайней мере, на месяц»[169].
Окружение Черчилля пошло на большой риск, прикрывая недееспособность своего босса. Моран возражал против такого поведения, считая, что в подобных вопросах с «общественностью необходимо вести себя честно»[170]. Что, если Черчилль через несколько дней прикажет долго жить? Как тогда объяснить народу последнее заявление? Но Батлер и Солсбери мыслили в рамках политических реалий. Раскрытие истинного положения дел означало проведение целого комплекса мероприятий, связанных с передачей власти и перестановкой на высшем уровне. Несмотря на наличие запасного плана, а также учитывая слабое состояние Идена, никто из руководителей Консервативной партии не хотел в тот момент предпринимать резких движений. Им было легче верить в то, что Черчилль поправится, чем взять на себя ответственность за принятие скоропалительных, непростых, но долгоиграющих решений.
Батлер и Солсбери были не единственные, кто стремился оставить происходящее в Чартвелле за закрытыми дверьми. Верный Джон Колвилл, получивший от премьер-министра «строгие указания» сохранять все в тайне, обратился к газетным баронам, с просьбой не распространяться о состоянии здоровья главы правительства.
На протяжении всей своей публичной жизни Черчилль всегда стремился налаживать, укреплять, сохранять и развивать отношения с представителями СМИ. Этот подход выручал не раз, давая возможность выступать с защитой своей точки зрения. Культивируемые годами связи помогли и в этот критический момент. Владельцы изданий, к которым обратился личный секретарь премьер-министра, были друзьями Черчилля: Брекен, Бивербрук и Камроуз. По просьбе Колвилла они все незамедлительно приехали в Чартвелл и согласились использовать имеющиеся в их распоряжении ресурсы для неразглашения информации о прошедших в последние дни переменах[171].
В понедельник 29 июня на заседании правительства Батлер рассказал собравшимся, что премьер-министр «страдает от резкого переутомления, и ему необходим полный покой». После чего он повторил рекомендации врачей из официального заявления о снижении нагрузок на месяц. Об истинной природе заболевания не было сказано ни слова. Ни слова, которое бы осталось в официальных стенограммах. Когда секретари покинули комнату заседаний, не для протокола Батлер и Соамс поведали о том, что произошло на самом деле. «Это был ужасный шок для нас, — вспоминал Гарольд Макмиллан. — Многие из нас не смогли сдержать слез»[172].
Тем временем, пока друзья Черчилля пытались держать все втайне, его состояние оставляло желать лучшего. В дневниковых записях Мэри Соамс от 27 июня встречается следующая запись: «Видела папу, настроение угрюмое. Повсюду медсестры, он не может самостоятельно ходить». Не желая мириться с новым положением дел, Черчилль все-таки попытался пойти сам, но в результате упал. К счастью, «без повреждений»[173]. Для облегчения его передвижений Брекен привез из Лондона инвалидную коляску.
Своему врачу Черчилль признался, что чувствует себя «еще более беспомощным». «Вскоре моя левая сторона будет парализована полностью», — произнес он. Затем, после небольшой паузы, продолжил: «Я не возражаю, но надеюсь, что это продлится недолго. Парализует ли вторую половину моего тела? Возможно, парализация продлится годы». По воспоминаниям врачей, Черчилль был очень требовательным пациентом, никогда не полагавшимся исключительно на силы природы. «Разве вы не можете сделать что-то еще»? — обычно с упреком обращался он к докторам. Так и на этот раз. «Скажи, есть ли какая-нибудь операция, способная справиться с парализацией? — спросил он лорда Морана. — Я не против выступить пионером»[174].
Черчилль не раз в своей долгой жизни оказывался на тонкой грани между жизнью и смертью. Будь то воспаление легких в раннем детстве в Брайтоне, автомобильная авария в Нью-Йорке, заражение тифом в Баварии, пневмония в Карфагене. Но каждый раз он находил силы, чтобы восстановиться, удивляя и восхищая окружающих своей стойкостью и колоссальным запасом жизненных сил. Текущие события развивались по аналогичному сценарию. Уже на следующий день, 28-го числа, состояние премьер-министра улучшилось. «Сегодня он намного веселее… Лорд М[оран] отметил заметное улучшение», — записала в дневнике Мэри Соамс[175].
Разумеется, до окончательного выздоровления было еще далеко. Но Черчиллю хватило сил, чтобы после обширного инсульта, произошедшего всего несколько дней назад, довольно длительное время пообщаться с Бивербруком. Гостивший в тот день в Чартвелле первый лорд Адмиралтейства Джеймс Льюис Томас (1903–1960) сообщил Идену, что Черчилль «активен вновь»[176].
Двадцать девятого числа Черчилля навестил Камроуз. Темой их беседы было продолжение работы над «Второй мировой войной»! Автор не собирался сдаваться и, несмотря на произошедший с ним удар, рассчитывал закончить последний том как можно скорее. Однако большинство его коллег волновал вопрос не дальнейших творческих планов. Британский истеблишмент застыл в ожидании предстоящей отставки главы правительства. Но Черчилль не планировал покидать свой пост. Он поставил сам себе ультиматум. На октябрь была запланирована ежегодная конференция Консервативной партии. Если к этому времени он поправится и сможет успешно выступить на столь важном партийном собрании, тогда он продолжит руководство правительством, если нет — добровольно оставит пост и предоставит другим, более молодым и здоровым коллегам, вершить судьбу страны.
Тридцатого июня к Черчиллю приехал профессор Линдеман. «Я хорошо ем и хорошо сплю, но стоит мне заняться каким-нибудь делом, как я весь начинаю дрожать», — жаловался премьер-министр. Среди других гостей, навестивших политика в тот день, был Норман Брук. Колвилл вспоминал, что в эти напряженные дни секретарь кабинета сыграл очень важную роль. Своей «мудростью и хладнокровием» он позволил разрулить много сложных и насущных вопросов, связанных с операционной деятельностью и ответами на непрекращающийся поток запросов, предложений, сводок, распоряжений и требующих утверждения резолюций, которые шли со стороны ничего не подозревающих о здоровье премьер-министра чиновников из различных министерств и ведомств. На какое сообщение следует дать срочный ответ, какой запрос может подождать, с кем и на каком уровне лучше урегулировать ту или иную проблему — по всем этим и многим другим вопросам Брук давал ценные и своевременные советы, внеся значительный вклад в сохранение видимости полноценности премьер-министра в этот момент[177].
В тот день Брук и Черчилль беседовали долго, вспоминая прошлое: Первую мировую войну, работу в Военном министерстве, особенно заключительный период, связанный с решением срочного вопроса демобилизации[178]. Неожиданно премьер-министр, сидевший в инвалидной коляске, произнес:
— А теперь, я хочу самостоятельно встать на ноги.
Брук начал его отговаривать, но безуспешно. Поняв, что переубедить Черчилля не удастся, Брук и Колвилл встали позади коляски, чтобы подхватить его в случае падения. Заметив это, он раздраженно отмахнулся от них тростью, приказав стоять в стороне. Затем спустил ноги на пол, схватил ручки коляски и с гигантским усилием — даже капли пота выступили на лбу — поднял себя. Продемонстрировав, что он в состоянии сделать это, Черчилль сел обратно в коляску, улыбнулся и закурил сигару. «Это была потрясающая демонстрация силы воли», — заметил Норман Брук, вспоминая об этом эпизоде, когда Черчилля уже не будет в живых[179].
Лорд Моран не разделял восхищения ни Брука, ни его коллег, ни самого Черчилля. Даже восстановившись, его пациент все равно жил «словно на вулкане» и с ним «в любой момент мог случиться новый удар»[180]. Жизнь нашего героя действительно стала похожа на вулкан с постоянным ожиданием нового извержения. Это оказывало сильное психологическое давление на него самого, но он все равно не собирался сдаваться, решив максимально эффективно использовать оставшееся ему время. А для начала ему требовалось как можно быстрее оправиться от инсульта.
Все близкое окружение Черчилля не понаслышке знало о его силе воли и стойкости, но быстрая поправка после столь обширного удара произвела впечатление даже на них. Одна из проблем, с которой сталкиваются пациенты, пережившие инсульт, состоит в апатии и нежелании предпринимать усилия (порой весьма значительные) для восстановления. Инсульт парализует не только тело, но и волю. Черчиллю повезло, центры, отвечающие за жизнелюбие, у него не пострадали. Он хотел встать уже на второй день после кровоизлияния. А когда не смог, стал активно разрабатывать конечности и заниматься с массажистом, пытаясь при каждом удобном случае самостоятельно сделать несколько шагов.
Несмотря на все желание пациента, процесс выздоровления был медленным, да и состояние не отличалось стабильностью. То Черчилль жаловался, что в его голове теперь «пусто», то в тот же самый день мог начать цитировать по памяти любимые произведения Генри Уодсворта Лонгфелло (1807–1882). Когда Моран спросил его, как давно он читал эти стихи, Черчилль ответил:
— Пятьдесят лет назад.
Врач был поражен.
— Погодите-ка минуточку, — произнес он и стал осматривать книжные полки в поисках томика Лонгфелло.
Найдя сборник стихов, он попросил Черчилля продолжить декламацию. Во фрагменте из трехсот пятидесяти слов политик, меньше двух недель назад переживший удар, ошибся всего несколько раз, используя неверные слова. Например, священники у него стали монахами, а лампады — свечами.
— Инсульт не затронул вашу память, — сказал потрясенный доктор.
Черчилль приободрился и улыбнулся[181].
Двадцать первого июля к Черчиллю приехал Колвилл. Он отметил, что у премьер-министра «значительно улучшились способности к концентрации». Еще через пять дней он констатировал, что его шеф «восстановился самым удивительным образом»[182]. В тот же день — 24 июля — после ланча с Колвиллом Черчилль направился в Чекере. Он смог сам дойти до автомобиля и хорошо перенес переезд в загородную резиденцию. В Чекерсе он пробыл несколько недель, дав возможность персоналу Чартвелла отдохнуть после напряженного месяца.
Покидая свой дом, Черчилль попозировал перед фотографами. И при этом весьма удачно, а главное — своевременно. Несмотря на негласный запрет обсуждения здоровья главы правительства в газетах, в Лондоне все равно ходили слухи о его недееспособности. Особенно отличились зарубежные издания, время от времени сообщавшие читателям о том, что последний из оставшихся в живых участников Большой тройки парализован и не может исполнять свои обязанности. Появление перед публикой позволило опровергнуть эту информацию. Впоследствии Черчилль будет часто обращаться к подобному приему, представая перед публикой в моменты максимальной концентрации своих жизненных сил и хорошего самочувствия. Правда, такие моменты наступали с каждым годом все реже и длились все меньше.
На следующий день после переезда в Чекере премьер-министра осмотрели Моран и Брэин. Мнение Брэина было однозначным: Черчилль «восстановился физически на 90 процентов». Невролога, правда, беспокоило, что у пациента, несмотря на быструю поправку, оставалась проблема с концентрацией. «Я не люблю концентрироваться, кроме тех случаев, когда возбужден или раздражен», — заметил на это Черчилль[183].
Через неделю после консилиума начался новый этап выздоровления, который был отмечен аудиенцией у монарха в Виндзоре. Шестого августа в Чекере приехала многолетняя подруга Черчилля Вайолет Бонэм Картер (1887–1969). С момента их первой встречи на одном из приемов прошло больше сорока лет. Тогда Черчилль был в возрасте тридцати одного года — он был молод, подавал большие надежды, занимал первый в своей жизни официальный пост заместителя министра по делам колоний. Теперь он возглавлял правительство. Позади остались две мировые войны, многочисленные битвы на политической арене, уход в тень Либеральной партии, которую в свое время возглавлял отец Вайолет Герберт Генри Асквит (1852–1928), а на сцене появились новые политические силы и новые проблемы.
Старый друг произвел на Бонэм Картер благоприятное впечатление. У него был здоровый цвет лица, передвигался он, хотя и опираясь на трость, но «совершенно неплохо». «Ты знаешь, я был парализован, — поделился он. — Я не мог ходить. Я не испытывал боли, просто такое ощущение, будто на одну часть тела положили что-то очень тяжелое. Сейчас я могу пошевелить пальцами рук и ног». Во время ланча Вайолет обратила внимание, что порой ее собеседник говорил с трудом, а его рот «немного искривлялся». Еще она заметила, что время от времени Уинстон «неожиданно и без всякой причины злился, словно испорченный ребенок». Но эти периоды были кратковременны. Перед сеансом массажа Черчилль повел свою подругу к рыбкам, которые содержались в четырех аквариумах. «Вновь я осознала его неизменное детское начало, — записала вечером в дневнике Бонэм Картер. — Его страсть к своим игрушкам»[184].
Восемнадцатого августа — спустя восемь недель после злополучного удара — Черчилль провел свое первое после выздоровления заседание правительства. Очевидцы вспоминали, что все прошло хорошо. Премьер сохранял вовлеченность на протяжении обсуждения всех вопросов, отмеченных в повестке дня, а последних было немало. Но несмотря на такие подвиги, Черчилль был еще слаб. Заседание его вымотало. Мэри Соамс была поражена усталым видом и серым цветом лица своего отца[185].
Для полного выздоровления требовалось время. Хотя порой Черчилль пребывал в ударе и, как констатировал его врач, выглядел лучше, чем до приступа[186]. Хорошим признаком было и то, что политик очень быстро вернулся к своему образу жизни. Не только к курению сигар, но и к вкусной еде и напиткам. «Хотя моя болезнь и могла завершиться летальным исходом, даже она не в состоянии лишить меня сытных блюд и пинты шампанского», — сказал он Вальтеру Грабнеру, подливая шампанское себе в бокал[187].
В чем же секрет этого человека грузного телосложения с множеством пагубных для здоровья привычек? Сам Черчилль объяснял свое долголетие тем, что он «никогда не стоял, когда можно было сидеть, и никогда не сидел, когда можно было прилечь»[188]. Своему врачу он признавался, что «не любит стоять, за исключением тех случаев, когда произносит речи»[189].
Неужели все дело в том, чтобы отдыхать не после, а до переутомления? Не только. Несмотря на приведенные высказывания, на самом деле наш герой вел довольно активный образ жизни. Он постоянно куда-то ехал, что-то отстаивал, над чем-то работал, к чему-то стремился. Он никогда не останавливался — все время искал и дерзал. Кроме того, Черчиллю повезло. Природа наделила его не только хорошей памятью, цепким умом, но и огромным запасом энергии, которая позволяла ему достигнуть так много в столь многом.
Наглядным подтверждением его жизнестойкости является то, как он проводил время, приходя в себя после инсульта. Несмотря на то что больше всего от удара пострадал мозг, он обратился к одному из своих увлечений, которое требует активности именно этого органа, одновременно и утомляя и разрабатывая его, — к чтению.
Как и большинство людей, склонных к изложению своих мыслей, опыта и размышлений в письменном виде, Черчилль обожал книги. Но нагрузка на политической ниве, а также работа над очередным сочинением, требующая прочтения большого корпуса источников по описываемой тематике, оставляли не так много времени для чтения ради удовольствия. И тем не менее он старался использовать любую возможность, чтобы уединиться с книгой. Так, когда Сесил Скотт Форестер (1899–1966) прислал Черчиллю очередной роман о вымышленном офицере Королевского флота Горацио Хорнблоуэре — «Лорд Хорнблоуэр», политик проглотил это произведение буквально за сутки. В письме автору он указал только на один недостаток — объем. Роман показался ему слишком коротким. «Это упущение, если я могу так выразиться, характерно, по моему мнению, для всех ваших сочинений на эту вдохновляющую тему»[190].
Очевидцы вспоминают, что с момента первого знакомства с романами о Хорнблоуэре Черчилль стал верным поклонником этой серии. Книги о вымышленном флотоводце часто можно было найти около его постели. Некоторые из них он перечитывал по нескольку раз, причем с неизменным интересом[191]. Ему нравился стиль автора, его привлекал приключенческий привкус сочинений, они пробуждали в нем юношеские мечты о героизме, подвигах, борьбе и всевозможных авантюрах.
Но страсть к приключениям была не единственной ноткой, вызывавшей столь теплый отклик в душе политика на сочинения Форестера. Хорнблоуэр живет в эпоху наполеоновских войн. Его образ писался с двух самых известных флотоводцев того времени: Горацио Нельсона (1758–1805) и Томаса Кокрейна (1775–1860). И он стал для Черчилля воплощением британского империализма. «Вы создали персонаж, который вернул из прошлого величие Королевского флота в момент его наивысшей славы, — скажет политик, обращаясь к автору. — Вы не утаиваете и темную сторону той эпохи, но в конце концов мы сражались не только против Наполеона — мы воевали ради того, чтобы наша страна могла занять свое место и предоставлять свои услуги всему миру в следующем столетии»[192].
Черчилль был настолько восхищен героем романов Форестера, что даже упомянул его на страницах «Второй мировой войны». В третьем томе он рассказывает, как член правительства Оливер Литтелтон (1893–1972) передал ему один из томиков этого автора. Несмотря на занятость, премьер-министр нашел время в очередном морском путешествии ознакомиться с книгой. После прочтения он телеграфировал Литтелтону: «Я нашел „Хорнблоуэра“ превосходным». Литтелтон курировал ситуацию на Среднем Востоке, и послание премьера прошло через штаб этого региона, вызвав среди руководства переполох. Они подумали, что «Хорнблоуэр» это условное обозначение неизвестной им военной операции[193].
В первые несколько недель после инсульта у Черчилля оказалось достаточно времени, чтобы удовлетворить свою страсть к чтению. Его секретари вспоминали, что после того, как гости уходили, премьер ложился в постель и начинал читать «свои романы». «Он обладал способностью отключаться и концентрироваться на чем-то другом, — свидетельствовала Джейн Портал. — Он был полностью поглощен чтением»[194].
Черчилль начал читать буквально через несколько дней после удара. Он вновь перечитал «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте (1816–1855) и открыл для себя творчество Энтони Троллопа (1815–1882)[195], прочитав серию романов о Плантагенете Паллисере. Когда его спросили, какое произведение Троллопа ему понравилось больше всего, он ответил: «Дети герцога». Почему? «Потому что в нем содержится хорошее описание того замечательного мира, который исчез навсегда».
Последняя ремарка принципиальна. Черчилль в основном обращался к викторианским авторам. Когда он читал роман Троллопа «Премьер-министр», у него состоялся следующий диалог с лордом Мораном:
— Я нашел отличие между описываемым в романе временем [1876 год] и сегодняшними днями довольно интересным, — сказал Черчилль.
— В каком смысле? — спросил врач.
— Ох, — вздохнул наш герой, — они смешивали общество и политику. То, что происходило в Карлтон-клубе и Реформ-клубе, могло влиять на премьер-министра. Палата лордов обладала гораздо большей властью. Несмотря на то что началось расширение избирательных прав, общественное мнение имело тогда меньше возможностей определять политику. Супруга премьер-министра устраивала в своем доме раут, приглашая по сорок пять гостей, и те разговоры, которые велись в ходе этого мероприятия, влияли на общий ход событий.
Спустя несколько лет Черчилль признается, что мир ушел слишком далеко вперед, Троллоп устарел[196]. Но это не помешает ему по-прежнему отдавать предпочтение викторианской литературе.
Литературные вкусы каждого человека являются его личным делом, но в случае с публичными людьми они могут многое рассказать о характере и мировоззрении. В том числе, в конкретный временной промежуток. В этой связи интересно заметить, что в первые месяцы после начала Второй мировой войны Невилл Чемберлен, занимающий на тот момент пост премьер-министра, использовал литературу как убежище от суровой реальности. Он читал исторические сочинения о елизаветинской эпохе, о правлении Якова I (1566–1625), а также комедии Шекспира. «Нужно обязательно иметь что-то, что отвлекает ум от бесконечных военных проблем, а также от надоедливой прессы и ворчливой палаты общин», — делился он с близкими[197].
Иной подход был у Черчилля. Во-первых, в годы войны он практически не читал художественную и прочую литературу, выходящую за рамки решения насущных задач. Были лишь единичные случаи, да и то во время трансатлантических путешествий, в условиях радиотишины. Во-вторых, даже в эти редкие моменты он отдавал предпочтение приключенческой литературе[198].
Несмотря на полное погружение в военную реальность и редкое обращение к беллетристике, было бы неправильно думать, что Черчилль не отдыхал. Нет, он отдыхал и переключался. И то, на что он переключался, тоже характеризует его вкусы и настрой. Он отдавал предпочтение вечерним киносеансам, признаваясь супруге, что просмотр «кино является удивительным развлечением, которое отвлекает ум»[199]. В конце войны, выражая признательность главе кинопроката, он скажет, что просмотр картин «принес мне много удовольствия и релаксации в тяжелые времена, через которые мы прошли»[200]. Вечерние киносеансы способствовали не только отдыху, но и активизации в Черчилле креативного начала. «Когда он смотрел кино, то словно высвобождал свою ментальную природу, — вспоминал его телохранитель Вальтер Томпсон. — Он мог два часа смотреть фильм, который знал досконально, но после сеанса выходил с новым, революционным планом и тут же знакомил с ним одного из своих секретарей»[201].
Благодаря сохранившимся записям Сидни Бернштейна (1899–1993), работавшего в 1941–1942 годах в Министерстве информации, удалось составить фильмотеку британского премьер-министра за четырнадцать месяцев, с мая 1941 по июль 1942 года. Известно, что в этот период Черчилль посмотрел 91 фильм, из которых 74 приходились на Голливуд, пятнадцать были сняты в Британии и по одному — привезены из Австралии и СССР («В тылу врага», 1941 год). Среди актерского состава Черчилль отдавал предпочтение Гарри Куперу (1901–1961) — он посмотрел с ним пять картин, а также «великому таланту» Дине Дурбин (1921–2013) — четыре фильма. В четырех картинах также снялись Лоуренс Оливье (1907–1989), Рональд Колман (1891–1958) и Бетт Дэвис (1908–1989)[202]. Черчилль «смеялся от души» при просмотре «Великого диктатора» с участием любимого Чарли Чаплина (1889–1977), он был «потрясен силой чувств и эмоций» главных героев «Унесенных ветром», а также «пришел в крайнее волнение» от «Генриха V» с Оливье в качестве режиссера, продюсера и исполнителя главной роли. Зато нашумевший полнометражный дебют Орсона Уэллса (1915–1985) «Гражданин Кейн» оставил его равнодушным. «П.М [66] стало настолько скучно, что он ушел, не досмотрев до конца», — отметил в дневнике Джон Колвилл[203].
Любимой картиной Черчилля была «Леди Гамильтон» 1941 года с Лоуренсом Оливье и Вивьен Ли (1913–1967) в главных ролях. Больше всего ему нравилась последняя сцена, где адмирал Нельсон гибнет в сражении при Трафальгаре. Политик неоднократно пересматривал этот фрагмент и каждый раз был не в состоянии сдержать слезы.
Во время просмотра «Леди Гамильтон» на борту «Принца Уэльского» в августе 1941 года Черчилль сказал собравшимся вокруг него морякам: «Джентльмены, я полагаю, этот фильм вас заинтересует, он повествует о событиях, аналогичных тем, в которых вам суждено принять участие». Незадолго до этого, в конце мая 1941 года, «Принц Уэльский» принимал участие в погоне и потоплении самого известного линкора кригсмарине «Бисмарк».
Черчилль включил этот фрагмент в третий том своих мемуаров. Пикантность эпизода заключается в том, что автор не только ссылается на дневник постоянного заместителя министра иностранных дел Александра Кадогана, но и корректирует его. В частности, цитируя записи своего коллеги, он указывает: «Смотрели после обеда „Леди Гамильтон“. Превосходно…». В опубликованной же спустя годы версии дневников Кадогана этот фрагмент носит более сдержанный характер и выглядит следующим образом: «Смотрели после обеда „Леди Гамильтон“. Весьма неплохо…[67]»[204].
Среди других кинематографических увлечений Черчилля в годы войны выделяется «“Первоцвет“ Смит», фильм 1941 года, режиссером, продюсером и исполнителем главной роли в котором выступил Лесли Говард (1893–1943), известный широкой публике по исполнению роли Эшли Уилкса в фильме 1939 года «Унесенные ветром». «“Первоцвет“ Смит» имел яркую антинацистскую направленность и был посвящен освобождению узников концлагерей. В своей постановке Говард адаптировал для 1940-х годов события приключенческого романа «Алый Первоцвет», написанный баронессой Эммой Орци (1865–1947) в 1905 году и экранизированный в 1934 году. Роман Орци рассказывает об освобождении из тюрьмы аристократов во время революционного террора во Франции в 1793–1794 годах.
Черчилль был настолько увлечен самой идей этих постановок, что еще в 1940 году, после падения Франции, предложил создать организацию «Алый Первоцвет» для повышения морального духа сторонников де Голля и «Свободной Франции». А позже, характеризуя деятельность одного генерала, который организовал сопротивление во Франции, назвал его в беседе с Рузвельтом «замечательным человеком из рядов „Алого Первоцвета“»[205].
В 1943 году Сталин прислал британскому премьеру фильм о победе под Сталинградом. Черчиллю картина понравилась, по его словам, она «была замечательно снята и служит превосходным памятником этому славному эпизоду в борьбе на Восточном фронте». В ответ генсеку направили британский фильм — «Победа в пустыне», повествующий о битве при Эль-Аламейне. Подобно картине о Сталинграде, этот фильм также основывался на фрагментах, снятых военными кинооператорами «под ожесточенным огнем, и кому-то стоил жизни». Воздавая должное труду военных кинооператоров, Черчилль отмечал, что их «жертвы были принесены не напрасно, ибо плоды труда этих людей вызывали величайшее восхищение во всем союзническом мире»[206].
Из других советских картин в мемуарах британского политика находит отражение фильм В. М. Петрова (1896–1966) «Кутузов» производства 1943 года. Черчилль дважды смотрел байопик про генерал-фельдмаршала. Первый раз — на русском языке. Картина вызвала у него «большое восхищение», но из-за языкового барьера он не смог «понять точного смысла всех действий». Во второй раз он смотрел фильм с английскими субтитрами. По его словам, «это один из самых блестящих фильмов, которые я когда-либо видел». Описывая свое впечатление от картины, он заметил, что «никогда еще борьба двух характеров не была показана с большей ясностью. Никогда еще кинокадры не запечатлевали более наглядно то, насколько важна преданность командиров и рядовых. Никогда я не видел лучшего владения искусством съемки»[207]. По словам Колвилла, Черчилль был «крайне впечатлен непредубежденным отношением, которое показано в фильме к царскому режиму»[208].
Если вернуться к литературным предпочтениям британского политика, то в напряженное военное время отчетливо проявилась его любовь к поэзии. Он часто обращался к любимому Джорджу Гордону Байрону (1788–1824). Еще до того как пробил набат мировой войны, в апреле 1939 года, после захвата итальянскими войсками Албании, он выступил с заявлением перед прессой, в котором процитировал строки из «Паломничества Чайльд-Гарольда»:
Тысячелетья длится рост державы,
Ее низвергнуть — нужен час один…[68].
Черчиллю понравилась эта мысль, и двадцать лет спустя, во время своего выступления во время выборов в парламент, — последнее публичное мероприятие подобного рода в жизни знаменитого государственного деятеля, — он повторит ее, пересказав своими словами: «Строительство является трудоемким процессом, длящимся много лет. В то время как разрушить можно в результате бездумного решения всего за один день»[210].
Черчилль еще не раз будет обращаться к
Покуда Колизей неколебим,
Великий Рим стоит неколебимо,
Но рухни Колизей — и рухнет Рим…[211].
В феврале 1941 года, характеризуя Муссолини, он использовал популярное сравнение из другого известного произведения Байрона: «Ода к Наполеону Бонапарту»:
Он был как все земные боги:
Из бронзы — лоб, из глины — ноги[69].
Из других поэтов Черчилль цитировал в военные годы не менее им любимого Шекспира[213], Альфреда Теннисона (1809–1892)[214], а также Томаса Мура (1779–1852). Возглавив в сентябре 1939 года Адмиралтейство, он задался вопросом, неужели ему и его стране придется второй раз пройти через все ужасы мировой войны, через те же надежды, разочарования и поражения. Он стал вспоминать имена тех, с кем ему довелось работать в Военно-морском министерстве четверть века назад. Никого из них уже не было в живых. Остановившись на этой мысли, он вспомнил меланхоличные строки из «В ночной тишине» Мура:
Иду я один,
Чужой господин,
По зале большой и пустой.
Погашен свет,
Хозяев нет,
Веселье, смех сменил застой[70].
В сентябре 1941 года, во время выступления в палате общин, Черчилль продекламировал памятные строки из стихотворения Уильяма Эрнеста Хенли (1849–1903) «Непокоренный»:
Пусть впереди огонь борьбы,
Меня опасность не страшит.
Я — господин своей судьбы,
Я — капитан своей души[71].
Черчилль процитировал последние две строчки, несколько изменив их: «Мы по-прежнему — господа своей судьбы, мы по-прежнему — капитаны своих душ». Это был не первый случай, когда он менял оригинальный текст. Например, во время беседы с премьер-министром Австралии Робертом Мензисом (1894–1978) он процитировал строчку из поэмы Уильяма Вордсворта (1770–1850), посвященную Французской революции. В оригинале значилось: «Благословен живущий во время той зари». Он изменил на: «Благословен живущий во время того века».
По мнению Р. Мензиса, обращаясь к поэзии (не важно, цитируя в точности или изменяя текст под влиянием момента), Черчилль преследовал действительно важную цель: он хотел воодушевить окружающих. Если для Чемберлена война была трагедией, противной всему его естеству, и он хотел укрыться от нее в любимых произведениях, то для Черчилля война была вызовом, и он использовал литературу и кино, чтобы приободрить окружение, передать заряд своей энергии, решительности и стремления проявить себя, вдохновить людей на демонстрацию всего того, на что они способны, подвигнуть к борьбе за свои идеалы, свой кров, свою семью, свою страну[216].
Суровые времена, суровый подход. Но времена меняются, принося с собой очередные изменения и новые проблемы. Когда грохот войны утих, началось послевоенное восстановление. Пришла новая эпоха. Кому-то она была близка, для кого-то — непривычна. В первой половине 1950-х годов Черчилль завершал свое восьмое десятилетие. Не каждый способен в столь почтенном возрасте поспевать за метаморфозами и наслаждаться ароматом перемен. В такие моменты дороже стабильность, а многие веяния и новшества вызывают подозрение и отторжение. Стоит ли удивляться, что с учетом этих тенденций взывающую и будоражащую литературу военного времени в идейной ойкумене Черчилля заменили викторианские авторы.
Во второй половине сентября 1953 года он отправился в очередной раз отдыхать на Лазурный Берег, где одновременно с живописью погрузился в чтение. Им был прочитан роман Дизраэли «Конингсби, или Новое поколение», вышедший в 1844 году — за двадцать четыре года до того, как автор стал премьер-министром[217]. В этом романе, помимо многих памятных фраз: «Без сильной оппозиции не устоит ни одно правительство»; «Все великое в мире сотворили молодые»; «Молодость — заблуждение, зрелый возраст — борьба, старость — сожаление»; «Человек по-настоящему велик лишь тогда, когда им руководят страсти», изложена политическая философия графа Биконсфилда[72] с акцентом на разложение нации в качестве наказания за падение нравов и отказа от традиций.
Прочитав за три дня три четверти романа, Черчилль, выходец из аристократии, признался своей супруге: «Я рад, что не живу в этом фальшивом, напускном обществе герцогов и претенциозных герцогинь. Думаю, было бы интересно написать краткий очерк о викторианской политической сцене. На ней сменилось столько правительств, на ней было столько щеголей, теснивших друг друга ради получения пустой должности при дворе или правительстве»[218].
Несмотря на ироничный скептицизм, XIX век все равно был Черчиллю ближе, чем XX столетие с его мировыми войнами, ослаблением роли индивидуального начала, духовным обнищанием, а главное — созданием оружия массового поражения. «Мир стал слишком запутан, и настоящее облегчение найти убежище в викторианской литературе», — скажет он своей супруге после прочтения «Грозового перевала» — единственного романа Эмили Джейн Бронте (1818–1848), но который, по мнению Черчилля, «без сомнения заслуживает свою популярность»[219].
Помимо викторианских, Черчилль также читал и других авторов, причем не только англоязычных. В сентябре он перечитал в подлиннике «Отца Горио» Оноре де Бальзака (1799–1850). А в конце июля, во время восстановления после инсульта, решил прочесть в английском переводе одно из лучших произведений Франсуа-Мари Аруэ (известного больше под псевдонимом Вольтер[73]) (1694–1778) «Кандид, или Оптимизм». «Исключительная книга, — отмечал британский политик. — Философия о „лучшем из возможных миров“ подвергается нападкам с безграничной сатирой».
Рассказывая Морану о своих впечатлениях от знакомства с классикой французской литературы, Черчилль не сдержался и процитировал фрагмент, посвященный встрече Кандида с учителем Панглосом.
В этот момент в комнату вошел слуга и сообщил, что «обед готов».
— Сгораю от нетерпения прочитать дальше… — вздохнул Черчилль, с неохотой откладывая книгу,
— Вы никогда не читали это произведение? — спросил Моран.
— Нет. В моей жизни было слишком много событий, чтобы я мог найти достаточно времени для чтения[220].
Во время отдыха во Франции в сентябре 1953 года одновременно с чтением «Конингсби» Дизраэли Черчилль также прочел роман «Искра жизни» Эриха Марии Ремарка (1898–1970). Этот роман был посвящен сестре писателя Эльфриде (род. 1903), обезглавленной нацистами в 1943 году. Своей супруге Черчилль следующим образом рассказывал об этом произведении: «Сегодня я направился в Монте-Карло и приобрел вызывающую ужас книгу автора „На Западном фронте без перемен“. Весь роман посвящен концентрационным лагерям. Чтение этого произведения подобно поиску в ужасе убежища от меланхолии»[221].
Несмотря на чтение Ремарка, Черчилля трудно было отнести к большим ценителям современных произведений. Хотя с основными из них он был знаком. В январе 1958 года он сообщил супруге, что прочитал «Доктора Живаго» Бориса Леонидовича Пастернака (1890–1960). «Читаю русский роман, который произвел большое впечатление в Америке, в нем осуждается советская действительность, но при этом советское правительство позволило автору опубликовать это сочинение тиражом тридцать тысяч экземпляров — писал он Клементине с виллы Ривза Ля Пауза. — Это шаг в правильном направлении, и мы должны внимательно смотреть за дальнейшим развитием событий»[222].
Черчилль также был знаком с двумя романами-антиутопиями английских авторов-современников. За год до приобщения к творчеству Б. Л. Пастернака он прочитал популярное произведение Олдоса Леонарда Хаксли (1894–1963) «О дивный новый мир», а еще раньше — гениальный роман «1984».
Культовый характер последнего произведения вынудил поклонников Черчилля пуститься в поиски нитей, связывающих потомка герцога Мальборо и автора самой знаменитой антиутопии XX столетия. В результате проведенных исследований было отмечено, что оба учились в привилегированных, хотя и разных частных школах (Хэрроу и Итон), а также придерживались противоположных политических взглядов. Это из того, что не вызывает сомнений. Дальше уже не столь бесспорно и по большей части субъективно: оба были правдорубами, испытывали недостаток в деньгах и заигрывали с мыслью о суициде[223].
Но все это не приближает к ответу, что все-таки объединяло Черчилля и Оруэлла, а также как они относились друг к другу. Обычно для ответов на такие вопросы разумнее всего обратиться к фактам. Но в том-то и проблема, что в этой области жизни сэра Уинстона имеется явная лакуна. Кроме того, что Черчилль читал «1984», известно также, что роман ему понравился. Он охарактеризовал его как «очень замечательный» и даже прочитал второй раз, рекомендовав произведение своему врачу[224].
Со стороны Оруэлла пересечений тоже немного. Британский премьер упоминается в его записных книжках военного времени, причем не всегда лестно. Он написал рецензию на «Их звездный час», в которой отметил «литературное качество» этой книги: «Сочинения Черчилля больше похожи на произведения обычного человека, чем публичной фигуры»[225]. И уж точно не случайно, что главный герой антиутопии — последний из тех, в ком осталось человеческое в тоталитарном обществе с Большим братом, новоязом, двоемыслием, министерствами мира, правды, изобилия и любви, — носит обезличенную фамилию Смит, но вполне узнаваемое, особенно в момент написания (1947–1948 годы), имя Уинстон. На этом, в принципе, изучение темы «Черчилль и Оруэлл» заканчивается. Или, если выразиться более оптимистично, приостанавливается до обнаружения новых фактов.
Возвращаясь к выздоровлению британского политика. Чтение шедевров других авторов, создавших свои гениальные произведения и оставшихся в истории, могло служить прекрасным средством восстановления душевных сил, но вряд ли было способно утолить амбиции Черчилля, а также его собственное стремление войти в мировые летописи. Последнее всегда было важно для потомка герцога Мальборо, а после инсульта, убедительно продемонстрировавшего, что все смертны и конец может наступить в любой момент, приобрело поистине первостепенное значение.
Вернувшись после встречи с Черчиллем 6 августа домой, Бонэм Картер не могла избавиться от «ощущения непередаваемой трагедии, когда наблюдаешь за последней — великой — битвой против смерти, битвы, победу в которой одержать невозможно»[226]. Но ее друг не был столь пессимистичен. По его мнению, существовал способ преодолеть физическую смерть. И этот способ состоял в завершении литературного проекта о прошедшей войне.
Черчилль возобновил работу над «Триумфом и трагедией» меньше чем через неделю после того, как его сразил мощный удар. Двадцать девятого июня он не только беседовал с Камроузом, обсуждая детали последнего тома, но также прошелся по главам «Форсирование Рейна» и «Разногласия Запада в вопросах стратегии», внеся неуверенным почерком некоторые исправления. Затем, с постепенным увеличением нагрузки, он продолжил дорабатывать рукопись в июле, августе и сентябре.
Из наиболее памятных дат следует отметить 21 июля, когда Черчилль отрабатывал комментарии Беделла Смита насчет военной стратегии в Италии в 1944 году. На следующий день Норман Брукпередал премьеру хорошую новость: Корона разрешила публиковать все документы военного кабинета, которые автор планировал использовать, включая два послания к королю Георгу VI[227].
В августе Черчилль решил усилить фрагмент о встрече со Сталиным в октябре 1944 года, во время которой обсуждалось разделение сфер влияния в Балканском регионе. В ходе переговоров с вождем британский премьер взял листок бумаги и карандашом написал на нем:
Румыния: Россия — 90
Другие — 10
Греция: Великобритания (в согласии с США) — 90
Россия —10
Югославия: — 50:50
Венгрия: — 50:50
Болгария: Россия — 75
Другие — 25
Закончив, он передал листок Сталину, который взял синий карандаш и «поставив на листке большую птичку, вернул его». «Для урегулирования всего этого вопроса потребовалось не больше времени, чем нужно было для того, чтобы это написать», — с гордостью сообщил Черчилль своим читателям[228].
Когда премьер работал над этим фрагментом, к нему в комнату вошел лорд Моран. Черчилль передал ему фрагмент рукописи, где рассказывалось о «процентном соглашении».
— Прочитай это, — сказал он, обращаясь к врачу. — Прочитай последний абзац.
Наступило длительное молчание. Исписанный карандашом листок бумаги лежал в центре стола. Наконец, я сказал: «Не покажется ли несколько циничным, что мы решили эти вопросы, имеющие жизненно важное значение для миллионов людей, как бы экспромтом? Давайте сожжем эту бумагу». — «Нет, оставьте ее себе», — сказал Сталин[74].
— Мы сделали это, Чарльз, всего за несколько минут — произнес Черчилль, когда Моран прочитал фрагмент. — Видишь, люди наверху могут делать такое, что другим неподвластно[229].
Далеко не все разделяли воодушевление Черчилля. Процентное соглашение вызвало раздражение у его коллег по правительству. Их возмутило, что без консультации с ответственными министрами Черчилль согласовывал с главами других государств решения по столь принципиальным вопросам международной политики. Для подавления возникшего недовольства автор был вынужден подготовить отдельное заявление, в котором отметил, что «система процентов не рассчитана на определение количества членов, заседающих в комиссиях по вопросам балканских стран», — речь шла скорее о «выражении интересов и чувств» двух правительств. В мемуарах, уже в другой главе, Черчилль также займет отстраненную позицию, назвав соглашение со Сталиным «неофициальным и временным». Этот документ «не мог иметь» и, с его точки зрения, «никогда не имел своей целью определять или влиять на дальнейшую судьбу этих обширных районов после разгрома Германии»[230].
Упоминая про импровизированный характер знаменитых переговоров, нельзя не отметить, что у этой медали было две стороны. Одна — экспромт со стороны британского премьера, другая — согласие со стороны Сталина принять участие в предложенной игре. Последнее было для Черчилля не менее важно, чем определение зон влияния. Готовность главы СССР к отступлению от протокола, отказу от официальных условностей и ведению прямых бесед подтверждало убеждение британца в том, что Сталин именно тот человек, с которым можно иметь дело. Черчилль приводит несколько писем, которые были им подготовлены во время совещаний в Москве и в которых подчеркивается «атмосфера необычайной доброжелательности» (послание Рузвельту), а также «обстановка чрезвычайной дружественности» (телеграмма Гопкинсу). В личных комментариях он указывает, что эти беседы проходили с «такой непринужденностью, свободой и сердечностью, каких еще никогда не удавалось добиться в отношениях между нашими странами». Он признается, что «Сталин несколько раз говорил о личном уважении» к нему, и он уверен, что Сталин «говорил искренне»[231].
Внимание Черчилля в этот период работы над последним томом привлекли не только неизвестные широкой публике подробности и встречи. Автор пытался проникнуть также в менее важные для своего повествования события. Например, сражение в заливе Лейте между флотами США и Японии в конце октября 1944 года. Несмотря на то что эта баталия стала самым масштабным морским сражением в истории, для книги британского премьера она не имела принципиального значения. В конце концов, ни он сам, ни флот его страны не принимали в ней участия. И тем не менее Черчилль счел необходимым уделить ей внимание и обсудить ее с Гордоном Алленом и Денисом Келли. В августе 1953 года он пригласил помощников на ланч. После того как была выпита вторая бутылка шампанского, Черчилль скомандовал: «Давайте начнем!» Дальше в течение нескольких часов он подробно обсуждал черновик главы, отрабатывая каждое слово. «За все годы, что я знал сэра Уинстона, его ум никогда не был настолько остр, как в этот августовский день 1953 года», — вспоминал Вальтер Грабнер, также присутствовавший при обсуждении[232].
Предисловие к последнему тому «Второй мировой войны» датировано 30 сентября 1953 года. В этот день автор вернулся после рабочего отдыха с Лазурного Берега и согласовал черновик предисловия, подготовленного Денисом Келли. Впоследствии
Келли вспоминал, как он с Черчиллем сидел в тот день в главной зале Чекерса. Они были одни. В течение двадцати минут премьер-министр читал проект предисловия. Одно из предложений в первом абзаце выглядело следующим образом: «Нацистская Германия была оккупирована и разделена». «Слова, которого не хватает, — разгромлена», — произнес Черчилль[75].
С отработкой предисловия работа над «Второй мировой войной» подошла к концу. По крайней мере, так тогда думал и автор, и другие члены «Синдиката». На следующий месяц была запланирована публикация фрагментов в газетах и журналах. Еще через месяц — выход американского издания шестого тома. А там уже недалеко было и до знакомства с книгой британской публики.
Но прежде чем последовать заданному формату и рассказать об истории публикации «Триумфа и трагедии», а также о том, как последний том был принят критикой и читателями, сделаем небольшое отступление, остановившись на событии, которое произошло в конце 1953 года и оказало серьезное влияние на восприятие и популярность «Второй мировой войны».
Шестнадцатого октября было объявлено, что британскому политику присуждается Нобелевская премия… по литературе. Наряду с Джозефом Редьярдом Киплингом (1907 год[76]), Джорджем Бернардом Шоу (1925 год), Джоном Голсуорси (1932 год), Томасом Стернзом Элиотом (1948 год) и Бертраном Расселом (1950 год) Уинстон Леонард Спенсер Черчилль стал шестым британцем и единственным в мире политиком, удостоившимся столь высокой награды в столь творческой номинации. В заявлении Нобелевского комитета сообщалось, что премия присуждена за «высокое мастерство исторических и биографических описаний, а также за блестящее ораторское искусство, с помощью которого отстаивались высшие человеческие ценности»[235].
По мнению профессора Поля Элкона, термин «описание» не совсем удачен. Гораздо больше подходит — «анализ». «„Описания“ предполагают легкий и менее интересный текст, чем сочинения Черчилля, — объясняет ученый. — Самым поразительным в исторических и биографических работах британского автора является присущая этим произведениям продуманная комбинация повествования и анализа»[236].
Среди номинантов в 1953 году также обсуждалась кандидатура Эрнеста Миллера Хемингуэя (1899–1961), но предпочтение все-таки было отдано Черчиллю. Автор романа «Прощай, оружие!» был не из тех, кто умел проигрывать (впрочем, как и его литературный визави). В своем комментарии он заметил, что британский политик «величайший мастер устного слова». Сделав акцент на «устном слове», он тем самым намекнул, что это не та сфера, за которую присуждают Нобелевскую премию по литературе[237]. Хемингуэй злился напрасно. Его вклад в литературу будет отмечен уже на следующий год.
И без ремарок Хемингуэя присуждение Нобелевской премии премьер-министру может показаться странным. Однако, прежде чем развивать эту тему, скажем сначала несколько слов о самой премии. В ноябре 1895 года в шведско-норвежском клубе в Париже Альфред Нобель (1833–1896) составил знаменитое завещание, по которому большая часть заработанного им состояния — 31,6 миллионов шведских крон[77] — выделялась на создание специального фонда. Из этого фонда предполагалось ежегодно премировать тех, кто отметился выдающимися достижениями в области физики, химии, медицины, литературы и мира. По литературе премия присуждается за создание наиболее значительного литературного произведения идеалистической[78] направленности. При этом под «литературным» понимается произведение не только художественного жанра. В частности, в 1902 году премия была присуждена историку Теодору Моммзену (1817–1903), а в 1908-м, 1927-м и 1950 году — философам Рудольфу Эйкену (1846–1926), Анри Бергсону (1859–1941) и Бертрану Расселу (1872–1970).
Награждение Черчилля вызвало множество неприятных вопросов, хотя его имя уже неоднократно упоминалось в связи с Нобелевским комитетом. В 1937 году потомок Марка Твена[79] Сирил Клеменс (1902–1999), работавший в тот момент над биографией Г. К. Честертона, охарактеризовал «Мальборо» как «великолепное» сочинение и счел, что его автор «заслуживает Нобелевскую премию»[238]. Если в 1930-х годах подобные предложения высказывали отдельные личности, то в следующем десятилетии такие пожелания встречались чаще. А в октябре 1949 года британский политик упоминался как один из возможных нобеляров по литературе[239]. Но тогда — не состоялось. Причем не только для Черчилля. В 1949 году премия по литературе не присуждалась. Такие случаи допускались, и, согласно статуту Нобелевского фонда, призовые деньги переносились на следующий год. В 1950-м за 1949 год премию получил американец Уильям Катберт Фолкнер (1897–1962). В конце 1950 года, после выхода четвертого тома «Второй мировой войны», некоторые рецензенты предложили дать автору Нобелевскую премию по литературе в «знак признательности других его замечательных книг, а также последнего шедевра»[240].
Члены Нобелевского комитета и члены Шведской академии, участвующие в голосовании, отдавали должное литературному качеству прозы Черчилля, а также текстов его выступлений, но долгое время отказывались произнести веское «да» во избежание когнитивного диссонанса из-за значительных заслуг претендента на политическом поприще. В 1953 году, по прошествии восьми лет после окончания Второй мировой войны, было принято решение, что деятельность Черчилля в военный период уже достаточно отошла в прошлое, чтобы награждение было воспринято, как исключительно литературное признание. Но шведы ошиблись. В глазах общественности Черчилль по-прежнему продолжал оставаться политической фигурой, а признание его заслуг на ниве литературы отодвигалось на второй план. Кроме того, в момент присуждения премии Черчилль возглавлял правительство. Впредь Шведская академия постарается не допускать рассмотрения даже на предварительном отборе претендентов-литераторов, занимающих государственные посты[241].
В свете того напряжения, которое пришлось выдержать подвергшейся обвинениям в пристрастности Шведской академии, удивляет относительно спокойная реакция самого Черчилля. В день обнародования информации о своем награждении он написал письмо супруге, отдыхавшей во Франции. Помимо рассказа о своих дальнейших планах, о встрече с дочерью и невесткой, помимо выражения любви к Клементине, новости из Стокгольма уделена всего одна строчка: «Все решено насчет Нобелевской премии. Двенадцать тысяч и сто фунтов, не облагаемых налогом. Неплохо!»[242].
Чем была вызвана столь сдержанная реакция на событие, которое занимает важное место в жизни большинства ученых и писателей? На самом деле Черчилль узнал знаменательную новость до того, как она была объявлена официально. За три дня до знакового события он написал супруге: «Говорят, что размер Нобелевской премии по литературе составляет одиннадцать тысяч фунтов. Не думаю, что шведский посол, который попросил об аудиенции в понедельник [12-го числа] в четыре часа дня, собирается сообщить мне информацию о премии, не будучи до конца уверен в ее присуждении»[243].
Пусть даже Черчилль узнал досрочно, но что все-таки повлияло на его флегматичную реакцию? Собственные ожидания. Он рассчитывал на премию мира. Когда ему впервые сказали, что он стал лауреатом, он пришел, по словам Монтагю Брауна, в «страшное возбуждение». Но, узнав, что речь идет о литературе, — расстроился[244]. Премию мира получил генерал армии, экс-министр обороны и экс-госсекретарь США Джордж Кэтлетт Маршалл (1880–1959).
Торжественная церемония награждения состоялась, как обычно, 10 декабря, в годовщину смерти Нобеля, в Стокгольмском концертном зале. На улице шел дождь, но внутри царила праздничная атмосфера. Помимо лауреатов — физика Фрица Церника (1888–1966), химика Германа Штаудингера (1881–1965), биохимиков
Ханса Адольфа Кребса (1900–1981) и Фрица Альберта Липмана (1899–1986) — на церемонии присутствовали король Швеции Густав VI Адольф (1882–1973), его супруга Луиза (1889–1965) и сын Бертиль (1912–1997). Не было только Уинстона Спенсера Черчилля, который предпочел вручению премии участие в конференции на Бермудах.
Первоначально, узнав о награждении, Черчилль планировал посетить Швецию. Он даже написал об этом своей супруге, правда его тон указывает на то, что он воспринимал поездку без особого энтузиазма, видя в ней больше исполнение долга, чем получение удовольствия: «Я думаю, нам следует поехать в декабре в Стокгольм и остановиться у короля с королевой»[245]. Со временем позиция премьера стала меняться. Своему секретарю он выразил в «провокационной форме, с юмором» мысль о нежелательности своего участия в торжественной церемонии награждения, добавив: «стоять вместе с этими химиками»[246].
В тех случаях, если лауреат не может присутствовать на церемонии награждения, его, как правило, представляет посол. В случае с Черчиллем было сделано исключение. Золотую медаль, изготовленную по проекту Эрика Линдберга (1873–1966), с профилем и датами жизни Альфреда Нобеля на аверсе и молодым человеком, записывающим в порыве вдохновения песнь музы, украшенную строкой гекзаметра из шестой книги «Энеиды» Вергилия[80] на реверсе, получала Клементина.
Каждого из лауреатов представлял известный ученый: член Шведской королевской академии наук, профессор Оскар Эрик Хультен (1894–1981) — Фрица Церника; член Шведской королевской академии наук, профессор Арне Фредга (1902–1992) — Германа Штаудингера; член Каролинского института Эйнер Хаммерстен (1889–1968) — Адольфа Кребса и Фрица Альберта Липмана. Черчилля представил член Шведской академии, литератор Сигфрид Сивертс (1882–1970).
Свою речь Сивертс начал с утверждения, что «очень редко великие государственные деятели и выдающиеся военачальники являются также великими писателями». Из тех, кто обладал этим редким сочетанием, Сивертс указал на Юлия Цезаря, Марка Аврелия и Наполеона, отметив письма последнего к Жозефине в период первой итальянской кампании (1796 год). Также он указал на Бенджамина Дизраэли. На предшественнике Черчилля Сивертс остановился более подробно. Он признал, что хотя выдающийся политик Викторианской эпохи и был «разносторонним автором», его нельзя назвать «великим писателем», скорее — «великим актером, с блеском исполнившим свою главную роль».
Сивертс неслучайно упомянул имя Дизраэли. Он использовал его для проведения сравнений с лауреатом. В отличие от автора «Конингсби», Черчилль «не носит маску, не показывает признаки раскола личности, его натуре не свойственна загадочность», «его проза настолько же целеустремлена, как бегун на стадионе». В результате, «каждое его слово — наполовину уже поступок». Кроме того, его политические и литературные достижения настолько велики, что трудно избежать «искушения описать его, как Цезаря, обладающего пером и талантом Цицерона».
После общего описания стиля автора Сивертс перешел к рассмотрению конкретных произведений. Он восторженно отозвался о «Речной войне», где с удивительным правдоподобием описывается восстание дервишей, — при чтении этого произведения создается впечатление, будто лично присутствуешь в раскаленных песках Судана и наблюдаешь падение Хартума. Он упомянул о «Лорде Рандольфе Черчилле», как о произведении, которое «бесспорно занимает почетнейшее место в английской биографической литературе». Он высоко оценил «Мои ранние годы», которые содержат «захватывающие приключенческие истории». Сивертс вспомнил и историю Первой мировой войны, описанную Черчиллем в пятитомнике «Мировой кризис», где автор «придал словам вибрирующую силу». «При должном уважении к архивам и документам всегда есть что-то особенное в истории, изложенной тем, кто непосредственно помогал претворять ее в жизнь», — прозвучало со сцены в Стокгольмском концертном зале. Отдельное внимание Сивертс уделил «великой книге о герцоге Мальборо», которая является «проницательным исследованием о загадочной и уникальной личности», наглядно демонстрирующим, что Черчилль, ко всему прочему, «способен на изображение настоящих литературных характеров».
Сивертс сказал обо всех знаковых произведениях. Единственное, что он не включил в свою речь, — и это не может не удивлять, — «Вторую мировую войну», последнее, самое масштабное и продолжающее выходить произведение нобелевского лауреата.
Заключительная часть выступления была посвящена теме ораторства. Рассматривая британского автора с этой позиции, Сивертс охарактеризовал тексты выступлений Черчилля, как «стремительные, безошибочные в своей цели и волнительные в своей грандиозности». «Есть власть, которая выковывает звенья истории, — подчеркнул шведский литератор. — Прокламации Наполеона достигали обычно эффекта своей лапидарностью. Но красноречие Черчилля трогало сердца в судьбоносные часы совершенно другим образом. Он, возможно, сам возвел себе бессмертный монумент своими великими выступлениями»[247].
Завершая речь, Сивертс обратился к Клементине: «Литературная премия предназначена для того, чтобы добавить блеска автору, но в нынешней ситуации автор добавляет блеск премии». Затем последовала ожидаемая просьба принять награду, которую супруге лауреата вручил король Швеции.
В официальном заявлении Черчилля для прессы значилось: «Я обратил внимание, что первым британцем, получившим эту награду, стал Редьярд Киплинг, вторым — мистер Бернард Шоу. Разумеется, я не могу соревноваться ни с тем, ни с другим. Я знал их обоих довольно хорошо, и мне ближе мистер Редьярд Киплинг, чем мистер Бернард Шоу. Хотя, с другой стороны, мистер Редьярд Киплинг никогда особенно не думал обо мне, в то время как от мистера Бернарда Шоу я получил много лестных отзывов». Заявление Черчилля на удивление иронично, и касательно Киплинга, с которым он все-таки общался, и касательно Шоу, который распространял далеко не только лестные отзывы относительно своего коллеги по перу.
В ответном адресе, прочтенным Клементиной от имени супруга, также сообщалось, что лауреат «чувствует себя гордым и одновременно охваченным благоговейным страхом» перед врученной наградой. Была затронута и серьезная тема. Черчилль признал, что возможности человека увеличились по многим направлениям, за исключением самоограничения. «Еще никогда в сфере действий события не препятствовали столь решительным образом развитию индивидуализма. Редко, когда в истории жестокие факты определяли мышление или широко распространенные индивидуальные добродетели были настолько неприметны для общественного внимания». Человечество столкнулось с «внушающим ужас вопросом: не имеем ли мы дело с явлениями, которые выходят за рамки нашего контроля». «Несомненно, мы находимся сейчас в таком положении, когда это может оказаться правдой», — считал новоиспеченный лауреат[248].
Если Черчилль воспринял решение Шведской академии более или менее спокойно, то воодушевлению его издателей не было предела. Лучшей рекламной кампании для «Второй мировой войны» в целом и шестого тома в частности трудно было себе представить. Таким джек-потом нельзя не воспользоваться.
В книжном формате шестой том появился на прилавках в 79-ю годовщину автора — 30 ноября 1953 года. Первый тираж
Черчилль надеялся, что его книга понравится читателям. Особенно американским. «Разумеется, американцы останутся довольны последним томом, в котором много о них, — скажет он своему врачу в августе 1953 года. — Порой они слишком самоуверенны. И я решил им на это указать»[249]. Том «Триумф и трагедия» действительно, был восторженно встречен американской прессой, которая отмечала «величественное и вдохновляющее повествование» (
Были в этой бочке меда и пара ложек дегтя. Одна — от американского историка, профессора Декстера Перкинса (1889–1984), который в своей рецензии в
Других рецензентов, особенно американцев, привлекло то, как Черчилль изложил начало «холодной войны». По их мнению, «субъективно» — слишком сильно сказалось текущее положение автора. Многих не устроил мягкий тон в отношении нарастающего противостояния с СССР. Видно было, что политик не хотел обострять отношения. Британские читатели, наоборот, высоко оценили и стиль, и мысли, и поступки своего знаменитого соотечественника, и в сторону «североатлантических друзей», не
пожелавших услышать предупреждающий глас Черчилля, было даже выпущено несколько стрел[250].
В отличие от предыдущих, последний том был достаточно слаб с точки зрения описания военных событий. Подобная метаморфоза объяснялась тем, что основные усилия англо-американских войск после высадки в Нормандии были сосредоточены вокруг событий в Европе, но для британского автора победы в Бельгии, Голландии и Франции были далеки, а если и привлекали внимание, то лишь для фиксации роли в этих событиях собственно британцев. Например: «Приближалось генеральное наступление Монтгомери <…> британская армия предприняла наступление силами трех корпусов, имея целью расширить плацдармы…»[251].
Освещение вклада британцев в общую победу было одной из основных целей Черчилля-историка. На протяжении всей гексалогии этой теме уделялось особое внимание. Еще в пятом томе он специально приводит свое послание Александеру от 23 мая 1944 года, в котором сообщает, что на очередном заседании военного кабинета было задано несколько вопросов о том, «достаточно ли отмечается роль британских войск». «Мы не хотим, чтобы говорилось что-нибудь без основания, но при чтении газет может сложиться впечатление, что наши войска не участвуют активно в операциях», — сообщал премьер-министр, признавая, что подобное положение дел «может вызвать в общественном мнении недоумение и недовольство». В новом томе Черчилль цитирует телеграмму, направленную в конце июля Монтгомери. В ней он, в частности, указывал на «крайнюю важность, чтобы британская армия нанесла сильный удар и одержала победу». В противном случае может «начаться сравнение» военных усилий Великобритании и США, что «приведет к опасным взаимным обвинениям» и «подрыву боеспособности союзной организации»[252].
К моменту работы над шестым томом в историографии, особенно американской, стали преобладать наветы в адрес Монтгомери. Его обвиняли в медлительности в первые три месяца после высадки в Нормандии; также его критиковали за стремление нанести быстрый локальный удар по Руру силами британских войск вместо следования первоначальному плану с организацией наступления по всему фронту. Мемуары, содержащие изложение его позиции, Монтгомери опубликует только в 1958 году, а пока для защиты реноме он открыл архивы своему биографу Алану Мурхеду, а также военному корреспонденту Реджинальду Уилмоту (1911–1954), успевшему до своей кончины в авиакатастрофе опубликовать в 1952 году «Борьбу за Европу». Согласно Уилмоту, решительный удар в сентябре, на котором настаивал Монтгомери, мог привести к завершению войны в Европе уже в 1944 году.
Приступив к описанию событий последнего года войны в Европе, Черчилль встречался с Монтгомери и в частных беседах разделял его взгляды. Но в тексте он не стал развивать тезисы Уилмота. Во-первых, он не хотел обострять отношения с американцами. Во-вторых, первые месяцы после высадки в Нормандии он был больше обеспокоен рисками, связанными с пересечением Ла-Манша и закреплением на подконтрольных противнику территориях, чем поиском новых возможностей для развития наступления. В-третьих, Черчилль продолжал мыслить категориями окопной войны времен Первой мировой, не принимая в расчет ресурсы мобильных групп. Взгляды премьера стали постепенно меняться осенью 1944 года, когда наступление на Западном фронте начало буксовать. В своей книге он приводит телеграмму Смэтсу от 3 декабря 1944 года, в которой признает, что «замечания и прогнозы Монтгомери оказались верными»[253].
Относительно скромно представленные события в Европе контрастируют в шестом томе с довольно подробным изложением кампании в Бирме. Заметив это несоответствие, Ривз тут же обратил на него внимание автора, посоветовав сократить текст. Но его рекомендации не были учтены, и причиной тому был не столько сам Черчилль, сколько его помощники, а также внешнее окружение. Паунэлл руководил штабом в этом регионе в 1943–1945 годах, а Келли получил в 1944 году в сражении при Бирме Военный крест.
Кроме того, после публикации пятого тома ветераны 14-й армии выразили недовольство тем, что их успехи обошли стороной. С премьер-министром связался лично командующий 14-й армии фельдмаршал Ульям Джозеф Слим (1891–1970). На момент публикации пятого тома Слим возглавлял Имперский генеральный штаб, и его мнение игнорировать было нежелательно. Черчилль пообещал, что восполнит упущение в следующем томе. Так борьба «знаменитой» 14-й армии с японцами получила свое освещение, а Слим был удостоен похвалы за «мастерское командование»[254].
При работе над шестым томом автору пришлось рассматривать и другие замечания, причем не только отдельных людей, но и целых стран. В сентябре 1952 года Ривз информировал о «недовольстве голландцев», которые считали, что ими «пренебрегли», в отличие от французов, поляков и бельгийцев. В итоге при описании битвы за Арнем (сентябрь 1944 года) было добавлено упоминание о храбрости голландского Сопротивления, а также было решено отдать должное стойкости голландцев, которые провели под оккупацией нацистов уже пятую зиму. На подобную учтивость в отношении претензий с внешней стороны значительное влияние оказывал тот факт, что на момент работы над шестым томом Нидерланды, как впрочем, и Бельгия, были членами НАТО. В 1944 году Форин-офис прорабатывал укрепление союзных отношений с этими государствами путем включения их в «западный блок», за что подвергся резкой критике со стороны премьер-министра. Черчилль не верил в положительный эффект привлечения подобных союзников, считая бельгийцев «чрезвычайно слабыми», а их довоенное поведение «шокирующим». Не лучшего мнения он придерживался и о голландцах, находя их «всецело эгоистичными, сражающимися только после того, как на них напали, да и то всего несколько часов». В 1951 году Черчилль планировал развить эту тему в шестом томе, однако в 1953 году он подверг свои замыслы ревизии[255].
Еще одной претензией со стороны иностранных читателей стало обращение из Израиля, в котором автора журили за отсутствие в тексте информации о Холокосте. Черчилль привел письмо Идену от 11 июля 1944 года, в котором клеймил учиненный нацистами геноцид, как «возможно, самое масштабное и самое ужасное преступление, совершаемое когда-либо во всей мировой истории». «Несомненно, — указывал он, — что любой связанный с этими преступлениями <…> включая тех, кто только исполнял приказы и осуществлял бойню, должны быть приговорены к смерти, после того как их участие в этих убийствах будет доказано». Несмотря на откровенный язык, самому посланию нашлось место лишь в приложении[256]. Но с летом 1944 года связаны и другие документы британского премьера, касающиеся мрачной темы. Например, после того как в начале июля ему доложили, что в течение последних нескольких месяцев по железной дороге из Будапешта в концентрационный лагерь Освенцим перевезено несколько сот тысяч евреев, он распорядился незамедлительно «обратиться к представителям наших ВВС и получить от них все возможное» для уничтожения злополучной дороги. «Если в этом будет необходимость, подключайте меня к решению проблемы», — сказал он Идену[257]. Однако ни этот страстный призыв, ни иные упоминания концлагерей не встречаются на страницах «Триумфа и трагедии». В отличие, например, от первого тома, где автор замечает, что «массовое систематическое уничтожение шести-семи миллионов мужчин, женщин и детей в немецких концентрационных лагерях превышает по своему ужасу жестокие и скорые расправы Чингисхана»[258].
Вполне возможно, что Черчилль не стал приводить упомянутое обращение к Идену насчет разрушения железной дороги, поскольку оно не было реализовано. Министерство авиации сослалось на множество технических сложностей в исполнении поручения, а военное ведомство США нашло предложенную идею вообще невыполнимой. Сам Черчилль также не стал контролировать исполнение своего указания, увлекшись международными поездками и заботами об очередных спорах и компромиссах с союзниками[259].
К другим эпизодам лета 1944 года, которые скромно представлены на страницах шестого тома, относится знаменитое неудачное покушение на Гитлера в «Волчьем логове» 20 июля 1944 года. Не считая косвенного упоминания в фрагменте о Роммеле: фельдмаршал «чудом выздоровел, чтобы позднее погибнуть по приказу Гитлера», Черчилль уделяет этому важному событию всего один абзац. Он рассказывает о деталях покушения и объясняет, почему оно провалилось. Характеризуя безжалостность фюрера, в котором «этот заговор разжег всю присущую ему ярость», Черчилль лишь вскользь упоминает о расправе, которую тот «учинил над всеми заподозренными в соучастии», отрывисто заметив, что об этой чистке «даже страшно рассказывать»[260].
Норман Брук и Билл Дикин были неприятно удивлены сдержанностью автора и обратились к нему с просьбой расширить интересный фрагмент. Тем более, материал для коррекции имелся. Черчилль заплатил журналисту Яну Колвину пятьдесят гиней за подготовку черновика «Двенадцать часов заговора» объемом пять тысяч слов. Несмотря на обращения и подготовленный конспект, автор оказался непримирим, заявив, что «сообщил все, что необходимо».
Настаивая на своей версии, Черчилль мог руководствоваться разными соображениями. Современные западные историки склонны не слишком героизировать инцидент 20 июля, полагая, что стремление физически устранить Гитлера объяснялось не столько преступлениями последнего, сколько пониманием того, что фюрер ведет Германию к тотальному поражению[261]. При такой трактовке сокращение эпизода могло объясняться нежеланием давать поводы для пересудов о дальнейшем развитии событий, если бы покушение удалось. Но у британского премьера могли быть и другие причины. Черчилль упоминает имя полковника Клауса фон Штауффенберга (1907–1944), который решился на убийство фюрера, расплатившись за это собственной жизнью (расстрелян на следующий день после инцидента). Но Штауффенберг действовал и планировал операцию не один: имел место продуманный и разветвленный заговор, в который были вовлечены высокопоставленные военные чины Третьего рейха. Если бы замысел удался и в Германии произошла смена власти, следующим шагом могла бы стать самоликвидация Западного фронта и заключение перемирия с Великобританией и США.
Подобный сценарий стал бы логическим продолжением секретных переговоров, активно ведущихся между разведками США и Германии в мае и июне 1944 года. В частности, например, во время встреч в Швейцарии главы местного разведывательного центра УСС[81] Аллена Даллеса (1893–1969) и генерал-фельдмаршала Вальтера фон Браухича (1881–1948) были озвучены предложения немецких военачальников: свержение Гитлера, создание военного правительства, согласившегося бы на безоговорочную капитуляцию с одновременной организацией борьбы против оккупации Красной армии какой-либо части Германии. Стороны не договорились. Реализация подобных предложений означала нарушение договоренностей с СССР и резкое обострение отношений с восточным союзником. Тем более что и вступившая в переговоры немецкая оппозиция пока еще никак не проявила себя. Американцы предложили желающим перемен немцам показать серьезность своих намерений наделе, в первую очередь ослабив сопротивление на западном направлении. Судя по тем нерешительным действиям, пассивности и инертности, которые были продемонстрированы немецким командованием в противостоянии с англо-американскими войсками в июне и первой половине июля 1944 года, предложение США не осталось без внимания. К моменту покушения на Гитлера на Западном фронте сложилась идеальная ситуация для начала активных действий, правда не на военном, а на дипломатическом направлении[262].
В неявном виде эта ситуация найдет отражение в мемуарах Черчилля, указавшего, что события в «Волчьем логове» совпали с «затишьем на фронте в Нормандии». В остальном, британский политик хранил молчание, хотя даже по тому, что вошло в окончательную редакцию, явно прослеживается его желание «опередить русских в некоторых районах Центральной Европы». Он упоминает о венграх, которые «выразили намерение оказать сопротивление советскому продвижению, но капитулировали бы перед британскими войсками, если бы последние могли подойти вовремя». Он рассуждает о «массовой капитуляции на Западе», признаваясь, что «не видел причины для огорчений», если при таком сценарии «мы дойдем до Эльбы или даже дальше, до того как туда дойдет Сталин». Он приводит в основном тексте послание Эйзенхауэру от 2 апреля 1945 года, в котором есть такие строки: «Я считаю чрезвычайно важным, чтобы мы встретились с русскими как можно дальше на Востоке»[263].
Игра Запада с идеей сепаратного мира служит еще одним доказательством того, что, несмотря на открытие второго фронта, основные бои велись на Востоке, и на это же направление приходились и основные потери. Черчилль признает это в своих мемуарах, называя «летнюю кампанию русских» «эпопеей блестящих успехов» и приводя свое послание к Сталину от 27 сентября 1944 года, в котором упоминалось, что «с глубоким интересом и растущей надеждой мы наблюдали за развитием гигантского наступления русских»[264]. Но в целом масштабное наступление Красной армии летом 1944 года (операция «Багратион») представлено крупными мазками и разбросанно по трем главам. Британский политик в очередной раз обходит события на Восточном фронте стороной, довольствуясь черновиком Паунэлла, который успехам советских войск в период с июня 1944 по февраль 1945 года посвятил всего одну тысячу слов.
Как автор, Черчилль был вправе сам выбирать темы для своего текста и сам определять глубину их изложения. Но подобная самостоятельность имела объективные ограничения. Были события, эпизоды и тематические области, которые даже он не мог избежать. К ним относился 1945 год и две знаменитые конференции. Согласно Денису Келли, воспоминания Черчилля о встречи Большой тройки в Ялте носили «чрезвычайно болезненный характер», и автор «предпочел бы их забыть». Подобный настрой отразился на работе с текстом, который превратился в пересказ официальных записей с разбавлением последних различными реминисценциями личного характера. Гораздо больше, чем итоговая версия, могут передать черновые наброски, подготовленные лично Черчиллем и содержащие для его помощников основные тезисы по сбору и обработке материала. В частности, он указал, что сама конференция представляла собой «тяжелое явление»; во время обсуждения «Сталин и Молотов пообещали вступить в войну против Японии»; «было достигнуто соглашение по Польше, нарушенное в последующие месяцы»; и, наконец, последнее: «Перед нашими ногами был весь мир, — в элегическом тоне отмечает Черчилль. — Двадцать пять миллионов человек стояли на марше и ждали нашего приказа на земле и на воде. Мы казались друзьями». Надежды на взаимное сотрудничество не оправдаются, и на следующем крупном саммите — встрече в Потсдаме, раскол и разногласия между союзниками станут очевидны. «Этой завершающей конференцией трех держав было суждено создать разброд», — утверждает Черчилль.
Описание событий в Потсдаме займет две главы, но так же, как и Ялтинские дискуссии, оно будет иметь поверхностный вид, с предпочтением пересказа стенограмм серьезному анализу. В какой-то степени Потсдам с его «мрачной атмосферой споров» стал для Черчилля еще более тяжелым воспоминанием, чем Ялта. И не только потому, что из-за поражения на выборах он был вынужден прервать свое участие. В Потсдаме еще более отчетливо проявились контуры сужающейся роли Великобритании в международных делах, а также объективная слабость на фоне других участников коалиции в финансовой и военной сфере. Черчилль приводит диалог с Трумэном, в котором жалуется на возросший внешний долг и тяжелое экономическое положение своего государства. Ответ президента не внушал оптимизма. Заверив, что он сделает все возможное для поддержки союзника, Трумэн сослался на множество проблем внутри США, дав тем самым понять, что согласие помочь в принципе еще не означает принятие конкретных обязательств[265].
Черчилль использовал слабость собственной страны для доказательства важного тезиса — США тоже были виновны в развязывании «холодной войны». «Британия, хотя все еще оставалась весьма сильной державой, не могла действовать решительно в одиночку», — подчеркивает наш герой, добавляя, что в описываемый период он «мог лишь предупреждать и взывать». В основном он «взывал» к США. Но «выступая на арене как победитель, как вершитель судеб человечества, Соединенные Штаты не имели ясных и последовательных целей»[266].
Приведенные комментарии относятся к апрелю 1945 года. Этот месяц стал особенным в разворачивающемся конфликте: в относительно небольшой для истории промежуток времени, в течение восемнадцати дней, скончались два главы государства. Одна кончина была вполне прогнозируема — суицид фюрера. Другая — внезапна: скоропостижная смерть от инсульта президента США Франклина Делано Рузвельта[82]. В то время как самоубийству Гитлера Черчилль уделяет лишь один абзац, смерти Рузвельта отведена целая глава, которая по замыслу автора стала краеугольной в томе.
Черчилль начал работать над этой главой достаточно поздно, в сентябре 1952 года. Отдыхая на вилле Бивербурка он направил запрос Дикину, попросив его собрать материалы о кончине Рузвельта в апреле 1945 года. В частности, его интересовало: «Когда я получил эти новости? Как скоро я выступил на эту тему в парламенте? Что именно я сказал?»[267].
В своей книге Черчилль отметит, что «Рузвельт умер в самый кульминационный момент войны, в момент, когда его авторитет был крайне необходим для направления политики Соединенных Штатов». Описывая свои первые впечатления после получения печального известия, он признается, что «почувствовал себя так, словно мне нанесли физический удар». «Мои взаимоотношения с этим блистательным человеком имели огромное значение на протяжении долгих тяжелых лет совместной работы, — скажет он. — Теперь этим отношениям пришел конец. Я был подавлен сознанием большой, непоправимой утраты»[268].
Одновременно с запросами дополнительных сведений о кончине президента Черчилля интересовали сведения об установлении отношений с его преемником. Планировалось, что первая встреча состоится во время похорон Рузвельта, но британский премьер отказался принимать участие в траурной церемонии. В 1945 году отказ Черчилля присутствовать на похоронах человека, которого он считал своим самым близким союзником, вызвал в Вашингтоне недовольство. Но Черчилль не стал обращать внимания на негативную реакцию, объяснив в мемуарах, что в «первое мгновение решил вылететь на похороны и уже заказал самолет», однако «на меня оказали большое давление, требуя, чтобы я не выезжал из страны в этот критический и трудный момент, и я уступил желаниям своих друзей» (супруге он сообщил, что в стране «происходит много важных событий»[269]). Он также привел свое послание Трумэну, направленное на следующий день после кончины Ф. Д. Р.: «Я очень сожалею, что не могу сейчас изменить свои планы, одобренные сегодня утром королем и кабинетом. Планы предусматривают обсуждения в парламенте, а также мое выступление с целью воздать должное покойному президенту»[270]. Выступление состоялось, но, по мнению очевидцев, ему не хватало вдохновения, и оно «не шло ни в какое сравнение с речью Уинстона по случаю кончины Чемберлена, речью, достойной Перикла»[271].
Впоследствии Черчилль скажет Джону Колвиллу, что «если бы Рузвельт не скончался и пребывал бы в хорошем здравии, президент смог бы вовремя увидеть красный свет, требующий пересмотра американской политики: в конце концов, Трумэн был всего лишь новичком, приведенным в замешательство потоком событий и возложенной на него ответственностью, которую он никогда не ожидал»[272].
Несмотря на огромное значение, которое придавалось главе о кончине Рузвельта, результат получился довольно слабым. Первым на это обратил внимание корректор Чарльз Вуд, затем Келли, попросивший Нормана Брука «убедить премьер-министра пройтись по тексту еще раз». Черчилль и сам понимал, что качество материала оставляет желать лучшего. В феврале 1953 года он поделился с секретарем кабмина своими планами доработать текст во время летних каникул. В июне британского политика разбил инсульт, и ему уже было не до правок. Он взялся за коррекцию лишь в конце августа, да и то вместо серьезной переработки внес лишь незначительные изменения. Итог оказался неутешительным. К сожалению помощников, Черчилль так и не смог воздвигнуть литературный монумент своим отношениям с американским президентом. Автор и сам остался неудовлетворен, поскольку ему так и не удалось доказать читателям, почему кончина Рузвельта является «кульминационным моментом», о чем было заявлено в названии главы[273].
Несмотря на неудачу с замыслом в целом, одну мысль Черчиллю все-таки удалось выразить. Замкнув на себе решение ключевых проблем управления войной и насущных международных проблем, скрытный по натуре, осторожный в мыслях и действиях Рузвельт до последнего не передавал дел своему преемнику. А когда момент настал, он оказался бессильным, оставив Трумэна неподготовленным к свалившейся на него ноше. Для понимания степени неподготовленности нового президента приведем лишь один факт. Новоиспеченному главе Белого дома было доложено об атомном проекте — самом важном, который будет определять политику США в течение следующих десятилетий, — только на тринадцатые (!) сутки после кончины предшественника. Черчиллю поведение Рузвельта показалось «странным»[83]. Произошедшую в Соединенных Штатах передачу власти он назовет «печальным моментом», когда «один президент не мог действовать, а другой не мог знать, как действовать»[275]. Но Трумэн быстро наверстал упущенное, решительно взяв бразды правления в свои истосковавшиеся по реальной власти руки. Теперь Черчиллю предстояло решать дела с новым лидером, однако это уже совсем другая история.
Шестой том был завершен и опубликован. Главным в нем, помимо содержащихся трактовок, приведенных фактов, оставленных комментариев и невысказанных мнений, было то, что он подводил черту под литературным проектом «Вторая мировая война», которому суждено будет стать самым объемным и самым популярным в творческом наследии британского автора. В Лондоне с 1950 по 1956 год
От роскоши к массовости. В 1960
Проект
«Вторая мировая война» стала самым популярным произведением Черчилля на международном книжном рынке. Оно переведено на арабский, болгарский, венгерский, голландский, греческий, датский, иврит, испанский, итальянский, корейский, немецкий (отдельные издания в Германии и Швейцарии), норвежский, польский, португальский, сербо-хорватский, турецкий, французский (отдельные издания во Франции, Бельгии и Швейцарии), шведский и японский языки.
Монументальное произведение британского автора вышло также и на русском языке. Еще при подготовке к изданию первого тома Ривз и Черчилль обсуждали вопрос русскоязычного перевода и издания мемуаров на территории Советского Союза. Ривз считал, что Советское правительство, скорее всего, откажет. Но если этот проект все же заинтересует русских, тогда, пошутил Ривз, Черчилль смог бы заработать рубли, решив «вновь посетить Ялту»[276].
Издание «Второй мировой войны» на русском языке было подготовлено после смерти Сталина Военным издательством Министерства обороны Союза ССР. Это издание было выпущено ограниченным тиражом для узкой группы лиц и является одним из самых редких русскоязычных изданий Черчилля. За прошедшие шестьдесят лет оно ни разу полностью не переиздавалось. В 1991 году на основе этого издания Воениздат подготовил сокращенный перевод. Шесть томов «Второй мировой войны» были выпущены в виде трех книг. Предисловие написал Дмитрий Антонович Волкогонов (1928–1995), использовавший заглавие последнего тома для собственной биографии И. В. Сталина, написанной им в конце 1980-х годов. Сокращенное издание будет пользоваться популярностью и впоследствии не раз станет появляться на российском книжном рынке, как в шести-, так и в трехкнижном оформлении. Среди них издание 1997 года, «Терра-Книжный клуб» (шестикнижное); 2005 года, «Харвест» (трехкнижное); 2010 года «Альпина нон-фикшн» (трехкнижное, несколько переизданий).
В предисловии к первому русскоязычному сокращенному изданию Волкогонов указывает, что из произведения были «опущены события внутренней политической жизни Англии, парламентской борьбы, бытовые подробности <…> некоторые вопросы материально-технического снабжения, перевозок войск и ряд второстепенных эпизодов», а также «исключены весьма обширные приложения, содержащие схемы, отдельные проекты планов и другие документы, письма автору, развернутые подзаголовки». Объясняя сделанные купюры, Волкогонов успокаивает читателей, что в результате сокращения удалось «сохранить максимум авторского текста, не повредив канву и последовательность повествования». Кроме того, по мнению автора предисловия, в некоторых случаях подобные купюры были просто необходимы. «Как правило, Черчилль вначале излагает то или иное событие своими словами, затем приводит в подтверждение письма, им и ему написанные. Это ведет к многочисленным повторам одной и той же мысли», — объясняется он.
Учитывая, что речь идет о почти двукратном сокращении, может создаться впечатление, что половина текста Черчилля это повторы и дублирования, что, конечно, не соответствует действительности. Необычным кажется и чрезмерное использование термина «письма». Британский автор действительно не скупился на использование различных документов, но речь идет не о приватной переписке, а о подлинных свидетельствах мировой войны, многие из которых никогда не публиковались и, возможно, никогда не будут опубликованы на русском языке. Нельзя забывать и о том, что купюра есть купюра, и нередки случаи, когда во время сокращений, даже если они касаются незначительных, по мнению редактора, подробностей, с водой выплескивают и дитя. Причем о наличии которого читатели никогда не узнают. Так, русскоязычная аудитория лишилась следующей личной ремарки автора о своей жизни в первой половине 1930-х годов из пятой главы первой книги первого тома:
Я зарабатывал устным и письменным словом. Мной были написаны последовательно несколько томов «Мальборо». Я постоянно размышлял над обстановкой в Европе и перевооружением Германии. По большей части я жил в Чартвелле, где у меня было много способов развлечь себя. Своими собственными руками я построил два коттеджа, сделал большую пристройку к кухне, украсил сад декоративными горками, построил бассейн с подогревом, чтобы наслаждаться купанием в нашу ненадежную погоду. Таким образом, мне было некогда скучать, и у меня не было ни одного неиспользованного момента с утра до вечера, я находился в окружении моей счастливой семьи, проживающей в мире и спокойствии в моей обители[277].
На первый взгляд ничем не примечательный фрагмент с описанием «бытовых подробностей». Но попробуем рассмотреть его в контексте. Черчилль вставил приведенный кусок в главу с пугающим названием «Годы нашествия саранчи», обыгрывающим библейское выражение «годы, которые пожирала саранча»[85]. От периода с таким названием не жди ничего хорошего. Но автор изображает семейную идиллию, кроме того, он демонстрирует свою разносторонность, показывая, что даже в период безвластия, в отсутствие всех постов (кроме депутатского мандата), у него было много дел, которыми можно занять себя, причем дел, связанных как с интеллектуальной, так и с физической активностью.
К другим фрагментам, с которыми по решению редакторов не были ознакомлены русскоязычные читатели, относятся размышления автора из первого тома (глава «Мюнхенская трагедия»). Они раскрывают мировоззрение и побудительные мотивы британского политика: «Для стран, держащих свое слово и действующих в соответствии с данными союзникам заверениями, существует полезное руководство — честь. Непостижимо, но то, что обычно понимается под этим термином, расходится с христианской этикой. Обычно на честь влияет та часть гордости, которая играет важную роль в ее стимулировании. Раздутый кодекс чести, толкающий на совершение крайне тщеславных и неблагоразумных поступков, не может быть оправдан, несмотря на всю свою внешнюю привлекательность». «Мюнхенская трагедия» была иным случаем, подчеркнул Черчилль. По его словам, это был «момент, когда честь определяла путь долга»[278]. Вряд ли этот абзац, добавленный в текст лично автором, нуждается в комментария. И вряд ли он попадает под дублирования и несущественные подробности, на которые ссылается Волкогонов.
В своем предисловии Волкогонов сообщает, что при сокращении были «опущены некоторые события внутренней политической жизни Англии, парламентской борьбы, бытовые подробности», в то время как «все, что пишет Черчилль об СССР, о советско-английских отношениях, а также описание конференций Большой тройки и встреч Черчилля со Сталиным» оставлено «без каких-либо сокращений». В целом, это действительно так. Главы и фрагменты, посвященные СССР, приводятся практически без купюр. Практически… Потому что часть авторского текста все-таки была удалена. Например, напоминания о том, как «во время предыдущей войны большевики нарушили священные соглашения с западными союзниками и заключили сепаратный мир с кайзеровской Германией, приняв жесткие условия»[279]. Есть в тексте и другие вырезанные фрагменты, показывающие, что издание полного русскоязычного перевода «Второй мировой войны» не потеряло своей актуальности и, возможно, все-таки появится в ближайшие годы.
Большинство переводов «Второй мировой войны» на иностранные языки, а также упомянутые выше иностранные издания были сделаны при жизни автора, обеспечив ему значительное материальное вознаграждение. «У меня такое ощущение, что я не книгу пишу, а делаю себе состояние», — признается Черчилль в конце 1940-х[280]. Деньги к деньгам. Одновременно с головокружительными гонорарами за сочинение о мировой войне, он также получал роялти за свои предыдущие произведения, значительно подскочившие в цене после премьерства автора. В одном только августе 1948 года Черчилль продал за десять тысяч фунтов права на экранизацию «Савролы» и «Речной войны», а также за четыреста пятьдесят фунтов — на издание «Мальборо» в Нидерландах. Еще десять тысяч фунтов он получил за экранизации «Мои ранние годы»[281]. «Впервые в своей жизни я стал достаточно богатым человеком», — признается политик в конце февраля 1953 года[282].
Деньги деньгами, но не все меряется с материальной точки зрения. Лорд Моран считал, что после войны его пациент сильно сдал, и к моменту работы над третьим томом «Второй мировой» «стало очевидно, что ему не хватает умственной энергии для выполнения работы должным образом»[283].
Ситуация была неоднозначной. Действительно, с годами Черчилль стал терять хватку. Это чувствуется в многословии и документальном обилии его знаменитого сочинения. Но при этом он обладал огромным опытом, да и сил у него оставалось достаточно, чтобы предложить публике нечто особенное. И в этом он преуспел. Гексалогия является самым крупным произведением в литературном наследии Черчилля — более двух миллионов слов[86]. Автору потребовалось восемь лет, чтобы реализовать задуманное. Лишь работа над «Мальборо» заняла столько же времени. Правда, во время подготовки биографии своего предка Черчилль не занимал никаких должностей, кроме членства в палате общин, в отличие от конца 1940-х и начала 1950-х годов, когда он возглавлял сначала оппозицию, а затем — правительство.
Наконец, отдельно необходимо отметить и самого автора, который одним только своим именем во многом придал уникальность произведению. Черчилль стал не только единственным политиком, который занимал в двух мировых войнах руководящие посты и о каждой из них написал объемные исторические сочинения, он также стал единственным главой правительства, который столь подробно изложил свою точку зрения на события. Единственным политиком, который, пусть временно, в конце, но возглавлял правительство в военные годы, а позже рассказал о своем опыте, был генерал де Голль. Но три тома его мемуаров выйдут в промежуток с 1954 по 1959 год, когда Черчилль уже закончит и издаст собственный шеститомник.
На фоне других политиков, взявшихся за перо, Черчилля также выделяют следующие два момента. Первый прекрасно сформулировал профессор Манфред Вайдхорн: «Черчилль предсказал кризис, он боролся с кризисом, он описал кризис»[284]. На другой обратил внимание Дэвид Рейнольдс: в то время как большинство мемуаров создаются в период отставки, автор «Второй мировой войны» был не только ушедшим в отставку, но и будущим (или действующим, в зависимости от того, о каком томе идет речь) премьер-министром[285]. В определенной степени последнее замечание характерно и для де Голля, который писал свои мемуары в период между председательством Временного правительства (1944–1946 годы), премьерством в Четвертой (1958–1959 годы) и президентством в Пятой республике (1959–1969 годы).
Выше была рассмотрена история написания и публикации «Второй мировой войны», а также дан краткий анализ каждого тома. Учитывая, что мы имеем дело не с обычным произведением, а представляющим, по словам М. Вайдхорна,
Помимо своей безжалостности, трагизма, лишений и потерь, Вторая мировая война характеризовалась небывалым уровнем научно-технического прогресса. Самые последние открытия ученых были поставлены в строй и отправлены на фронт. Спрос рождал предложение, и потребность в новых средствах обеспечения господства над противником толкала на новые свершения и достижения. Но насколько подобное развитие семимильными шагами науки и промышленности соотносилось с мировоззрением Черчилля? Довольно противоречивым образом. Несмотря на свое высокое положение, обязывающее всегда интересоваться и потворствовать новому, а также былые успехи в области инновационных технологий, Черчилль не слишком благоволил происходящим изменениям.
Впервые обозначившаяся в мемуарах «Мои ранние годы» тема консерватизма получила на протяжении 1930-х годов непрерывное развитие. Нашла она продолжение и в военные годы. Черчилль констатировал, что «без знания прошлого невозможно судить о будущем»[287], и призывал своих подчиненных, чтобы «обширные планы построения нового мира не отвлекали от сохранения того, что осталось от старого»[288]. В марте 1943 года, выступая по радио, он заявил, что «не всякая мудрость есть новая мудрость, а посему, если мы хотим успешно справиться с проблемами будущего, мы обязаны изучать прошлое». В подтверждение своей мысли он приведет «глубокомысленную сентенцию» Дизраэли, что «народы управляются силой или по привычке». Поэтому «двигаясь постепенно и настойчиво от классовых к национальным основам политики и экономики нашего общества и цивилизации, мы не должны забывать о славных страницах прошлого»[289].
После окончания войны тема консерватизма усилится и выйдет в творчестве политика на новый уровень. В «Надвигающейся буре» Черчилль, который представляет себя дальновидным политиком, великолепно распознающим не только угрозы, но и возможности (как, например, стало с радаром, хотя и в этом эпизоде созданный автором образ отличается от реального[290]), называет изобретение двигателя внутреннего сгорания и получившее распространение летное искусство «злосчастными открытиями, сделанными незрелой цивилизацией»[291]. И это говорит Черчилль, стоявший у истоков появления танка и активно летавший на первых несовершенных аэропланах и гидросамолетах! Нет ли здесь противоречия? Внешнее — да, внутреннего — нет. Нельзя забывать, что в момент начала Второй мировой войны Черчиллю исполнилось почти шестьдесят пять лет. Он был воспитан в Викторианскую эпоху, идеалам которой оставался верен до конца своих дней. Но эта эпоха с ее ценностями, миропониманием и условностями ушла в небытие прошлого сразу же после завершения Первой мировой войны. На исторической сцене появились новые люди, новые правила, новые изобретения. Черчилль пытался идти в ногу со временем, но даже для него, всегда интересующегося последними новинками, оно стало двигаться слишком быстро. Постепенно, шаг за шагом, он стал отставать. А тем временем цивилизация погрузилась в мрачную бездну мирового конфликта, и наступил «период такого материального разрушения и упадка морали, какие в прежние века нельзя было даже и представить»[292].
Аналогично предшественнице, Вторая мировая с ее «тупой бойней в гигантских масштабах и массовыми эффектами, не оставляющими места обособленным чувствам» навсегда изменила душу человечества. По мнению Черчилля, результатом кровопролитных сражений, унесших жизни десятков миллионов человек, стало «исчезновение всяких уз, которые связывали людей». Ослабли и узы, связывающие Черчилля с этим миром, который все больше становился для него непонятным и неконтролируемым. Отсюда и усилившийся консерватизм с его осуждением последних изобретений, отсюда и та сложность изображения «для нового поколения картины страстей, которые разгорелись» в предвоенные годы[293].
Тем не менее, какой бы настрой ни отличал британского политика, ему приходилось действовать в условиях перманентной турбулентности, когда даже для того, чтобы оставаться на месте, приходится бежать изо всех сил. Черчилль и сам прекрасно понимал необходимость дальнейших научных изысканий и инновационных решений, указывая в своем меморандуме в сентябре 1940 года, что «скорее всего мы сможем справиться с превосходящими силами противника путем изобретения нового оружия и прежде всего при помощи передовой науки»[294].
Черчиллю пришлось иметь дело с несколькими техническими новинками. Одна из них касалась авиации. Вначале 1910-х годов он многое сделал для развития военно-воздушных сил. А теперь, заняв пост премьер-министра, он с нескрываемым беспокойством наблюдал за тем, насколько достижения в области ВВС изменили подходы к ведению боевых действий и насколько серьезному пересмотру подверглась действовавшая на протяжении многих десятилетий доктрина национальной обороны Великобритании. И дело не ограничилось тем, что Туманный Альбион стал отныне уязвим с воздуха. Произошедшие изменения имели более глубокий характер. Если раньше любое развитие военной техники лишь «осложняло и усугубляло опасность переброски армии» через Ла-Манш и создавало в случае успешной высадки противника на побережье «почти непреодолимые трудности их снабжения», то с появлением авиации враг мог «установить господство в воздухе по обе стороны узкого Дуврского пролива», сведя на нет оборонительную мощь военно-морского флота Его Величества и обеспечив условия для десантирования[295].
Но развитие науки и технологий является улицей с двухсторонним движением, и, создавая новые угрозы, оно также предлагает и новые возможности. В Британии не только страдали от налетов люфтваффе и готовились к возможному вторжению, но и активно использовали новый вид оружия, меняя собственные концептуальные наработки. Отныне вместо привычной для британцев военно-морской блокады основное место в борьбе с противником заняли стратегические бомбардировки. «Флот может проиграть войну, но только авиация может ее выиграть», — такими словами Черчилль начал свой меморандум от 3 сентября 1940 года. Он указал, что «наши главные усилия должны быть направлены на достижение решающего превосходства в воздухе». Подчеркивая, что «только бомбардировщики могут одержать победу», Черчилль призвал «сбрасывать над Германией все большее количество бомб» с целью уничтожения «промышленной и научной базы». Этот меморандум представлен в основном тексте второго тома. В следующем томе автор приводит три других знаменитых меморандума, подготовленные им в период с 16 по 20 декабря 1941 года во время путешествия в США и задающие основные направления боевых действий. Среди прочего, он указывал, что «мы возлагаем большие надежды на подрыв производственной мощи Германии и морального состояния ее населения путем все более ожесточенных и точных бомбардировок городов и портов». В четвертом томе Черчилль выражает свое «сожаление» дневными бомбардировками, считая, что в ночное время можно было бы сбросить на Германию «гораздо больше бомб», а с использованием научных достижений — значительно повысить точность попадания[296]. Но в целом автор не слишком акцентирует внимание на этом поворотном моменте, а также на личной поддержке стратегических бомбардировок. Так, например, он удаляет из приложений четвертого тома меморандум от 29 июля 1942 года, который был обращен к последовательному критику идеи стратегических бомбардировок Клементу Эттли. В этом документе Черчилль откровенно признается, что «в результате длительных размышлений» он пришел к выводу, что «нашим лучшим шансом одержать победу являются громадные бомбардировщики»[297].
Причина осторожного освещения столь принципиальной темы объяснялась не только желанием навести тень на плетень своих замыслов, хотя последние и оказались в целом ошибочными: все-таки не стратегические бомбардировки сломили волю нацистов к сопротивлению, кроме того, не считая последних трех месяцев войны, производство немецких танков, самолетов, артиллерии и подводных лодок несмотря на непрекращающиеся налеты англо-американской авиации лишь возрастало год от года. Причина была в ином. Активные бомбардировки немецких городов, помимо разрушения промышленной инфраструктуры страны, привели к массовой гибели гражданского населения. Черчилль непосредственно не руководил бомбардировками, но, являясь главой правительства, он знал, что происходит по другую сторону Северного моря. Знал и одобрял. Черчилль воспринимал происходящее, как расплату. «Я прославляю как пример высшей и поэтической справедливости тот факт, что люди, которые развязали и обрушили на человечество все эти ужасы, теперь у себя дома на собственной шкуре почувствуют сокрушительные удары справедливого возмездия», — заявил он по радио 10 мая 1942 года. В своей речи в палате общин 21 февраля 1944 года он напомнил, что «авиация была тем видом оружия», которое Германия «избрала в качестве главного орудия завоеваний». «Я не буду морализировать, — добавил Черчилль, — но скажу только, что в длинной цепи событий есть странная и суровая справедливость»[298].
Приведенные выступления пропитаны военным угаром с его неизбежным стремлением наказать обидчика как можно больнее за собственные потери. Но схожая, хотя и лексически более сдержанная позиция представлена и в мемуарах. В первом томе автор констатирует, что «отвратительные бомбардировки немцами открытых городов с воздуха вызвали двадцатикратный по своей мощи ответ со стороны все возраставших воздушных сил союзников»[299], тем самым показывая четкую причинно-следственную связь между «отвратительным» нападением немцев и карой со стороны союзников.
Представленная логика важна для понимания того, как трансформировалось в годы войны отношение Черчилля к роли и методам стратегических бомбардировок. Выше уже упоминалось, что разрушение технической инфраструктуры противника с воздуха занимало важное место в общей концепции достижения победы путем экономического коллапса Германии. При этом целями нападения являлись исключительно промышленные центры, заводы и фабрики, а также военные объекты. Но так продолжалось лишь до поры до времени. В 1941 году британскому премьеру лег на стол отчет, согласно которому из каждых двадцати бомбардировщиков в пятимильный радиус от цели попадал всего один. Черчилль был шокирован полученной информацией. Начальник штаба ВВС Чарльз Портал предложил увеличить количество задействованных самолетов, но премьер отклонил это предложение, указав, что необходимо искать качественное решение и повышать точность определения целей. Несмотря на значительные усилия, решить проблему так и не удалось. Воспользовавшись негодованием премьера, Линдеман предложил изменить общий подход и сбрасывать бомбы не на точечные элементы промышленной инфраструктуры, а на более крупные объекты — города. Таким образом, считал профессор, удастся не только разрушить стратегически важные объекты, но и лишить жилья тех, кто на них работает. А то, что при этом будет гибнуть гражданское население, британских стратегов особенно не смутило[300].
Черчилль размышлял над проблемой стратегических бомбардировок достаточно давно, написав несколько статей на эту тему еще в 1930-е годы. Он выступал против уничтожения гражданского населения, заявив даже на одном из заседаний палаты общин в 1937 году, что, по его мнению, если равные стороны вступили в противоборство, то победу одержит тот, кто не станет «наводить ужасы войны на слабых и беззащитных»[301]. Аналогичных взглядов он придерживался и в начале войны, отвечая на призывы отплатить немецкому населению той же монетой, что использует люфтваффе: «Это война военных, а не гражданских» и его девиз: «Сначала — дело, потом — удовольствие»[302]. Но по мере ведения боевых действий с не слишком щепетильным в вопросах морали противником, наблюдая лишения и разрушения, захлестнувшие население собственной страны, Черчилль изменил свою позицию и одобрил предложения Линдемана о начале бомбардировок немецких городов. «Бомбардировщики не смогли стать рапирой, вместо этого они превратились в дубину», — прокомментировал произошедшую метаморфозу британский автор Макс Гастингс[303].
За изменением подхода последовали кадровые назначения. В конце февраля 1942 года главой бомбардировочного командования ВВС был назначен Артур Харрис, вошедший в историю, как Бомбардировщик Харрис или Мясник Харрис. Не мучившийся угрызениями совести, Харрис самоотверженно приступил к исполнению своих обязанностей — в конце марта огню предали портовый город Любек, затем, через месяц с землей сровняли Росток, а еще через месяц масштабные разрушения силами более тысячи бомбардировщиков были нанесены Кёльну. Дальше — больше. Только за первые десять месяцев 1944 года на Германию было сброшено четверть миллиона тонн бомб, что в два раза превышало аналогичный показатель за период с 1939 по 1944 год. К концу войны англо-американцы удвоили свои усилия, сбросив полмиллиона тонн бомб[304].
Для Черчилля новый этап бомбардировок совпал с ослаблением интереса к этому средству ведения войны. Впоследствии он признавал, что «трудно сравнивать испытания лондонцев зимой 1940–1941 года с тем, что пережили немцы в последние три года войны». В своих мемуарах он понизит градус ненависти военных выступлений, заметив в первом томе, что «принуждать государства к капитуляции посредством запугивания беспомощного гражданского населения и уничтожения женщин и детей» является «отвратительной идеей». В понимании Черчилля-историка-моралиста подобная практика, появившаяся в XX веке, стала еще одним подтверждением деградации человеческого общества. Черчилль вообще не был особенно высокого мнения о «нашем просвещенном веке», считая, что в нем «совершаются такие преступления, от которых в ужасе отшатнулись бы или на которые, во всяком случае, были бы неспособны дикари прошлого»[305]. «Мы что, звери? Не слишком ли далеко мы зашли?» — задастся он вопросом в июне 1943 года после просмотра кинохроники о бомбардировках Рура[306].
Разрушения Германии, хотя и привлекали внимание современных автору читателей, а также последующих исследователей, вызывали не самый жгучий интерес в части авиации и ее использования в годы войны. Куда больше алчущих подробностей софитов было направлено на другую тему — применение атомного оружия. В своей рецензии на шестой том американский историк профессор Декстер Перкинс отмечал, что эта книга представляет собой «источник огромной важности», в ней поднимаются вопросы, которые «будут обсуждаться многие годы»[307]. Атомная бомба и ее использование в Хиросиме и Нагасаки относились к одному из таких вопросов.
Рассматривать подобные темы всегда непросто и одномоментные снэпшоты здесь явно не помогут, а лишь исказят восприятие. Для понимания того, как Черчилль на самом деле относился к новому изобретению, что определяло это отношение, а так же как менялась точка зрения нашего героя, необходимо обратиться к прошлому. Черчилль проявил интерес к новому виду оружия достаточно рано. Профессор Грэхем Фармело полагает, что впервые британский политик познакомился с термином «атомная бомба» в романе Герберта Уэллса (1866–1946) «Мир освобожденный»[308]. Роман был написан в 1913-м и вышел в начале 1914 года. Находясь под влиянием идей физика Эрнеста Резерфорда (1871–1937) и радиохимика Фредерика Содди (1877–1956), Уэллс развил в своем произведении идею высвобождения энергии радиоактивного излучения, но в его представлении атомная бомба по своей взрывной силе не многим отличалась от других взрывчатых средств.
Идея создания нового вида оружия привлекла внимание Черчилля, и он использовал ее в своей статье 1924 года «Следует ли нам всем совершить самоубийство?» В частности, он задался вопросом: «Не существует ли несравненно более действенных способов использования энергии взрыва, нежели те, что были открыты до сих пор»? Он указал на возможность создания «бомбы величиной не больше апельсина, которая обладала бы таинственной способностью уничтожать сразу целые кварталы или сосредотачивала бы в себе разрушительную силу тысяч тонн пороха, так чтобы одним ударом сметать целые селения»[309].
В 1926 году профессор Линдеман познакомил своего друга с одной работой, посвященной квантовой теории. Названия книги не сохранилось, но доподлинно известно, что она вызвала интерес у политика, который не только ее проштудировал, но и кратко изложил своими словами основные положения. В частности, Черчилль акцентировал внимание на том, что электроны быстро перемещаются внутри атома и некоторые из них способны переходить, благодаря квантовому скачку, с одной орбиты на другую. В большинстве химических элементов ядра стабильны, но в таких элементах, как уран или радий, за счет радиоактивного распада происходит изменение ядра с образованием нового элемента и выделением большого количества энергии. Здесь Черчилль сбивается на аналогию из мира политики, замечая, что радиоактивность представляет, по сути, «высвобождение энергии ценой структуры», так же как «империи распадаются на независимые государства, которые позже распадаются» на более мелкие сообщества. Этот не подлежащий для публикации документ стал первым зафиксированным письменно рассуждением Черчилля о ядерных исследованиях[310].
Проявленный интерес к использованию энергии атома был неплохим началом для дальнейшего изучения перспективной темы. Но то ли сказались консервативные тенденции, то ли проявились когнитивные ограничения, интерес политика к атомному вопросу стал ослабевать. В августе 1939 года он не видел перспектив создания атомной бомбы в ближайшее время[311] и для получения его поддержки на масштабные исследования в годы войны потребовались определенные усилия со стороны помощников. Столкнувшись с нехваткой ресурсов, британцы, как известно, передали результаты своих наработок в США. Несмотря на то что Манхэттенский проект (как и его британский прообраз «Тьюб Эллойс») иногда становился темой обсуждений с Рузвельтом, Черчилль, в целом, мало интересовался статусом реализации этих начинаний. На что даже куратор проекта с британской стороны Джон Андерсон (1882–1958) жаловался в марте 1945 года Нильсу Бору (1885–1962): проблема с Черчиллем заключается в том, что его «ум далек от науки и ему трудно обозреть этот проект в должной перспективе»[312].
Утром 17 июля 1945 года, во время конференции в Потсдаме, Черчилль отправился вместе с Эттли осматривать уцелевшие после бомбежек достопримечательности. Они посетили дворец Фридриха Великого Сан-Суси. Затем прервались на ланч, вернувшись в резиденцию Черчилля на Рингштрассе. На ланче также присутствовал руководитель Военного министерства США Генри Стимсон. В ходе обсуждений он положил перед британским премьером записку, на которой было написано: «Младенцы благополучно родились». Черчилль выразил недоумение, что это значит. «Это означает, — пояснил Стимсон, — что испытания в пустыне Нью-Мексико прошли успешно. Атомная бомба создана»[313].
Черчилль не был ученым и мог не уделять должного внимания некоторым открытиям. Но он был политиком, и когда теоретические исследования перешли в практическую плоскость, оперативно отреагировал на изменения, сравнив их со «вторым пришествием». «Секрет был вырван у природы», — произнес он в частной беседе. По его мнению, использование энергии атома было сравнимо по значению с открытием огня[314].
Когда через несколько дней после первых новостей из пустыни в Нью-Мексико Черчилль получил подробный доклад о результатах испытаний, он немедленно встретился с Трумэном. Британское правительство дало свое принципиальное согласие на применение нового вида оружия 4 июля 1945 года, еще до того, как испытания увенчались успехом, и теперь Черчилль лишь подтвердил достигнутые ранее договоренности. Окончательное решение оставалось на совести президента США. Из дальнейших событий хорошо известно, каким оно было. Эйфория по поводу капитуляции Японии и завершения войны довольно быстро сменилась сначала сомнениями, а затем и осуждением обращения к самому страшному оружию в истории человечества.
В мемуарах Черчиллю предстояло изложить свою точку зрения относительно атомного проекта в целом и печально знаменитой бомбардировки японских городов в частности. Он позиционировал себя активным сторонником первых британских исследований в сфере ядерных технологий. В первом томе Черчилль процитировал свою статью «Следует ли нам всем совершить самоубийство?», а во втором воздал должное британским ученым, сумевшим опередить своих коллег из Германии. Если бы «мы не овладели глубоким смыслом науки и не научились использовать ее тайны <…> все наши усилия, доблесть летчиков, смелость и жертвы народа были бы напрасными», — подчеркнул автор. В четвертом томе он вновь коснулся животрепещущей темы, рассказав о проекте «Тьюб Эллойс», о проблемах, с которыми столкнулись британские ученые, о переговорах с Рузвельтом и о решении передать проведение дальнейших исследований в США[315].
Известно, что Черчилль начал собирать документы и готовиться к освещению злободневной темы в начале 1949 года. Летом было составлено краткое описание британской ядерной программы в 1939–1941 годах, с последующим обсуждением в сентябре с Линдеманом[316]. В окончательную редакцию этот фрагмент не попал. Также не были опубликованы принципиальные документы, указывающие на англо-американское сотрудничество в объединенных исследованиях и соблюдение договоренностей относительно совместного применения нового оружия при необходимости: соглашения в Квебеке (август 1943 года) и памятная записка, составленная после встречи в Гайд-парке (сентябрь 1944 года). Подобным документам было самое место в пятом и шестом томе, но вместо этого Черчилль сразу перешел к ланчу с Стимсоном и последующим переговорам с Трумэном.
Этот фрагмент для последнего тома писался в январе 1953 года, во время пребывания Черчилля на Ямайке. Прошло уже больше семи лет с тех памятных событий — достаточно времени, чтобы определиться с позицией, а также забыть некоторые детали. Так, британский политик был удивлен оперативностью американцев в проведении исследований и их скрытности при объявлении результатов. Своих помощников он просил уточнить, что «сообщали нам американцы», поскольку он «не мог вспомнить, чтобы военный кабинет или Комитет обороны были поставлены в известность» о текущем статусе проекта[317]. В своих мемуарах Черчилль признавался, что хотя он и следил за программой на «основании всех тех отрывочных и скудных сведений», которые были в его распоряжении, сам он «не знал даты окончательных испытаний»[318]. Готовя в 1953 году этот фрагмент, он заметит Линдеману, что если бы он только знал, что атомные исследования продвигаются так быстро, «это наверняка бы повлияло на мое решение относительно даты всеобщих выборов»[319]. Линдеман поправит своего босса, доказав ему, что тот был в курсе план-графика реализации атомного проекта, но всю информацию по этому вопросу замыкал исключительно на себе, поэтому и военный кабинет, и Комитет обороны действительно пребывали в неведении.
Теперь что касается самого главного — бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. В этом эпизоде есть два принципиальных момента: обсуждение планов бомбардировок и отношение к самим бомбардировкам. Относительно первого. Подробных дискуссий между Трумэном и Черчиллем по вопросу англо-американской кооперации в использовании атомной бомбы против Японии в Потсдаме не было. Премьер планировал их провести, но не успел, будучи отправленным в отставку после всеобщих выборов. Вместо дальнейших военных планов два государственных деятеля обсуждали, как сообщить новость об успешном завершении испытаний Сталину: «письменно или устно», «на официальном или специальном заседании, или в ходе повседневных совещаний, или после одного из таких совещаний». Было принято решение «просто сказать после одного из заседаний» о появлении у американцев «совершенно нового типа бомбы, совсем из ряда вон выходящего, способного оказать решающее воздействие на волю японцев продолжать войну».
В мае 1951 года в процессе работы над шестым томом Черчилль подготовил фрагмент, рассказывающий, как после пленарного заседания 24 июля Трумэн подошел к Сталину и сообщил важную новость. «Казалось, что Сталин был в восторге, — отмечает автор, стоявший неподалеку и внимательно наблюдавший за реакцией генералиссимуса. — Новая бомба! Исключительной силы! И может быть, она будет иметь решающее значение для всей войны с Японией! Какая удача!»
У Черчилля сложилось впечатление, что «в тот момент Сталин не представлял всего значения того, о чем ему рассказывали».
— Ну как, сошло? — спросил британский премьер у Трумэна.
— Сталин не задал мне ни одного вопроса, — ответил президент.
Черчилль еще больше убедился, что «в тяжелых трудах и заботах Сталина атомной бомбе не было места»[320].
Присутствующий на конференции Г. К. Жуков (1896–1974) вспоминал, что после заседания Сталин рассказал о своем разговоре с Трумэном Молотову.
— Цену себе набивают, — прокомментировал глава НКИД.
— Пусть набивают, — рассмеялся Сталин, — надо будет переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы[321].
Воспоминания Жукова были опубликованы в 1969-м, однако уже в 1950 году, после ареста Клауса Фукса (1911–1988), стала очевидной успешность разведывательной сети СССР и своевременное получение сведений в Москве о Манхэттенском проекте. В сентябре 1952 года Келли задался закономерным вопросом, если советские агенты информировали Кремль о последних достижениях в Лос-Аламосе, то в надиктованной версии для мемуаров «премьер-министр и Трумэн представлены в достаточно глупом свете». Вопрос был передан на рассмотрение Линдеману. Тот признал, что у советского руководства действительно было достаточно сведений, но «Сталин не придавал должного значения их важности». Трактовка Черчилля вновь была подвергнута критике в мае 1953 года, после очередного разоблачения Клауса Фукса в книге Алана Мурхеда «Предатели». На этот раз сомнения возникли у Паунэлла, но Линдеман опять оказался несговорчив, и в итоге текст так и остался без изменений[322].
Теперь что касается отношения к бомбардировкам. В своих мемуарах Черчилль придерживается тезиса, что бомбардировки позволили сломить сопротивление японцев, сократить потери и приблизить окончание войны. Упоминая собственное отношение к происходящему, он замечает, что «решение использовать атомную бомбу, для того чтобы вынудить Японию капитулировать, никогда даже не ставилось под сомнение». По его словам, в этом вопросе между США и Британией было «единодушное, автоматическое, безусловное согласие», и он «никогда не слышал ни малейшего предположения, что нам следовало поступить иначе»[323].
Подобная позиция объяснялась тем, что в 1945 году Черчилль еще не понимал всей опасности атомного оружия и угрозы последнего в уничтожении человечества. Это не Сталин, а Черчилль, кто в первые дни после объявления новостей об успешных испытаниях в пустыне Нью-Мексико неправильно оценил потенциал и последствия нового оружия. Его вообще отличало в этот момент излишне эмоциональное восприятие полученных известий. В его представлении, атомная бомба перевернула всю международную обстановку и в особенности отношения с СССР. «Если они будут настаивать на том или этом, мы сможем» разрушить их индустриальные центры и крупнейшие города, хвастался он Алану Бруку 23 июля 1945 года. По словам фельдмаршала, Черчилль представлял себя «единственным обладателем этих бомб, способным применить их по своему усмотрению». Тот же Брук, приводя восторженные отзывы Черчилля, замечает, что высказываемое премьером мнение было поверхностным, оно не учитывало множество факторов, связанных с производством и доставкой бомб, не говоря уже об ответном ударе после их использования[324]. Да и распоряжаться ими по своему усмотрению Черчилль также не мог. На тот момент он еще пребывал во власти иллюзии, что новое оружие является совместным детищем англо-американцев. Ниже мы увидим, насколько он ошибался и как изменится его точка зрения в дальнейшем. А пока перейдем к рассмотрению других тем военных мемуаров.
В своей оценке «Второй мировой войны» знаменитый историк Джон Киган (1934–2012) обращает внимание, что это монументальное произведение представляет собой не только хронику событий, но и повествование о «встречах, спорах, разногласиях со множеством людей»[325], большинство из которых были неординарными представителями человеческого рода. «Величайшие периоды в истории нашей страны были практически всегда связаны не с особенностями политической системы, а с выдающимися личностями», — словно подтверждая эти взгляды, замечал Черчилль в годы войны[326]. Начиная с первого труда, «Истории Малакандской действующей армии», будущего политика всегда привлекали великие личности. На страницах его работ можно найти портреты многих выдающихся современников и деятелей ушедших эпох. Рассматриваемые шесть томов не просто продолжают традицию, а выводят эту тему на новый уровень. Черчилль часто называл время, в котором ему довелось жить, «эпохой великих событий и мелких людей». Но мировая война сбила привычные ориентиры. «Теория о том, что масса — все, а индивид — ничто, не самая успешная в военных условиях, — заметит он во время одно из своих выступлений в парламенте в октябре 1945 года. — Когда две противоборствующие стороны достигают равенства своих сил, качества их лидеров начинают играть первостепенную и решающую роль»[327].
Рассмотрим некоторые фрагменты гексалогии, посвященные незаурядным личностям. Условно эту тему можно разделить на несколько категорий. К первой относятся хвалебные отзывы о друзьях, куда без них. Так, лорд Бивербрук «превосходно выполнил работу» в Министерстве авиационной промышленности. «Энергия и дарования» этого человека «в сочетании с изобретательностью и умением убеждать давали возможность устранять множество препятствий», сообщает автор, который «был рад иметь возможность иногда опереться» на своего коллегу. Или профессор Линдеман — «испытанный друг в течение двадцати лет», способный «объяснить в ясных и четких выражениях» сущность «страшных и непонятных истин», связанных с научными открытиями[328]. Примечательно, что, описывая своих друзей, Черчилль и в первом («он не подвел меня»), и во втором случае («доверенное лицо») уделил внимание надежности и лояльности своего окружения, тем самым недвусмысленно намекнув, что среди всех качеств последние он ценит выше всего.
К другой категории относится официальное признание заслуг членов военного руководства Британии. Например, звучат дифирамбы в адрес начальника Имперского генерального штаба Алана Брука; автор признает его «исключительную твердость духа и мастерство в невероятно трудной и сложной обстановке»[88], а также «важные услуги», которые фельдмаршал оказал «не только Британской империи, но и всему делу союзников»[329]. Если же говорить о любимом военачальнике Черчилля, который в его представлении олицетворял идеал полководца, то это, конечно, фельдмаршал Гарольд Александер. Политику импонировала странная, но эффективная в его понимании смесь качеств, когда, с одной стороны, человека «ничего не беспокоит и не приводит в замешательство», он полностью отдается поставленной задаче, особенно если она «рискованна и трудна», а с другой — он всегда сохраняет «веселость и простоту» в решении сложнейших проблем[330].
Первые две категории объединяет то, что в обоих случаях Черчилль говорил о своих соотечественниках. Но много места в тексте занимают также характеристики иностранных деятелей. Например, генерала Маршалла автор называет «не только истинным воином, но и человеком большой проницательности»[331]. Интересный отзыв представлен о помощнике Рузвельта Гарри Гопкинсе. Как правило, людей во власти отличает отменное физическое здоровье. Гопкинс был исключением, он обладал «хрупким и болезненным телом», в котором «горела пылкая душа». Черчилль сравнивает Гопкинса с «маяком, который освещает своими лучами путь к гавани великим флотам». В своей характеристике американского политика наш герой также акцентирует внимание еще на двух качествах, которые часто можно найти в портретах выдающихся лидеров: «язвительный юмор» и умение «говорить жесткие и горькие слова». Сам Черчилль не был знаменит язвительным юмором, но что касается второго: «опыт моей жизни учил и меня делать то же самое в случае необходимости»[332].
Достаточно подробно Черчилль останавливается на наркоме иностранных дел Вячеславе Михайловиче Молотове; ему он дает характеристику, которая впоследствии обратит на себя внимание профессора Манфреда Кете де Вриеса и найдет отражение в одной из его работ о лидерстве[333]. Описывая внешний вид Молотова, его манеры и профессиональные качества, Черчилль акцентирует внимание на «проницательных глазах, плоском лице, словесной ловкости и невозмутимости, хорошо отражавших достоинства и искусство» советского государственного деятеля. «Я никогда не видел человеческого существа, которое больше подходило бы под современное представление об автомате. И все же при этом он был, очевидно, разумным и тщательно отшлифованным дипломатом», — замечает Черчилль. По мнению британского политика, «нет сомнений, что в Молотове советская машина нашла способного и во многих отношениях типичного представителя: всегда верного члена партии и последователя коммунизма». Автор считает Молотова не только «человеком выдающихся способностей и хладнокровно беспощадным», но и действительно «рациональным и проницательным дипломатом»: «Мазарини, Талейран и Меттерних[89] с радостью примут его в свою компанию, если только есть такой загробный мир, куда большевики разрешают себе доступ», — иронически заключает он, одновременно воздавая должное своему союзнику по военному времени и подчеркивая идеологическую пропасть, которая разделяет их. О глубине этой пропасти можно также судить из небольшого авторского комментария: «Дожив до старости, я радуюсь, что мне не пришлось пережить того напряжения, какому подвергался В. Молотов», в противном случае, «я предпочел бы вовсе не родиться»[334].
Коснувшись советской темы, нельзя не сказать про еще одного руководителя — И. В. Сталина. Упоминания его имени на страницах «Второй мировой войны», как правило, связаны либо с периодом взаимного сотрудничества, либо с периодом разногласий. Когда все складывалось, Черчилль дает высокую оценку главе СССР. Например, описывая первую встречу в Москве в августе 1942 года, он называет Сталина «великим революционным вождем и мудрым русским государственным деятелем и воином»[335]. Когда же на дипломатическом горизонте сгущались тучи взаимного недовольства, тон британца меняется. То он жалуется, что за время «длительной переписки» с иностранным коллегой его «не раз осаживали и только изредка удостаивали добрым словом», то, описывая нападение Гитлера на СССР и упорное нежелание Сталина поверить в неизбежность войны с Германией, называет его «бессердечным, хитрым и плохо информированным гигантом»[336].
Последняя характеристика — одна из самых жестких. В целом, вспоминая свое общение со Сталиным, Черчилль признается, что у него сложились с генсеком «близкие, суровые, но всегда волнующие, а иногда даже сердечные отношения»[337]. Как правило, он старается избегать острой критики в адрес военного союзника. Более того, он предпочитает разделять главу СССР и партийный аппарат, считая — ошибочно, — что последний оказывал значительное влияние на Сталина, определяя многие его заявления и решения. «Я был уверен в том, что за кулисами на него оказывался сильный нажим, как по партийной, так и по военной линии», — указывает Черчилль[338].
К следующей категории следует отнести нейтралов, выражавших в годы войны симпатии одной из воюющих сторон, но так и не решившихся открыто примкнуть к боевому лагерю. К ним относятся адмирал Жан Луи Ксавье Дарлан (1881–1942) и Франсиско Франко (1892–1975). Для каждого из них дипломатическое маневрирование сложилось по-разному. Для Дарлана отказ объединиться с союзниками привел «после двух лет беспокойной и постыдной службы к насильственной смерти и обесчещенной могиле», «его имя стало надолго ненавистным французскому флоту и стране, которой он до этого служил так хорошо». Каудильо, напротив, сумел выжить и сохранить свой режим; «при помощи хитрости, уловок и лести» ему удалось «переждать и добиться того, что Испания не вступила в войну». Несмотря на это, мнение Черчилля о двух государственных деятелях разняться. В то время как Дарлана он характеризует как «честолюбивого, своекорыстного и способного адмирала», «уважая его за проделанную работу по воссозданию французского флота» и отмечая, что «его власть на флоте была практически абсолютной», то Франко он называет «тираном с ограниченными взглядами», политика которого на протяжении всей войны была «исключительно своекорыстной и хладнокровной»[339].
К последней категории портретов незаурядных индивидуумов относятся те, с кем Черчилль скрестил шпаги. Не обо всех из них он отзывается негативно, руководствуясь двумя мотивами. «Хвалить мужество неприятеля является широко известным приемом в военной политике, увеличивающим ваши собственные достижения в случае победы», — объяснял он первый резон[340]. Другое побуждение сводилось к стремлению проявлять великодушие, особенно в отношении поверженных врагов[341]. Например, описывая в первом томе эпизод потопления линкора «Ройал Оук», Черчилль воздает должное командиру немецкой подводной лодки
Всё, и великодушие, в том числе, имеет свои пределы. Черчилль не сказал ни одного даже нейтрального слова в адрес Гитлера, признаваясь лишь в частных беседах, что фюрер — «единственный человек, которого он ненавидит», да и то это «профессиональное»[344]. Иное мнение сложилось у нашего героя в отношении Муссолини — этого «законодателя Италии». Черчилль не считал зазорным упомянуть, что в 1927 году он дважды встречался с дуче, и их «личные отношения были близки и просты»[345]. Впоследствии он направит много критических стрел в адрес итальянского диктатора, но в пятом томе «Второй мировой», подводя итог его правлению, он отметит, что Муссолини смог «вызволить итальянский народ из омута большевизма» и «привести к такому положению в Европе, которого Италия никогда раньше не занимала».
Черчилль всегда интересовался психологией, ограничениями и противоречиями лидерства, и случай с Муссолини был интересен ему в четырех аспектах.
Во-первых, на его примере он наблюдал парадокс, который нередко имеет место при сильных правителях: огромные успехи на государственном поприще сочетаются с ограничением свободы простых граждан, которые при этом продолжают любить своего вождя. Сложившийся на Апеннинском полуострове режим был «слишком дорогостоящим для итальянского народа, — отмечает Черчилль, — но нет сомнения в том, что в период его успехов он импонировал многим итальянцам».
Во-вторых, Черчилль развивает тему выбора — в рассматриваемом случае, сохранения нейтралитета в войне. Он считал, что объявление войны Франции и Великобритании в июне 1940 года стало главной ошибкой итальянского диктатора. Вместо открытой поддержки Гитлера и стремления разделить с ним ожидаемые лавры и трофеи дуче следовало «проводить политику лавирования, при которой обе стороны заигрывали бы с Италией и вознаграждали бы ее», в то время как «она извлекала бы невиданные богатства и блага из борьбы других стран»[346]. Эти рассуждения примечательны еще и тем, что Черчилль отклоняется в них от привычного для себя подхода с решительным выбором конкретной альтернативы и осуждением срединного пути, что лишний раз говорит о сложности его натуры, в которой имелись струны, способные исполнить и такую мелодию.
В-третьих, признавая, что союзник Гитлера был «великим человеком», Черчилль пытается показать, что при неограниченной власти даже великие превращаются в монстров. Он приводит слова из своего обращения к итальянскому народу в годы войны, в котором отмечал, что «по истечении восемнадцати лет неограниченного господства Муссолини привел Италию на грань страшной катастрофы». Власть высвобождает различных демонов, раскрывая разные стороны личности, в том числе и негативные. Многие годы непререкаемого руководства притупляют сострадание. Муссолини настолько увлекся собственным величием, что потерял уважение к своему народу. Черчилль обращается к дневникам Галеаццо Чиано, приводя высказывание дуче о «никчемных итальянцах, этой расе посредственностей». Так Муссолини отреагировал на поражение итальянских войск в Ливии и в Албании — «горькие и неблагодарные слова исторгли со дна мрачной души этого человека» неудачи своих же солдат[347].
Наконец, Черчилль пытается объяснить, чем Муссолини разнится с фюрером. Для него этот вопрос не был праздным, и в своих статьях 1930-х годов он уже пытался дать на него ответ, проводя сравнение по критерию величия[348]. Теперь он подошел к этой теме с другой стороны — с позиции безжалостности. После того как Муссолини был освобожден Отто Скорцени (1908–1975) в сентябре 1943 года, он значительно удивил немецких коллег, ожидавших, что дуче «прежде всего расправится со своими предателями». Но лидер фашистов не проявил кровожадного рвения на этом поприще. Черчилль приводит в своей книге дневниковые записи Геббельса, который считал, что своим нежеланием истребить врагов Муссолини продемонстрировал «подлинную ограниченность». «Он не революционер подобно фюреру или Сталину, — констатировал министр пропаганды. — Он настолько привязан к своему народу, что у него отсутствует размах мирового революционера и мятежника»[349].
Процитировав дневники рейхсминистра, Черчилль затронул одну из важнейших тем в европейской философии — феномен фаустианства. Впервые описанный Гёте, а затем доведенный Вагнером и Ницше до идеала сверхчеловека, этот феномен был извращен и опошлен низкими и злобными натурами, превратившими его в монстра вседозволенности, оправдывающего свои аморальные поступки служением якобы великой цели. На примере Муссолини, который не смог встать над моралью и действовать без оглядок на нравственные каноны, Черчилль выражает неприятие этих идей, а также показывает главное отличие дуче от поработителя Германии.
В приведенных характеристиках современников Черчилль акцентировал внимание на разных качествах. Некоторые из них он осуждал, другим, наоборот, симпатизировал, считая их необходимой составляющей успешного лидерства. К такой категории он относил умение «терпеливо и стойко переносить долгие периоды неблагосклонности судьбы», отсутствие «одностороннего образа мышления», наличие «гения импровизации и подвижности ума». Последняя ремарка отсылает также к сентенции из «Мирового кризиса»: «Победа в сражениях одерживается кровопролитием и маневром. Чем более велик генерал, тем больше внимания он уделяет маневру и меньше кровопролитию»[350].
Продолжим движение в этом направлении и рассмотрим такое качество, как смелость. Упоминая смелость, важно отдавать себе отчет, что далеко не всех смелых людей можно назвать бесстрашными. Напротив, они испытывают страх. Но они научились совладать с ним, перебарывая и приглушая его ослабляющий решимость гул. Смелость имеет несколько проявлений, и особенно заметна, когда речь заходит о физической угрозе. В мемуарах Черчилля теме безопасности посвящено много места, возможно, даже слишком много для произведения, описывающего масштабные военные кампании и судьбоносные решения. Например, во время встречи с Тито в августе 1944 года на неаполитанской вилле Ривальта с прекрасным видом на Везувий и залив внимание британского премьера привлекли два «зверского вида телохранителя с автоматами». Они всегда и везде сопровождали югославского лидера. Тито хотел их даже взять на оперативные совещания, но «с некоторым трудом его отговорили» от этой затеи[351].
Как правило, подробности охраны государственных деятелей касаются исключительно зарубежных поездок Черчилля, либо работы иностранных органов безопасности. Так, во время своего первого визита в Москву в августе 1942 года он удивился толщине автомобильного стекла — более двух дюймов[90] что «превосходило все известные пределы»[353]. Рассказывая же о визите Молотова в резиденцию Чекере, он сообщает, как советские спецслужбы первым делом «попросили ключи от всех спален». «С некоторым трудом эти ключи были найдены, — иронично продолжает Черчилль, — и в дальнейшем гости все время держали свои двери на запоре». Когда же обслуживающий персонал стал убираться в комнатах, то они были «смущены, обнаружив под подушками пистолеты». Отдельное внимание было уделено подготовке помещения, в котором остановился Молотов. Его комната была «тщательно обыскана» советской службой безопасности, «осмотревшей до мелочей каждый шкаф, каждый предмет меблировки, стены и полы». Также «прощупаны были все матрацы», а простыни и одеяла «перестланы так, чтобы обитатель кровати мог выскочить из нее в одну секунду, а не оказаться закутанным наглухо»[354].
Черчилль не ограничивается одним лишь Молотовым и рассказывает о мерах безопасности, принимаемых при посещении Сталиным здания британской дипломатической миссии во время конференции в Тегеране и Воронцовского дворца, где расположился глава британского правительства в ходе проведения Ялтинской конференции. Помещения обыскивались «снизу доверху», специально обученные сотрудники «заглядывали за каждую дверь и под каждую подушку». В Воронцовский дворец перед появлением верховного главнокомандующего прибыл целый взвод солдат, которые оцепили здание, «заперли двери по обе стороны приемных залов», а также «обыскали всё — смотрели под столами, простукивали стены». «Принимать меры предосторожности на случай опасности всегда правильно, но каждое усилие должно соответствовать реальности этой опасности», — резюмирует Черчилль, добавляя, что сам он во время своих посещений Москвы «полностью доверял русскому гостеприимству»[355].
Все перечисленные эпизоды, может быть, и представляют интерес для широкой публики, но с какой целью они были включены в столь серьезное произведение, да еще в таком количестве? Не забавы же ради? Разумеется, нет. Для понимания авторских мотивов обратимся к эпизоду с телохранителями Тито. После обеда Черчилль решил разыграть личную охрану югославского лидера. У него при себе был большой золотой портсигар[91], который лежал в правом кармане. Подходя к здоровенным, вооруженным до зубов парням, он опустил руку в карман и начал доставать портсигар, как будто это был пистолет. Охранники сначала напряглись, но затем, быстро разгадав блеф, улыбнулись в ответ. «Я подружился с ними, — вспоминает Черчилль, — но я не советую повторять такую нгутку в подобных ситуациях»[356].
Ироничное описание того, как другие заботились о своей безопасности, объясняется бравурно-легкомысленным отношением Черчилля к собственной. Посмеиваясь над своими иностранными коллегами, сам он представляет себя не чуждым риску и приключениям человеком. Он развлекается, взрывая мины орудийным огнем, во время очередного пересечения Ла-Манша в феврале 1940 года. Тогда, кстати, один из осколков едва не упал на мостик, где «собрались все политические деятели Британии и некоторые другие видные лица»[357]. Летом того же года самолет премьер-министра, который из-за отсутствия топлива летел без сопровождения, едва не попал под обстрел немецких истребителей. К счастью для Черчилля и всей страны, британские пилоты вовремя сообразили уйти вниз, и немецкие летчики не заметили завидную мишень[358]. В январе 1942 года во время визита в США Черчилль отправился в Южную Флориду, где решил искупаться в океане. Не имея купального костюма, он отправился плавать голышом. Когда он влез в воду, кто-то заметил приближающуюся большую акулу. Томпсон приказал премьеру немедленно выйти на берег, но тот отмахнулся, продолжив плескаться. Акула сделала круг и уплыла. «Моя туша отпугнула ее», — хвастливо крикнул Черчилль расположившимся на берегу[359].
Все эти эпизоды[92], как и чудесное спасение от бомбежек люфтваффе резиденции на Даунинг-стрит 17 октября 1940 года, находят отражение во «Второй мировой»[361]. В некоторых сценах Черчилль являлся всего лишь участником, в других — активным провокатором. Как, например, в случае с неожиданной переправой в марте 1945 года с Монтгомери на маленьком катере на другой — «немецкий» — берег Рейна, где гости «беспрепятственно побродили» по вражеской территории «примерно с полчаса»[362]. Насколько целесообразен был подобный риск? Черчилль считал, что «человек, несущий огромную ответственность и принимающий тяжелые и мрачные решения во время войны, нуждается в восстановлении сил через приключения». Кроме того, опыт Первой мировой войны научил его, что полководцы и высокое командование должны «время от времени своими глазами видеть условия и нюансы военных сражений»[363].
Последняя ремарка характеризует уже не столько личные качества Черчилля с его жаждой риска и приключений, а приоткрывает завесу над его лидерским стилем и опытом управления. Уникальные и не потерявшие своей актуальности знания «приобретались в суровой школе, где уроки преподаются лишь раз»[364]. Работая над своим произведением, Черчилль не ставил перед собой цель познакомить читателей с секретами мастерства. Тем не менее в его книге уделено достаточно места и этой теме. В рекомендациях или, правильнее сказать, размышлениях автора на этот счет можно выделить несколько групп.
Первая — это разрушение мифа о том, что с назначением на высокий пост руководитель получает необходимые полномочия для принятия решений и сплоченную команду для реализации. Напротив, как правило, приходится иметь дело с террариумом единомышленников, находящихся в непрерывной, ожесточенной, неприкрытой борьбе за ограниченные ресурсы, превосходство своих идей и обеспечение себе лучшего положения. Свою роль играет и ответственность, которая, закрепляясь за тем или иным звеном в управлении, резко меняет взгляды.
О том, как подобное соперничество и колебания происходят на практике, Черчилль убедительно показывает на примере немецких военачальников во время подготовки планов вторжения на Туманный Альбион. В частности, он сообщает, что «германское верховное командование отнюдь не являло собой слаженной группы, стремящейся к общей цели и обоюдно понимающей способности и пределы возможностей других». В Берлине «каждый хотел быть самой яркой звездой на небосклоне». Вначале, когда ответственность за «благополучную переброску» боевого контингента несла не армия, а флот, командование кригсмарине «придерживалось пессимистических взглядов» относительно общего успеха операции. Чтобы не быть крайними, а также «беспокоясь о собственных интересах и собственной ответственности», военно-морское командование согласилось перебросить войска на другой берег при условии, что люфтваффе сможет обеспечить господство в воздухе, защитив маневр от атак британской авиации. Геринг с энтузиазмом взялся за исполнение поставленной перед его летчиками задачи, но коллеги из военно-морского крыла со скептицизмом оценивали успешность его действий. В итоге, замечает Черчилль, «история германского воздушного наступления на Англию превратилась в историю разногласий, противоречивых намерений и никогда до конца не осуществленных планов»[365].
Второй вывод, который в определенной степени вытекает из описанных выше реалий, связан с тем, что руководитель, несмотря на свое высокое положение, широкий круг полномочий и владение основными властными рычагами, сталкивается с внутренней оппозицией, непродуманное обращение с которой может стоить ему поста. Черчилль неоднократно фиксирует внимание читателей, что время от времени «весь характер и система руководства войной ставились под сомнение и вызывали недовольство», а сам он «мог быть в любой момент отстранен от власти голосованием в парламенте»[366]. В подтверждение он подробно описывает, как дважды в палате общин ставился вопрос о доверии к существующему правительству (оба раза голосование завершалось в пользу действующего премьера).
В ситуации, когда каждое решение вызывает обсуждение, а серия неудач может стоить поста, приходится использовать систему управления, построенную не на совокупности безапелляционных приказов, а на средствах убеждения. «Я должен был уговаривать и увещевать», — констатирует Черчилль, проводя параллель между собой и своим предком генерал-капитаном Мальборо, который в отличие от Людовика XIV также не мог приказывать, а лишь доводом и личным примером претворять свои планы в жизнь[367]. У Черчилля был широкий набор инструментов, повышающих убедительность его распоряжений. Один из них определялся формой донесения резолюций. Во втором томе он приводит докладную записку, направленную им в июле 1940 года генералу Исмею, начальнику Имперского генерального штаба и секретарю кабмина. В документе «четко разъяснялось», что «все исходящие указания» Черчилля производятся в «письменной форме или должны немедленно подтверждаться письменно». Также обращалось внимание, что премьер-министр «не принимает никакой ответственности за относящиеся к государственной обороне вопросы, по которым он якобы дал указания, в том случае, если они не зафиксированы письменно»[368]. В определенной степени подобная манера была связана с усилением ответственности за принимаемые решения. «Каждый умный человек может составить планы по достижению победы в войне, не имея при этом ответственности за их реализацию», — отмечал британский политик[369].
Но одних, пусть верных и зафиксированных письменно, указаний бывает недостаточно для успешного воплощения в жизнь принятых решений. Даже в условиях единства целей руководитель часто сталкивается с разнополярными суждениями своих подчиненных, стремящихся в условиях неизбежной внутренней конкуренции обеспечить превосходство своего положения и своего мнения. Черчилль упоминает о «затяжных и упорных спорах специалистов по вопросу о том, какую тактику следует предпочесть», а также указывает на «соревнование соперников, каждый из которых <…> стремился на практике подтвердить правильность своей точки зрения». В таких условиях руководитель вынужден выступать в роли третейского судьи, примиряющего и объединяющего различные противоборствующие группы. Черчилль, хотевший лишь «исполнения своих желаний после разумной полемики», не был сторонником излишних консультаций с участием каждой заинтересованной стороны. Упоминая о требованиях присутствия на заседаниях представителя каждой ветки военной иерархии, он клеймил такой подход, как «самый лучший способ проиграть войну». Также, для сохранения баланса в управлении, он выступал против «предоставления абсолютного приоритета любому ведомству», считая, что подобная практика «чревата серьезной опасностью». В своих рассуждениях политик опирался на опыт Первой мировой, когда Адмиралтейство пользовалось своим приоритетом «произвольно и эгоистично». Наконец, для укрепления собственных позиций Черчилль объединил в своих руках политическую и военную власть, назначив себя — премьер-министра — руководителем созданного им Министерства обороны. Он выступал сторонником централизации власти на высшем уровне, считая «очень важным, чтобы наверху находился один человек, руководивший всеми вопросами, которому лояльно оказывается помощь и которого поправляют, но в руках которого находятся все полномочия»[370].
Про тему управления написаны сотни книг и тысячи статей, но несмотря на столь обширный методический материал, до сих пор наблюдается недостаток (а с ним и ажиотаж) в отношении конкретных рекомендаций, которые позволяли бы достигать успеха в любой ситуации. В основном, приходится иметь дело с общими рассуждениями, теоретическими наработками и перечнем тенденций, условных правил и примеров. Причем не всегда положительных. Та же война, замечал Черчилль, представляет собой «по преимуществу список ошибок». Подобная непознаваемость менеджмента связана с неопределенностью, которая является основным фактором в работе каждого руководителя. С риском «всегда сопряжены все великие дела», признавался Черчилль генералу Уэйвеллу. И не только великие. Ситуация осложняется тем, что руководителю приходится одновременно решать множество проблем, вероятностные процессы в каждой из которых, суммируясь вместе, выводят ситуацию за пределы управляемости. «Для того чтобы постигнуть все несовершенство человеческих возможностей, следует вспомнить, сколько разных действий проводилось во многих местах одновременно», — констатирует Черчилль[371].
Несмотря на суровые будни и враждебные условия, власть имущие не опускают руки, и некоторые из них оказываются достаточно успешными и эффективными. Черчилль делится своими подходами и ноу-хау. В частности, он отмечает, что одним из его основных принципов было «иметь как можно больше возможностей для достижения главной цели»[372]. Для этого британский премьер считал полезным иметь «три или четыре тщательно проработанных детальных плана, учитывающих возможные непредвиденные обстоятельства»[373].
Определенный интерес представляют размышления политика насчет временного планирования. Он выступает против бездумного использования временного резерва, констатируя, что когда «все на каждой стадии требуют для себя резерв по времени, сумма этих резервов обычно сводит на нет весь план». В подобных ситуациях, необходимо «внесение сверху поправок», иначе «невозможно будет сделать ни шагу»[374].
К другим подходам, отличающим управленческий стиль Черчилля-политика, относится персональная дипломатия. Наш герой всегда был сторонником решения вопросов на высшем уровне с организацией встреч (и участием в них) с глазу на глаз. По его мнению, личные беседы — один из самых эффективных способов деэскалации напряженности, а также поиска выхода из тупиковых ситуаций, которые оказались неразрешимы для помощников и дипломатического корпуса. Отчасти именно поэтому он уделяет столько внимания описанию личных встреч с Рузвельтом и Сталиным. Отчасти именно поэтому он постоянно подчеркивает в своей переписке с главами государств желание и необходимость проведения переговоров на высшем уровне. «Самое лучшее — это встретиться нам троим и вместе обсудить все эти дела не только как изолированные проблемы, но и в связи с общей международной обстановкой как в отношении войны, так и перехода к миру», — писал он Сталину в начале января 1945 года. Эта же мысль звучит в послании Трумэну от 6 мая того же года: «Мне кажется, что дальнейшая переписка ничего не даст, и надо как можно скорее организовывать встречу трех глав правительств», а спустя несколько дней Черчилль добавляет: «Ясно, что первоочередной целью должно быть совещание со Сталиным». «Нет вопросов, которые не могут быть улажены между нами в откровенной и задушевной беседе, когда мы встречаемся друг с другом», — признается Черчилль Сталину в конце октября 1944 года[375].
Отчасти именно поэтому в его словах постоянно встречаются сожаления-размышления-наставления: «Если бы я только мог обедать со Сталиным раз в неделю, нам бы удалось избежать всех проблем»[376]. Или: «Только личная встреча давала надежду». Или: «Только главы государств, встретившись лицом к лицу, могут решать насущные вопросы». Или: «Насколько трудным становится положение, когда нельзя собраться и обсудить проблемы вместе». Или: «Не следует думать, что встречи между людьми, занятыми самыми серьезными делами, не могут помочь ходу дела». Наоборот, даже «неофициальный обмен мнениями» способен создать ту атмосферу, которая «позволяет достичь соглашения»[377].
На первый взгляд персональная дипломатия является не столь серьезным элементом государственного управления, но Черчилль отдавал этому виду политической активности большое значение, сконцентрировав на нем значительные дипломатические усилия Британии в период своего премьерства. «Я полагаю, что дружеская, неформальная, личная беседа ведущих политиков из различных стран принесет много пользы», — повторял он неоднократно с публичных площадок и на закрытых собраниях доверенных лиц во время второго премьерства[378].
Далеко не у всех любовь политика к персональной дипломатии вызывала поддержку и одобрение. Во время одного из обедов с Солсбери, Иденом и Батлером в октябре 1953 года премьер стал отстаивать тезис, что во время войны только личные встречи Большой тройки позволяли реально решать насущные внешнеполитические вопросы. Иден начал возражать. Позже он записал в своем дневнике: «депрессивный вечер»[379].
Неудивительно, что Иден выступал против. Являясь на протяжении многих лет руководителем МИД, он рассматривал подход премьер-министра, как вмешательство в собственную епархию и, соответственно, ограничение своей свободы действий, как руководящего лица. Но для Черчилля персональная дипломатия была логическим продолжением превосходства индивидуального начала и твердого убеждения, что колеса истории приводятся в действие личностью, а не массой, и уж тем более не общественными процессами. Еще в «Мальборо» он писал: «Очень часто, когда великие проекты становятся зрелыми, для приведения их в действие необходимо личное прикосновение»[380]. Персональная дипломатия была одной из разновидностей «личного прикосновения», которое позволяло не только «приводить в действие великие проекты», но и решать проблемы, оказавшиеся неразрешимыми на других уровнях иерархии.
Другим, уже не методом государственного управления, а приемом изложения, который часто использует Черчилль, является рассмотрение минувших событий через призму альтернативной истории, расширяющей понимание прошлого, настоящего и будущего, а также подчеркивающей богатство жизни и значение причинно-следственных связей. «Хотя постижение того, что могло бы произойти, если бы какое-то важное решение или явление стало бы иным, является напрасным, сам этот процесс часто соблазнителен и порой весьма поучителен», — отмечал он[381].
Донесение мысли через интеллектуальный экзерсис «если бы…» — довольно распространенный прием в произведениях Черчилля. Особенно тех, которые либо посвящены лично ему, либо рассказывают о его предках. Например, об отце. В двухтомной биографии лорда Рандольфа, написанной в первые годы XX столетия, автор настойчиво проводит мысль, что если бы не злополучная отставка отца с поста министра финансов в декабре 1886 года, если бы не его болезнь, то он смог бы оказать огромное влияние на британскую историю, войдя в нее как социальный реформатор и благодетель. Подобное самовозвеличивание Черчилль использует и по отношению к себе. В «Мировом кризисе» он недвусмысленно дает понять, что если бы во время кампании в Дарданеллах он обладал гораздо большей властью для реализации своего замысла, то предприятие увенчалось бы успехом, военные действия завершились бы раньше и миллионы жизней были бы спасены.
Множество примеров альтернативной истории содержаться также в биографии Мальборо. Если бы герцог был первым лицом, а не находился на службе королевы, и имел бы такую же свободу действий, как Наполеон, то его влияние было бы гораздо более значительным, а достижения — более грандиозными. Интересные пересечения по теме альтернативной истории можно найти между «Мальборо» и «Второй мировой войной». В первом томе биографии своего предка Черчилль пишет, что «триумф Франции под началом Людовика XIV искривил бы и ограничил развитие свободы, которой мы сейчас наслаждаемся, причем сделал бы это в гораздо большей степени, чем господство Наполеона или кайзера»[382]. Аналогичный прием с изображением новых темных веков активно используется автором и в военной риторике. В частности, в знаменитом выступлении 18 июня 1940 года, Черчилль предупреждает, что «если мы проиграем, тогда весь мир <… > и все, что нам мило и дорого, погрузится во тьму нового Средневековья, только на этот раз оно будет куда более мрачным и продолжительным, благодаря извращенной нацистской науке»[383].
Если говорить о «Второй мировой войне», то особенно часто Черчилль обращается к альтернативной истории в первой книге «Надвигающейся бури», которая описывает предвоенные годы. В упоминании едва ли не каждого знакового события 1930-х годов, в котором, пусть даже косвенно, участвовал Черчилль или которому он давал оценку со страниц газет и с различных трибун, то в явном, то в неявном виде используется оборот: «если бы только послушали меня». Постоянное прокручивание этой формулы не оставляет у читателей сомнений в том, что автор всегда был прав, в то время как остальные — ошибались. При этом Черчилль не всегда разбирает причины, толкнувшие его коллег на принятие того или иного решения, а также почти всегда оставляет за рамками рассуждений анализ того, насколько в действительности вероятность предполагаемого им исхода была выше.
Размышления над тем, как бы мог измениться мир, если бы был выбран иной путь, представлено и в других частях гексалогии. Например, во втором томе автор играет с мыслью, как стали бы развиваться события, если бы Франция не капитулировала летом 1940 года. Французы могли бы продолжить сопротивление в Северной Африке, объединить военно-морские усилия с британцами, взять под контроль Средиземноморье, атаковать Италию. Что бы в этой ситуации предпринял Гитлер, стал бы он отвоевывать Северную Африку, вторгаться в Танжер и Марокко, ведя одновременно бои за воздушное господство над Британией?[384] Достаточно часто схожие рассуждения используются и в последнем томе. Если бы на выборах 1945 года британский народ проголосовал по-иному, поддержав Консервативную партию, то премьер-министру удалось бы предотвратить начало «холодной войны» и стабилизировать международную обстановку. В последнем эпизоде Черчилль вновь, как и в начале своего сочинения, примеряет одежды пророка, пытаясь доказать, что «холодной войны» можно было избежать[385].
Обращение к альтернативной истории играет на руку автору, позволяя достаточно легко доказывать свою правоту и достаточно убедительно защищать свою точку зрения. Но не все так просто. Профессор Джон Рамсден считает, что, несмотря на частое использование этого приема и его высокую эффективность, Черчилль применял его не только для самозащиты и самовозвеличивания[386]. В определенной степени для него это было неосознанное действие, берущее истоки из глубин мировоззрения. Оно отражало его убеждение в многовариантности мира и предпочтении случайного перед детерминированным. «История — это не просто то, что произошло, — объясняет подобный подход историк Хью Тревор-Ропер (1914–2003). — История это то, что произошло в контексте того, что могло произойти»[387]. Поэтому, альтернативная история так часто встречается не только в сочинениях британского политика, но и в личных беседах. «Он любил сочинять эфемерные, но восхитительные рассказы о радикальных, несостоявшихся последствиях, к которым могло привести то или иное политическое или военное событие», — вспоминал его личный секретарь Энтони Монтагю Браун[388]. В этом понимании оригинальное описание возможностей альтернативной истории представлено в романе «Соглядатай» Владимира Владимировича Набокова (1899–1977): «Есть острая забава в том, чтобы, оглядываясь на прошлое, спрашивать себя: что было бы, если бы… заменять одну случайность другой, наблюдать, как из какой-нибудь серой минуты жизни, прошедшей незаметно и бесплодно, вырастает дивное розовое событие, которое в свое время так и не вылупилось, не просияло. Таинственная эта ветвистость жизни, в каждом мгновении чувствуется распутье, — было так, а могло бы быть иначе, — и тянутся, двоятся, троятся несметные огненные извилины по темному полю прошлого».
Одновременно с обыгрыванием альтернативных сценариев развития событий для Черчилля также характерна персонификация истории. Он изображает участие Великобритании в событиях 1939–1945 годов, как свою собственную войну: это он — принимает стратегические решения, двигает полки и перемещает корабли; это он — вселяет в народ уверенность, повышает боевой дух, настраивает на борьбу и предсказывает победу; это он — встречается с союзниками и договаривается о взаимной помощи, определяя внешнюю политику страны. Черчилль настолько увлекается персонификацией войны, что словно оказывается в эпохе своего предка Мальборо или еще дальше, во временах Шекспира, когда сокрушение врага означало личную победу короля. И это делает руководитель правительства (даже не страны) в столетии, в котором знамя прогресса передано массе, а все достижения признаются результатом коллективных действий и совокупности взаимовлияющих и взаимозависимых сил. Но Черчилль остается в прошлом. Он последний титан, верящий в несокрушимую мощь человека и всегда доказывающий это и словом, и делом[389].
Подобное отношение к истории и своему месту в ней наложило характерный отпечаток на военные мемуары. Черчилль не просто исследователь, он еще очевидец, и что самое главное — участник. Рассмотрим один эпизод. Лето 1943 года. У Черчилля с генералом Джорджем Маршаллом, главным советником американского президента по вопросам военной стратегии, возникли разногласия относительно дальнейшего плана ведения боевых действий. В итоге британский премьер добился своего, доказав преимущества Средиземноморской кампании перед высадкой в Европе. В тот момент ему казалось, что он сумел переубедить всех, включая Маршалла. Но американский генерал не изменил своего мнения. В 1950 году, приступив к описанию этого эпизода, Черчилль изобразил все так, будто именно благодаря его красноречию и дару убеждения он смог доказать всем исключительную правильность своего плана. Когда он работал над этим фрагментом, к нему пришел лорд Моран.
— Ты пропустил Алжир, — обращаясь к нему, произнес Черчилль. — Я только что закончил описание, как в течение десяти дней я инспектировал войска в этом регионе. Когда закончишь мерить мой пульс, ты должен прочитать этот кусок.
Прочитанный текст, где автор описывал восторг от побед, приводил мнения Каннингема, Александера, Монтгомери и почти ничего не говорил о Маршалле, оставил смешанное впечатление у Морана. Возникало такое ощущение, что Черчилль не до конца прочувствовал описываемый момент и людей, принимавших в нем участие.
Закончив чтение, Моран встал, подошел к Черчиллю и, положив ему руку на плечо, произнес:
— Старина, я не любил бы вас и на половину, если бы вы обладали способностью улавливать настроения других.
Услышав это, Черчилль тут же встрепенулся и, пристально посмотрев на своего собеседника, сказал:
— Что ты имеешь в виду под улавливанием настроений других?
Моран промолчал. Так и не дождавшись ответа, Черчилль перешел в наступление:
— Ты говоришь странные вещи. У некоторых из вас, докторов, необычные взгляды о том, что у кого в голове. Ты думаешь об этом слишком много. Это нездоровое поведение. Не знаю, куда вся эта психологическая чушь тебя заведет[390].
Этот диалог интересен не тем, что характеризует Черчилля, как человека мало интересующегося настроениями, мыслями и реакцией других людей. Последнее действительно имело место, проявлялось часто, но не носило тотальный характер. В определенные моменты британский политик не только выражал заинтересованность мнением других, но и пытался встать на их место[391]. Этот диалог с Мораном примечателен в первую очередь тем, что демонстрирует отношение к отбираемым фактам и их трактовке. На это обращали внимание многие современники автора. Малкольм Маггеридж, упоминая «Вторую мировую войну», назвал ее «скорее фотографией, чем живописью, скорее образцом ораторского мастерства, чем литературы». По его мнению, «это журналистика в лучшем смысле слова, но не история»[392]. Эньюрин Бивен, занимавший с 1945 по 1951 год пост министра здравоохранения, был более откровенен, заявив во время одного из заседаний в палате общин в сентябре 1949 года, что Черчилль «подправляет историю, и если ему попадается факт, с которым он не согласен, то этот факт отправляется за борт»[393]. Рассуждая в духе аналогичных оценок, профессор Габриэль Городецкий охарактеризовал произведение Черчилля, как «многое искажающее и тенденциозное»[394].
Современные историки придерживаются более разнонаправленных взглядов при попытке определиться с жанром «Второй мировой». Некоторые из них, например, профессор Джонатан Роуз, анализируя то, как автор описывает войну, называют его труд «импрессионистским изложением битвы, сделанным художником». В этом отношении работа Черчилля стоит в одном ряду с «Семью столпами мудрости» Лоуренса Аравийского (1888–1935) и «Памяти Каталонии» Джорджа Оруэлла[395]. В подтверждении своей гипотезы, Дж. Роуз приводит следующий фрагмент из четвертого тома, описывающий перелет британского премьера из Гибралтара в Египет в августе 1942 года:
Я взял за практику, во время восхода солнца сидеть в кабине на месте второго пилота. Когда я расположился в кресле утром 4 августа, я увидел, как на бледном, тускло мерцающем рассвете под нами весело, серебряной извивающейся змейкой растелился Нил, уходящий в бесконечность горизонта. Я очень часто видел, как на Ниле один день сменял другой. Я проехал почти по всей этой реке вдоль и поперек, как в военное, так и в мирное время. Но еще никогда вспышка дневного света не была столь приветлива ко мне. Сейчас я был «человеком на месте». Вместо того чтобы находиться дома, ожидая новостей с фронта, я сам мог направлять их. Это было возбуждающе[396].
Развивая вывод Дж. Роуза, можно добавить, что для Черчилля характерно поэтическое восприятие мира. Хотя он никогда не занимался поэзией — не считая нескольких четверостиший и поэтических работ в юношеском возрасте, — его отличало художественное и образное описание явлений, что находит отражение в подобных фрагментах, а также в активном обращении к поэзии других авторов. На страницах мемуаров он цитирует произведения Зигфрида Сассуна («Изгнание»), Редьярда Киплинга («Минный тральщик»), Томаса Мура («В ночной тишине»), Уильяма Шекспира («Ричард II», «Венецианский купец»), Томаса Грея («Ода на смерть любимой кошки, утонувшей в сосуде с золотыми рыбками»), Артура Клафа («Не говори, что бой бессмысленный»), Александра Поупа («Искусство погружения в поэзию»), Джорджа Байрона («Паломничество Чайльда Гарольда»), Томаса Маколея («Песни Древнего Рима»), Чарльза Мюррея («Звук войны»), Ричарда Барема («Легенды Инголдсби»), Джеймса Монтгомери («С Богом навсегда»), Джона ГринлифаУиттьера («Барбара Фритчи»), Альфреда Теннисона («Ода на смерть герцога Веллингтона»), Чарльза Калверли («Ода табаку»)[397].
Большинство исследователей придерживаются более традиционных взглядов, склоняясь к автобиографичной природе «Второй мировой». На этом, например, настаивает Морис Эшли (1907–1994). А Манфред Вайдхорн отмечает, что акцент автора на собственной личности приближает его сочинение к роману. Иная точка зрения у академика В. Г. Трухановского, для которого «шесть томов Черчилля — это, конечно, не историческое исследование». Но в то же время, добавляет он, книги британского политика «содержат богатейший материал, без которого не может обойтись ни один историк-исследователь, обращающийся к проблемам Второй мировой войны»; а также «многие страницы этого труда отмечены несомненным художественным талантом автора». Отечественному исследователю вторит Норман Роуз, заявляя, что речь идет об «историческом живописном полотне, субъективном, но заставляющем думать». Эти тома богаты документами, которые, хотя и «являются бесценными свидетельствами прошлого», преимущественно не содержат ответов, а «подача материала подталкивает читателя к вполне определенным черчиллевским выводам». Кроме того, автор нередко упрощает, «часто описывая сложные вопросы, как битву детей Света и Тьмы»[398].
Последнее упоминание особенно интересно, поскольку раскрывает еще одну грань британского автора. Черчилль, действительно, часто упрощает и подводит читателей к определенному выводу. И этот вывод, как правило, связан с наставлением, которое он стремится донести, и заветом, который он хочет оставить. В этом отношении прав Джон Киган, что Черчилля нельзя назвать «научным историком», скорее, как Кларендон[93] и Маколей, он моралист, рассматривающий историю, как «одно из ответвлений моральной философии»[399]. Неудивительно, что в отличие от большинства других работ, посвященных мировой войне, Черчилль снабдил свой труд «моралью»:
В войне — решительность;
В поражении — мужество;
В победе — великодушие;
В мире — добрая воля.
Более того, в предисловии к первому тому также была добавлена следующая ремарка: «Я надеюсь, что размышления над прошлым могут послужить руководством для будущего, что они позволят новому поколению исправить некоторые ошибки минувших лет и тем самым дадут ему возможность управлять надвигающимися величественными событиями будущего в соответствии с нуждами и честью человечества». К сентенциям также могут быть отнесены: «Безделье порождает всякое зло», или: «Мы должны мало заботиться о чем-либо другом, кроме того, чтобы всеми силами стараться делать все, что мы можем», или: «Нет худшей ошибки для государственного руководителя, как поддерживать ложные надежды, которые вскоре будут развеяны»[400].
К каким же выводам приходит Черчилль? Многие из них были описаны выше, но на одном имеет смысл остановиться отдельно. Уинстон Черчилль, этот защитник парламентаризма и символ британских политических институтов, недружелюбно отзывается о демократии, упоминая ее «трескотню и разноголосицу» и ставя под сомнение сам принцип подобной формы правления, когда судьбу выборов определяет большинство. В качестве примера он приводит французских коллег, которые вместо восстановления сил после Первой мировой войны погрузились в «интриги между различными группировками». Возможность французов самим выбирать своих руководителей, а также властолюбие политиков привело к «непрерывной смене правительств и министров». Результатом «увлечения партий политической игрой» стала «неустойчивость французского правительства», которая негативно влияла на решение насущных задач, связанных с укреплением обороноспособности страны, а также формированием последовательной и адекватной изменившимся условиям внешней политики.
Черчилль критикует победителей Первой мировой войны за их стремление «жить сегодняшним днем, без уверенности в будущем, от одних выборов до других». Он порицает современных политиков, «стремящихся лишь к популярности и успеху у электората вне зависимости от соблюдения жизненно важных интересов государства». Он осуждает авторов Веймарской конституции, которые, желая предоставить германскому народу возможность «осуществлять полный и постоянный контроль над своим парламентом», установили выборы в рейхстаг каждые два года. Вместо достижения благих целей подобное нововведение означало лишь, что и политики, и народ «постоянно жили в атмосфере лихорадочного политического возбуждения и непрерывных избирательных кампаний»[401].
В своих рассуждениях Черчилль опирается на два принципиальных тезиса. Первый — масса неспособна принять правильное решение, поскольку, когда заходит речь о выборах, то приходится иметь дело либо с «пребывающим в неведении, дезинформированным большинством», либо — со «сбитым с толку, недовольным, смущенным, обескураженным, хотя и несколько поверхностно судящем обо всем» общественном мнением. Многие читатели могут возразить и привести солидный перечень примеров, когда народ брал бразды правления в свои руки, громогласно заявляя о своей позиции. Как правило, в таких ситуациях речь идет о революционном способе решения проблем. Черчилль тоже приводит подобные сценарии. Например, волнительные события в Югославии в марте 1941 года: «Народ, активность которого до сих пор была парализована, которым плохо управляли и плохо руководили и который уже давно испытывал такое чувство, что его стараются заманить в ловушку, бросил отважный героический вызов тирану и победителю в тот самый момент, когда тот находился в расцвете своей мощи». Приводя эти пафосные строки, сам автор не поддается эмоциям и сохраняет разум холодным. Он разделяет причину и следствие, отводя «национальному подъему» второстепенную роль. Стимулом или источником, вызвавшим восстание, стал «военный переворот», «задуманный и выполненный небольшой группой сербских офицеров еще до того, как определилось общественное мнение»[402]. Неумолимый апологет индивидуализма, даже в таких массовых проявлениях недовольства, как революция, Черчилль все равно инициаторами событий считает узкую группу избранного меньшинства, определяющего будущее массы и толпы.
Второй тезис касается следующего утверждения: даже если выбор сделан и сделан правильно, то контроль народа над ситуацией является лишь иллюзией, поскольку на самом деле в критические моменты истории электорату очень трудно изменить ее течение. В качестве доказательства Черчилль приводит Мюнхенское соглашение 1938 года, когда проявилось бессилие и «ликующих толп, которые приветствовали Чемберлена», и «партийных организаторов». Это был момент, когда премьер-министр «господствовал над подавляющей частью общественного мнения». Даже в правительстве, которое было «потрясено до основания», дабы не потерять своих мест и не подвергнуться остракизму, все «поддерживали друг друга». По словам Черчилля, западным демократиям в то время вынесли «ужасный приговор»: «Тебя взвесили и нашли легковесным»[403].
Особенно много рассуждений о непрочности демократической системы содержатся в первом томе «Второй мировой». Тому было несколько причин. С одной стороны, Черчилль так и не смог свыкнуться и принять свое поражение на всеобщих выборах 1945 года. С другой — он считал стремление задобрить избирателей сладким лозунгом и отказ рассматривать ситуацию целиком основными причинами мирового военного конфликта. В своем разъяснении Генри Люсу в ноябре 1947 года, перечисляя ключевые факторы, которые привели к войне, Черчилль, в том числе, указал, что 1930-е годы стали тем периодом, когда «хорошие люди слонялись туда-сюда, взад-вперед, подстраиваясь под изменчивое общественное мнение». «Хорошие люди» стремились лишь «одержать победу на ближайших выборах и занять какой-нибудь пост», поставив себя в зависимость от мнения «избирателей, погруженных в ежедневные заработки на хлеб насущный и обладающих слишком короткими и переменчивыми настроениями»[404].
Аналогичная мысль повторяется и на страницах шеститомной истории. В частности, анализируя решения своих соотечественников, Черчилль констатирует, что вместо «учета реальных фактов положения в Европе» длительное время целью политики британского правительства было «удовлетворение желаний влиятельных кругов общественного мнения Англии». Черчилль считал подобную политику недопустимой, заявляя, что «для партии или политических деятелей гораздо лучше лишиться власти, нежели поставить под угрозу жизнь нации». Рассматривая, как государственные мужи, которые занимают высокие посты и делают громкие заявления, на самом деле находятся в зависимости от электората, Черчилль обращал внимание и на другую сторону этого явления. Если население страны, формирующее «общественное мнение», видит себя в роли истинного капитана британского лайнера, то, по мнению нашего героя, оно глубоко ошибается. Вместо кормчего, указывающего пусть и неправильный, частный, непоследовательный путь, оно «пребывает в неведении», и «большинство британского народа» остается «дезинформированным»[405].
Что же предлагал Черчилль в качестве альтернативы? Он указывает на президента Рузвельта, который вместе с генералом Маршаллом стал «после Пёрл-Харбора выше могущественных течений общественного мнения»[406]. Правда, в этом случае речь шла о критическом положении, диктующем иные условия государственного управления. Но для Черчилля-руководителя, с его любовью к кризисам, такая ситуация является вполне привычной, а сама модель рабочей и эффективной для некоторых ситуаций.
В следующей главе сюжетная линия еще предоставит возможность понаблюдать за тем, как менялись взгляды британского политика относительно надежности демократических институтов. Сейчас же, рассматривая морализмы, остановимся на еще одном выводе автора. В свое время при работе над «Мировым кризисом» Черчилль выступил последователем Макиавелли в отношении нежелательности полумер и компромиссов[407]. Аналогичных взглядов он придерживается и в новом сочинении, акцентируя внимание читателей на том, что «призывы к сдержанности могут стать главным источником смертельной опасности», что «средний курс, избранный под влиянием стремления к безопасности и спокойной жизни, может оказаться ведущим к катастрофе»[408].
Проведя краткий обзор «Второй мировой войны», рассмотрим, как Черчилль сам воспринимал свое произведение. В процессе работы над книгой он неоднократно повторял, что «не пишет историю, а излагает свои соображения»[409]. Более того, он старается даже избегать самого термина «история», предпочитая «рассказ, изложение и повествование»[410]. «Я не называю эту книгу историей: это задача другого поколения, — указывал автор в предисловии к первому тому. — Но я с уверенностью могу утверждать, что это вклад в историю, который принесет свою пользу в будущем». Также он повторяет, что «описывает события такими, какими он их видел», что «старается лишь внести свою лепту в описание исторических событий с точки зрения британского премьер-министра и министра обороны», что «рассказывает о том, что знал и переживал», будучи главой британского правительства[411].
В принципе, для Черчилля, который сделал ставку на изложение личной истории, в выборе подобного метода повествования не было ничего нового. Однажды в 1947 году у него состоялся следующий диалог с Бивербруком:
— Чем ты занимаешься? — спросил Черчилль.
— Пишу, — прозвучало в ответ.
— О ком ты пишешь?
— О себе, — ответил Бивербрук.
— Хорошая тема! — воскликнул Черчилль. — Я пишу о себе уже пятьдесят лет и с превосходными результатами[412].
Черчилль действительно писал о себе в течение полувека, став и Босуэллом, и Джонсоном в одном лице. Но только если раньше его коллеги позволяли себе иронизировать над его литературными стремлениями, говоря, например, о его пятитомнике про Первую мировую войну, что Черчилль написал автобиографию, которую назвал «Мировым кризисом», то в конце 1940-х и начале 1950-х годов, с выходом шеститомника о другом военном конфликте, эти шутки были уже неуместны. Как замечали его современники, положение Черчилля во Второй мировой войне сделало его личную историю и историю страны неотделимыми друг от друга[413].
Шутки шутками, но аналогия с «Мировым кризисом» напрашивается непроизвольно и не сказать о ней несколько слов будет неправильно. В свое время рассказ Черчилля о Великой войне произвел сильное впечатление на современников. Но по-настоящему талантливый человек не останавливается на достигнутом, и если даже он и возвращается к хорошо зарекомендовавшему себя формату, то, как правило, добивается более значимого результата. «Вторая мировая война» уступает «Мальборо», но превосходит «Мировой кризис» в своей целостности.
Отчасти это связано с положением автора в новом военном конфликте. В период с 1914 по 1918 год Черчилль возглавлял различные ведомства, а с 1915 по 1917 год и того хуже, был не у дел, заседая в парламенте, воюя на фронте и занимаясь журналистикой. Все это различие в должностях и точке обзора происходящих событий повлияло на изложение материала, лишив «Мировой кризис» единства[94]. Спустя четверть века, не считая девяти месяцев руководства Адмиралтейством, все время пока бушевала мировая война, Черчилль провел на капитанском мостике. Взгляд на события с позиции премьера не только придал описанию целостность, но и сама должность главы правительства предоставила уникальную возможность по-другому рассмотреть спорные вопросы, поднимавшиеся в других произведениях автора. Среди таких вопросов выделяются: отношения между Британией и США (напряженные в XVIII, XIX и в начале XX столетия, но улаженные персональной дипломатией и установлением особых отношений с Ф. Рузвельтом), партийная борьба (занимавшая столько места в «Лорде Рандольфе» и «Мальборо» и решенная нашим героем благодаря формированию коалиционного правительства), недоверие между гражданскими и военными (занявшее ни одну страницу в «Мировом кризе» и ослабленное Черчиллем с назначением себя — главы правительства — на пост министра обороны), стратегические споры между «западниками» и «восточниками» (потрепавшие британскому политику столько нервов при разработке и реализации военных планов в годы Первой мировой войны и теперь сведенные им на нет консолидацией стратегических инициатив в своих руках).
Разумеется, дело было не только в Черчилле и занимаемой им высокой должности. Само событие играло немаловажную роль. Как известно из биологии: функция определяет орган. Вторая мировая война не только превзошла свою предшественницу в кровожадности, потерях и разрушениях, она вырвалась вперед и по уровню лидерства. На сцене появились исторические персонажи большей колоритности, динамизма и решительности. Причем, как указывает Исайя Берлин, это характерно для всех ключевых стран-участниц. Для России: Сталин — Николай II; для Италии: Муссолини — король Виктор Эммануил; для Германии: Гитлер — Вильгельм И; для США: Рузвельт — Вильсон, для Великобритании: Черчилль — Ллойд Джордж. Исключение составляет Франция, но ее участие в военных действиях носило сначала отступающий, а затем подпольный характер, но даже в этом ограниченном формате личность де Голля заметно выделяется на фоне политиков начала XX столетия (за исключением, пожалуй, лишь Клемансо)[414]. И Черчилль, благодаря своему таланту писателя, смог показать и масштаб противостояния, и масштаб участвующих в нем персоналий. Именно поэтому, признавая субъективизм изложения, исследователи продолжают рассматривать его сочинение, как историю, а самого Черчилля считать историком[415].
Но и это еще не все. Именно послевоенные годы работы над «Второй мировой» и стали «звездным часом» британского автора, который благодаря своему творчеству смог сформировать у современников и последующих поколений устойчивое положительное мнение о своей деятельности. И это мнение, несмотря на всю его ограниченность и спорность, до сих пор продолжает оказывать влияние на специалистов, занимающихся изучением его личности[416], а также самим мировым конфликтом[417].
Ирония заключалась в том, что за Черчиллем, знаменитым своими устными выступлениями и письменными публикациями, закрепилась репутация человека больше слова, чем дела. И одна из целей, которую он преследовал, работая над своим произведением, состояла именно в опровержении этого стойкого убеждения и доказательстве того, что его управление опиралось не только на вдохновленные и памятные речи, но и на конкретные, порой весьма жесткие, порой спорные, порой авторитарные, но всегда решительные административные действия. Только для того, чтобы доказать, что он человек дела, Черчилль вновь обратился к слову. И несмотря на двусмысленность этой ситуации, ему удалось добиться желаемого. Правда, не без проблем и не без принесения в жертву своего литературного детища. Пытаясь добиться поставленной цели, автор сконцентрировал внимание на себе, чем вызвал заслуженную критику в свой адрес насчет предвзятости, односторонности и субъективности.
Используемый Черчиллем метод усиления поступков последующими за ними словами с объяснением мотивов своего поведения и возвеличиванием своих достижений не нов и часто практикуется государственными мужами. Но Черчилль пошел дальше большинства. Он призвал на помощь команду экспертов, процитировал неизвестные и закрытые для широкой публики документы и все это сделал с таким размахом, который остался нереализуем для других участников войны.
В итоге количество перешло в качество. И сегодня монументальный труд британского политика-автора изучают не только историки, проверяющие и уточняющие приводимые данные, обсуждающие предложенные трактовки и, порой не без успеха, спорящие с автором. Его труд стал также предметом исследований для филологов. У Черчилля всегда было особое отношение к слову. Он выступал против канцеляризмов и бюрократизмов, витиеватых оборотов и напыщенных конструкций, считая, что они виновны в «разрушении любых форм человеческого общения, а также способствуют уничтожению самого мыслительного процесса»[418]. В августе 1940 года он просил своих коллег избегать «путанных и расплывчатых выражений», являющихся не более чем пустым многословием. Он призывал «использовать короткие выразительные фразы, даже если они и относятся к разговорной речи»[419].
Любовь Черчилля к слову прослеживается и в его произведении. Например, во втором томе он упоминает свои споры с Военным министерством, которое назвало новое боевое формирование «местной обороной из добровольцев». Черчилль настоял на более наглядном и броском — «ополченцы». В третьем томе он описывает, как ему подготовили на утверждение проект создания «центров общественных питания». Премьер нашел, что этот термин является «отвратительным». Он предложил «британские рестораны», поскольку само слово «ресторан» ассоциируется у всех с «хорошей едой». В пятом томе автор приводит свою записку министру авиации, в которой объясняет разницу между «вторжением» и «вхождением». В то время как «вторжение» осуществляется в «страны, с которыми мы находимся в состоянии войны», «вхождение» применимо к союзным территориям, которые «мы желаем „освободить“»[420].
«Вторая мировая» богата также красивыми стилистическими оборотами: «намерения достигнуть решающих результатов в весьма ограниченный отрезок времени», или «последствия, выходящие за рамки тактического значения», или «в политическую область можно вступить только через ворота успеха». Последнее выражение напоминает уже афоризм. Подобного рода максимы также характерны для рассматриваемого сочинения: «Завеса будущего приподнимается постепенно, и смертные должны жить сегодняшним днем»; как впрочем, и рассуждения более общего порядка: «В мрачных войнах современной демократии нет места рыцарству». Ставя диагноз эпохе, Черчилль утверждает, что «тупая бойня в гигантских масштабах и массовые эффекты подавляют все возвышенные чувства»[421].
Среди ученых, причем не только англоязычных, есть отдельные филологические исследования «Второй мировой войны»[422]. Наличие подобных работ служит наглядным подтверждением, что произведение Черчилля будет и впредь являться предметом изучения, анализа, размышлений и обсуждений. Нам же осталось осветить только один исторический эпизод, связанный с этим литературным начинанием.
Если не считать биографических опусов: «Лорда Рандольфа Черчилля» и «Мальборо», то самыми крупными опубликованными историческими сочинениями британского автора до выхода «Второй мировой войны» были «Речная война» и «Мировой кризис».
Обе эти работы объединяло наличие сокращенного, однотомного издания. Аналогичной практики решили придерживаться и на этот раз. Первым с предложением об однотомном издании выступил Денис Келли в сентябре 1952 года. Черчилль не стал торопиться с ответом, посчитав, что основные силы нужно сосредоточить на завершении последнего тома, а дальше — как время покажет.
Время показало, что потребность в подобной книге есть. В ходе имевших место в 1954 и 1955 году переговоров с издателями было достигнуто соглашение о подготовке однотомной версии «Второй мировой войны» объемом не более полумиллиона слов. Отличительной чертой предыдущих изданий подобного формата было написание специально для них нового материала. Так, «Речная война» была дополнена главой об окончательном разгроме армии халифа и завершении Суданской кампании, а «Мировой кризис» — давно ожидаемым рассказом о битве на Марне, оборвавшей бравурные планы немцев на быструю победу. Для «Второй мировой войны» в качестве такого материала был выбран эпилог.
Подготовка новой книги началась в 1956 году, когда Черчилль уже вышел в отставку и единственным его официальным участием в политике было представление в палате общин избирательного округа Вудфорд. Отошел он уже и от литературной деятельности, рассматривая участие в литературном проекте, как свой последний акт на сцене творчества.
Основную работу по сокращению текста выполнил Денис Келли. Черчилль же сконцентрировался на написании эпилога. Правда, не без помощи все того же Дениса Келли и своего последнего личного секретаря Энтони Монтагю Брауна. Работа над эпилогом велась в феврале 1957 года на вилле Ривза Ля Пауза. Черчилль надиктовал отдельные фрагменты, снабдив их цитатами из своих речей 1946 года. После этого помощники в четырехдневный срок переработали надиктованный текст в эссе объемом десять тысяч слов. Черчилль дважды перечитал подготовленный материал, внося свои правки, пока 16 февраля эпилог новой книги не был передан издателям[423].
Как и во время любого творческого процесса, в создании эпилога не обошлось без дискуссий и недовольств. Среди прочего, Монтагю Браун включил фрагмент, осуждающий деятельность еврейских террористов в Палестине. «Немногие из нас могут упрекать евреев за их ожесточенные взгляды в вопросах создания собственного национального государства, — значилось в тексте. — От народа, который едва не подвергся полному уничтожению, трудно ожидать благоразумия. Но действия террористов, которые добиваются своего убийством британских официальных лиц и военных являются гнусными и отвратительными проявлениями неблагодарности». Ривзу не понравился этот фрагмент, и он попросил его убрать. В обсуждение вмешался Черчилль, заметив, что «это печальные факты, но они должны быть упомянуты». Ривз отступил[424].
По словам Монтагю Брауна, работа над эпилогом представляла собой «наслаждение»[425]. Причем весьма прибыльное. Особенно для автора. За десять тысяч слов эпилога Черчилль получил двадцать тысяч фунтов, не облагаемых налогом. «Два фунта — за одно слово, я полагаю, это самый большой гонорар, который платился когда-либо за текст», — изумлялся Ривз[426].
Выдержки из эпилога были впервые опубликованы в нескольких номерах
Однотомный формат «Второй мировой войны» пользуется заслуженной популярностью. С психологической точки зрения, для каждого желающего ознакомиться с громадным трудом Черчилля гораздо легче прочитать тысячу страниц, чем проштудировать свыше пяти тысяч страниц оригинального издания. Но и помимо объема, эта книга не лишена других достоинств. «Сокращенное издание подготовлено очень искусно, и по моему личному мнению, читается более гладко, чем шеститомник», — отмечал Морис Эшли[427].
Несмотря на то что «Мемуары о Второй мировой войне» — самостоятельное произведение, которое представляет интерес само по себе, наиболее ценным в нем, конечно, является эпилог, ставший лебединой песней Черчилля-литератора. Имеющий форму эссе, эпилог освещает основные события, произошедшие на международной сцене за период с 1945 по 1957 год.
Свое повествование Черчилль начал с поражения Консервативной партии в 1945 году. С того момента прошло уже двенадцать лет. Солидный временной промежуток, за который британский политик смог многого добиться, а главное — взять реванш и вновь возглавить правительство. Казалось бы, одержанные в эти годы победы должны были притупить боль ненавистного фиаско. Но рана оказалась слишком глубокой, продолжая кровоточить даже на закате политической карьеры.
От частного — к общему, от личной истории — к истории мировой. В повествовании можно выделить несколько базовых тем. Первая — союз с США. Черчилль продолжает развивать идею, что «основной темой моей политической жизни было продолжение особых англо-американских отношений». Вторая идея — объединение Европы. Автор рассуждает о создании общеевропейской армии и о франко-германском союзе. Третья тема касалась наметившегося после войны противостояния СССР и Запада. «Я всегда относился к храброму русскому народу с огромным уважением», — пишет Черчилль. Но страх перед коммунизмом превзошел эти благородные чувства. «Казалось, что после всей длительной агонии и усилий мировой войны половина Европы сменила одного деспота на другого»428. Впоследствии за Черчиллем закрепится репутация политика, негативно относящегося к СССР. Каким на самом деле было его отношение к самому большому государству в мире, а также как развивалась и как менялась его точка зрения в отношении послевоенной Европы и союза с США, представляет тему для отдельного повествования, которое будет представлено в следующей главе.
Послевоенные мемуары, несмотря на их исполинский объем, невиданный ранее масштаб описываемых в них событий, несмотря на все многообразие трактовок с необходимостью учета мириад факторов и интересов множества людей, не занимали все время Черчилля. В период с 1948 по 1953 год
Содержание и формат, а также время создания этих сборников были особенными. Поэтому для понимания высказанных в них идей с их внутренним развитием и внешним контекстом необходимо отойти от привычного формата изложения, оставив за рамками исследования и историю написания этих сборников, и моменты, связанные с их публикацией. Тем более что и о том, и о другом, говорить особенно нечего. Главной задачей всех этих книг было выражение авторских взглядов и представление их читателям. Взгляды, разумеется, касались наболевших вопросов, причем основной упор был сделан на разборе международной ситуации.
Столь явный крен в сторону внешнеполитических проблем объясняется несколькими факторами с достаточно долгой историей. Сам Черчилль не был неофитом в этой сфере. Он погрузился в бурные воды внешней политики больше тридцати пяти лет назад, когда во время Агадирского кризиса 1911 года сцепы, сдерживающие мир от кровопролития, подверглись опасному испытанию на прочность. На тот момент милитаристского запала для начала боевых действий оказалось недостаточно. Но пройдет всего три года, и человечество погрузится в беспощадный хаос глобальной войны, которая сначала войдет в историю, как Великая, а затем прочно закрепится в анналах под названием Первая мировая. Спустя двадцать лет после того, как мирные договоры были подписаны, а пушки зачехлены, человечество вновь подвергнется испытанию чудовищным катаклизмом, который унесет жизни миллионов людей и еще больше оставит искалеченными. После подобных потерь, казалось бы, сколько еще жизней нужно принести на алтарь всеобщего мира и погашения захватнических амбиций отдельных политиков? Но борьба за сферы влияния продолжалась. «Будущее внушало мрачные предчувствия» — такими словами Черчилль охарактеризовал международное положение после окончания Первой мировой войны. Аналогичные слова он мог бы повторить и осенью 1945 года[2].
Наступивший после окончания Второй мировой период будет связан для Черчилля с активной внешнеполитической деятельностью и строительством того мира, который он считал правильным, или, если соблюдать политкорректность, приемлемым для своей страны. Несмотря на то что этот временной промежуток оказался относительно непродолжительным — всего девять лет, несмотря на то что в первые шесть лет этого периода Черчилль был ограничен в возможностях, находясь в оппозиции и не занимая никакого исполнительного поста, а следующие три года большую часть времени уделяя заботе о собственном здоровье, принятые в этот временной отрезок решения стали одними из самых обсуждаемых в его политической карьере. Причем мнение о них сложилось достаточно противоречивое и неоднозначное.
Большая часть принятых в послевоенные годы решений объяснена и подробно изложена Черчиллем в упомянутых выше сборниках. Но одного их прочтения недостаточно, чтобы пролить свет на истинный характер сформулированной внешнеполитической концепции, а также понять причины, повлиявшие на предпочтение выбранного курса. Обычно, когда имеешь дело со столь запутанными эпизодами, дабы не дать себя увлечь на ложные тропы, имеет смысл начинать исследования с того момента, когда все зародилось. И первая сложность, с которой обычно сталкиваются при таком подходе, заключается в простой, но труднопреодолимой особенности — определить «с чего начиналось» бывает практически невозможно.
Да что говорить об исследователях! Взять, к примеру, того же Черчилля. Он начал думать о послевоенном мировом устройстве не в 1945 году. Еще в ноябре 1942 года, выступая в палате общин, он открыто признался, что «проблемы, связанные с победой, более приятны, чем проблемы, связанные с поражением, но они неизмеримо сложнее». Он предупредил своих коллег, что в своем «стремлении захватить инициативу мы столкнемся с многочисленными трудностями и неотвратимыми опасностями, а также в полной мере встретимся с ошибками, огорчениями и разочарованиями». Эти слова были произнесены отнюдь не на закрытой сессии парламента. Более того, Черчилль включил их в один из сборников военных речей, тем самым давая понять, что не собирается скрывать своих взглядов относительно запутанности проблем, с которыми неизбежно столкнутся политики после достижения победы[3].
Впоследствии Черчилль будет неоднократно возвращаться к высказанным опасениям. Например, в феврале 1945 года он отметит: «Единственное, что связывает союзников, это общая вражда». Спустя три недели будет добавлено: «Ныне мы вступаем в мир факторов, не поддающихся точному учету, где на каждом шагу возникают сомнения». В ноябре 1947 года, выступая перед учениками Хэрроу[96] он констатирует, что проблемы «ревущей и грохочущей войны» сменили заботы «мучительного и обглоданного мира»[4].
И тем не менее, для того чтобы продолжить повествование, все равно придется от чего-то отталкиваться, приняв, пусть и условно, какое-то событие или какой-то момент за начало. Выберем в качестве точки отсчета окончание Второй мировой войны, когда Германия лежала в руинах, а Япония капитулировала. Казалось бы, цель достигнута, общие враги антигитлеровской коалиции разгромлены. Но какой ценой? Не будем сейчас говорить про СССР, вклад которого в общую победу был самым значительным, оставим на время за рамками обсуждения и США, сосредоточив внимание на одном государстве — Великобритании.
На протяжении многих десятилетий британским политикам, некогда стоящим во главе огромной империи, приходилось решать множество сложнейших внешнеполитических и макроэкономических проблем. Но та ситуация, в которой они оказались осенью 1945 года, поразила даже самых выдержанных государственных деятелей. Хотя чему удивляться? Печальный опыт Первой мировой учил, что войны такого масштаба не проходят бесследно. Уже тогда, в 1919–1920 годах, стало понятно, что мир изменился. Привычная для британской политики практика загребать жар чужими руками начала давать сбои. Слишком много сил было отдано на полях Первой мировой, слишком могущественны стали другие страны, чтобы соревноваться за место под солнцем. Первый болезненный удар по британскому самолюбию был нанесен в феврале 1922 года с подписанием Вашингтонского морского соглашения, вводившего ограничения на тоннаж линкоров и линейных крейсеров, который на флотах Великобритании, США, Японии, Франции и Италии определялся теперь отношением 3:3:1,8:1:1. А ведь за десять лет до проходившей в столице США конференции «владычица морей» считала, что ее флот должен превосходить по силе флоты двух самых сильных потенциальных противников.
С потерей господства на море недалек был крах и всей империи, который не замедлила приблизить новая война. Вместо зияющих доспехов и внушающих почтение лавров победа превратилась, по словам Черчилля, в «мешковину и пепел»[5]. На мировой сцене корону гегемона примеряли не в Лондоне. А Лондону, чтобы указать на его новое место, в мае 1945 года были сокращены поставки по ленд-лизу. В августе они прекратились вовсе. Отныне Британия должна была оплачивать все покупки на общих условиях. А чем платить? Страна оказалась на грани банкротства. Война обошлась в девять миллиардов фунтов, поглотив 4,2 миллиарда авуаров и разогнав внешний долг перед США до 4,3 миллиарда фунтов[6].
Проблемы на общегосударственном уровне не замедлили сказаться на жизни простых граждан: мясо, масло, яйца, сыр, мыло, одежда, бумага — все это и многое другое выдавалось теперь по талонам; нормировался расход бензина, угля и прочего горючего, подача электроэнергии прекращалась с 14:00 до 16:00 и с 21:00 до 12:00; наблюдались перебои в транспортной системе и работе коммунальных служб; требовалось срочное решение жилищной проблемы, так как в результате авианалетов были разрушены или серьезно повреждены свыше 750 тысяч домов.
В столь тяжелой экономической ситуации выходов было немного. За новым займом был предпринят заморский вояж. Делегацию возглавил выдающийся экономист Джон Мейнард Кейнс (1883–1946). После нескольких месяцев напряженных переговоров в декабре 1945 года Британии удалось получить от США кредит, правда, на жестких условиях. Вместо запланированных 4,4 миллиарда долларов было получено лишь 3,75 миллиарда со ставкой 2
Несмотря на то что летом 1945 года Черчилль сложил с себя полномочия главы правительства, он как никто понимал истинный масштаб экономической катастрофы, накрывшей его страну. «Не знаю, каким образом мы расплатимся с нашими долгами», — недоумевал он в беседе с супругой в начале сентября 1945 года. Пройдет два года, а ситуация не улучшится. В личной переписке с Клементиной экс-премьер продолжал жаловаться на «депрессию при мысли о будущем». «Я и в самом деле не понимаю, как наш маленький остров заработает себе на выживание, когда вокруг столько трудностей»[8]. Аналогичные мысли высказывались и при общении с помощниками. Тридцатого ноября 1947 года поздравить бывшего шефа с днем рождения на Гайд-парк-гейт, 28 приехал Джон Колвилл. После беседы с Черчиллем он записал в дневнике, что «Уинстон пребывает в мрачном настроении, будучи убежден, что наша страна обречена на мучительные экономические страдания». Даже во времена Битвы за Атлантику, Черчилль переживал меньше, чем сейчас. «Еще никогда в своей жизни он не чувствовал такого отчаяния», — отметил со слов политика Дж. Колвилл[9].
Впоследствии некоторые историки, например, Дж. П. Тэйлор (1906–1990), будут утверждать, что среди виновных в произошедшем был, в том числе, и сам Черчилль. Мол, если бы в последний период войны место премьера занимал более скромный государственный деятель, который приберег бы остаток ресурсов на послевоенное время, возможно, восстановление не стало бы столь тяжелым, а зависимость от США — столь подавляющей. Подогреваемый имперскими амбициями, а также верой в англо-американский союз, Черчилль стремился обеспечить своей стране одно из основных мест среди воюющих держав, чем истощил национальные ресурсы, увеличил государственный долг и практически обнулил экспортную торговлю с США[10].
Сам Черчилль возлагал основную вину за постигшие Британию экономические беды на лейбористское правительство. Но дело было не только в экс-премьере, лейбористах и вообще в национальной политике. Огромное влияние стали оказывать внешние факторы. И тот же Черчилль этого не мог не сознавать, сокрушаясь, что метрополия способна обеспечить едой всего шестьдесят процентов собственного населения[11]. Остальное зависит от внешних поставок, лишь усугубляющих пропасть экономического порабощения.
В один из июньских дней 1952 года он принимал у себя в Чартвелле членов секретариата премьер-министра. После стандартной процедуры кормления рыбок: в аквариумах — в кабинете, а также в прудах — в саду, Черчилль пригласил гостей на ланч. Во время застольной беседы он начал обсуждать экономические вопросы, заметив: «Я повидал многое на этом свете, но могу вас заверить, что это самый ужасный пейзаж, который я когда-либо наблюдал»[12]. Экономические проблемы окажутся не только «самым ужасным пейзажем», но и самым непреодолимым барьером в многолетней карьере политика. Даже возвращение на пост премьер-министра в 1951 году не позволит ему в корне изменить ситуацию. Отойдя отдел, Черчилль выразит в сентябре 1956 года опасение, что его страна «продолжает катиться вниз»[13].
В последующие годы за Черчиллем закрепится репутация милитариста и поджигателя войны, подталкивающего свою страну, США и Европу к новому военному противостоянию, на этот раз с коммунистическим соперником. Ниже мы еще вернемся к рассмотрению этой составляющей внешнеполитического курса, но уже сейчас приведенных оценок и мнений относительно устойчивости британской экономики вполне достаточно, чтобы усомниться в наличии приписываемого политику боевого задора. Об инициации какого масштабного конфликта можно говорить, когда собственная страна находится в состоянии полномасштабного кризиса?
Другое важное наблюдение состоит в том, что за шаткостью экономического положения последовала сдача позиций на внешнеполитической арене. «Наше влияние в мире уже не то, что было в прошлом», — с грустью признавал Черчилль во время одного из своих выступлений в октябре 1951 года[14]. После своего возвращения на Даунинг-стрит и возобновления плотного общения с заокеанским партнером, он еще больше убедился в том, насколько сократилась роль великой некогда Британии в мировой политике. Причем прозрение не заставило себя долго ждать. Уже во время своего первого (после назначения главой правительства) официального визита в США в январе 1952 года он констатировал в личных беседах с близким окружением, что США стали «слишком великими, в то время как мы — слишком маленькими».
«Бедная Англия», — грустно вздыхал потомок викторианских мастодонтов[15].
Изменение роли и места Британии в мировой политике оказало серьезное влияние на взгляды Черчилля. Какого бы мнения отныне он ни придерживался, каких бы решений ни принимал, какие бы планы ни вынашивал, все это определялось положением его страны на послевоенной геополитической карте.
Что же предлагал Черчилль, и какой путь в резко изменившихся условиях он предлагал для горячо любимой им Британии?
В годы войны, выступая в ноябре 1942 года в Мэншн-хаусе, резиденции лорд-мэра лондонского Сити, Черчилль произнес ставшие впоследствии знаменитыми слова: «Я не для того стал первым министром короля, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи»[16].0 том, как подобное заявление воспринималось в послевоенную эпоху, можно судить по высказыванию великого актера Чарльза Чаплина, вполне далекого от политики (хотя и пострадавшего за свои убеждения) человека: «Может быть, сказано это очень хлестко, но перед лицом современной действительности звучит пустой фразой»[17]. Но Черчилль не собирался отступать. Он считал, что у Британии, даже ослабленной войной, даже придавленной прессом экономических проблем, даже вступившей в фазу деколонизации, есть что предложить миру и на чем построить новое могущество, сохранив «ведущее положение и оставшись великой державой, которая способна устоять против нажима извне»[18].
Одним из таких козырей Черчилль считал «британскую парламентскую систему», отмечая, что она «вызывает во всем мире все больше уважения»[19].
Вторым джокером в колоде он называл английский язык. Еще в начале своей карьеры Черчилль выражал надежду, что английский язык продолжит триумфальное шествие по миру, находя новых поклонников и «оказывая значительное влияние на развитие человечества»[20]. Он одним из первых политиков понял, что «империи будущего будут империями, построенными на интеллекте»[21]. Не количество самолетов, кораблей и пушек определяют отныне силу государства. Секрет влияния лежит в технологиях и научно-техническом прогрессе. И язык в этом случае выступает лакмусовой бумажкой, отражающей масштабы и глубину проникновения чужеземных идей. Когда национальный язык оказывается не в состоянии находить слова для обозначения новых понятий, предметов, явлений или открытий, он заимствует их из других языков. Так, например, стало с термином «спутник», перешедшим из русского языка в связи с отсутствием подходящего аналога в Европе и США. Но влияние языка является улицей с двухсторонним движением. Заимствование иностранных слов может означать не только распространение зарубежных идей и открытий. Являясь средством выражения мыслей, чувств и мировосприятия, язык определяет мышление человека. Соответственно, оказывать влияние и прививать вкус к новому образу жизни можно не только путем внедрения новшеств, но и популяризацией своего языка в других странах.
Во второй половине 1920-х годов английский лингвист, писатель и философ Чарльз Кэй Огден (1889–1957) познакомил общественность с международным искусственным языком
В июле 1943 года Черчилль направил секретарю кабмина Эдварду Бриджесу докладную записку, отметив, что широкое распространение детища Огдена может стать для Британии «более долговременным и плодотворным, чем присоединение огромных территорий». Он предложил сформировать комитет под председательством министра по делам Индии и Бирмы Леопольда Эмери (1873–1955), который должен был внимательно изучить потенциал
Исполнение этого указания постигла судьба, которая довольно часто наблюдается в сфере управления. Его просто блокировали. В конце сентября премьер-министр с негодованием обнаружил, что за прошедшие два с половиной месяца сформированный им комитет не собрался ни разу. Коллеги не оценили предложение шефа, сославшись на занятость по другим вопросам. Но Черчилль от своих идей не отказался. По приглашению президента Гарвардского университета Джеймса Конанта он согласился выступить в начале сентября перед студентами и преподавателями знаменитого учебного заведения. Мероприятие состоялось в театре Сандерса, расположенного в Мемориал-холле, огромном здании из красного кирпича в готическом стиле. Облаченный по торжественному случаю в мантию и головной убор оксфордского преподавателя (специально были позаимствованы в Принстоне), Черчилль указал уважаемой аудитории на необходимость «распространения английского языка по всей планете». Он одобрил деятельность сформированной в Гарварде комиссии по изучению английского языка, которая была направлена на популяризацию
Озвученные в театре Сандерса идеи были не просто фантазиями отвлекшегося от управления войной государственного деятеля. Черчилль придавал огромное значение своему выступлению в Гарварде. Спустя несколько дней после посещения университета он попросил Брендана Брекена, занимающего в тот момент пост министра информации, подготовить «в табличной форме отчет о реакции всех популярных американских газет на мое заявление с указанием, кто из них выступил в поддержку, а кто высказался против»[24].
По иронии судьбы, выступление Черчилля, хотя и привлекло внимание, в ряде изданий не попало на первые полосы. Настоящий ажиотаж среди редакторов вызвали крупные железнодорожные аварии, произошедшие примерно в это же время. Сначала за неделю до выступления британского политика пассажирский поезд на пути между Нью-Йорком и Чикаго столкнулся с товарным составом, в результате чего погибли двадцать семь человек. Затем, непосредственно в день выступления, поезд класса люкс, следовавший из Вашингтона в Нью-Йорк, сошел с рельс на северо-востоке Филадельфии. Последняя трагедия, ставшая одной из самых крупных в истории железнодорожного транспорта США, унесла жизни семидесяти девяти человек.
По возвращению из Гарварда Черчилль заставил сформированный им комитет приступить к работе. В декабре были подготовлены первые предложения о переводе на
И без этого признания было очевидным стремление Черчилля максимально использовать лингвистический инструмент для обеспечения Британии достойного места под солнцем. Но могли
На этом указании судьба
Есть разные способы описания какого-либо явления. Учитывая, что погружение в дипломатические перипетии выходит за рамки настоящего исследования, воспользуемся методом контраста, показав, в чем состояли принципиальные отличия геополитики послевоенного периода от ситуации в 1920-1930-е годы. Задолго до описываемых событий, завершая в 1835 году первый том своего знаменитого и не потерявшего по сей день актуальности трактата «Демократия в Америке», французский политик Алексис де Токвиль (1805–1859) проницательно предположил, что настанет день, когда США и Россия будут «держать в своих руках судьбы половины мира». Спустя сто двадцать лет американский политолог Ганс Иоахим Моргентау (1904–1980) в своем
Речь шла о двух колоссальных глыбах, масштаб которых был настолько велик, что они фактически образовали собой полюса нового мира. Разумеется, США и СССР существовали и раньше, играя немаловажную роль в мировой политике еще до начала Второй мировой. Но произошедшие события оказали сильное влияние на эти супердержавы. Советский Союз образца 1945 года, несмотря на все понесенные потери и неизбежное ослабление после четырех лет титанического напряжения, значительно отличался от позиций молодой Советской республики, которая в танталовых муках коллективизации, раскулачивания и обращения к ГУЛАГу проводила масштабную индустриализацию, одновременно являясь парией во внешнем мире и постоянно подвергаясь остракизму со стороны зарубежных политиков и дипломатов. Теперь это был гигант, переломивший хребет самой мощной армии в Европе, понесший самые значительные потери, устоявший под расплющивающими ударами судьбы и требовавший к себе уважения.
Изменилась и роль США, оставивших европейскую сцену после Первой мировой войны и настойчиво напоминавших о себе в 1930-е лишь необходимостью возвращения военных долгов и взысканием репараций. Вторая мировая война безжалостным катком разрушений прошлась почти по всем странам-участницам, оставив разбитыми экономические, политические и военные институты. Исключение составили только Соединенные Штаты, на территории которых не велось боевых действий, национальная промышленность которых продолжала развитие, а союзники и те, кто потерпел поражение, превратились в их должников. Не стоит забывать, что США были монополистом в атомном оружии и производили половину мировой промышленной продукции[30]. В одном из своих выступлений военного периода Черчилль заметил, что «судьбы человечества не решаются арифметическим подсчетом материальных величин»[31]. Но бывают случаи, когда без подсчета не обойтись. В 1945 году Соединенные Штаты, значительно окрепшие после войны, предпочли гегемонию изоляционизму, решив играть активную роль во всех сферах международной политики.
Итак, есть СССР, есть США. Есть повергнутая в экономический кризис Британия. Еще есть Европа, разрушенная, ослабленная, но с огромным потенциалом. Разрабатывая свою внешнеполитическую концепцию, Черчилль предложил так называемую модель трех сфер, в каждую из которых входили страны с демократическими режимами. К первой сфере относились Содружество наций и Британская империя. Ко второй — англоязычные страны, объединенные вокруг США. К третьей — Европа. Прелесть этой модели по Черчиллю состояла в том, что Британия была единственной страной, входившей в каждую из трех сфер, и последнее обстоятельство определяло ее «великую роль» связующего звена, отвечающего за интеграционные процессы. «Только наше государство, через которое проходят все морские и воздушные пути, способно связать эти сферы между собой», — было заявлено на конгрессе консерваторов в 1948 году[32]. Черчилль рассматривал Британию в качестве гаранта мира. «Если начнется война, это произойдет, потому что мировые силы выйдут из-под британского контроля», — подчеркивал он роль своей страны[33].
Концепция Черчилля отличалась амбициозным настроем и глобальным размахом. В связи с чем невольно возникает вопрос, каким образом британский политик собирался реализовать свои планы в жизнь, если речь шла о находящемся на грани банкротства государстве? Черчилль всегда верил в индивидуальное начало и огромные возможности персональной дипломатии. Так и теперь, он решил сделать ставку на отдельную личность — на себя. Пусть после всеобщих выборов он уже не был премьер-министром, но на международном Олимпе он продолжал занимать особое положение. Осознавая прерогативность своей позиции и максимально используя сформированный за годы мировой войны политический капитал, Черчилль устремился в бой. Несмотря на свой возраст и отсутствие официальных полномочий, он начал целую серию международных турне, выступая в университетах, ратушах, собраниях. Наблюдая за его активностью (в среднем пятьдесят выступлений в год), журналисты не просто восхищались его энергией, но и недоумевали над тем фактом, что занимающие в официальной иерархии более высокое положение британские политики — премьер-министр и глава Форин-офиса — были известны в Европе и США куда менее их неугомонного коллеги из оппозиции[34].
Важной составляющей этих выступлений было то, что при их подготовке Черчиллю пришлось определиться в отношении к трем ключевым субъектам нового миропорядка: СССР, Европе и США. Именно от выбранного курса взаимодействия с каждым из них в отдельности, а также в комплексе взаимоотношений друг с другом зависела реализация внешнеполитической модели. Следуя этой логике, рассмотрим последовательно подход Черчилля в отношении СССР, Европы и США.
Начнем с СССР. Из предыдущих глав видно, что отношения Черчилля с союзником по антигитлеровской коалиции отличал разнонаправленный и противоречивый характер. Но главным являлось то, что разногласия на идеологической почве держались в латентном состоянии. По мнению британского премьера, война была не тем периодом, когда следовало «руководствоваться идеологическими симпатиями»[35]. Но подобного рода толерантность носила временный характер и сохранялась до тех пор, пока продолжали греметь пушки. Стоило забрезжить лучику мира, как тут же неприятие коммунизма вышло из тени и начало оказывать влияние на суждения и мнения западных политиков.
Свою долю беспокойства добавлял и геополитический фактор. Советские войска не просто крушили вермахт, а с каждой новой победой неудержимой волной продвигались на запад, усиливая позиции своего руководства за столом переговоров. Черчилль решил положить конец этому давлению и перехватить инициативу. Для вытеснения Красной армии за пределы Польши, а также в целях «принуждения России подчиниться воле Соединенных Штатов и Британской империи» он поручил в апреле 1945 года Объединенному штабу планирования военного кабинета разработать план экстренной военной операции против СССР[36]. В начале третьей декады мая документ был представлен на утверждение. Одним из ключевых положений подготовленного плана было использование людских резервов и сохранившегося промышленного потенциала Германии.
На этом обстоятельстве имеет смысл остановиться подробнее, заглянув несколько вперед. За неделю до своего восьмидесятилетия, 23 ноября 1954 года, Черчилль, в тот момент премьер-министр, выступал перед избирателями в Вудфорде. В своей речи он упомянул, что незадолго до окончания войны он направил фельдмаршалу Монтгомери телеграмму, в которой приказал «аккуратно собрать» все вооружение вермахта для дальнейшего использования в случае возможного противостояния с СССР. Заявление в Вудфорде произвело эффект разорвавшейся бомбы. Пресса не упустила возможности отметить эту речь на своих страницах, выразив недоумение и негодование. Через несколько дней некоторые парламентарии-лейбористы отказались даже поставить свои подписи в приветственном адресе восьмидесятилетнему юбиляру, мотивируя свое решение тем, что не могут чтить человека, который собирался «использовать бывших нацистских солдат против наших военных союзников». Были и те, кто, потрясенные до глубины души откровенным признанием, попросили представить документальные подтверждения приказа. В ответ на этот запрос поступила рекомендация обратиться к последнему тому «Второй мировой», который наверняка содержит необходимые доказательства. Один из дотошных критиков — Эмануэль Шинвелл (1884–1986), занимавший в правительстве Эттли пост военного министра, прочитал шестой том от корки до корки, но нашел лишь записку Черчилля от 17 мая 1945 года начальнику штаба ВВС и генералу Исмею, в которой запрещалось «уничтожать немцами или нами без предварительного разрешения кабинета» «германские самолеты, пригодные для использования в боевых операциях», а также телеграмму генералу Эйзенхауэру от 9 мая 1945 года, где отмечалась важность «сохранить все, что заслуживает сохранения», поскольку вооружение немцев может «остро потребоваться» в будущем[37].
Не обнаружив нужных документов, Шинвелл вынес вопрос на рассмотрение парламента. Его интересовало, зачем премьер-министр исключил столь важные свидетельства из своих мемуаров и чем он руководствовался, обнародовав свою резолюцию сейчас, спустя почти десять лет после упоминаемых событий. Черчилль попытался что-то ответить в свое оправдание, но выглядело это неубедительно. «Похоже, я свалял дурака в Вудфорде, забыв, что сделал на самом деле», — признается он своему врачу после заседания в парламенте.
Возможно, Черчилль и забыл о своих решениях десятилетней давности, но само заявление в Вудфорде не было экспромтом. Речь тщательно готовилась. Хотя сам факт письменного распоряжения, адресованного Монтгомери, вызывал у автора сомнения. Причем не в 1954 году, а ранее. Еще в марте 1950-го Дикин передал Келли просьбу Черчилля найти в архиве политика указанную телеграмму. После безуспешных поисков в Чартвелле к исполнению поручения присоединился Генри Паунэлл, обратившийся к записям военного кабинета. Но никакого документального следа найти не удалось. После выступления в Вудфорде масштабное прочесывание правительственных архивов было инициировано Норманом Бруком, но вновь безрезультатно. Нашлась лишь стенограмма выступления Черчилля на заседании Комитета начальников штабов от 16 мая 1945 года, где он высказался против «уничтожения оружия противника». По его мнению, следовало «сохранить по мере возможности все оружие противника». Последнее, по его словам, может «понадобиться для вооружения освобожденных людей»[38].
Оставалось обратиться к самому Монтгомери. Фельдмаршал не собирался отмалчиваться. Он подтвердил факт передачи ему привлекшей внимание общественности телеграммы. Однако, порывшись в своем архиве и не найдя никаких письменных подтверждений, добавил, что телеграмма была передана по секретным каналам и уничтожена после прочтения. В 1959 году Монтгомери вернется к истории со злополучным документом. Согласно новой версии, никакой телеграммы не было. Имело место лишь устное общение с премьер-министром, которое состоялось 14 мая 1945 года на Даунинг-стрит. Спустя месяц после этой аудиенции, озадаченный необходимостью выделения большого количества войск для охраны собранного вооружения, Монтгомери запросил у Военного министерства подтверждение о целесообразности хранения немецкого оружия. Не получив ответа, он отдал через неделю приказ уничтожить собранные трофеи[39].
Профессор Д. Рейнольдс не склонен принимать признания Монтгомери на веру, особенно после того, как в промежутке между 1954и 1959 годом тот изменил свою версию случившегося. Учитывая, что Черчилль всегда очень трепетно относился к письменной фиксации своих обращений, а также принимая во внимания тот факт, что никаких документов, подтверждающих указание фельдмаршалу, найти не удалось, вполне вероятно, что телеграммы действительно не было. Но это нисколько не исключает, а признания Черчилля и его попытки найти письменные свидетельства только подтверждают, что сама идея использования немецкого оружия и немецких солдат имела место. И именно она нашла отражение в подготовленном плане экстренной военной операции против СССР.
Как бы там ни было, но даже планируемого обращения за помощью к бывшим ресурсам вермахта оказалось недостаточно для победы, поэтому авторы плана предупреждали политиков об изнурительной и продолжительной тотальной войне с сомнительными шансами на успех. Британское военное командование не обманывало себя относительно перспектив нового конфликта. В подготовленной версии плана слово «рискованный» встречается восемь раз. Фельдмаршал Алан Брук назвал заложенную в плане идею «безусловно, фантастичной», а шансы на успех определил, как «иллюзорные». «Вне всяких сомнений, отныне Россия самая могущественная страна в Европе», — записал он в своем дневнике в конце мая 1945 года[40]. Черчилль также не питал иллюзий относительно результата возможного противостояния с СССР, но сама мысль о том, что коммунистическая держава стала самой могущественной в Европе, не могло оставить его равнодушным.
Подход воевать с недавним союзником, да еще с использованием немецких ресурсов, был немыслим по своей сути, что нашло отражение и в названии разработанного плана — «Немыслимое». Однако этот план остался в истории. И дополнительных баллов Черчиллю он не добавляет, хотя сам он никогда не относился к этим штабным наработкам серьезно, назвав их 10 июня 1945 года «превентивным исследованием того, что, я надеюсь, останется исключительно гипотетической случайностью»[97][41].
По мнению историков, отмечающих «поистине смехотворный характер» разрабатываемого плана, операция «Немыслимое», как, впрочем, и сама идея использовать немецкое вооружение, не преследовала своей целью военную конфронтацию, а лишь была направлена на укрепление британских позиций на дипломатическом поприще перед запланированной встречей Большой тройки[42]. Если и так, то инициативы Черчилля и отношения с СССР, напротив, добавили холодка в преддверие Потсдамской конференции. Отечественные исследователи полагают, что в Москве знали о прорабатывавшихся в Лондоне сценариях. Неслучайно маршал Г. К. Жуков предпринял в июне 1945 года неожиданную перегруппировку сил, а также уделил внимание дополнительному изучению дислокации англо-американских войск в Европе[43].
Одного описания операции «Немыслимое» недостаточно для представления целостной картины. Необходимо заглянуть под покров принимаемых решений и рассмотреть, что обусловило разработку этой инициативы. Ход рассуждений Черчилля понять непросто, поскольку у него было амбивалентное отношение к бывшему союзнику. С одной стороны, ему претило продвижение СССР на запад. Еще в годы войны, наблюдая за тем, как Красная армия, выгнав захватчиков со своей территории и перейдя в наступление, погнала их восвояси, освобождая от нацистской тирании одно государство за другим, он выражал крайнюю обеспокоенность происходящим. «Уинстон не может думать ни о чем другом», продвижение красноармейцев стало для него «наваждением», отмечал в дневнике лорд Моран[44]. В сентябре 1945 года, отдыхая на вилле Эйзенхауэра в Антибе, Черчилль жаловался супруге на «большевизацию Балкан», а также на возросшее советское влияние на правительства «Центральной, Восточной и Южной Европы». «Будущее наполнено мраком и угрозой», — констатировал он[45].
Недовольство активностью СССР выражалось не только в близком кругу, но и в беседах с коллегами. Причем Черчилль не ограничивался использованием лишь дипломатического языка, заявляя о своих взглядах открыто и даже агрессивно. Именно эта агрессия, а также новый круг вопросов, с которыми столкнулись британские политики после окончания войны, вынудит Идена предположить, что поражение консерваторов на выборах 1945 года оказало их лидеру несомненную услугу. «Возможно, так лучше для репутации Черчилля в истории», — записал он в дневнике[46]. Возможно, так оно и было. По крайней мере сам Черчилль, обсуждая в сентябре 1945 года положение дел в Европе, заметил, что счастлив «не нести ответственность за происходящее»[47].
Черчилль должен был благодарить судьбу не только за то, что не отвечал за формировавшиеся в первые годы после войны договоренности, но и за то, что могло произойти, останься он у власти. На следующий день после бомбардировки Хиросимы экспремьер посетил лорда Камроуза в его офисе на Флит-стрит. Обсуждая последние новости с газетным магнатом, он признал, что с атомной бомбой Америка будет доминировать в мире следующие, как минимум, пять лет. И дальше добавил: если бы он сохранил за собой пост главы правительства, он убедил бы американцев использовать новое оружие для «сдерживания русских»[48].
К тому, что понималось под «использованием», а также об истинном отношении политика к атомной бомбе, мы вернемся позднее. А пока напомним о неоднозначности намерений Черчилля, который не только критиковал СССР, но и признавал права Советского Союза на перенос западных границ. В частности, в «Надвигающейся буре» он отмечал, что «горе тем вознесенным триумфом на головокружительные вершины руководителям, которые за столом конференции откажутся от того, что было завоевано их солдатами на сотнях кровавых полей сражений!»[49]. Есть у Черчилля упоминания и конкретно об СССР. Он осуждает Чемберлена, забывшего в конце 1930-х годов о Советской России: «События шли своим чередом так, как будто этой страны не существовало вовсе. Впоследствии мы дорого поплатились за это»[50]. Сетуя, что «мы ничего не знаем, что делается позади» русского фронта, и опасаясь попадания в сферу влияния СССР восточноевропейских стран, Черчилль в то же время признавал, что с некоторыми из государств, например с Чехословакией, Россия связана «узами славянства» и «известной расовой близостью», а учитывая «все, что пережил русский народ из-за Германии», это «дает ему право на безопасность собственных границ» и наличие у себя «на западе дружественного соседа»[51]. Негодуя, что «Польша, хотя и освобожденная от немцев, сменила одного хозяина на другого», Черчилль, тем не менее, был согласен, что «Польша означала для России ряд политических и стратегических проблем вековой давности»[52]. Еще в октябре 1939 года, оценивая вхождение советских войск в Польшу, он объяснил «необходимость» этого шага «защитой России от нацистской угрозы»[53]. По прошествии пяти лет, когда Красная армия вернется в Польшу, британский премьер вновь возьмет слово, констатировав, что «если бы не колоссальные усилия и жертвы со стороны России, Польша была бы обречена на полную гибель от рук немцев»[54]. Кроме того, на страницах своих мемуаров он «приветствовал Россию в качестве великой морской державы» и поддерживал внесение правок в конвенцию Монтрё[98] с более благоприятным для России режимом доступа к Средиземному морю[55].
Все эти цитаты обычно не принято приводить в исследованиях, представляющих Черчилля убежденным и агрессивным представителем антисоветизма. Они выбиваются из общей критики большевиков, которой нет недостатка в обширных сочинениях и выступлениях потомка герцога Мальборо. Да и как быть со столь непоследовательными и противоречивыми взглядами, когда в один период Черчилль осуждает вовлечение восточноевропейских стран в советскую орбиту, в другой — признает право СССР на подобные действия? На самом деле никакой непоследовательности нет, если посмотреть на проблему за пределами черно-белого формата. Кроме того, заявления Черчилля разнесены во времени. Он поддерживал притязания Москвы во время войны, пусть даже в ее завершающейся фазе, и выступал против после капитуляции Германии. В этой связи уместно привести высказывание профессора Джона Рамсдена, который в качестве одной из «самых устойчивых политических особенностей Черчилля» выделял «постоянное изменение тактики по мере того, как события указывали на разные пути достижения конечной цели»[56].
На отношение к СССР влиял и другой немаловажный фактор — Черчилль не понимал ни Россию, ни те политические силы, которые правили в ней на тот момент[57]. Это и неудивительно. «Трудно разобраться в политике своей страны и почти невозможно понять политику чужих стран», — заметил он однажды[58]. Особенно трудно понять такую страну, как Россия, с ее неисчерпаемыми ресурсами и плохо прогнозируемыми для внешнего наблюдателя возможностями. Недаром тот же Черчилль в своем первом выступлении на радио в годы войны назвал Россию «загадкой, окутанной тайной и спрятанной в неизвестном месте»[99][61].
Непонимание — это еще полбеды. Куда опасней была конструкция: что не понимаю, то боюсь. Страх — эмоция не совсем характерная для Черчилля, но именно он стал преобладающим в его отношении к СССР. Еще во время войны, размышляя над послевоенным будущим, британский премьер признавал, что «Россия станет величайшей в мире сухопутной державой». Делясь в сентябре 1943 года своими догадками с фельдмаршалом Смэтсом, он отмечал, что в новых условиях «хорошие отношения и дружественное равновесие между нами и Россией» сможет обеспечить только «братская ассоциация» Британского Содружества с Соединенными Штатами. «Что будет дальше — глазом простого смертного не видно, а у меня пока нет достаточных познаний о небесных телескопах», — делился он с южноафриканским другом[62].
По мере завершения войны опасения Черчилля начали приобретать более четкие формы. В конце февраля 1945 года британский премьер со своим штатом отдыхал в Чекерсе. После просмотра недавно вышедшего фильма «Принцесса и пират» с Бобом Хоупом (1903–2003) и Вирджинией Майо (1920–2005) в главных ролях, а также прослушивания любимых граммофонных записей политик стал вспоминать Викторианскую эпоху, в очередной раз сравнив ее с правлением Антонинов в Древнем Риме. Затем он сказал, что «тень победы» нависла над Британией. «Что расположится между белыми снегами России и белыми скалами Дувра?» — недоумевал он, опасаясь, что после разгрома гитлеровской Германии Красная армия продолжит движение на Запад и вторгнется на Туманный Альбион[63].
Впоследствии Черчилль признавался, что после капитуляции немцев, пробираясь во время майских торжеств среди ликующей толпы лондонцев, его ум «занимали опасения за будущие многочисленные сложные проблемы». Он вспоминал другой день триумфа, когда четверть века назад направлялся с супругой на Даунинг-стрит, двигаясь среди такой же «непомнящей себя от восторга людской массы». «Тогда, как и в этот раз, я понимал мировую обстановку в целом, — отмечал Черчилль. — Но в то время, по крайней мере, не существовало могучей армии, которой нам нужно было бы бояться». В своих мемуарах Черчилль откровенно говорит: «Я не мог избавиться от страха перед тем, что победоносные армии демократии скоро разбредутся, в то время как настоящее и самое трудное наше испытание еще впереди»[64].
Победа над Германией запустит механизм вывода американских войск из Европы и их передислокацию на Тихоокеанский театр военных действий. Причем произойдет это довольно быстро. Буквально через несколько дней после подписания актов о безоговорочной капитуляции Германии британские газеты сообщат о выходе армии США из Европы. Одиннадцатого мая 1945 года Черчилль отправил телеграмму Энтони Идену, который в тот момент находился в Сан-Франциско на международной конференции, посвященной созданию ООН. Он делился с ним последними новостями, сообщал о крупных перебросках американских военных из Европы, а также задавался вопросом: «Что мы будем делать?» В скором времени британская армия будет вынуждена начать демобилизацию, в то время как «у русских могут остаться сотни дивизий, и они станут хозяевами Европы от Любека до Триеста и греческой границы на Адриатике». На следующий день, 12 мая, Черчилль связался с Гарри Трумэном, выразив «глубокую обеспокоенность положением в Европе». Он боялся «сочетания русской мощи и территорий, находящихся под контролем» СССР. Он опасался, что Красная армия, «если ей будет угодно, сможет достаточно быстро выйти к Атлантике и Северному морю. «Американская армия испарилась, наша — истощена, ничто не может остановить русских двигаться туда, куда они захотят», — делился он своими опасениями с лордом Мораном. Тринадцатого мая фельдмаршал Брук записал в дневнике, что у него создалось впечатление, будто премьер «стремится к новой войне»: «Даже если это означает войну с Россией!» Идя на поводу навязчивых страхов, отвергнув в начале июня план операции «Немыслимое», Черчилль озадачил военных подготовить предложения об «обороне нашего острова» на случай, если американцы отведут все войска на войну с Японией, оголив для русских Северное море и Атлантику[65].
Опасения Черчилля не были спонтанными. Еще в апреле 1943 года, указывая, что Россия станет «доминирующим фактором в будущем», он считал, что «не следует ожидать, будто Соединенные Штаты оставят в Европе значительную армию». По его оценкам, после команды «прекратить огонь» уже через четыре года в Европе не останется ни одного американского формирования[66]. Так бы оно и было, если бы хозяином Белого дома был Рузвельт, который неоднократно высказывался против присутствия сухопутной армии США в Европе[67]. Но в апреле 1945 года бразды правления оказались в руках Трумэна, который придерживался отличных от своего предшественника взглядов.
Ошибется британский премьер и относительно послевоенного сохранения состава Красной армии. В конце июня 1945 года в СССР был принят закон о демобилизации армии и флота, который вступил в силу 5-го числа следующего месяца. За последующие три года армия и флот сократились с одиннадцати до менее трех миллионов человек, были упразднены ключевые органы управления военного периода: Государственный Комитет Обороны и Ставка Верховного Главнокомандования. Одновременно сократилось количество военных округов: с тридцати трех до двадцати одного с постепенным выводом войск из Северной Норвегии, Чехословакии, Дании и Болгарии[68].
Все эти факты недвусмысленно говорили, что после чудовищных потерь и непреодолимых испытаний, через которые пришлось пройти гражданам СССР, Сталин не планировал новой войны. Изменение подхода нашло отражение и в политических методах борьбы за коммунистическую идеологию. В 1943 году был расформирован Коминтерн. В 1944–1945 годах, инструктируя коммунистических лидеров в европейских странах, генсек призывал отказаться от прихода к власти революционным путем. «Сегодня социализм может существовать даже под английской монархией, — объяснял глава СССР. — В повсеместной революции больше нет необходимости»[100][69]. В сентябре 1945 года Черчилль вспомнил об одном из разговоров со Сталиным, во время которого вождь произнес: «Почему вы боитесь русских? Вам не следует нас бояться. Мы не собираемся завоевывать мир, хотя и смогли бы это сделать, если бы пожелали»[70]. Но Черчилль, который после Ялтинской конференции заявил в палате общин, что «никогда никакое правительство не выполняло точнее свои обязательства, даже в ущерб самому себе, нежели русское Советское правительство»[71], не поверил Сталину. Он продолжил бояться русских.
Примечательным в позиции Черчилля было то, что, отмечая опасность со стороны СССР, он не знал, что делать для нивелирования угрозы. Отсюда эти отчаянные поручения разработать планы возможного противостояния с восточным гигантом. Но подобное безысходное состояние продолжалось относительно недолго. В первой декаде августа 1945 года произошли события, которые по своему влиянию на позицию Черчилля в отношении к СССР могут быть сравнимы лишь с капитуляцией гитлеровской Германии. США опробовали атомное оружие, всесокрушающая мощь которого не просто произвела на британского политика впечатление. Она указала ему средство, способное вывести из тупика напуганного состояния.
Сохранилось несколько свидетельств современников, запечатлевших мнение экс-премьера относительно решающего значения нового вида оружия. Ограничимся лишь двумя упоминаниями, которые приходятся на сентябрь 1945 года. Первое прозвучало в разговоре с военным хирургом, бригадиром Гарольдом Клиффордом Эдвардсом (1899–1989): «Слава богу, что секрет атома оказался в правильных руках. России потребуется три года, прежде чем оседлать это открытие»[72]. Второе признание также имело место в частной беседе и сохранилось благодаря дневниковым записям другого врача — лорда Морана. После описания того, в каком беззащитном положении оказалась Англия с уходом американцев, Черчилль добавил: «Но атомная бомба изменила все»[75].
Отныне Черчилль стал активным поборником позиционной внешнеполитической борьбы против бывшего союзника. Начиналась «холодная война». Как правило, в изучении этого периода фокус большинства исследований сосредоточен на отношениях между США и СССР, которые считаются основными игроками латентного противостояния. Учитывая мощь двух держав, этот подход нельзя считать ошибочным. Тем не менее свою роль на новый формат международных отношений также оказала и Великобритания, которая, по мнению профессора Фрейзера Джефкоата Харбута (1937–2016), привлекала самое пристальное внимание со стороны советского руководства. Британия обладала разветвленной сетью военно-морских баз и выступала в ряде регионов (например, на Ближнем Востоке) геополитическим противником СССР. Кроме того, Лондон был знаменит своими внешнеполитическими комбинациями с объединением вокруг себя различных союзников против континентального соперника. Один из вариантов такой комбинации проглядывался невооруженным глазом: дробление антигитлеровской коалиции с формированием англо-американского союза, направленного на сдерживание СССР[74].
Со своей стороны Сталин также начал дипломатическую игру, целью которой стало возвращение утраченных после Октябрьской революции позиций: расширение влияния СССР на Восточную Европу (Лифляндская, Эстляндская, Курляндская и Виленская губернии[101] Бессарабия и Царство Польское входили в состав Российской империи), задержка с выводом советских войск из Северного Ирана (территории к северу от линии Касре-Ширин — Исфахан — Йезд также входили в состав царской России), озвучивание претензий в отношении черноморских проливов (переданы Российской империи по секретному англо-франко-русскому соглашению от 18 марта 1915 года). Активность Москвы не могла оставить британские власти равнодушными. Началось противостояние, одним из первых и наиболее известных эпизодов которого стало выступление Черчилля в Вестминстерском колледже в городе Фултон, штат Миссури, 5 марта 1946 года. Ниже мы подробнее остановимся на этом знаковом выступлении. Здесь же отметим основные моменты, связанные с антисоветской темой.
Сам Черчилль сказал, что в его словах «не следует усматривать ничего, кроме того, что услышите»[76]. Но анализируя подобные речи, исследователь оказывается почти всегда в сложном положении. Во-первых, такие тексты не создаются экспромтом, а являются результатом долгого и продуманного труда. Во-вторых, на закладываемые в них идеи влияют прошлые установки, современные события и будущие надежды. В-третьих, даже в столь публичных заявлениях не все сказанное Черчиллем следует рассматривать, как окончательные суждения. Где-то он и сам еще не определился до конца в верности выбранного курса. Поэтому, учитывая эти и другие особенности, для понимания позиции Черчилля пойдем при рассмотрении знакового выступления от простого к сложному.
Если абстрагироваться от ряда нюансов, британский политик представил картину двухполюсного мира, где на одной, близкой Черчиллю стороне, расположились США, Великобритания, Канада и европейские страны, а на другой, вызывающей настороженность, — СССР. Распределяя роли именно таким образом, экс-премьер исходил из следующей установки. Несмотря на прошедшее с окончания Второй мировой войны и использования атомной бомбы время, он по-прежнему не знал, что ожидать от советского руководства[77]. И это обстоятельство вызывало у него тревогу. Поскольку боялся Черчилль не карамазовского «безудержа», а именно холодного расчета. В свое время, работая в конце 1920-х годов над четвертым томом «Мирового кризиса», он назвал руководство большевиков «сообществом крокодилов, обладающих образцовыми интеллектами». В его понимании, эти «реалисты в высшей степени» «используют любые средства для достижения поставленной цели». В 1945 году он вернулся к своей характеристике, сравнив коммунистов с «ящерицами-реалистами, представителями семейства крокодилов»[78].
Как считал Черчилль, дело было не только в руководстве СССР, а в исповедуемой ими идеологии. Для достижения своей цели «коммунизм воспользуется любой причиной, стимулом и поводом, какими бы грязными и воинственными они ни были»[79]. А своими главными целями, опять же в понимании Черчилля, коммунисты считали распространение своей идеологии. Именно против идеологии он и выступил в Фултоне, выразив беспокойство, что во множестве стран «создаются коммунистические пятые колонны», которые действуют «слаженно и согласованно, в полном соответствии с руководящими указаниями, исходящими из коммунистического центра». По мнению британского политика, «коммунистические партии представляют собой растущую угрозу для христианской цивилизации». В результате их деятельности «жизнь простых граждан проходит под жестким контролем и постоянным надзором», который осуществляется «самолично диктатором или узкой группой лиц посредством привилегированной партии и политической полиции»[80].
Вспоминая спустя годы свою речь в Фултоне, Черчилль заметит, что «всегда следует быть осторожным, выступая за рубежом»[81]. Но назвать речь в Вестминстерском колледже «осторожной» — значит, погрешить против истины. Черчилль срывает занавес дипломатической размытости и переходит к конкретным формулировкам. Он заявляет, что многие страны Центральной и Восточной Европы «подвергаются все более ощутимому контролю, а нередко и прямому давлению со стороны Москвы». Он произносит ставшие эпохальными слова: «протянувшись через весь континент от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике, на Европу опустился железный занавес»[82].
Последнее выражение — «железный занавес» — прославило нашего героя и устремило многих исследователей на поиск первоисточника. Первый раз политик использовал эту метафору в телеграммах Трумэну от 12 мая и 4 июня 1945 года, затем во время дискуссий в палате общин 16 августа и в письме своей супруге 24 сентября того же года[83]. Некоторые исследователи утверждают, что авторство этого термина принадлежало Й. Геббельсу[84]. Министр пропаганды Третьего рейха действительно использовал этот термин в
Был еще один источник, который, хотя и появился раньше книги Розанова, не касался политических катастроф. Речь идет о романе Герберта Уэллса «Пища богов» (1904 год), где знакомое выражение употребляется дважды. Не исключено, что Черчилль, который был прекрасно знаком с произведениями фантаста, позаимствовал театральный термин именно из этого романа. Хотя сам он в этом не признавался. Когда в 1951 году его спросили, был ли он знаком с каким-нибудь из упомянутых источников, он ответил: «Нет, я не слышал это выражение раньше, хотя, как и все, был знаком с „железным занавесом“, который опускается» на театральную сцену во время пожара[85].
Подобное признание на первый взгляд не сообщает ничего нового. Но на самом деле оно важно, поскольку объясняет, в каком контексте Черчилль использовал этот термин. Опуская на Европу «железный занавес», он не собирался разделять ее на две враждующие стороны. Он стремился остановить распространение пожара. Это же подтверждает лингвистический анализ текста, проведенный отечественными филологами[86].
Для более адекватного представления точки зрения Черчилля, выраженной во время выступления в Фултоне, необходимо также учитывать формирование внешнеполитических взглядов экс-премьера в первые месяцы после окончания войны. В конце октября 1945 года во время встречи с премьер-министром Канады Макензи Кингом Черчилль выразил недовольство «режимом в России». По его мнению, западным демократиям «не удастся много добиться», пока руководители СССР не поймут, что «мы их не боимся»[87]. Спустя две недели, готовясь к выступлению в палате общин, лидер тори собирался упомянуть о подстерегающем человечество новом мировом конфликте, гораздо более страшном, чем только что закончившаяся война. Он хотел подбодрить слушателей тем, что президент США «не станет терпеть ошибающиеся, несправедливые и тираничные правительства». Однако в процессе редактирования Черчилль исключил эти пассажи[88]. Вместо этого в ноябре 1945 года во время очередного выступления перед Центральным советом Консервативной партии он противопоставил свободных людей — «социалистическим доктринам с их всеобъемлющей пропагандой, классовой ненавистью, любовью к тирании, партийной машиной, ордой чиновников и бюрократией». Остальные тезисы о способности Западного мира защитить демократические свободы британский политик приберег до Фултона[89].
В СССР жестко ответили на фултонские откровения. «Сталину не понравилось выступление, и его реакция была незамедлительной», — утверждают У. Манчестер и П. Рейд[90]. Трудно спорить с первой частью этого утверждения, чего нельзя сказать про вторую. Реакцию Сталина сложно назвать «незамедлительной». Он ответил только на восьмые сутки, когда все крупнейшие (в том числе и советские) СМИ уже высказались по поводу событий в Фултоне. Ответ Сталина был предложен в формате интервью газете «Правда». Наиболее интересным представляется ответ генсека на один из первых вопросов: «Можно ли считать, что речь господина Черчилля причиняет ущерб делу мира и безопасности?» В своем ответе немногословный глава СССР акцентировал внимание на трех принципиальных моментах. Во-первых, на образе «Черчилля-поджигателя войны». Во-вторых, на поддержке США позиции британского политика. И, в-третьих, на сходстве потомка герцога Мальборо с фюрером: «Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей». Дальше Сталин развил эти тезисы, объясняя, что «господин Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, — в противном случае неизбежна война». По словам генералиссимуса, «установка господина Черчилля есть установка на войну, призыв к войне с СССР»[91].
Принято считать, что Фултонская речь, а также упоминаемые в мемуарах Черчилля тезисы, что «Советская Россия стала смертельной угрозой свободному миру» и «должен быть срочно создан новый фронт против ее стремительного продвижения»[92], носят выраженный русофобский характер. На самом деле, это не так. Разумеется, имела места внешнеполитическая борьба, причины которой упоминались выше. Но Черчилль не являлся противником России. Он выступал против тирании в целом и коммунизма в частности, считая, что это учение отделяет от остального человечества «фундаментальный разрыв»[93].
В Фултоне Черчилль провозгласил право каждого гражданина любой страны «избирать правительство своей страны и изменять характер или форму правления» в результате «свободных и беспрепятственных выборов»; он отстаивал «свободу слова и мысли», а также «независимость судов от исполнительной власти и каких-либо партий»[94]. В дальнейшем Черчилль продолжит нападки на чуждую ему идеологию и ее апологетов. Он осуждал советских руководителей, которые настолько боятся открытого диалога с Западом, что запрещают своим гражданам выезжать за пределы «советского домена». Считая, что в открытом диалоге коммунизм проиграет капитализму, он заметит как-то своему секретарю Дж. Колвиллу, что в Москве «гораздо больше боятся нашей дружбы, чем нашей вражды»[95].
Отвечая на обвинения в непоследовательности в отношении СССР, Черчилль заметит, что еще во время своего выступления по радио 22 июня 1941 года он ясно дал понять, что «поддержка России никаким образом не означает ослабление оппозиции к коммунизму, который представляет собой смерть души в человеческом теле». В дальнейшем он неоднократно будет повторять, что «на протяжении всей своей жизни являлся противником коммунизма», этой «обманчивой философии, фатальной для индивидуальной и демократической свободы, насаждаемой тираническим правлением, либо диктаторами, либо многочисленными чиновниками». В его понимании, опасность продвижения Красной армии заключалась в распространении коммунистической идеологии. «Коммунизм поднимал голову за победоносным русским фронтом, — пишет он в мемуарах. — Россия была спасительницей, а коммунизм — евангелием, который она с собой несла»[96].
О том, насколько важной была коммунистическая тема в Фултонской речи, можно судить по реакции Сталина, уделившего последнюю (другими словами, самую важную) часть своего интервью «Правде» пафосному описанию торжества коммунистической идеологии. Отмечая, что «влияние коммунистических партий выросло не только в Восточной Европе, но почти во всех странах Европы, где раньше господствовал фашизм или где имела место немецкая, итальянская или венгерская оккупация», вождь всех времен и народов провозгласил, что «рост влияния коммунистов» является не случайным, а «вполне закономерным явлением». Он напомнил, как после Первой мировой войны Черчилль «бил тревогу и организовал военный поход» против молодой Советской республики, «поставив себе целью повернуть назад колесо истории». «Но история оказалась сильнее черчиллевской интервенции, — считал Сталин, — и донкихотские замашки господина Черчилля привели к тому, что он потерпел тогда полное поражение»[97].
Трудно найти область, в которой два государственных деятеля отличались бы в своих взглядах больше, чем перспективы верховенства коммунистической идеологии. В то время как Сталин считал, что коммунизм победил, Черчилль, напротив, был убежден, что это учение обречено и у него нет будущего. В 1947 году он призвал, чтобы «солнце светило ярко по обе стороны железного занавеса», поскольку, если «количества света по обе стороны будет одинаково, то и занавес исчезнет»[98]. По мнению британца, подобный сценарий был лишь вопросом времени. В беседе с Джоном Колвиллом в январе 1953 года политик заметил, что сам он не доживет, но его секретарь обязательно застанет тот день, когда Восточная Европа освободится от коммунизма[99]. Выступая в конце марта 1949 года в Массачусетском технологическом институте, он выразил сомнение в том, что «какой-то народ можно вечно удерживать в рабстве. Пропагандистская машина может забить ложью мозги нескольких поколений, но для того, чтобы разбудить душу человека, находящуюся в трансе или замороженную в течение долгой ночи, достаточно одной искры, прилетевшей неизвестно откуда, и тогда в один момент рухнет структура, основанная на лжи и насилии»[100].
Акцент в выступлениях Черчилля на губительных последствиях коммунизма позволяет рассматривать истоки «холодной войны» не только в плоскости борьбы за территориальные приобретения и обеспечение собственной безопасности, но и с учетом идеологической подоплеки происходивших событий. При таком ракурсе причиной противостояния западных демократий и СССР стал, по мнению В. Лота, «антагонизм во взглядах на должную организацию общества», а само противостояние превратилось, по словам историка Мелвина Леффлера, в «духовную битву за душу человека», или, как выразился профессор Джон Льюис Гэддис, в попытку ответить на вопрос: «Как лучше организовать человеческое общество?» Идеологическая трактовка предлагает не только новый взгляд на генезис «холодной войны», но и иные временные рамки этого конфликта, указывая в качестве начала конфронтации не 1945-й или 1946 год, а 1917–1918 годы, когда произошло столкновение идеологии Вудро Вильсона и В. И. Ленина[101].
Что касается выступления в Фултоне, то этот эпизод часто рассматривается в качестве эпохальной вехи, которая обозначает изменение внешнеполитических взглядов самого Черчилля с переходом от сотрудничества с СССР в годы войны к периоду противостояния после, а также символизирует начало нового этапа международных отношений, вошедших в историю, как «холодная война». С точки зрения истории и последующих поколений, это выступление действительно стало водоразделом. Но было ли оно таким уж неожиданным для государственных мужей? Особенно советского руководства? Отечественный исследователь Е. В. Хахалкина в своей докторской диссертации считает, что нет. В качестве аргумента она приводит письмо Черчилля Сталину, в котором британский премьер указывает на «раскол мира на две части»: «с одной стороны будете господствовать вы и ваши страны, а также коммунистические партии в других государствах, с другой стороны сплотится весь англоговорящий мир с их партнерами и доминионами». Помимо модели двухполюсного мира Черчилль также обращает внимание Сталина, что «вражда этих двух миров разорвала бы мир на части, и тогда лидеров этих миров накрыло бы чувство стыда перед историей». Примечательной является дата письма — 29 апреля 1945 года, то есть почти за год до поездки в Миссури[102].
Примечательным является и тезис о крайней нежелательности военного противостояния двух систем. Причем это был не только отвлекающий маневр, призванный ввести Кремль в заблуждение относительно истинного характера замыслов британского руководства. Черчилль неоднократно озвучивал необходимость сохранения диалога. Например, во время Тегеранской конференции он отметил, что три лидера антигитлеровской коалиции «должны оставаться друзьями, чтобы обеспечить счастливую жизнь во всех странах». «Я считаю, что мы должны поддерживать дружественные отношения с Россией», — скажет он на встрече с турецким руководством в январе 1943 года. Даже в мае 1945 года, размышляя над операцией «Немыслимое» и выражая опасения насчет возможного продвижения Красной армии на Запад, Черчилль стремился не допустить развязывания новой войны. В своей переписке с Трумэном он неоднократно обращал внимание, что «первоочередной целью должно стать совещание со Сталиным». «Сейчас жизненно важно прийти к соглашению с Россией», — отмечал он в небезызвестной телеграмме от 12 мая[103].
Отличительной особенностью приведенных заявлений военного периода является то, что все они были сделаны до первого успешного испытания атомного оружия, что может поставить под сомнение их определяющую роль в формировании мировоззрения британского политика. Перечитаем внимательно текст выступления в Фултоне. Среди прочего в нем присутствует следующий фрагмент: «Общаясь в годы войны с нашими русскими друзьями и союзниками, я пришел к выводу, что больше всего они восхищаются силой и меньше всего уважают слабость, в особенности военную»[104]. Фактически, Черчилль призвал западные демократии сплотиться и продемонстрировать силу. И в этой связи актуальным становится вопрос, что понималось под демонстрацией силы, готов ли был Черчилль пустить в ход атомное оружие против недавнего союзника?
В ноябре 2014 года
Во-первых, почему, несмотря на кричащее заглавие, никакой сенсации среди историков не произошло? Источником публикации послужила служебная записка агента Д. М. Лэдда на имя директора ФБР, датированная 5 декабря 1947 года и приведенная в книге американского журналиста Томаса Майера «Когда львы рычат: Черчилли и Кеннеди». В этой записке сообщалось, что во время беседы представителя спецслужб с сенатором Генри Стайлсом Бриджесом (1898–1961) последний рассказал о подробностях своего разговора (летом 1947 года) с британским политиком, во время которого Черчилль призвал использовать атомное оружие против СССР. Чем не сенсация? На самом деле это свидетельство было не единственным зафиксированным рассуждением экс-премьера на тему нового вида оружия и противостояния с Москвой. Оно также встречается в дневниках лечащего врача лорда Морана, оставившего потомкам высказывания политика от 8 августа 1946 года. Схожие мысли можно обнаружить в записях Макензи Кинга, который приводит диалог с Черчиллем от 26 ноября 1947 года. И откровения Морана, и записи Кинга были впервые опубликованы более чем за сорок лет до появления книги Майера. Кроме того, они нашли свое отражение в последнем томе официальной биографии британского политика, вышедшем в 1988 году и переизданном в 2013-м.
Во-вторых, кто был собеседником Черчилля? Стайлс Бриджес являлся сенатором от Республиканской партии с 1936 года. Он не занимал никаких постов в правительстве и администрации президента США, а на момент своей встречи с Черчиллем возглавлял Совместный комитет международного внешнеэкономического сотрудничества. Бриджес был знаменит своими критическими заявлениями в адрес президента Трумэна, а также показал себя активным сторонником сенатора Джозефа Маккарти (1908–1957), который заработал себе репутацию ненасытной ненавистью к коммунистам. Если бы Черчилль хотел донести свою мысль до государственных деятелей, определяющих военную и международную политику США, и подтолкнуть их к определенным действиям, был ли председатель не связанного с военной областью комитета, да еще член не правящей партии, той персоной, через которую следовало организовать подобное обращение? Вряд ли, особенно если учесть тот факт, что Черчилль имел прямой выход на действовавшего главу Белого дома и следующего президента США Дуайта Эйзенхауэра, между прочим, члена уже Республиканской партии. Аналогичные выводы касаются и авторов других упоминаемых выше свидетельств. Несмотря на высокую должность главы правительства и почти тридцатилетнее пребывание в большой политике, Макензи Кинга трудно отнести к ключевым игрокам рассматриваемого периода. Тем более что через год после беседы с Черчиллем он покинет свой ответственный пост, а еще через два года — оставит грешную Землю.
Еще менее подходящей кандидатурой, способной оказать влияние на принятие судьбоносного решения, был личный врач нашего героя. По мнению секретарей Черчилля, к записям лорда Морана следует относиться осторожно, поскольку политик нечасто доверял врачу свои истинные мысли. По словам Колвилла, лорд Моран «редко, если вообще когда-либо, присутствовал там, где творилась история; как правило, его приглашали на последующий ужин»[105]. Ему вторит Энтони Монтагю Браун, отмечавший, что представить Черчилля, который ведет с врачом серьезный разговор на политическую тему, так же сложно, как обсуждающим состояние своего пищеварительного тракта с военачальниками[106].
В-третьих, что именно сказал Черчилль? Судя по признаниям сенатора Бриджеса, заявления не отличались дипломатичностью: «Если президент Соединенных Штатов объявит, что Россия угрожает миру во всем мире и нападет на Россию, это станет единственным спасением мировой цивилизации». Также Черчилль указал, что «если атомный удар будет нанесен по Кремлю», последний «будет стерт с лица Земли, что позволит достаточно легко уравновесить оставшуюся без руководства Россию». В том же случае, если этого не произойдет, «в следующие два или три года Россия нападет на Соединенные Штаты, когда будет иметь собственную атомную бомбу». Посмотрим на записи лорда Морана, сделанные за шестнадцать месяцев до составления рапорта ФБР. «Нам не следует ждать, пока Россия будет готова. Я полагаю, ей потребуется восемь лет, прежде чем она получит новое оружие. Американцы знают, что пятьдесят два процента мотостроения сосредоточено в Москве, которая может быть стерта с лица Земли одной бомбой»[107].
Если оставить за рамками исследования версию, что собеседники Черчилля могли в своих свидетельствах усилить реплики известного человека, то бросается в глаза несомненное сходство между тем, что записал лорд Моран, и тем, что сообщил ФБР Бриджес. Даже некоторые фразы: «стереть с лица Земли», повторяются чуть ли не дословно. Правда, так же отчетливо бросается в глаза залихватский мотив обоих заявлений. Легко сказать — сбросить бомбу. Сначала ее надо доставить до места сброса, пролетев свыше тысячи километров над территорией предполагаемого противника. Разве Черчилль это не понимал? Прекрасно понимал, и в этой связи уместно задастся вопросом: верил ли Черчилль сам в то, что говорил?
Исследователи жизни британского политика считают, что приведенные слова экс-премьера не следует воспринимать серьезно. Они ссылаются на особый мыслительный процесс лидера консерваторов, любившего рассматривать несколько, порой противоположных точек зрения, не исключая их обсуждения с собеседниками. Нередко Черчилль просто обыгрывал разные сценарии, знакомя с ними своих коллег и внимательно наблюдая за их реакцией. И в этом отношении, как замечает профессор Фармело, 1946–1947 годы стали «зенитом атомной воинственности Черчилля»[108]. Хотя даже в этот период он выражал надежду на сохранение мира. Так, в конце октября 1946 года во время беседы все с тем же лордом Мораном, когда врач высказал предположение, что скорее всего до новой мировой войны дело не дойдет, Черчилль согласился с ним[109].
Метания Черчилля не были бесконечны. В мае 1947 года он отнес Советский Союз наряду с США, Европой и Британской империей к одной из четырех «главных опор всеобщего храма мира»[110]. В начале 1948 года, то есть еще до того, как в СССР появилась собственная атомная бомба, экс-премьер пришел к выводу, что единственным способом избежать войны является открытый диалог с советским руководством для последующего достижения взаимовыгодного соглашения. Об этом Черчилль заявил публично во время одного из январских заседаний палаты общин[111]. Кроме того не сохранилось никаких свидетельств, чтобы Черчилль обращался к президенту США и руководству Государственного департамента с целью убедить американцев использовать против бывшего союзника атомную бомбу в военных целях. Историки склонны считать, что он и не помышлял об этом. А тем, кто с трепетом относится к личным разговорам нашего героя, полезно будет ознакомиться с еще одним его признанием, сделанным на этот раз своему личному секретарю в конце 1950-х годов: «Я всегда боялся, что руководство США поддастся давлению масс и решит использовать водородную бомбу против СССР, когда у Советов еще не было в наличие подобного оружия»[112].
Поигравшись с идеей атомного конфликта, Черчилль одним из первых западных политиков понял бесперспективность обращения к последнему слову науки и техники в области вооружений. «Катастрофа, которая последует в случае применения противоборствующими сторонами атомной бомбы, будет настолько чудовищной, что вызовет не только гибель всего того, что мы называем цивилизацией, но и, по всей видимости, приведет к прекращению жизни на Земле», — предупреждал он еще в 1946 году[113].
Однажды Черчилль уже дал свое согласие на использование атомной бомбы. И нельзя сказать, что этот поступок его не тяготил. В июле 1946 года в беседе с лордом Маунтбэттеном, Джоном Андерсоном и Аланом Кэмпбелл-Джонсоном (1913–1998) он заметил, что решение о бомбардировке Японии является, пожалуй, единственным, к которому история предъявит серьезные вопросы.
— Возможно, меня даже спросит Создатель, зачем я использовал эту бомбу? Я буду защищать себя энергично и решительно, сказав: «Зачем Вы дали нам это знание, когда человечество свирепствовало в яростных битвах?»
Но уместно ли вести так диалог со Всевышним?
— Вы не можете обвинять ваших судей, — парировал Джон Андерсон[114].
Да Черчилль и сам не мог не понимать шаткости своей защиты. В январе 1953 года, незадолго до того как Трумэн должен был оставить свой влиятельный пост, Черчилль принимал президента в британском посольстве в Вашингтоне. Среди прочих, он поднял вопрос, что их ждет у Небесных врат за участие в бомбардировке Хиросимы и Нагасаки.
— Мистер президент, — спросил премьер-министр, — я надеюсь, вы уже приготовили свой ответ, когда мы предстанем перед святым Петром и тот спросит: «Я полагаю, что вы двое несете ответственность за сбрасывание тех атомных бомб»?
Трумэн не стал отвечать. В дискуссию с Черчиллем вступил сторонник наращивания американского военного потенциала министр обороны Роберт Ловетт (1895–1986).
— Вы уверены, премьер-министр, что вас и президента доставят на допрос в одно и то же место?
— Ловетт, мое громадное уважение к Создателю нашей и множества других вселенных внушает мне уверенность, что Он не вынесет приговора в отношении отдельного человека, пока не выслушает его.
— Согласен, но ваши слушания не обязательно начнутся в Верховном суде или в том же суде, что и слушания президента. Они могут происходить в совершенно ином, далеко удаленном месте.
— Я не сомневаюсь в этом, — ответил Черчилль. — Но где бы они ни происходили, они будут следовать принципам английского общего права.
Дальше политик сослался на одно из основополагающих положений английского общего права — презумпцию незаконности задержания, означающую право арестованного быть лично доставленным в суд вместе с доказательствами, подтверждающими необходимость ареста[115].
Как будет показано дальше, Черчилль не только задумывался над тем, как объяснить и чем оправдаться за содеянное. Он также стал выступать против эскалации международной напряженности и превратился в оппонента агрессивно настроенных политиков и военных, не исключавших применение страшного оружия.
Но если Черчилль не собирался прибегать к атомной бомбе, тогда к чему были все эти громкие заявление, как, впрочем, и само заигрывание с опасной темой? Ответ на этот вопрос состоит в том, что атомная бомба рассматривалась им не как средство подавления в возможной войне, а как инструмент оказания влияния за столом переговоров. Именно этот подход британский политик и обсуждал в упоминаемом выше разговоре с Макензи Кингом. Он считал, что до руководства СССР должно быть доведено: Запад «не позволит разрушать Восточную Европу и распространять свой режим дальше», и если «Россия не готова к сотрудничеству», тогда Запад будет вынужден перейти к активным формам давления. Согласно сохранившимся записям, Черчилль был уверен в том, что «если Молотову, Сталину и другим» советским политикам «сказать, что произойдет», «они уступят и прекратят свой блеф»[116].
Схожие мысли Черчилль высказал в марте 1949 года в беседе с Трумэном, призвав президента публично объявить, что США готовы использовать атомную бомбу для защиты демократии. И президент это заявление сделал в апреле 1949 года, во время встречи с недавно избранными членами Конгресса[117]. Черчилль также не ограничился кулуарными беседами. Выступая в августе 1950 года по радио, он подчеркнул, что «единственный способ иметь дело с коммунистической Россией заключается в обладании превосходящим вооружением, а также проведением политики разума и справедливости»[118]. В понимании Черчилля атомная бомба стала единственным препятствием между свободной Европой и «полным подчинением ее коммунистической тирании»[119].
Черчилль называл свою концепцию «планом борьбы за мир и единственным планом, который имел шанс на успех»[120]. Исследователи назовут его риторику «политикой силы». Но по сути, то, к чему обратился британский политик, представляло собой шантаж. Неслучайно в беседе с Макензи Кингом Черчилль употребил слово «блеф». Он не верил в серьезность намерений СССР относительно стран Восточной Европы. Оставаясь заложником борьбы с политикой умиротворения пятнадцатилетней давности, он считал, что категоричных заявлений будет достаточно для оказания влияния. И в этом состояла его серьезная ошибка.
Черчилль рассматривал сложившуюся после мировой войны ситуацию с опасной для геополитики долей упрощения. На это обращали внимание многие его современники, в том числе и в самой Британии. Описывая одно из знаменитых своей агрессивностью выступлений лидера оппозиции в октябре 1948 года[102]
Как и следовало ожидать, советские руководители не поддались на шантаж. Пытаясь объяснить их неуступчивость, Черчилль счел, что в Советском Союзе не до конца понимают мощь нового оружия[124]. Но в Москве прекрасно знали о потенциале ядерных технологий и о том, насколько серьезное оружие находится в руках американцев. Как сказал Молотов на одной встрече в Лондоне: «Конечно, мы должны с великим вниманием слушать, что говорит мистер Бирнс[103], потому что Соединенные Штаты являются единственным народом, производящим атомные бомбы». Комментируя эту реплику главы советского МИД, профессор Анатолий Иванович Уткин (1944–2010) замечает: «Но уважение не означает сервильность»[125]. Не собирался СССР и отставать от западных держав. В конце августа 1949 года на полигоне в Семипалатинской области Казахской ССР были проведены успешные испытания первой атомной бомбы «РДС-1», мощность которой составила двадцать две килотонны. Монополия США на ядерное оружие подошла к концу. Если раньше кто-то и сомневался в том, насколько глубоко советские лидеры осознают опасность нового вида оружия, то теперь от этих сомнений не осталось и следа. Как заметил Черчилль в однотомной версии «Второй мировой войны», отныне советское «военное и политическое руководство должно быть прекрасно осведомлено, что каждый из нас может сделать друг с другом»[126]. В мировой истории начался новый этап. Новый этап начался и во внешнеполитической концепции Черчилля, который теперь полагал, что единственным средством сохранения цивилизации является сворачивание «холодной войны».
Новая модель Черчилля несколько диссонирует с тем образом «поджигателя войны», который распространился в общественном сознании. А ведь во время все того же выступления в Фултоне он признался, что «лично сам восхищается героическим русским народом» и что в Британии «с глубокой симпатией и искренним расположением относятся ко всем народам Советской России». Он подчеркнул, что «нам понятно желание русских обезопасить свои западные границы и устранить возможность новой германской агрессии». Он признал, что «мы рады видеть флаг СССР на широких просторах морей». Поэтому «невзирая на многочисленные разногласия и возникающие в связи с этим всяческого рода проблемы», Черчилль декларировал «намерения и в дальнейшем укреплять отношения с русскими». Политики всех стран, какие бы решения они не принимали, не должны допускать катастрофы, подобной Второй мировой. А добиться этого, считал Черчилль, «возможно лишь путем налаживания нормальных отношений и всеобъемлющего взаимопонимания с Россией под эгидой ООН»[127]. И наконец, вспоминая о выступлении в Фултоне, не следует забывать, что свою речь британский политик назвал не «Железный занавес», а «Мускулы мира».
Подобные зигзаги представляют портрет другого Черчилля — мечущегося между страхом перед войной и ненавистью перед тиранией, сомневающегося в правильности жесткой политики, ищущего выход из внешнеполитического тупика. Кроме того, повторимся, нападки Черчилля были направлены против режима и враждебной его естеству и миропониманию идеологии, а не страны. Даже во время своей последней крупной речи в палате общин на посту премьер-министра (март 1955 года), затронув тему противопоставления «коммунистической дисциплины и индивидуальной свободы», он обратил внимание слушателей, что сознательно старается не использовать в своем выступлении слово «Россия». «Я восхищаюсь русским народом: их смелостью, многочисленными талантами, доброй натурой». И когда он говорил о борьбе, то в первую очередь имел в виду борьбу с «коммунистической диктатурой и амбициями коммунистической партии»[128].
В этой связи уместно заметить, что хотя в истории «холодной войны» Черчилль и остался одним из самых рьяных ее зачинщиков, на самом деле он не соответствует сформировавшемуся образу и на фоне многих англоязычных коллег отличается достаточной умеренностью, особенно после 1949 года. Другое дело, что, являясь одним из виднейших западных лидеров и не чуждым громким публичным заявлениям мастодонтом мировой политики, Черчилль гораздо лучше подходил для наклеивания ярлыков и поднимания на щит, чем неприметные чиновники Госдепа или до поры до времени неизвестные широкой публике новые руководители Великобритании и США. А ведь тот же Клемент Эттли, лидер Лейбористской (!) партии, являлся не менее, а в какой-то степени даже более решительным сторонником политики сдерживания СССР, чем его оппонент из консервативного блока. Именно при нем в апреле 1949 года Великобритания вступила в Североатлантический альянс, чем, по мнению академика В. Г. Трухановского, возложила «на английский народ тяжкое бремя вооружений»[129]. Именно при Эттли Великобритания приняла участие на стороне США в войне с Кореей в 1950 году.
Еще больший антисоветизм был характерен для Гарри Трумэна, который разительно отличался по взглядам от своего предшественника, ищущего варианты включения Советской России в «семейный круг» и разделения с ней обязанностей гаранта мира и стабильности[130]. Дистанцируясь внешне от выступления Черчилля в Фултоне, на самом деле Трумэн был знаменит своей более категоричной и агрессивной позицией. В конце марта 1946 года он выразил Генри Уоллесу (1888–1965) «резкое недовольство умиротворением Советского Союза». По его мнению, США необходимо «без промедления занять более жесткую позицию»[131]. Уоллес придерживался иного мнения, за что через несколько месяцев был отправлен в отставку с поста министра торговли. По мнению А. И. Уткина, президент США уступал Черчиллю в проницательности и в системности оценки ситуации. В отличие от британского политика, всегда повторявшего, что единственным пониманием поведения России является обеспечение ее национальных интересов, и в первую очередь безопасности, Трумэну «трудно было поверить» в эти стремления. Он даже «не мог себе представить, как другие страны могут опасаться „миролюбивых“ Соединенных Штатов». Из-за своей «прямолинейности» он предпочитал рисовать «черно-белую картину», признаваясь, что его «удручают детали»[132]. Когда Черчилля спросили после первой встречи с Трумэном, какое мнение у него сложилось о преемнике Ф. Д. R, опытный политик ответил: «Он человек огромной решительности. Он не замечает изысканного и тщательно ухоженного газона, он его просто топчет»[133].
Нелюбовь Трумэна к деталям не мешала ему придерживаться стойкого убеждения в том, что США имеют прямое отношение к любым мировым и региональным процессам. «Хотим мы этого или нет, мы обязаны признать, что одержанная нами победа возложила на американский народ бремя ответственности за дальнейшее руководство миром», — заявил он в обращении к Конгрессу в декабре 1945 года[134]. Подобный подход нашел отражение в новой внешнеполитической концепции США, ставшей известной как «доктрина Трумэна», которая была представлена в марте 1947 года и пришла на смену доктрине Монро. В то время как получившая свое имя в честь пятого президента США Джеймса Монро (1758–1831) и обнародованная 2 декабря 1823 года декларация основных внешнеполитических принципов США означала невмешательство государства во внутренние дела европейских стран и осуждала вмешательство европейских стран во внутренние дела двух Америк, новая доктрина провозглашала право американского правительства подключаться к решению любых мировых процессов, если подобное участие отвечало интересам Соединенных Штатов.
Неудивительно, что в свете сформировавшейся внешнеполитической концепции, не считая таких нацеленных на сотрудничество политиков, как Генри Уоллес, в США в основном был распространен антисоветизм. Среди западных стран в Вашингтоне первыми обозначили, что СССР должен признать «право США на мировой контроль», а также развиваться исходя их тех «внутренних и внешних условий», которые будут заданы американскими политиками. Еще до выступления Черчилля в Фултоне в США были разработаны следующие документы: секретная директива Объединенного комитета начальников штабов США№ 1496/2 (сентябрь 1945 года), рассматривающая Советский Союз в качестве врага номер один, война с которым должна вестись средствами атомного оружия; «Стратегическая концепция и план применения вооруженных сил Соединенных Штатов» (октябрь 1945 года), где вновь подчеркивалось, что СССР является не только главной, но, по сути, единственной военной угрозой; «Возможности России» (октябрь 1945 года), документ, подготовленный разведывательным управлением Объединенного комитета начальников штабов и указывающий на «экспансионистский, националистический и империалистический» характер внешней политики СССР; «Стратегическая уязвимость СССР по отношению к ограниченному воздушному нападению» (декабрь 1945 года), по сути, первый подробный план ведения атомной войны против недавнего союзника с указанием семнадцати советских городов и объектов Транссибирской магистрали, по которым атомный удар должен быть нанесен в первую очередь[104][136].
В декабре 1945 года разведка информировала советское руководство о высказываниях военного атташе США генерал-майора Фрэнка Нидхэма Робертса (1897–1975), который считал, что «война не должна откладываться, тем более что мы владеем величайшим оружием нашей эпохи — атомной бомбой, а русские нет». По словам Робертса, его точку зрения разделяло «высшее руководство США»[137]. От военных не отставали и дипломаты. Больше всех отметился «архитектор холодной войны» Джордж Кеннан, отправивший 22 февраля 1946 года из посольства США в Москве свою знаменитую «длинную телеграмму» объемом восемь тысяч слов, в которой подробно доказывалась невозможность сотрудничества с СССР и обосновывалась политика сдерживания[138].
Предшествовавший выступлению в Фултоне февраль 1946 года вообще стал определяющим месяцем. Двенадцатого числа госсекретарь Бирнс проинструктировал американского представителя в Вене, чтобы до австрийского правительства была доведена следующая информация: СССР является главным препятствием в достижении четырехстороннего соглашения. Спустя три дня Бирнс обвинил Москву в нарушении Потсдамских договоренностей относительно распространения деятельности Контрольного совета союзнических сил на Болгарию, Румынию и Венгрию. Еще через неделю глава Госдепа предложил оказать помощь правительству Ирана в переговорах с СССР относительно северных территорий. Пятого марта, когда Черчилль произносил свою речь в Вестминстерском колледже, Бирнс связался с Кеннаном и дал ему указание запросить у Советского правительства (согласно Ялтинским договоренностям) копии всех договоров, заключенных с восточноевропейскими странами. В тот же день Бирнс направил составленную в недружелюбных выражениях памятную записку представителю Болгарии в Вашингтоне. Также он направил протест Молотову в связи с экономическими требованиями Советского Союза к Китаю. Затем было обнародовано заявление, что полномочия генерала Макартура распространяются на все территории, где находились японские войска, в том числе на находящуюся под контролем СССР Маньчжурию. И наконец, все в тот же день — 5 марта — Бирнс направил в Москву протест относительно иранской проблемы с требованием незамедлительного вывода советских войск с северных территорий согласно англо-советскому соглашению. На следующий день внешнеполитическое ведомство США объявило, что тело скончавшегося в 1944 году в США турецкого посла будет доставлено в Стамбул на борту знаменитого линкора «Миссури» с входом последнего в Черное море[139].
США намного быстрее и тверже ослабевшей Великобритании определили расстановку сил в послевоенном мире, свое место под солнцем и главного стратегического противника. После поражения Германии, Италии и Японии они начали заполнять образовавшийся политический вакуум. В сферу их влияния стали попадать все больше стран, за исключением СССР, который превратился в «главную преграду на пути американской экспансии»*[140].
На фоне внешней политики США кулуарные и частные беседы Черчилля воспринимаются иначе. Особенно если учесть, что даже в резкой фазе своего антисоветизма он не переставал выступать за налаживание отношений с Москвой. «Мы должны быть готовы достигнуть более дружественных и доверительных отношений с Советской Россией», — наставлял он в ноябре 1945 года министра иностранных дел в правительстве Эттли Эрнеста Бевина[141]. «Я всегда хотел, чтобы советское правительство сыграло одну из решающих ролей в восстановлении раздробленного мира», — заявил он в одном из своих пресс-релизов в конце октября 1946 года[142]. В отличие от американских коллег, Черчилль прекрасно понимал, что в «случае возникновения какого-либо страшного раскола между западными демократиями и русским народом» человечество ожидает «мрачная судьба»[143]. Начиная с лета 1945 года своим главным стремлением он указывал «сохранение мира»[144], которое нельзя обеспечить без восстановления отношений с СССР, включая вхождение Советского Союза в объединенную Европу.
Европа стала вторым направлением черчиллевской внешней политики. Уделив достаточно внимания разбору отношений с СССР, перейдем к анализу взглядов британского политика в европейском вопросе. Как и с предыдущей темой, в точке зрения Черчилля на послевоенную Европу осталось много противоречий и двусмысленностей. Чего только стоит факт, что и сторонники, и скептики евроинтеграции считают нашего героя своим духовным отцом[145]. И самое интересное, что каждый из них прав по-своему.
В 1930 году Черчилль написал объемную статью «Почему бы не „Соединенные Штаты Европы“?», которая вышла вначале в
Как расслабленному в библейском эпизоде у Овчей купели для исцеления недостаточно возмущения воды, ему нужна посторонняя помощь, чтобы кто-то опустил его в эту купель, так и идеям необходимы благоприятные условия, которые позволят поджечь сухой хворост в знойную жару и озарить окружающее пространство новым светом.
Не слишком ли отвлеченный характер носят подобные умозаключения? Возможно. Но, как и во многих великих делах и начинаниях, именно с идеи и необходимо начинать рассмотрение вопроса объединения Европы, поскольку, несмотря на то что само воплощение в жизнь этих воззрений принимало разные формы, мысль о единой Европе пережила века и эпохи. Ее отголоски можно найти и в Древнем Риме, и в империи Карла Великого, и в наполеоновской Франции. В XX веке существенный вклад в создание единого европейского альянса внес австрийский философ Рихард Николаус Куденхове-Калерги (1894–1972), основавший в 1923 году Панъевропейский союз. В отличие от предыдущих попыток объединения Европы на базе какой-либо страны, панъевропейское движение Куденхове-Калерги было направлено на процветание единой Европы с ее богатой культурой и огромными возможностями.
В Англии идеи Куденхове-Калерги ждал довольно прохладный прием. В 1920-е и 1930-е годы британские государственные деятели были сосредоточены на экономическом соперничестве с Францией, которое вместо горизонтальных связей, окутывающих всю Европу, приводило к созданию вертикальных связей, замыкающихся на Туманном Альбионе. Одним из немногих англичан, горячо поддержавших идеи Куденхове-Калерги, был Уинстон Черчилль. Нельзя сказать, что экономическое превосходство его страны не беспокоило потомка герцога Мальборо. Более того, он считал «высокое экономическое процветание» одной из основных «потребностей населения во всех странах»[147]. Просто появившиеся на горизонте и стремительно приближающиеся новые внешнеполитические угрозы волновали его гораздо сильнее. Да и сам он позиционировал себя, как «истинный европеец», и «почитал за возвышенный долг предпринять возрождение богатого творческого гения и восстановление подлинного величия Европы»[148].
Анализируя последствия Первой мировой войны и итоги Парижской мирной конференции, Черчилль акцентировал внимание на появлении новых независимых государств, которое удовлетворило давние националистические интересы многих европейских народов, но самостоятельность оказалась не только благословением. Обеспечение суверенитета было сопряжено с множеством проблем: созданием собственной армии, развитием промышленности, становлением ресурсной базы, формированием научной и творческой элиты. Каждый из подобных вопросов требовал приложения значительных усилий, но не каждый из них мог быть решен. Некоторые вновь созданные армии были не в состоянии противостоять масштабному вторжению, а экономическая система была неспособна обеспечить независимость в принятии судьбоносных для страны решений. В итоге пострадали не только новые государства, но и вся Европа, разделенная границами и самостийными образованиями. Доходило до абсурда. В своих статьях Черчилль приводил наблюдение одного профессора, что путешествие из Парижа в Стокгольм (меньше двух тысяч километров) потребовало пересечения семи границ, использования пяти языков и шести национальных валют. А между тем каждая новая граница приводит к увеличению себестоимости товара и времени его доставки, тормозя тем самым главный двигатель экономического прогресса — торговлю[149].
Поддерживая панъевропейские идеи Куденхове-Калерги, Черчилль выступил со своей концепцией объединения Европы, которая должна была стать конгломератом региональных федераций под управлением центрального органа — Совета Европы. При этом ряд государств (Германия, Франция, Италия и Британия) сохраняли свою самостоятельность, а более мелкие страны объединялись в конфедерации: Балканскую, Дунайскую, Скандинавскую (затем переименованную в Северную) и Центрально-Европейскую (позже — Среднеевропейскую). В своем подходе Черчилль исходил из двух основных положений. Первое — маленьким государствам не выжить экономически и политически в условиях изоляции: «При современных условиях мощь великой державы, направленная против малого государства, является подавляющей», — констатировал он[150]. Второе — «крупное сообщество может быть жизнеспособным только в том случае, если его основой являются более мелкие, хотя и совершенно самостоятельные и естественные образования»[151].
Конфедеративная концепция единой Европы была сформулирована Черчиллем еще до начала Второй мировой войны и в дальнейшем использовалась им в военных переговорах с И. В. Сталиным и Ф. Рузвельтом. В октябре 1942 года британский премьер признавался Идену, что его «мысли сосредоточены в первую очередь на Европе — на возрождении величия Европы, колыбели современных наций и цивилизации». Он выражал надежду на создание СШЕ, при которых «барьеры между нациями будут сведены к минимуму», а «экономика Европы будет изучаться в целом». В мае 1943 года Черчилль вновь вернулся к своей идее, считая, что Европа может состоять из двенадцати штатов: государств и конфедераций. Отдельно он выделял Дунайскую конфедерацию, которая должна была «заполнить брешь, образовавшуюся в результате исчезновения Австро-Венгерской империи». Размышляя над канувшей в Лету империей Габсбургов, Черчилль вспоминал высказывание мудрого Бисмарка (1815–1898): «Если бы Австро-Венгрии не существовало, ее пришлось бы выдумать». «Это был бы большой район, в котором не только мир, но и дружба могли бы воцариться гораздо раньше, чем при любом другом решении», — отмечал британский политик.
Распространяя свои взгляды на остальной мир, Черчилль также предлагал создание регионального совета для американских стран с участием Канады, которая будет представлять Британское Содружество наций, а также регионального совета для Тихого океана, в котором должна принять участие Россия. Региональные советы должны были подчиняться Верховному совету, образовав, таким образом, треножник: Всемирный совет, опирающийся на три региональных совета: европейский, американский и тихоокеанский[152].
Взгляды Черчилля оказывали непосредственное влияние на принимаемые им внешнеполитические решения. Например, выбирая, на кого из балканских лидеров сделать ставку: на руководителя народно-освободительной армии Югославии И. Б. Тито или командира четников генерала Драголюба Михайловича (1893–1946), он руководствовался не идеологическими, а геополитическими соображениями, отдав предпочтение коммунисту Тито, который фактически предложил создание Балканской конфедерации.
После 1945 года Черчилль вернулся к своей общеевропейской идее. На этот раз — в целях сохранения мира. Предлагая объединение Европы в качестве антидота развязывания войны и порабощения малых стран, он на самом деле не сказал ничего нового. Одной из целей Панъевропейского союза было создание механизмов блокирования милитаристских тенденций и недопущения эскалации напряженности. Об этом же говорил и Черчилль в своей статье 1930 года[153].
Несмотря на отсутствие оригинальности, эти идеи заиграли новыми красками после разгрома нацистской Германии. «В Европе заложено большинство причин, приведших к двум мировым войнам», — признавал Черчилль. Без учета этих причин создать действенный механизм, гарантировавший мир, не представлялось ему возможным. Выступая в ноябре 1945 года на совместном заседании сената и палаты представителей Бельгии, Черчилль заявил, что предлагаемое им создание СШЕ означает «подход в объединении европейского континента, невиданный со времен падения Римской империи», подход, который гарантирует, что все население Европы «будет жить вместе в процветании, справедливости и мире»[154]. Аналогичные тезисы с упоминанием «континентального единства, которого Европа не знала с момента падения Римской империи», Черчилль повторит в мае 1946 года во время выступления в нидерландском парламенте в Гааге[155], а также в своей статье «Объединенная Европа: Единственный путь предотвращения войны», которая вышла в двух номерах
Рассматривая мотивы Черчилля в создании единой Европы нельзя не оставить без внимания и личный фактор. Оказавшись после выборов 1945 года за пределами большой политики, экспремьер нуждался в актуальной и масштабной теме, которая позволила бы вновь оказаться среди небожителей международного политического Олимпа. Объединение Европы прекрасно подходило для этих целей и не обмануло возложенных ожиданий. Еще до своего возвращения на Даунинг-стрит в 1951 году Черчилль смог обеспечить себе уважение среди зарубежных коллег, явно выходящее при всех прочих равных за рамки стандартного восприятия лидера оппозиции. Во время посещения Страсбурга по случаю получения почетной награды газеты писали о нем как о «британской персоналии, о которой континенту известно больше всего»[158]. Во время Гаагской конференции 1949 года, когда он вошел в зал, все делегаты из различных европейских стран приветствовали его стоя. Так же стоя ему будут аплодировать, когда он призовет к созданию СШЕ. Черчилль в долгу не останется. Подобные знаки внимания настолько растрогали его эмоциональную натуру, что он, по старой привычке, не смог сдержать слез.
Личному фактору, как правило, не принято придавать много внимания, в отличие от объективных потребностей и закономерностей. Но политики тоже люди, и слабости, эмоции, надежды порой оказывают на принимаемые ими решения не менее сильное влияние, чем системные рассуждения и глубокие расчеты. В пользу большой значимости в случае с Черчиллем и СШЕ личного фактора говорит и то, что для продвижения своих идей британский политик выбрал не аппаратные методы[105], а собственные качества и навыки: кудесника слова и мастерство оратора. Среди выступлений Черчилля, посвященных европейской тематике в послевоенный период, было несколько знаковых речей, на которых имеет смысл остановиться подробнее.
Наиболее известным стало выступление 19 сентября 1946 года в Цюрихском университете[106]. Эта речь стала программной, а о ее авторе заговорили не иначе как об одном из отцов-основателей единой Европы. Тем не менее, как отмечает ряд исследователей, заявления британского политика отличал контурный характер построения объединенной Европы с отсутствием деталей перехода к новому образованию[161]. Черчилль и сам признавал, что «не собирается излагать» в своей речи «подробную программу построения новых взаимоотношений между странами». По его мнению, в этом нет необходимости. Если народы Европы захотят объединиться, то для этого им «нужно будет лишь выразить свою волю», и «тогда уж найдутся и методы, и конкретный механизм для воплощения их всеобщего желания в жизнь»[162].
Отсутствие деталей объяснялось и другими факторами. Во-первых, сама тема требовала деликатного обращения. «Мы имеем дело не с вопросами силы, а с мнениями, поэтому мы не можем приказывать, мы можем только убеждать», — объяснял Черчилль. Во-вторых, на обтекаемость формулировок повлиял внешнеполитический фактор. Выступая за несколько месяцев до посещения Швейцарии в Фултоне, Черчилль уже призвал к созданию англо-американского военного союза. Поэтому теперь поддерживая СШЕ, ему приходилось демонстрировать чудеса политического лавирования, с одной стороны, высказываясь за объединение Европы, с другой — избегая противовеса между СШЕ и США, а соответственно, и негативного влияния на отношения с Америкой. О том, насколько сильны были эти опасения, можно судить по той значительной роли, которую американский фактор играл в последующих публичных выступлениях политика. Например, очередной раз призвав к объединению Европы в своей речи в Альберт-холле в апреле 1947 года, он заметил, что происходящие на континенте трансформации ни в коем случае не должны «вбить клин» между Великобританией и США, или каким-либо иным образом «испортить крепнущий союз в мыслях и действиях, в идеалах и целях между англоязычными странами»[163].
О теме англоязычного союза еще будет возможность поговорить отдельно. Сейчас, возвращаясь к выступлению в Цюрихе, важно сделать одно дополнение. Несмотря на выраженную обтекаемость прозвучавших формулировок, призыв Черчилля содержал один принципиальный момент, непосредственно затрагивающий вопрос перехода к объединенной Европе. В качестве «первого шага воссоздания европейской семьи народов» Черчилль выделил «налаживание партнерства» между Францией и… Германией. «Только так, и никаким иным образом, Франция может вновь обрести ведущую роль в Европе», — заявил оратор, считая, что «духовное возрождение Европы без участия Франции и Германии попросту невозможно»[164].
В первом томе военных мемуаров, создававшемся как раз в описываемый предвоенный период, Черчилль вновь вернулся к этой теме, заметив, что «высшей целью» для него является «прекращение тысячелетней вражды между Францией и Германией», которое позволит «Европе вновь возродиться». При этом в качестве основного инструмента примирения он указывает создание не военного или политического союза, а «объединение галлов и тевтонцев вместе благодаря экономическим, социальным и моральным связям» на основе «совместного процветания и взаимозависимости»[165]. Тем самым Черчилль дает понять, что в решении геополитических вопросов более тонкие механизмы, затрагивающие институциональные процессы и повышающие благосостояние обычных граждан, оказываются более эффективными, чем грубые силовые методы и неподкрепленные снизу договоренности на высшем уровне.
Предложение Черчилля об укреплении связей между Германией и Францией в корне отличалось от позиции его однопартийцев, считавших, что основу СШЕ должен составить англо-французский союз. Но насчет Британии у Черчилля были другие планы. Что же до его заявления, то оно расходилось с ожиданиями не только консерваторов и не только британцев. Идея франко-германского союза была плохо встречена во Франции, где все граждане «категорически возражали против создания объединенного рейха в какой-либо форме». «Твердую веру» в этот план выразил лишь де Голль. Но даже он полагал, что Европейский союз должен начаться с партнерства между Францией и Британией, которым следует заранее определиться в своем отношении к Германии и прийти к пониманию в этом вопросе[166].
Осознавая, что принятие послевоенной Германии в семью европейских народов вызывает отторжение, Черчилль указал на важный фактор успеха всего дела — «благословенные акты забвения»[107]. Есть вещи, которые нельзя забыть, но движение вперед, считал политик, невозможно без того, чтобы не «повернуться спиной к ужасам прошлого». «Мы не можем брать с собой и нести через грядущие годы груз ненависти и жажду мщения, рожденные ранами прошлого», — наставлял он своих международных коллег[167].
Призывы установить равноправные партнерские отношения с Германией, забыв былые обиды, звучали революционно и даже кощунственно для многих современников нашего героя, но они все-таки будут приняты преемниками. Рой Дженкинс (1920–2003), занимавший в период с 1977 по 1981 год пост председателя Европейской комиссии, считает «главным достоинством» выступления Черчилля в Цюрихе то, что оно «содержало предвидение и указание на объединение Европы на основе франко-германского партнерства». Эта идея оказалась «преждевременной» для большинства, но буквально через несколько лет ей суждено будет стать «аксиомой»[168]. Сам же Черчилль заговорил о реабилитации Германии еще в годы войны. Признавая, что в «среде побежденных народов действует один общий принцип — ненависть к немцам», он, тем не менее, отмечал, что «когда-нибудь немцы получат место в общей семье народов» после ликвидации «всех признаков нацизма и милитаризма»[169].
Не ограничиваясь выступлением в Цюрихе, Черчилль продолжил популяризацию своих взглядов. На май 1947 года приходится еще одно знаковое выступление британского политика с категоричным заявлением: «Мы ни за что не дадим идее Европы умереть». Наблюдая за текущим положением дел в Европе, представляющей «груду обломков, кладбище, рассадник эпидемий и ненависти», населенной «измученными голодом и несчастьями людьми», которых «терзают застарелые межнациональные распри» и которых «втягивают в современные идеологические баталии», Черчилль задается вопросом: «Разве Европе больше нечего дать миру, кроме чумной заразы?» Вместо того чтобы «растрачивать плоды тяжелого труда на отделение друг от друга новыми фортификационными сооружениями, тарифными барьерами и пунктами паспортного контроля», Черчилль призвал «объединить силы и совместно взяться за дело ради общего блага», чтобы «фонтан свободы, счастья и материального изобилия вновь забил, орошая все вокруг своими целительными водами». Понимая, что одними призывами дело с мертвой точки не сдвинуть, Черчилль вновь предлагал не рубить сверху, а сделать ставку на распространение «нравственной, духовной и культурной идеи, вокруг которой все смогут объединиться», которая «овладеет умами британцев настолько, что окажет воздействие на их поступки». Для этого он предлагал создать в Британии организацию, которая занималась бы «продвижением идеи объединенной Европы, поддерживала бы интерес к ней и наполняла ее содержанием»[170].
Черчилль стал одним из инициаторов проведения в мае 1948 года в Гааге первого конгресса Европы, посвященного обсуждению практических шагов и дальнейших планов объединения континента. Используя свое огромное влияние, он смог обеспечить присутствие на конгрессе ведущих представителей европейского политического бомонда: экс-премьера Франции Поля Рейно, премьер-министра Италии Альчиде де Гаспери, главу правительства Бельгии Поль-Анри Спаака (1899–1972). Также при формировании состава британской делегации он захотел обеспечить участие всего политического спектра, однако в этом вопросе столкнулся с оппозицией руководства лейбористов, не придававших большого значения событию в Гааге. Хотя и здесь уважение к личности экс-премьера сыграло свою роль, и из ста сорока британских делегатов, направившихся в Нидерланды, двадцать два были членами Лейбористской партии. Сам Черчилль не только возглавил делегацию, но и выступил с новой программной речью, в которой, помимо призывов активизировать военное и политическое сотрудничество, акцентировал внимание на культурных сцепах, объединяющих европейские народы, а также на проблеме государственного суверенитета. На первый взгляд может показаться, что при объединении государственный суверенитет каждой страны-участницы сокращается, в то время как на самом деле он расширяется за счет дополнительных прав, получаемых при вступлении в союз[171].
Следующей вехой в продвижении СШЕ стало подписание в мае 1949 года Лондонского соглашения о создании Совета Европы. Штаб-квартирой новой международной организации был выбран Страсбург, расположенный на франко-германской границе и символизирующий примирение двух стран. Черчилль принял участие в двух первых сессиях Совета в августе 1949 и 1950 года, вновь отметившись на ниве публичных выступлений. Особенно выделялась речь от 11 августа 1949 года, произнесенная перед двадцатитысячной аудиторией, внимавшей оратору на открытом воздухе. «Подобного спонтанного энтузиазма в поддержке дела Европы никогда до этого не видели в Страсбурге, не увидят его и после», — комментирует популярность своего соотечественника Рой Дженкинс[172].
В своих многочисленных выступлениях Черчилль рассматривал различные аспекты европейской интеграции, в том числе такой немаловажный вопрос, как место Великобритания в новых преобразованиях. Позиция Черчилля по этому вопросу сформировалась еще в 1930-е годы, оказав впоследствии значительное влияние на коррекцию его взглядов и позволив евроскептикам зачислить известного политика в свой лагерь.
По мнению французского историка Франсуа Бедариды (1926–2001), Черчилль отводил Великобритании в перспективной схеме европейского устройства «одно из самых скромных мест»[173]. На самом деле это не так. Черчилль отвел Британии отдельное, но отнюдь не «скромное место». Скорее даже наоборот, речь шла о привилегированном положении. В его представлении, Великобритания должна «благословлять и способствовать всем изменениям на континенте», она должна «оказывать помощь, выступать гарантом и всячески поддерживать движение к европейскому единству», ей следует «непреклонно искать возможности находиться в тесной связи с союзом». Но при этом она не должна «являться обычным членом союза»[174]. Черчилль считал, что «Британии нужно быть полноценным членом европейской семьи», но на таких условиях, которые бы «ни в коей мере не мешали нашим отношениям и нашему союзу с доминионами»[175]. «Мы с Европой, но не в ней, — хитроумно объяснял он свою позицию. — Мы связаны с Европой, но не заключены в нее. Мы ассоциированы с Европой, но не поглощены ею». Для большей выразительности он также приводил слова Сонамитянки из 4-й Книги Царств: «среди своего народа я живу»[108][176].
По сути это означало выделение Великобритании в ранг мировой, а не региональной европейской державы. Рассуждая в формате Большой тройки времен войны, Черчилль считал, что его страна, наряду с СССР и США относится к «голубым фишкам» мировой геополитики и так же, как и эти супердержавы, может оказывать влияние и определять структуру новых институтов. Более того, в соответствии с упоминаемой выше концепцией трех сфер, Великобритания, опираясь на империю и Содружество наций, способна выступить связующим звеном между Старым и Новым Светом. В упоминаемой выше речи в Цюрихе, призывая восстановить партнерство между Францией и Германией, Черчилль акцентировал внимание на особой роли Британии — не участника, а арбитра с сохранением собственной глобальной роли во внешнеполитическом пасьянсе. «Во вселенной Черчилля Британия, безусловно, была европейской державой, возможно, величайшей европейской державой, — поясняет Борис Джонсон (род. 1964). — Но ее роль в объединенной Европе должна быть скорее гарантом, свидетелем, чем участником договора»[177].
Теоретические взгляды Черчилля повлияли на практические шаги, предпринятые им после возвращения на пост премьера в октябре 1951 года. К удивлению многих, он продолжил отстраненную политику своего предшественника в отношении евроинтеграции. К тому времени на европейской сцене особой популярностью (в том числе со стороны США) пользовались наднациональная идея генерального комиссара по планированию Франции Жана Монне (1888–1979) и сформированный на ее основе проект министра иностранных дел Франции Робера Шумана (1886–1963) с объединением металлургической, железорудной и угледобывающей промышленности Франции и Западной Германии. Черчилль признавал, что план Шумана резко сокращает либо вообще делает невозможным военное противостояние между Францией и Германией, но Британия, по его мнению, «не может принять наднациональные федеральные институты», составляющие основу этого плана[178]. Он выступил против присоединения своей страны к созданному в соответствии с планом Шумана «Европейскому объединению угля и стали», а также заблокировал отправку британских войск в «Европейское оборонительное сообщество». Современные историки склонны критически относиться к воззрениям Черчилля, считая, что старый лев ошибся касательно роли империи и привилегированного положения Британии. Кроме того, он неправильно оценил будущее своей страны, которое не было связано с исключительными возможностями пересечения трех геополитических сфер[179].
Просчеты Черчилля были закономерны и объяснялись его креном в сторону Атлантического союза. После СССР и Европы США были третьим и, по мнению нашего героя, самым важным субъектом геополитики, от выстраивания продуктивных и здоровых отношений с которым напрямую зависело будущее его страны. Но так же, как с Европой, и тем более с Советской Россией, взгляды Черчилля относительно заокеанского партнера не были статичны и формировались на протяжении нескольких десятилетий. Причем траектория движения его мыслей не всегда была одинаковой.
Для того чтобы лучше понять, какие факторы оказывали влияние на Черчилля по этому вопросу, необходимо погрузиться в прошлое, в самое начало жизни будущего политика. И первое, на что необходимо обратить внимание, — Черчилль был полукровка, в его жилах текла американская кровь. Идейно, духовно и ментально — хотел он того или нет, но он был связан с Новым Светом. Показательно, что одним из самых ярких детских впечатлений его матери Дженни Джером (1854–1921) стали похороны Авраама Линкольна (1809–1865). В ее детской памяти отчетливо отложилось, как их дом на Мэдисон-сквер был снизу доверху покрыт черной материей, а «весь Нью-Йорк выглядел, как один большой мавзолей»[180]. «Крайне необычно, что женщина, которая стала частью британского общества и ассоциировалась со всем британским, пережила столь формирующее личность событие в родной Америке», — считает биограф Дженни Анна Себба[181]. Старшему сыну Дженни суждено будет дожить до другого инцидента, произошедшего спустя почти век и также связанного с убийством президента — причем президента, на мировоззрение которого сам Черчилль оказал значительное влияние. Но не это главное. Примечательно, что Линкольн стал, по собственному признанию Черчилля, одним из пятерых исполинов, которые наиболее сильно повлияли на становление его личности[182].
По мере взросления Уинстон активно увлекся историей США. Еще в школьные годы он погрузился в изучение Гражданской войны и сохранил интерес к этому периоду на протяжении всей своей жизни. Когда ему минуло двадцать, он отправился на родину своей матери, где познакомился с ее другом, адвокатом и политиком Уильямом Бурком Кокраном (1854–1925). Молодой патриций установил с Кокраном теплые отношения, продолжавшиеся до кончины последнего. У Черчилля и дальше будет много влиятельных друзей в Америке — финансист Бернард Барух, промышленник Чарльз Майкл Шваб (1862–1939), медиамагнат Уильям Рандольф Хёрст (1863–1951). В феврале 1921 года Черчилля выберут президентом Англоязычного союза, благотворительной британской организации, основанной в 1918 году журналистом Джоном Ивлином Лесли Ренчом (1882–1966).
Родословная, любовь к истории, друзья, общность языка — казалось бы, все это создавало идеальные условия для укрепления любви к США. И вначале именно так и было. В мае 1898 года, томясь от безделья в Бангалоре и грезя об участии в Суданской кампании, Черчилль признается матери, что «одним из принципов моей политики станет постоянное продвижение хорошего понимания между англоязычными сообществами»[183].
Через два с половиной года после написания этих строк Черчилль совершит вторую поездку в США. Ее целью будет чтение лекций о личном участии в англо-бурской войне с причитающимся для таких мероприятий пополнением собственного бюджета. Лекционный тур не оправдает ожиданий амбициозного британца, но это не помешает ему начать стремительную политическую карьеру на родине. В следующий раз Черчилль посетит США только спустя тридцать лет, большая часть которых прошла в решении насущных вопросов ведения войны и мира.
Исполняя свои должностные обязанности в различных министерствах и ведомствах, Черчиллю придется часто взаимодействовать с американскими политиками и пересекаться с американской политической системой. По большей части, он оставался сторонником укрепления англо-американских отношений. Выступая в феврале 1921 года на торжественном обеде Англоязычного союза, он призвал «использовать все влияние для того, чтобы правительства и люди, находящиеся по обе стороны океана, понимали взгляды друг друга и стремились привести политику друг друга к гармонии»[184]. Рассказывая Клементине о своем избрании президентом Англоязычного союза, Черчилль заметил, что «единственный путь, по которому мы должны следовать, заключается в поддержке максимально дружеских отношений» с США[185].
Несмотря на весь свой восторг в отношении Америки и свои призывы дружить с Новым Светом, Черчилль не питал иллюзий насчет сложностей реализации этой политики. Еще в июне 1898 года он признавал, что «идея англосаксонского альянса может вдохновить или, наоборот, напугать редакторов, шовинистов и идиотов из различных стран». По его словам, «дипломаты хорошо знают, что ни о каком альянсе не может быть и речи, пока не будет достигнута общность интересов». «Насколько вероятно, что хитрый Дядя Сэм станет доставать для нас каштаны из костра в Азии, Африке и Европе?» — задавался молодой потомок герцога Мальборо вопросом, ответ на который и так был очевиден[186].
Не тешил Черчилль себя ложными ожиданиями и в 1920-е годы, понимая разногласия, разделявшие два государства. Клементина неслучайно, описывая своего супруга, говорила, что «Уинстон наполовину американец и на сто процентов англичанин»[187]. Какое бы восхищение он ни испытывал перед американскими политиками, какую бы симпатию ни питал к родине своей матери, всегда и в первую очередь он оставался британским государственным деятелем, стоящим на страже интересов своей, и исключительно своей страны. Поэтому, даже призывая укреплять отношения с США, он не переставал делать критические замечания в адрес американской республики. И для этой критики у него имелись веские основания.
Основу недовольства британцев заокеанским партнером составлял конфликт интересов. Однажды Черчилль даже указал одному из послов США на угрозу «американского империализма». Дипломат попросил его разъяснить, что он понимает под этим термином. «Завоевания! Колонии! — ответил наш герой. — Вы вскоре будете такими же, как мы»[188]. После Первой мировой войны Соединенные Штаты значительно подвинули европейские страны на внешнеполитической арене. Выйдя из войны единственным победителем, обогатившимся за счет боевых действий и превратившимся фактически во всемирного кредитора, Америка стала резко теснить на Олимпе мирового господства уютно и давно расположившуюся на троне Европу. «Три века Европа правила миром, а сегодня она уже не уверена, что правит, и тем более — что будет править», — не без сожаления констатировал в 1930 году Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955). По мнению испанского философа, основная проблема заключалась не в том, что США стали новым лидером, проблема заключалась в том, что «Нью-Йорк не обещает ничего нового», он «фрагмент европейского завета, который в отрыве от остального утратил смысл». В своем
Но американских политиков это не останавливало. Они четко следовали курсу на концентрацию в своих руках мирового господства. В соответствии с Вашингтонским морским соглашением в 1922 году был достигнут паритет линкоров и линейных крейсеров в ВМФ Великобритании, США, Японии, Франции и Италии. Через пять лет администрация президента Джона Калвина Кулиджа-младшего (1872–1933) вышла с предложением распространить соглашение на все военно-морские суда. Британский кабинет готов был поддержать американскую инициативу. Одним из немногих, кто выступил против, был Уинстон Черчилль, занимавший в тот момент пост министра финансов. Он считал, что ни о каком паритете не может быть и речи, поскольку, если для Британии ВМФ является «жизненной необходимостью», то для других стран — флот «всего лишь вопрос престижа»[190].
Для Черчилля не составило труда понять, что на самом деле стоит за инициативой американцев. В одном из своих меморандумов на эту тему он написал строки, которые не потеряли актуальности и по сей день: «Мы не желаем попадать под власть Соединенных Штатов. Мы не можем сказать, как они себя поведут, если в недалеком будущем окажутся в положении, когда смогут давать нам указания относительно нашей политики, скажем, в Индии, или Египте, или в Канаде, или в любом другом важном вопросе. <…> Кроме того, достижение равенства в тоннаже кораблей будет означать, что Британия может быть уморена голодом с целью обеспечить согласие по любому важному для американцев вопросу. Я бы не доверил Америке командовать, как и не доверил бы Британии подчиниться»[191].
В сентябре 1928 года Черчилль признался графу Данди: американцы «заносчивы и полностью враждебны нам, они стремятся доминировать в мировой политике». «Нам следует твердо ответить, что мы сами будем решать, насколько большой флот нам необходим»[192].
Британского политика часто обвиняли в излишней драматизации. Но на этот раз его прогноз оказался точен. Американцы не просто рассчитывали стать гегемоном. В 1930-е годы в недрах военных ведомств разрабатывались планы боевых действий с Британской империей, сначала на территории Канады, а затем в крупном сражении на море. Американские стратеги провели несколько военных игр, и каждый раз примерно с одинаковым результатом — если кто-нибудь не допустит ошибку, то окончательной победы не сможет одержать ни одна из сторон, и боевые действия должны будут сменить переговоры, которые и определят исход войны. В итоге в Вашингтоне откажутся от решения вопроса военным путем и сосредоточатся на более тонких методах, давших впоследствии более эффективный и долгоиграющий результат.
А что же Черчилль? Он был раздираем противоречивыми установками. С одной стороны, он хотел для своей страны независимости в выработке собственной политики и принятии собственных решений. С другой — ему не давал покоя имперский комплекс, вынуждая искать способы, которые позволили бы Британии продолжать исполнять роль хранителя и защитника мирового порядка. Едва устояв в Первой мировой войне и находясь под громадным экономическим прессингом в 1920-е годы, отныне Лондон был не в состоянии нести в одиночку груз имперский ответственности планетарного масштаба. Необходимо было срочно найти партнера для разделения ответственности и блага мирового господства.
Вариантов для выбора было немного. Восток с чужеродной Черчиллю культурой — исключался автоматически. Пораженная коммунизмом Россия, ослабленная Франция и зависящая от иностранных кредитов Германия — тоже слабо подходили для этих целей. Оставались только США. Отныне идея не враждовать на Олимпе, а объединить совместные усилия стала занимать все больше места в мировоззрении Черчилля.
В межвоенный период британский политик дважды посещал США. Столь длительные (по несколько недель) и разнообразные путешествия с остановкой во множестве городов предоставляли хорошие возможности для знакомства с американской культурой. В одной из своих статей 1937 года Черчилль признавался, что «за последние годы ближе познакомился с образом мыслей и чувствами американцев» и даже «понял их точку зрения»[193]. На следующий день после выхода упомянутой статьи он пригласил тогдашнего министра иностранных дел Энтони Идена на обед в отель
После начала Второй мировой войны союз с США стал одним из приоритетных направлений внешнеполитических усилий британского премьера. Он публично называл США «самым могущественным государством в мире» и открыто заявлял о том, что «наши судьбы в значительной степени будут зависеть от политики Соединенных Штатов <…> и мы делаем все возможное, чтобы поддерживать с ними все более тесный контакт»[195].
Черчилль вообще не скупился на публичные заявления. Но одно из них стоит особняком. Речь идет о выступлении в Гарвардском университете в сентябре 1943 года, во время которого он привел высказывание «великого Бисмарка» заметившего в конце жизни, что наиболее могущественным фактором в человеческом обществе конца XIX столетия является общий язык британцев и американцев. Черчилль считал это высказывание «имеющим большое значение», а сам «подарок общего языка» назвал «бесценным наследием», которое необходимо использовать. В самый разгар войны он призвал американский и британский народ объединиться. «Если мы будем вместе — нет ничего невозможного. Если мы разделимся, все будет напрасно», — заявил он американской аудитории[196]. В 1944 году Черчилль выразит свое «глубочайшее убеждение»: до тех пор пока Британию и Соединенные Штаты «не свяжут специальные отношения», сохраняется угроза новой «разрушительной войны»[197].
Занимавший в годы войны пост вице-президента Генри Уоллес задастся вопросом, не вызовет ли предлагаемое британским премьером сближение США и Великобритании опасения у других государств насчет претензий двух англоязычных стран на мировое господство? «Подобного рода предположения не должны препятствовать принятию необходимых и правильных мер», — уклончиво ответит ему Черчилль[198].
Сформированный подход распространялся не только на сотрудничество в годы войны. Британский политик стремился установить «особые отношения» с США и после разгрома общего врага[109]. Экс-премьер понимал, что без военной поддержки и экономической помощи Великобритании будет гораздо сложнее преодолеть послевоенный кризис и вернуться на мировую арену. Но как заинтересовать в себе США? Общий язык был хорошим популистским лозунгом, но одного его было явно недостаточно. Черчилль решил начать с признания огромной мощи заокеанского партнера. «Соединенные Штаты достигли вершины славы и власти, которыми не обладала ни одна страна за всю историю человечества», — писал он в одном из писем Трумэну в конце ноября 1945 года. США находятся на «высочайшей точке величия и власти, которую не достигало ни одно сообщество со времен падения Римской империи», — повторит он с понижением в марте 1946 года[201].
Зачем Черчиллю потребовалось столь непритязательным образом источать откровенный елей? Лесть? Не только. От признания величия и превосходства он переходил к важному тезису: власть дает не только полномочия, но и возлагает «ужасную ответственность». Причем эта ответственность приобретает разные формы. Она может касаться как принятия неправильных решений, так и несвоевременного принятия правильных. Именно эту мысль Черчилль и пытался донести до президента США, используя свой наработанный за годы войны политический капитал[202]. Но одними кулуарными беседами и личной перепиской вывести отношения на нужный уровень доверия и взаимной полезности не удастся, считал экс-премьер. Необходимы были более решительные и резкие шаги, способные привлечь общественное внимание.
За несколько десятилетий публичной деятельности, написания текстов и декламации сотен речей Черчилль обрел огромный опыт в ораторском искусстве и сформировал свою систему правил успешного выступления. Одно из них гласило, что великая речь должна быть посвящена исключительно одной теме[203]. Но правила не только создают, их также нарушают. Причем самое интересное случается, когда правила нарушают большие художники или просто те, кто их придумал. Выступление в Фултоне стало одним из самых ярких в карьере Черчилля отступлением от собственных правил. Это выступление, которое принято считать направленным исключительно против СССР, на самом деле касалось двух тем. И противостояние с коммунизмом была только одна из них, причем не самая главная. Еще во время подготовки этой речи Черчилль отмечал в конце февраля 1946 года, что планирует выбрать предмет, аналогичный выступлению в Гарварде в 1943 году. А именно: «братский союз» англоязычных стран, а также меры обеспечения совместной безопасности[204].
Противостояние с коммунистическим блоком и англоязычный союз, хотя и представляют разные грани внешнеполитической концепции Черчилля, на самом деле были крепко связаны между собой. Эти две темы объединены в единый комплекс, рассматривая который можно проследить внутреннюю логику рассуждений британского политика. Согласно профессору Д. Рейнольдсу она выглядит следующим образом: на примере операции «Немыслимое» Черчилль оценил возможность военного противостояния с СССР, понял бесперспективность этого подхода даже при поддержке США, после чего сконцентрировался на поиске дипломатического решения, которое было невозможно для Британии без помощи заокеанского партнера. И в этом отношении выступление в Фултоне с его публичным призывом к «братскому союзу» являлось поистине ключевой вехой на пути укрепления англо-американских отношений[205].
Так получилось, что Фултонская речь стала самой известной в более чем полувековой карьере Черчилля. Она вызвала большой резонанс и стала объектом анализа, восторгов и хулы множества историков и экспертов. Подобное внимание к отдельному явлению или эпизоду в истории обычно играет с ним злую шутку, искажая действительность и оставляя потомкам прошедшее через фильтры субъективного восприятия неверное изображение. Настоящее исследование, как и любое другое, не претендует на объективность. Однако учитывая повышенный интерес к упомянутой речи, а также соответствие ее предмету изложения, остановимся теперь более подробно на этом событии, его истории, последствиях и оценках.
В октябре 1945 года, после возвращения из Италии, Черчилль получил от Фрэнка Льюиса Макклюра (1896–1979), президента Вестминстерского колледжа в Фултоне, штат Миссури, письмо с предложением выступить с «серией из трех-четырех лекций» в рамках программы Фонда Грина[110]. Черчилль получал подобные предложения часто, и все они, как правило, удостаивались вежливого отказа. Аналогичная судьба постигла бы и этот запрос, если бы не находчивость Макклюра. Через выпускника колледжа генерала Гарри Гоукинса Вона (1893–1981), военного помощника Трумэна, ему удалось получить на своем обращении следующую приписку президента США: упомянутый колледж «восхитительное учебное заведение в моем родном штате»[206]. Трумэн надеялся, что Черчилль примет предложение. И, если так, то он даже готов представить экс-премьера аудитории. Черчилль ответил через месяц, согласившись прочитать лекцию о «положении в мире»[207].
Не исключено, что приписка Трумэна была сделана из вежливости и сам президент не рассчитывал на столь участливую реакцию Черчилля, у которого были более важные дела, чем выступление в провинциальном колледже по другую сторону Атлантического океана. Но британский политик ухватился за это предложение, решив использовать появившуюся возможность в своих целях. Так же как и в случае с идеей объединения Европы, ему необходимо было как можно скорее вернуться под софиты международного внимания. А для этого требовалось соблюсти несколько условий, связанных одновременно с содержанием и формой. Черчилль сразу дал понять, что собирается выступить с «политическим заявлением первостепенной важности». «У меня есть послание, которое я собираюсь сообщить вашей стране и всему миру», — сказал он Трумэну в январе 1946 года. Наш герой верил, что творит историю, и в дальнейшем оценивал свою речь, как «самую важную в карьере».
Позаботился Черчилль и о форме подачи материала. Еще в начале своей карьеры, сразу после избрания в парламент в 1900 году, он взял за практику для повышения значимости своих выступлений приглашать знаменитых государственных и общественных деятелей, которые не просто присутствовали, а представляли оратора аудитории. Аналогичный подход он использовал и на этот раз, заручившись поддержкой Трумэна, который согласился прибыть вместе с ним в колледж и сказать приветственное слово. Черчилль также не остался в долгу, акцентировав в своей речи внимание на двух моментах. Первый — оказанная ему «большая и невиданная честь» быть «представленным академической аудитории лично президентом Соединенных Штатов». Второй — для того чтобы сделать это, Трумэн, «несмотря на свои непростые и многочисленные обязанности, счел возможным преодолеть более тысячи миль для возвеличивания» этого выступления.
Но и это еще не все. Для освещения исторического эпизода были привлечены все три имевшиеся на тот момент крупные новостные агентства США, была произведена видео- и аудиозапись, а также состоялась радиотрансляция в прямом эфире на всей территории США и Канады. Рассматривался также вопрос телетрансляции, но Черчилль отказался «проводить технические эксперименты» на столь знаковом мероприятии. Одновременно с мощной поддержкой в СМИ был создан ажиотаж с билетами. В начале января Вестминстерский колледж объявил, что на мероприятии смогут присутствовать только обладатели специальных приглашений. Ограничение порождает спрос. За две недели колледж получил пятнадцать тысяч заявок, которые продолжали непрерывно поступать до самого дня
Теперь что касается самого текста выступления. Черчилль планировал назвать речь «Мир во всем мире»[209]. В дальнейшем он изменил название на «Мускулы мира». В отличие от некоторых авторов, сознательно не использующих в заголовках имена протагонистов, Черчилль был в этом отношении проще, предпочитая ставить в заглавие главного героя или главную тему. Именно сохранению мира и предотвращению тех ситуаций, когда «в результате замыслов злодейских умов, поощряемых агрессивными устремлениями <…> простым гражданам приходится сталкиваться с невероятными трудностями, с которыми они не в состоянии справиться»[210], и было посвящено его выступление. Однако основное внимание публики было приковано не к благородной цели сохранения мира, а к тем средствам, которые политик предлагал для ее достижения.
Черчилль хотел начать выступление с цитаты из байроновского «Паломничества Чайльд-Гарольда»:
Всегда теснятся тучи вкруг вершин,
И ветры хлещут крутизну нагую.
Кто над людьми возвысится один,
Тому идти сквозь ненависть людскую.
У ног он видит землю, синь морскую
И солнце славы — над своим челом.
А вьюга свищет песню колдовскую,
И грозно тучи застят окоем:
Так яростный, как смерч, вознагражден подъем[111].
Когда Клементина прочитала черновик речи с этой цитатой, она поставила вопросительный знак рядом со словом «ненависть». Черчилль согласился с замечанием, признав, что «в отношении США преобладающей эмоцией сейчас является не ненависть, а надежда»[211]. Перечитывая строки любимого Байрона, Черчилль в итоге отказался от них и решил для выражения своих мыслей использовать более прозаический формат.
Сначала в качестве точки опоры он озвучил тезис превосходства США — «самой мощной в мире державы», и затем уже по мостику ответственности («превосходство в силе означает и огромную ответственность перед будущим») перешел к главной теме выступления: братскому союзу англоязычных стран. Для повышения убедительности своих предложений Черчилль использовал различные риторические и психологические приемы. Он предстал сторонником последовательности, обращаясь к недавнему военному опыту совместного сотрудничества: «Необходимо, чтобы последовательность в мыслях, настойчивость в достижении целей и величественная простота в решениях определяли политику англоязычных стран в годы мира так же, как в годы войны». Он сыграл на контрасте, сначала сгущая краски ужасов войны и тирании, а затем предлагая чудодейственное средство в виде «тесного сотрудничества» во всех областях между США и Британским Содружеством наций. Он вселил надежду, замечая, что если предложенное им сотрудничество станет реальностью, «мир забудет о том неспокойном времени, когда пресловутое, но столь неустойчивое равновесие сил могло провоцировать некоторые страны на проведение политики непомерных амбиций и авантюризма»[212].
В этой связи будет уместным вспомнить, что в названии речи присутствовало слово «мускулы». В отличие от своих коллег 1930-х годов политика умиротворения Черчилля основывалась на силе. А учитывая, что должной силой для сдерживания СССР Великобритания после войны не обладала, ей необходим был союз с более могущественной державой. Но ирония заключалась в том, что этот союз был необходим Лондону не столько для борьбы с СССР, сколько для собственного выживания. Одним из самых животрепещущих вопросов, стоявших перед британскими политиками в тот момент, было не развязывание новой войны. Куда больше их беспокоило одобрение Конгресса США на огромный кредит, который позволил бы спасти британскую экономику от банкротства. И именно «особые отношения», а не «железный занавес» были главной целью выступления Черчилля. Заявления о «братском союзе», воспринимаемые широкой публикой как агрессивные призывы к созданию военного альянса против Москвы, для знающих представителей администрации Белого дома и Госдепа имели иной подтекст и касались просьбы об экономической поддержке заокеанского партнера.
Выступление в Фултоне продлилось почти сорок пять минут. Оно стало самым продолжительным за два послевоенных года, не считая выступлений на ежегодной партийной конференции. Но и продолжительные выступления заканчиваются. Рукоплескания утихают. Микрофоны выключаются. Начинается анализ сказанного и реакция. Недостатка в обычных для таких мероприятий восторгов и хвалебных заявлений не было. Но не они определили общий тон. Громко и грозно звучали критические замечания. Последних оказалось неожиданно много, и раздались они с разных сторон.
Выше уже приводилась реакция руководства СССР. Не будем останавливаться на ней здесь, как, впрочем, и на других мнениях последователей коммунистического движения, ограничившись лишь одной яркой публикацией американских коммунистов. Они заметили, что после выступления в Фултоне стало понятно, почему солнце никогда не заходит над Британской империей. Просто Господь не доверяет Уинстону Черчиллю в темноте. Образная острота настолько понравилась нашему герою, что он попросил прочитать ее дважды[213].
Издания США вообще не церемонились в своих оценках. Например,
Ознакомившись с реакцией прессы, Трумэн поспешил откреститься от Фултонской речи, заявив на поспешно организованной пресс-конференции 8 марта, что он не знал заранее о том, что собирается поведать Черчилль. Также он дал указание заместителю госсекретаря Дину Ачесону (1893–1971) не посещать торжественные мероприятия, которые проходили в это время в Нью-Йорке по случаю прибытия туда британского политика[112][215].
Прохладный прием ждал Черчилля и дома. На следующий день после его посещения Вестминстерского колледжа
Лидера своей партии поддержали депутаты-лейбористы. Девяноста три из них, что соответствовало примерно четверти всех депутатов-лейбористов, заседавших на тот момент в палате общин, выступили с официальным осуждением позиции Черчилля, считая, что его выступление «вредит хорошим отношениям между Великобританией, США и СССР», а также, что оно «враждебно делу сохранения мира во всем мире»[219]. Среди присоединившихся к группе протеста были и бывшие сторонники Черчилля, например Том Льюис Хорэбин (1896–1956), избранный в парламент весной 1939 года и отстаивавший до войны лозунг, что «в час опасности мистер Черчилль — единственная возможная кандидатура на пост премьер-министра», а также влиятельные мужи будущего — премьер-министр Джеймс Каллагэн (1912–2005) и известный мемуарист тэтчеровской эпохи Вудро Ватт (1918–1997).
Насколько Трумэн и Эттли были искренны, заявляя о своем незнании предварительного содержания эпохальной речи? Если внимательно посмотреть сохранившуюся видеозапись выступления, то нельзя не обратить внимания на реакцию президента, не скупившегося на аплодисменты, когда Черчилль произносил ключевые моменты своей речи. Известно, что 10 февраля текст будущего выступления обсуждался с Трумэном. Встреча двух государственных деятелей состоялась не накоротке, а заняла полтора часа. Более того, текст был одобрен адмиралом флота Уильямом Дэниэлом Лехи (1875–1959), руководителем личного штаба президента. Во время совместного путешествия из Вашингтона в Фултон Черчилль показал Трумэну окончательную редакцию, подготовленную накануне. Внимательно прочитав текст, президент нашел речь «восхитительной», заметив, что «хотя она и наделает много шума, результаты будут положительны»[220].
В феврале Черчилль сообщил примерное содержание готовящегося текста премьер-министру, на что Эттли ответил: «Я уверен, ваша речь в Фултоне будет полезна»[221].
Если Трумэн и Эттли знали и поддерживали основные тезисы выступления, то почему они поспешили отстраниться от своего коллеги и его заявлений? Ответ на этот вопрос не столь очевиден, как кажется. Во-первых, хотя Черчилль и заручился поддержкой Форин-офиса и премьер-министра, и даже сообщил последнему основные положения будущей речи (братский союз, включая особые отношения с США[222]), по большей части он предпочитал держать Эттли в неведении относительно подробностей. Детали выступления, а также реакцию на него со стороны администрации Белого дома Черчилль сообщил в Лондон только 7 марта. Эттли ответил сдержанно, поблагодарив за «длинное и интересное сообщение». Еще меньше, чем премьер-министр, знали о выступлении в Консервативной партии. Заместитель нашего героя и его планируемый преемник на посту лидера тори Энтони Иден, отвечающий среди прочего за внешнеполитический сектор, не был привлечен к обсуждению. Неведение однопартийцев впоследствии дорого встанет потомку герцога Мальборо, и едва не будет стоить ему поста руководителя оппозиции. После Фултона все чаще стали раздаваться призывы, что «Уинстон должен уйти».
Второй момент более значителен. Хотя Черчилль и был знаменит своим стремлением к самостоятельным и подчас несогласованными с руководством действиями, все имело свои пределы. И если бы на Даунинг-стрит считали, что выступление в Фултоне может представлять угрозу для внешней политики Великобритании, то визит экс-премьера в США просто бы не состоялся. Хотя бы по той простой причине, что в 1945–1946 годах все международные перелеты, а тем более на другую сторону Атлантики, строго контролировались государственными структурами, и прежде чем отправиться в дальнее путешествие, Черчилль получил разрешение у министра военного транспорта, также его поездка была одобрена главами правительства и Форин-офиса. Поддержка со стороны внешнеполитического ведомства была оказана и после прибытия именитого гостя на территорию США. Консульства в Майами и Нью-Йорке отвечали за разбор и подготовку ответов всей входящей корреспонденции в адрес британского политика, направленной обычными американцами. О том, насколько велик был поток подобной корреспонденции, можно судить по тому факту, что только за время пребывания Черчилля в Майами в его адрес пришло более двух тысяч писем и посылок.
Позиция официального Лондона, конечно, интересна, но ключевой для последующей репутации Фултона стала реакция в Белом доме. Трумэн, умело разыгрывавший важную для себя партию, держал в кармане фигу и не слишком откровенничал. В своем письме Черчиллю он отмечал, что «людям Миссури очень понравился ваш визит и то, что вы сказали». Казалось бы, как связано мнение «людей Миссури» с точкой зрения самого президента? Самым непосредственным образом. Трумэн не раз акцентировал внимание на своей принадлежности этому штату. Он и был один из тех «людей Миссури», которые поддержали выступление. Недвусмысленно об отношении президента к своему гостю говорит также прием Черчилля во время его визита в США, который продлился два с половиной месяца. Трумэн предоставил гостю борт № 1 для перелета на Кубу и обратно. Он также готов был дать воздушное судно из состава ВВС для путешествия в Тринидад и Бразилию, если бы эти вояжи не отменились из-за проблем британца со здоровьем. Для путешествия по США президент выделил гостю последнюю марку
Напомним, что все эти знаки внимания были оказаны не лидеру иностранного государства и даже не члену правительства. Разумеется, у Черчилля была репутация и заслуги, которые вызывали пиетет перед его персоной. Но не настолько, чтобы менять расписание и предоставлять в его пользование военные самолеты и государственные автомобили. Очевидно, что выступление в Фултоне было нужно президенту, причем не меньше, чем самому оратору. Зачем?
Стоя на трибуне в Вестминстерском колледже, Черчилль «со всей определенностью подчеркнул», что «не выполняет ничьей официальной миссии и не имеет никакого официального статуса, ибо говорит исключительно от своего имени». Он и дальше будет подчеркивать, что его знаменитая речь была «произнесена рядовым членом парламента по его собственной инициативе в период отсутствия у него каких-либо официальных полномочий»[224]. На самом же деле британский политик занимал уникальное положение. Являясь единственным представителем Запада среди членов Большой тройки, он обладал огромным политическим капиталом, дававшим ему право публично выражать свою точку зрения и быть услышанным во многих странах. «Я могу спокойно сболтнуть много вещей, которые считаются правильными, но у людей не хватает смелости для их произнесения на публике», — описывал Черчилль свои возможности[225]. Но дело было не только в репутации. Из шестидесяти высокопоставленных политиков и военных США только двое в 1946 году полагали, что Черчилль вернется в большую политику[226]. Подобное сочетание — великих достижений в прошлом и небольших перспектив в будущем — представлялось американскому истеблишменту идеальным для громких заявлений в настоящем.
Перед своим появлением в Фултоне Черчилль сначала приехал в Вашингтон и остановился в британском посольстве. На календаре было 3 марта. До знакового выступления оставалось два дня. Еще не прозвучало слов ни о «железном занавесе», ни об угрозе коммунистического движения. Но прошло уже больше недели, как «длинная телеграмма» Кеннана прибыла в Вашингтон и вызвала там одобрительную реакцию. Прошло несколько месяцев с момента разработки планов ведения боевых действий против СССР с использованием атомного оружия. Политика в отношении бывшего союзника уже была определена и сформулирована. Оставалось только озвучить ее публично, и Черчилль в этом отношении сыграл на руку американским властям. Настоящее значение событий в Вестминстерском колледже с их резонансом в пространстве и времени состояло не в том, что Черчилль выразил свое мнение, а в том, что он придал в глазах общественности легитимность политике США в отношении антисоветизма. Дистанцировавшись официально от его заявлений, Вашингтон в действительности крепко ухватился за обнародованные тезисы. Центр тяжести с братского союза англоязычных стран был смещен в сторону конфронтации с СССР, а мирные посылы, отраженные в названии речи, вообще остались без внимания.
В этом отношении Черчилль, который вышел на трибуну, чтобы использовать коммунистическую угрозу в качестве рычага для укрепления англо-американского сотрудничества, с одной стороны, подставился, с другой — оказался неправильно понятым. В определенной степени Черчилль сам был виноват в том, что произошло. Его страсть к публичности сыграла с ним злую шутку. Были и более резкие действия, и более агрессивные планы, и более враждебные заявления, чем его широко нашумевшее выступление. Но все это оставалось скрытым от общественности, являясь предметом обсуждений узкой группы элитарных специалистов и высших руководителей. Должны будут пройти годы и даже десятилетия, прежде чем гриф секретности будет снят, мемуары опубликованы и многое тайное станет явным. А речь Черчилля была в общем доступе, пошла в массы и разошлась на цитаты, возложив на ее автора основную ответственность за развязывание «холодной войны».
Свою долю в популярности фултонских откровений сыграла и персонификация выступления. Это была еще одна ирония истории по отношению к Черчиллю, который на протяжении всей своей жизни являлся стойким и бойким защитником индивидуализма, а теперь пострадал от того, что в массовом сознании эпизод в Вестминстерском колледже был связан исключительно с ним. А ведь был еще и Трумэн, который пригласил, организовал, поощрял и лично присутствовал на этом мероприятии, придав своим участием международную значимость всему действу. Был и Эттли, который пусть и негласно, но поддержал своего коллегу. Был и Форин-офис, решавший логистические и процедурные проблемы визита британского государственного деятеля в иностранное государство. Был и Госдеп, который в день выступления сделал много шагов недружественного характера в адрес бывшего союзника. Но все эти люди и ведомства, едва поднялась буря возмущения, сделали в едином порыве шаг назад, оставив под рампами ответной реакции лишь одного участника — Уинстона Черчилля[227].
Увидев искажение в трактовках некоторых своих заявлений, Черчилль счел необходимым дополнительно объяснить свою позицию. Спустя десять дней после лекции в Вестминстерском колледже он решил вновь взять слово для пояснения ключевых моментов своего выступления. Для этих целей он использовал торжественный прием, организованный в его честь мэром и городскими властями Нью-Йорка в отеле
Первое, на чем оратор счел необходимым акцентировать внимание, касалось его статуса — частного лица, не занимающего никакого официального поста. Эта мысль уже высказывалась в Фултоне. Однако, учитывая нападки в свой адрес, а также в целях парирования заявлений советского руководства, Черчилль вновь вернулся к этому факту, развернув его в формате ироничного ответа Сталину: «Это крайне необычно, что глава могущественного, одержавшего победу правительства снисходит со своего августейшего трона для личной полемики с человеком, который не занимает никакого официального поста»[228].
В самый последний момент перед выступлением в
В остальном, двигаясь больше в сторону смягчения своих заявлений, Черчилль отметил следующее. Он «не считает, что война надвигается и является неизбежной». Он полагает, что «совместная спокойная и решительная защита идеалов и принципов, изложенных в Уставе ООН» позволит «залечить раны, нанесенные войной против Гитлера», а также сделает возможным «восстановление искалеченной и пошатнувшейся структуры человеческой цивилизации». Он «никогда не просил о создании англо-американского альянса». Он «просил о нечто другом, и в определенном смысле о нечто большем». Он выступал сторонником создания «братского союза, свободного, добровольного, братского союза».
Отдельные фрагменты выступления были посвящены отношениям с СССР или, если следовать лексическим предпочтениям Черчилля, — с Россией. Он еще раз повторил, что «не верит, будто руководство России хочет в настоящее время войны». Он «никому не позволит делать заявления, которые могли бы ослабить его уважение и восхищение перед русским народом, а также принизить его горячее желание, чтобы Россия была безопасной и процветающей, чтобы эта страна заняла почетное место в авангарде мировой организации». Черчилль также напомнил собравшимся, какие «чудовищные потери понесла Россия после гитлеровского вторжения, и как она выжила и с триумфом оправилась от ран, которые превосходили все, когда-либо выпадавшее на долю других государств». Он сообщил, о «глубокой и широко распространенной симпатии англоязычного мира к русским людям», об «абсолютной готовности работать с ними на честных и справедливых условиях». Он «приветствует, чтобы российский флаг развивался на российских судах на морях и океанах». «Вне всякого сомнения, у нас много, чему мы можем научиться друг у друга, — заключил британский политик. — Я с радостью прочитал в газетах, что в гавани Нью-Йорка никогда не было столько русских кораблей, как сегодня. Я уверен, вы окажете русским морякам сердечный прием»[229].
Многолетний опыт политической деятельности научил Черчилля, что публичные выступления нельзя повернуть вспять. Ни произнесенные слова, ни реакция публики неподвластны оратору после того, как сказанное разнесется по аудитории и зафиксируется в умах слушателей. Никакие последующие заявления уже не смогут кардинально повлиять на сформировавшееся мнение. Подобная закономерность касалась и выступления в Нью-Йорке, которое было бессильно изменить последствия Фултона. Но особенность этих двух выступлений заключалась в том, что высказанные в них мысли не были первородными. В дальнейшем западные историки признают, что американский истеблишмент еще до появления Черчилля в штате Миссури сформировал свои внешнеполитические взгляды. Джинн поселился в бутылке, а экс-премьер, приехавший за займом, сам того не осознавая, откупорил бутылку и выпустил джинна на свободу: идея о необходимости противостояния Советам вырвалась наружу и пошла в массы. Результаты опроса общественного мнения в США, проведенные сразу после знаменитой речи, показали, что только 7
Могло показаться, что во всей этой бочке дегтя была и своя ложка меда. В то время как, с одной стороны, произошло обострение внешнеполитической ситуации, с другой — Черчиллю удалось добиться своей главной цели, укрепить англо-американские отношения. Согласно все тем же опросам общественного мнения, если сразу после заявлений в Фултоне союз между двумя странами поддержали всего 18 % респондентов, то спустя месяц — уже 85 %[231]. Но было ли это достижение победой? Черчилль имел богатый и насыщенный опыт совместного общения с руководством США в годы войны. Несмотря на явное превосходство заокеанского партнера, британскому премьеру удавалось отстаивать самостоятельность, а также обеспечивать принятие важнейших стратегических решений, выгодных в первую очередь его стране. Но после войны ситуация изменилась. В Белом доме правил другой президент, Британия была другой, да и сам Черчилль все больше начинал становиться жертвой своего почтенного возраста.
Тема сотрудничества с США слишком объемна и продолжительна, чтобы в этом месте изложения делать выводы. Ниже мы еще вернемся к ее развитию. А сейчас скажем заключительные слова о Фултоне.
Описывая и оценивая события в Фултоне, нельзя забывать, что, несмотря на всю их важность, значительную подготовительную работу и неожиданный резонанс, это было не единичное, оторванное явление. Для истинного понимания роли и места этого выступления в жизни британского политика его необходимо рассматривать в совокупности с другими эпизодами и решениями нашего героя в первое послевоенное десятилетие. Призрак Фултона еще долго будет преследовать лидера тори, представляя его в виде главного инициатора нового противостояния. Черчиллю было не привыкать к подобным образам. На протяжении всей карьеры его часто обвиняли в милитаристских настроениях, в любви к войне и склонности восхищаться батальными сценами. И Черчилль не особенно-то и возражал против подобных трактовок, поскольку в них была определенная доля правды. Но не вся правда. Отчасти из-за поддержки самого Черчилля и в глазах современников, и в работах историков за ним закрепится репутация сторонника военного разрешения международной напряженности, оставив другой образ — миротворца — за кадром.
В целях восстановления исторической справедливости для воскрешения этого образа Уильям Манчестер воспользуется признанием Клементины, заметившей однажды: «Многие думают, что Уинстон в основном военный человек, но я знаю его слишком хорошо и убеждена, что это не так. На самом деле одним из его величайших талантов является талант миротворца»[232]. Клементина прекрасно знала своего супруга. Но она была к нему слишком близка, чтобы претендовать на объективность и оказаться способной убедить скептично настроенную публику в его миротворческих стремлениях. Вряд ли в этом можно преуспеть, обращаясь к высказываниям и самого Черчилля. А такие были и во время Фултона, и после. Например, в лондонском Гилдхолле на званом обеде у лорд-мэра в ноябре 1954 года: «Я принадлежу к числу тех людей, которые полагают, что державы Запада и Востока должны учиться жить в мире и согласии друг с другом»[233]. Схожие мысли озвучивались не только с трибун, но и встречались в книгах. Например, в первом томе «Второй мировой войны», создававшемся как раз в напряженные послевоенные годы, отстаивается тезис, что мир является «сокровенным чаянием всех народов»[234]. Куда лучше, чем слова, об истинности намерений могут сказать поступки. И такие поступки имелись, причем они были не единичными, а многочисленными, не разрозненными, а последовательными. Хотя и в этом случае о деле прекрасно может поведать и слово.
«Железный занавес» и «особые отношения» стали не единственными лингвистическими подарками Черчилля политикам и дипломатам. Еще одним термином, предложенным британским государственным деятелем и прочно закрепившимся в международном лексиконе, стало слово «саммит»[113]. Черчилль впервые использовал его во время выступления в Эдинбурге 14 февраля 1950 года. В какой-то степени «саммит» даже больше передает внешнеполитические взгляды Черчилля в рассматриваемый период, чем «железный занавес» и «особые отношения». «Я по-прежнему не могу отказаться от мысли о новой встрече с руководством Советской России на высшем уровне», — заявил Черчилль во время упомянутого выступления в столице Шотландии. Он считал, что «главное усилие» должно быть направлено на строительство «моста над пропастью, разделяющей два мира» с тем, чтобы каждый смог «жить своей жизнью, если не в дружбе, то по крайней мере без ненависти холодной войны». Используя его собственное образное сравнение, послевоенная эпоха была как раз тем периодом, когда «почести и лавровые венки были розданы, пришло время выращивать оливу».
По мнению Черчилля, обсуждение на высшем уровне и совместный поиск точек соприкосновения с последующим выходом из дипломатического тупика мирным путем представлялись более «благородным, стимулирующим и величественным» способом сохранения мира, чем «беспощадное и мрачное равновесие, обеспечиваемое» превосходством в атомной сфере. Спустя несколько дней после речи в Эдинбурге он добавит, выступая на радио: «Только договоренность крупнейших держав может защитить простой народ от разрушительной войны с использованием атомных и водородных бомб и ужасов последствий применения бактериологического оружия»[235].
В свое время, в другом выступлении в столице Шотландии, которое состоялось в октябре 1942 года, Черчилль заметил, что «мы должны стремиться к сочетанию достоинств мудрости и дерзания»[236]. И того, и другого в карьере британца было предостаточно. Но в конце 1940-х — начале 1950-х годов мудрость стала преобладать над дерзанием. В мае 1946 года Черчилль высказался в пользу «достижения хорошего и верного взаимопонимания с Советской Россией»[237]. Политика недопущения ситуаций с решением накопившихся противоречий военным путем будет отличать Черчилля и в дальнейшем. В качестве практической меры он указывал в первую очередь на организацию встречи между представителями Великобритании и других западных демократий с членами советского правительства. Причем, считал он, чем выше будет уровень участников, тем эффективней и результативней станет полученный результат[238]. В конце марта 1949 года Черчилль признается, что его «целью и идеалом» является дружба с Россией по всем направлениям[239].
Все эти высказывания и предложения были озвучены до того, как у СССР появилась собственная атомная бомба. Описание политики сдерживания с позиции силы будет неполным без учета того важного обстоятельства, что, хотя в эпоху атомной монополии США Черчилль и признавал возможность защиты своей страны от СССР с помощью заокеанского союзника, саму реализацию подобного сценария военным путем он считал крайне нежелательной. И в этом отношении нельзя не согласится с мнением Роя Дженкинса, который, рассматривая внешнеполитические концепции Черчилля в первые послевоенные годы, приходил к выводу, что экс-премьер в «отличие от большинства политических и военных лидеров» того времени прекрасно осознавал, что очередное использование атомного оружия «означает конец цивилизации». «И хотя он придерживался стойкого убеждения, что только американцы могут обеспечить адекватную защиту, он не верил в их способность обращаться» с атомным оружием с «должной осторожностью, проницательностью и благоразумием», — резюмирует исследователь[240].
После успешных испытаний атомного оружия в СССР риторика Черчилля в направлении мирного урегулирования начнет приобретать более настойчивый характер. Конец 1949-го — начало 1950 года можно считать переломным моментом во внешнеполитических взглядах лидера тори. Если после окончания войны пик его антисоветских высказываний приходится на 1946 год, после чего запустится механизм переоценки, то в означенные годы — 1949-й и 1950-й — позиция британского политика относительно международной обстановки проходит точку бифуркации. Отныне потомок герцога Мальборо становится последовательным и рьяным сторонником нормализации отношений с Москвой, одним из первых западных политиков такого уровня, кто выбрал подобный путь.
Начиная с 1950 года Черчилля страшили уже не столько последствия применения атомного оружия против другого государства, сколько сама тотальная война, когда оба противника обладают одинаковым потенциалом уничтожения друг друга. Не добавляло ему оптимизма и понимание того факта, какая страна станет первой мишенью после начала боевых действий. «Если бы я был русским комиссаром, я бы голосовал против войны, но если бы мою точку зрения отвергли, я бы тогда сказал следующее: „Первое, что мы должны уничтожить: Британские острова“», — заметил Черчилль в беседе с Денисом Келли. Аналогичные высказывания о том, что если новая война между США и СССР начнется, то Британия, на аэродромах которой находились американские бомбардировщики, способные доставить атомную бомбу до границ СССР, станет первой целью Советов, встречаются в беседах и с другими помощниками, например с Джоном Колвиллом[241].
Диалог с Колвиллом на внешнеполитические темы состоялся 16 марта 1950 года. Днем Черчилль принял участие в заседании палаты общин, во время которого выступил с длинной (продлившейся почти час) речью, где было отмечено, что «после того, как русские овладели секретами производства атомного оружия, наше положение в атомной сфере резко ухудшилось». Черчилль не считал это поводом для отчаяния. Единственным правильным курсом в изменившейся обстановке он видел «напряженную работу над сохранением мира» с «использованием любой возможности в поиске соглашения, которое положит конец этому трагическому периоду противостояния двух миров в постоянно увеличивающемся напряжении и беспокойстве». Он повторит свои тезисы во время очередного публичного выступления в июле 1950 года, заметив: что «вместо того, чтобы бездействовать, ожидая пока будут накоплены большие запасы сокрушительного оружия», «у нас гораздо больше шансов на успех, если мы начнем процесс урегулирования отношений с Советской Россией». «Я убежден, ничто так не способствует приближению третьей мировой войны, как бездействие», — констатировал он. Немного позже, коснувшись темы третьей мировой, Черчилль заметит, что этот военный конфликт не будет похож «ни на крестовые походы, ни на полные романтики битвы прошлых эпох». В его представлении, эта война «будет самой настоящей бойней, в ходе которой множество людей, военных и гражданских, падут жертвами той страшной силы, которую выпустила на волю наука»[242].
В последний день ноября 1950 года — в свой семьдесят шестой день рождения — Черчилль в очередной раз взял слово в палате общин, призвав к «достижению соглашения с Советской Россией настолько быстро, насколько представится благоприятная возможность». Учитывая, что «мы сами формируем наши возможности», глава консерваторов предложил сконцентрироваться на проведении конференции с участием ведущих держав, где можно было бы обсудить шаги мирного урегулирования имеющихся разногласий. Спустя две недели, выступая в палате общин, Черчилль сделал очередное заявление о необходимости достижения «справедливого и рационального соглашения с Россией» посредством совместных переговоров. Для проведения переговоров он предлагал использовать все имеющиеся возможности, а в случае неудачи переговорного процесса не отчаиваться и продолжать искать средства деэскалации напряженности и поиска компромисса[243].
Вспоминая свой военный опыт общения с руководством СССР, и в первую очередь переговоры в Москве в октябре 1944 года, Черчилль считал, что «коммунистов нельзя переспорить, но с ними можно торговаться»[244]. Разумеется, придется пойти на уступки. Еще в «Мировом кризисе» британец отмечал, что «для достижения соглашения каждый должен пойти на уступки»[245]. Кроме того, для начала переговорного процесса, необходимо изменить подход, отказавшись от идеологических штампов и сосредоточившись на национальных интересах участников переговоров[246]. «Единственным настоящим и наиболее правильным проводником к пониманию поведения могущественных стран и влиятельных правительств является оценка того, что представляют собой их интересы, а также, как они сами видят собственные интересы», — поучал Черчилль своих коллег. Со всем своим опытом политической деятельности и великолепным знанием истории он как никто понимал, что после окончания войны, несмотря на тяжелейший период борьбы с нацистскими захватчиками и множество насущных задач послевоенного восстановления, СССР находился на пике своего могущества. Речь шла о сверхдержаве со своими потребностями, возможностями и интересами, обращаясь к которым, можно было найти почву для совместных обсуждений. Черчилль считал, что «вовсе не внешние завоевания, а порядок во внутренних делах страны отвечает глубинным потребностям русского народа и долгосрочным интересам его правителей»[247].
Характерной особенностью большинства приводимых высказываний относительно сотрудничества с СССР является то, что они были сделаны в период, когда Черчилль не обладал реальной властью и имел ограниченные возможности претворения своей политики в жизнь. По мере приближения всеобщих выборов он усиливал давление и стремился повысить популярность своих взглядов. Последнее было особенно важно, поскольку лейбористы также не сидели сложа руки и старались использовать образ Черчилля-милитариста против консерваторов. В разгар предвыборной гонки в начале октября 1951 года
Черчилль не смог оставить подобные уловки в управлении общественным мнением без внимания. Выступая в своем избирательном округе, он ответил на злободневный вопрос: «Яуверен, мы хотим, чтобы ни на каком курке не было ничьих пальцев». По его словам, он «не верит в неизбежность третьей мировой войны». Более того, он полагает, что опасность подобного конфликта сегодня «меньше, чем была ранее во время масштабного перевооружения Соединенных Штатов»[248].
В дальнейшем Черчилль пояснит, почему «третья мировая война вряд ли настанет»: этот конфликт «полностью отличается по ряду принципиальных моментов» от любого противостояния, которое когда-либо имело место. К указанным отличиям относятся: во-первых, осознание противоборствующими сторонами, что война «начнется с таких ужасов и в таком масштабе, которые даже трудно себе представить»; во-вторых, основные решения по ведению боевых действий будут приняты в «первый месяц, а возможно, даже в первую неделю войны»; в-третьих, хотя сами боевые действия могут продлиться «неопределенное время», уже после первого месяца войны «никакие огромные армии не смогут передвигаться на большие расстояния». И, наконец, последнее: война затронет все гражданское население на планете, «испытания будут продолжать увеличиваться», а правительства из-за проблем со связью обнаружат, что «лишились способности управлять событиями»[249].
В мире политики нередки случаи, когда предвыборные обещания остаются обещаниями, а точка зрения на злободневные проблемы и подходы к их решению заметно меняется после объявления результатов голосования, когда мало к чему обязывающие устные заявления сменяет полноценная ответственность за реальные поступки. Пример с Черчиллем не из этой категории. Он продолжит выступать за деэскалацию напряженности после назначения на пост премьер-министра. Во время своего первого выступления в парламенте в новом качестве он укажет, что приоритетом в международной политике является «прекращение того, что называется „холодной войной“ путем проведения переговоров на высшем уровне»[250]. Обращает на себя пренебрежительное отношение к словосочетанию «холодная война». Впоследствии Черчилль назовет «холодную войну» «нелегальным термином»[114][251].
Каким бы страстным и стойким не было желание Черчилля провести встречу на высшем уровне, а также приступить к сворачиванию «холодной войны», одного этого желания было недостаточно для претворения его идей в жизнь. Успех мероприятия зависел от многих факторов, в первую очередь от позиции других участников предполагаемого саммита — первых лиц СССР и США. Так получилось, что с каждым из них Черчилль уже имел продуктивный опыт взаимодействия, но как покажет дальнейшее развитие событий, это нисколько не помогло достижению цели. Будем придерживаться принятого движения с востока на запад и начнем с рассмотрения взаимоотношений с руководителями СССР.
На момент возвращения Черчилля на Даунинг-стрит пост генерального секретаря ЦК ВКП (б) занимал тот же человек, который расстался с нашим героем шесть лет назад в Потсдаме, пожелав ему успеха на выборах. Соответственно, одной из первых международных телеграмм, которую наш герой направил на новом посту, стало послание И. В. Сталину. Черчилль сообщал, что вновь стоит во главе правительства Его Величества, в связи с чем он шлет приветствие своему зарубежному коллеге[252]. Сталин ответил на следующий день короткой благодарностью, после чего
Черчилль смог заявить Трумэну, что вновь находится с руководством СССР «в разговорном формате».
Подобное обращение к лидеру другого государства могло сойти за акт вежливости, а после Фултона и обострения отношений — так и вовсе рассматриваться, за двуличный жест. Но протянутая Черчиллем для приветствия рука определялась не просто стандартным этикетом. По мнению профессора Д. Рейнольдса, своим обращением к Сталину британский премьер как будто говорил: «Давайте продолжим там, где нас столь грубо прервали шесть лет назад»[253]. Да и к неискренним поступкам это послание также трудно отнести. Несмотря на все неприятие коммунизма, а также порой довольно резкие осуждения внешней политики СССР, Черчилль всегда придерживался деликатного обращения с И. В. Сталиным, стараясь сократить неблагожелательные заявления в его адрес в своих речах и книгах. В определенной степени сказывался опыт ведения переговоров в военные годы и понимание, что перед ним один из немногих представителей советской верхушки, с кем можно иметь дело. В личных беседах Черчилль признавал, что Сталин «никогда не нарушал данное мне слово»[254]. Не прекращалась и личная переписка между двумя лидерами антигитлеровской коалиции. Разумеется, она не была насыщенна, но послания вежливости время от времени направлялись с запада на восток и с востока на запад. «Мой боевой товарищ, желаю всего самого лучше в ваш день рождения», — передал Черчилль Сталину через советского посла в Лондоне 21 декабря 1946 года. Спустя три дня пришел ответ: «Примите мои теплые благодарности за ваши добрые пожелания на мой день рождения»[255].
В основном, к эпистолярному жанру обращались по случаю, как например, в начале 1947 года. В январе 1947 года фельдмаршал Монтгомери, занимающий на тот момент пост начальника Имперского генерального штаба, находился с официальным визитом в Москве, во время которого имел встречу с генсеком. В ходе беседы Сталин поинтересовался, видится ли фельдмаршал с Черчиллем, и, узнав, что они поддерживают дружеские отношения, стал расспрашивать о здоровье экс-премьера. Монтгомери сообщил, что его друг чувствует себя превосходно. После чего Сталин заметил, что хотя Черчилль и не согласен с ним по политическим вопросам, сам он навсегда сохранит прекрасные воспоминания о работе с «великим военным лидером Британии». Также Сталин добавил, что «испытывает величайшее уважение и восхищение всем», что Черчилль сделал в годы войны. Монтгомери спросил, не станет ли его собеседник возражать, если он передаст их диалог Черчиллю. Сталин ответил, что будет только в восторге[256]. «Большое спасибо за весточку, которую ты принес мне от Сталина», — поблагодарил Черчилль фельдмаршала, сообщившего по приезду в Лондон о московской беседе. Спустя десять дней Черчилль подготовил письмо главе СССР, в котором сообщил, что был «рад услышать от Монтгомери о вашем хорошем здоровье». «Ваша жизнь драгоценна не только для вашей страны, которую вы спасли, но и для дружбы между Советской Россией и англоязычным миром». Упоминая разногласия, Черчилль заметил: «Вы же знаете, я никогда не был хорош в учении Карла Маркса». Перед отправкой, последнее предложение было удалено, а «англоязычный мир» был заменен на «Великобританию»[257].
Несмотря на имевшее место общение, было бы неверно утверждать, что Черчилль принимал политику Сталина и был его сторонником среди западных руководителей. Он отдавал должное личным качествам этого политика, выступая против внешнеполитического курса Сталина. В определенной степени, Черчилль считал, что послевоенная политика Сталина повлияла на сближение англоязычных стран и сказалась на цементировании антисоветсткого блока. Если сегодня появление англо-американского союза воспринимается как данность, то в 1945 году укрепление отношений между англоязычными странами не было таким очевидным. Американцы являлись последовательными противниками и критиками расширения Британской империи, кроме того, две страны серьезно конкурировали на мировых рынках. Сталин это отлично понимал. Когда в 1945 году ему предоставили на утверждение один проект, в котором встречался термин «англо-американский капитализм», он поправил авторов документа, заметив, что такой категории не существует — у Британии и США свои, отличные друг от друга интересы, и каждое из этих государств проводит свою политику[258]. Генсек решил сыграть на противоречиях англоязычных стран — и переиграл. США и Великобритания действительно конфликтовали по ряду направлений, но их объединяли общие либеральные ценности и стремление к обеспечению стабильности в Европе. Когда они увидели, что и то, и другое находится под угрозой, понимание необходимости сотрудничества превзошло дух соперничества. Если бы не глава СССР, считал Черчилль, скрепление англо-американских уз могло занять «несколько поколений». По его словам, «архитектор из Кремля „строит лучше, чем сам знает об этом“»[259]. Подобная точка зрения в дальнейшем станет распространенной в западной историографии[260], а также будет пользоваться популярностью среди ведущих политиков последующего поколения. Например, Маргарет Тэтчер (1925–2013).
Как будет показано дальше, западные политики также обостряли обстановку, отказываясь рассматривать возможность мирного сосуществования двух систем. Из лидеров западного мира Черчилль стал первым, кто оценил потенциал политики взаимного согласия и начал претворение своих взглядов в жизнь. Но проблема заключалась в том, что возвращение Черчилля к власти в конце 1951 года оказалось не самым удачным моментом для налаживания отношений с СССР. Стальной каркас вождя всех времен и народов начал все чаще продавливаться под титаническим валом нагрузки. Возраст и почти тридцать лет единоличного правления давали о себе знать. Сталин образца 1945 и 1952 года — это два разных человека. Последний год жизни генсека оказался бесперспективным для возобновления переговоров на высшем уровне. И хотя Черчилль продолжал надеяться и верить в своего военного союзника, заметив даже близкому окружению, что «пока Сталин жив» вероятность нанесения удара со стороны СССР гораздо меньше, чем будет во время его преемников[261], непредвзятый анализ показывал: необходимо было готовиться к уходу «дяди Джо» и установлению отношений с новым главой СССР. Более того, Черчилль не исключал, что уход Сталина «ослабит напряженность»[262] и повысит шансы на успех в политике разрядки.
Неизбежное произошло в седьмую годовщину Фултона — 5 марта 1955 года. Облеченный властью над самым большим государством в мире скончался. Закончилась одна эпоха и началась другая. Впоследствии Черчилль скажет, что «тирания Сталина принесла чудовищные страдания собственной стране и большей части остального мира»[263]. В Москву была направлена телеграмма соболезнования со словами «сожаления и симпатии»[264]. Но сам Черчилль увидел в этой, как он сам выразился, новой «вехе в истории России» «шанс» для реализации своей многолетней идеи встречи на высшем уровне[265].
1953-й оказался непростым годом и в собственной карьере Черчилля. Многим были очевидны отличия в сравнении с премьерством военного периода. Все чаще и громче раздавались предложения о необходимости досрочной отставки. Кончина Сталина вселила в Черчилля новые силы, открыла новые возможности, позволила вновь почувствовать собственную значимость на мировой арене. По словам лорда Морана, «Уинстон не мог думать ни о чем другом», воспринимая случившееся, как «возможность, которая больше не повторится»[266].
В апреле 1953 года Черчилль попытался убедить президента США в необходимости заявить новым небожителям СССР, «насколько рады» будут западные лидеры обнаружить, что со сменой руководства в Москве во взглядах преемников Сталина произошли «реальные изменения»[267]. Спустя несколько дней Черчилль встретился с Андреем Андреевичем Громыко (1909–1989), который с возвращением В. М. Молотова в МИД был назначен на пост первого заместителя главы внешнеполитического ведомства. Во время встречи с Громыко британский премьер вспоминал о беседах со Сталиным и Рузвельтом, готовя тем самым почву для новой встречи Большой тройки. Никаких громких заявлений и обещаний сделано не было, но общий настрой был положителен. Общение с британским премьером, вспоминал Громыко, закончилось на «позитивной ноте». Черчилль лично проводил своего гостя, где на улице их уже ждали репортеры[268].
В мае 1953 года Черчилль выступил в палате общин, призвав «как можно скорее провести конференцию на высшем уровне, пригласив на нее все ведущие мировые державы». Для повышения эффективности нового саммита он предлагал минимизировать организационные и технические издержки, ограничить количество стран-участниц и состав делегаций, а саму встречу провести в неофициальном формате. Пусть даже в результате совместных обсуждений не будет подписано никакого договора — главное, чтобы участники осознали: «человечество может посвятить себя более полезным делам, чем уничтожению друг друга»[269].
Настрой Черчилля не ослаб и после обширного инсульта, который сразил его в июне 1953 года. Через несколько дней после удара он признался, что «чувствует себя способным изменить мировые тенденции». «Америка очень могущественна, но неповоротлива и топорна», — заявил он своему доктору. Несмотря на браваду и желание изменить мир, проблемы со здоровьем доставили политику немало хлопот и, как у многих государственных деятелей, оказавшихся на Олимпе власти, но одернутых физическими ограничениями собственного тела, вызвали у него негодование от бессилия что-либо исправить. «Я чувствовал, что способен сделать то, что никто кроме меня сделать не может, — сокрушался политик. — Я находился на пике своих возможностей, обмениваясь дружественными посланиями с Маленковым и Аденауэром». Понимая, что болезнь может жирной чертой перечеркнуть все его стремления к мирному урегулированию разногласий между коммунистами и демократами, он признался, что «не боится смерти», но его «кончина будет неудобна для многих людей»[270].
По сути, Черчилль видел себя единственным государственным деятелем, способным остановить огнедышащего дракона «холодной войны»[271]. Да и сам вопрос он рассматривал не только в военной и внешнеполитической плоскости. В его представлении, речь шла не просто о борьбе за мир. Черчилль хотел предложить СССР прекратить совместное производство атомного оружия и дальнейшие исследования в этой области[272]. В его представлении, масштабное разоружение и сокращение военно-промышленного комплекса приведет по обе стороны «железного занавеса» к перераспределению ресурсов и смене государственных приоритетов с вопросов национальной безопасности на социальные аспекты. Увеличение производства, считал он, позволит перейти на четырехдневную рабочую неделю, предоставив обычным гражданам больше возможностей проводить время с семьей и уделять внимание увлечениям и досугу. «Я стал настолько ценным, что мне следует позволить добиться поставленных целей собственным путем», — делился он в близком кругу[273].
Но у этой медали была и другая сторона. Черчилль не только видел себя единственным миротворцем планетарного масштаба. Саму проблему сохранения мира он рассматривал в качестве единственной достойной причины продолжения своей карьеры государственного деятеля. Войдя в мировую историю, руководя министерствами в одной мировой войне и правительством в другой, он хотел завершить свой путь в большой политике участием в написании полезной для человечества главы сохранения мира[274]. Кому-то подобное самовозвеличивание и парение в идеальных сферах могло показаться наивным, но не исключено, что именно такое служение высокой цели позволило Черчиллю относительно быстро и без серьезных последствий побороть болезнь и вернуться к работе премьера.
В августе Черчилль пригласил в Чекере Джона Колвилла и Нормана Брука. Помимо рассмотрения различных перестановок в правительстве, много времени было уделено обсуждению отношений с Россией. Черчилль придерживался точки зрения, что необходимо и дальше пытаться найти взаимопонимание. «Мы не должны вступать на тропу войны до тех пор, пока не будем уверены, что не осталось никаких других возможностей решения проблем мирным путем», — заявил он[275].
Восстановительный период после инсульта имел несколько стадий, заключительная приходилась на участие в октябре 1953 года в ежегодной партийной конференции в Маргейте. Для премьер-министра это событие могло стать поворотным в его жизни. От того, насколько успешно он сможет выступить перед обширной аудиторией, от того, насколько полным и убедительным будет его выздоровление, зависели перспективы его дальнейшего руководства партией и правительством. Не стоить говорить, насколько тщательно Черчилль готовил свой текст, подбирая каждое слово, репетируя каждый жест. В этой речи не было лишних пассажей, каждое предложение было на своем месте, каждая мысль являлась точным выражением взглядов автора.
Выступление продлилось пятьдесят минут. Черчилль затронул несколько ключевых, на его взгляд, вопросов внутренней и внешней политики. Одной из центральных тем, с которой премьер-министр связывал «сверкающие и возбуждающие надежды», стало налаживание отношений с Россией. Черчилль вновь вернулся к необходимости проведения саммита, считая, что «дружественное, неформальное и частное обсуждение» между руководителями стран с гораздо меньшей вероятностью принесет вред, чем пользу. Отмечая возвращение Германии в европейскую семью, он заверил аудиторию, а также всех тех, кто ознакомится с его выступлением постфактум, что интересы Великобритании, Европы и НАТО не предполагают противопоставление России и Германии, напротив, необходимо продемонстрировать этим странам, что «они могут жить вместе в безопасности, несмотря на печальные проблемы и разногласия»[276].
На следующий месяц Черчилль взял слово в палате общин, в очередной раз отметив критичность текущего положения и выразив надежду, что государственным деятелям сверхдержав хватит мудрости и добродетели сделать правильный выбор[277]. Вечером, перед отходом ко сну, он сказал своему личному врачу: «Ты и не представляешь, насколько много зависит от русских. Я должен увидеть Маленкова. Тогда я смогу спокойно уйти в отставку». Встреча с советским руководителем станет идефиксом британского премьера. На протяжении всего 1953 и 1954 года он постоянно будет повторять, что если бы он только мог поговорить с Маленковым, все бы разрешилось. Эта «идея овладела всем существом» Черчилля. Она стала его кредо и «никогда не выходила у него из головы». «Я бы хотел посетить Россию еще раз до того, как умру», — признался он в июле 1954 года[278].
Британский политик всегда считал, что встреча на высшем уровне и откровенное обсуждение сложившейся ситуации с ее накопившимися противоречиями, недопониманием и недоверием способно оказать гораздо больший эффект, чем позиционная дипломатическая игра с последовательной, но утомительной бюрократической возней, завуалированными решениями и двусмысленными декларациями.
Разумеется, подобный подход со ставкой на персональную дипломатию вызывал поддержку не у всех коллег. Особенно недоволен был министр иностранных дел Этони Иден, который занимал иную позицию по отношению к политике разрядки. Вместо урегулирования отношений с СССР он считал необходимым укреплять НАТО. Черчилль, напротив, полагал, что это приведет лишь к усилению взаимной враждебности, а следовательно, и дальнейшей гонке вооружений с неизбежной концентрацией ресурсов и производственных мощностей на ВПК[279].
От разногласий по принципиальным вопросам премьер и глава Форин-офиса переходили к ссорам по не столь значительным эпизодам, связанным с реализацией большой стратегии. Например, летом 1954 года Черчилль решил направить Молотову письмо с очередным предложением о встрече. Иден выступил против этой затеи, а также указал на тот факт, что послание отправляется без согласования с другими членами кабинета. В итоге договорились письмо направить: Черчилль сообщит о своем решении кабинету, а Иден подтвердит, что в целом согласен с текстом обращения[280]. Однако премьер, поступив, по словам Дж. Беста, «непорядочно», скрыл факт отправки письма от своих коллег. Когда же все выяснилось, произошло очередное обострение отношений между руководителем правительства и министром иностранных дел[281].
Подобный эпизод дает представление о том в каких условиях приходилось действовать Черчиллю. Но были и более серьезные проблемы и препоны. Британскому политику часто везло в жизни, когда он оказывался в нужном месте в нужное время. Он удачно сменил партию в 1904 году, перейдя в стан либералов, набравших силу через два года и остававшихся у власти следующие пятнадцать лет. Он вовремя оказался на фронте в 1915–1916 году, прибыв в окопы после кровопролитных сражений у Лууса и покинув их до начала масштабных действий на Сомме. Он возглавлял Министерство финансов в непростые, но куда более спокойные 1924–1929 годы, сложив с себя полномочия до знаменитого биржевого краха. Он оставался не у дел в 1930-е, не скомпрометировав себя неблаговидным умиротворением Гитлера. Он взошел на капитанский мостик в разгар Второй мировой и спустился вниз в разгар обсуждений Потсдамской конференции, вновь избежав ответственности за принятую модель послевоенного мироустройства, а также оказавшись лишенным реальных рычагов власти в период наиболее резкого антисоветизма.
Но с возвращением в правительство в 1951 году Черчиллю не повезло. Новый председатель Совмина Георгий Максимилианович
Маленков (1902–1988) был еще менее подходящей кандидатурой для принятия взвешенных и долговременных решений, чем его предшественник в последний год своей жизни. Полностью погруженный в перипетии внутрипартийной борьбы, Маленков не имел ни времени, ни сил на разбор внешнеполитической ситуации. Да и век его на высоком посту оказался недолог. Он был смещен (правда, бескровным путем) в феврале 1955 года. Так что, если говорить про установление отношений с Москвой, то британский политик не получил по объективным причинам должной поддержки своих инициатив. Это было важным фактором, но отражавшим лишь одну сторону медали.
Черчилль был прав, когда говорил, что в вопросе мирного урегулирования «многое зависит от русских». Но еще больше зависело от США с их увеличившейся мощью и возросшим влиянием. И здесь британский премьер столкнулся с неприятным сопротивлением. В момент его возвращения на Даунинг-стрит администрацию Белого дома возглавлял Гарри Трумэн. В ноябре следующего, 1952 года, должны были состояться выборы, поэтому текущая ситуация давала мало оснований для громких заявлений и принятия стратегических решений. Кроме того, Трумэн, давший имя новой внешнеполитической доктрине США и санкционировавший применение атомного оружия в Японии, был не тем человеком, который мог восстановить и развить отношения с коммунистическим блоком. Основные надежды Черчилль возлагал на следующего президента, причем, когда стало известно его имя, эти надежды упрочились.
В четвертом томе «Второй мировой войны» Черчилль описывает, как во время очередного визита в США в июне 1942 года Гопкинс предложил ему встретиться с двумя американскими офицерами. «Армия, Маршалл и сам президент очень высокого о них мнения», — пояснил помощник Рузвельта. Черчилль согласился, и вскоре в его комнате появились означенные военачальники. По его словам, на него сразу же «произвели впечатление эти два замечательных, но до тех пор неизвестных человека». Черчилль был уверен, что «этим офицерам предназначается играть большую роль и что по этой причине их направили познакомиться со мной». «Так началась дружба, которую во время всех превратностей войны я сохранил с глубоким удовлетворением», — резюмировал британский политик. Одного из этих офицеров звали Дуайт Дэвид Эйзенхауэр[115][282].
С тех пор прошло десять лет. В ходе президентских выборов в США определился новый глава Белого дома. Им стал тот самый «неизвестный» в 1942 году генерал армии Эйзенхауэр. Черчилль планировал использовать наработанные связи, заметив своему секретарю Джону Колвиллу, что в случае победы Айка на выборах он предпримет еще одну попытку мирного урегулирования накопившихся проблем путем организации встречи в формате Большой тройки[283].
На следующий день после объявления результатов президентских выборов Черчилль направил своему старому товарищу по оружию поздравительную телеграмму, в которой добавил призыв к «возобновлению нашего совместного сотрудничества, ориентированного, как и в прошлом, на благие цели сохранения мира и свободы». Эйзенхауэр ответил на следующий день, поблагодарив британского премьера за «благородные чувства», выраженные в поздравительной телеграмме, а также отметив, что он поддерживает призыв к «совместной работе в интересах свободного мира»[284].
Верил ли Эйзенхауэр сам в то, что писал? В определенной степени — да. Он готов был сотрудничать с главой британского правительства, но на своих условиях и для достижения
После кончины Сталина Черчилль обратился в апреле 1953 года к Эйзенхауэру с предложением провести трехстороннюю встречу с новым руководством СССР. Президент отклонил это предложение, объяснив, что «преждевременные действия с нашей стороны в этом направлении» поставят СССР в выгодное положение. По его мнению, советское руководство до сих пор не совершило никаких серьезных шагов, демонстрирующих их готовность к подобного рода обсуждениям. Он считал, что сближение с Москвой приведет к «появлению надежд», которые являются «необоснованными».
Скептичный ответ Эйзенхауэра не сломил железной решимости Черчилля, и он решил зайти с другой стороны. Он познакомил Белый дом с проектом письма В. М. Молотову. В своем послании он интересовался у главы советского МИД о возможности посещения Москвы для «возобновления наших с вами отношений военного времени», а также для «встречи с господином Маленковым и другими ведущими государственными деятелями» Советов. Черчилль не верил, что его визит в столицу СССР сможет решить наболевшие вопросы. Он преследовал более скромные, но не менее важные цели: «установление дружеского контакта и налаживание доброжелательных отношений», которые представлялись ему гораздо более полезными, чем «обезличенная дипломатия и пропаганда».
Эйзенхауэр внимательно ознакомился с проектом письма и счел его отправку преждевременной. Основной аргумент сводился к тому, что советское руководство «может неправильно интерпретировать» проведение подобной встречи, приняв ее за «слабость» западных демократий. Он еще раз повторил свою мысль, что сейчас не время для «стремительных движений». Кроме того, глава Белого дома считал, что ни он, ни Черчилль «не должны позволять настроениям в наших странах в пользу встречи подталкивать нас к поспешным инициативам».
Ответ президента разочаровал Черчилля. Активный и насыщенный опыт работы с советскими государственными деятелями в годы войны убедил его, что «гораздо больше можно получить в доброжелательных отношениях, находясь у Советов в гостях, чем потерять, напрашиваясь на неприятности». Кроме того, он был «уверен в глубине души», что его поездка принесет только добро, а самое негативное последствие от нее может быть связано лишь с «причинением вреда» его собственной репутации, к которой он мог позволить себе относиться уже не столь щепетильно, особенно когда на кону стояло сохранение мира во всем мире. Не соглашался Черчилль и с доводами президента относительно «неправильного интерпретирования» его поступков и опасения, что его визит будет расценен, как демонстрация слабости. Британский политик продолжал настаивать на своей теории верховенства национальных интересов, которые для каждого государства являются базисом выстраивания внешнеполитических отношений. «Я придерживаюсь стойкого убеждения, что интересы Советов и станут их проводником».
Другой момент был связан с новыми небожителями Кремля. Черчилль выделял четырех лидеров СССР: Маленкова, Молотова, Берию и Булганина. Являясь сторонником персональной дипломатии, он беспокоился, что из названной четверки знает только Молотова, а остальные «не имеют никаких контактов за пределами России». Одна из целей, которую Черчилль собирался достичь во время своей поездки, состояла в «знакомстве и беседах с этими государственными деятелями». И в этом отношении он считал визит в Москву очень удачным, поскольку посещение столицы СССР позволяло ему встретиться сразу со всеми интересующими его персоналиями. Наконец, учитывая, что Черчилль являлся всего лишь главой правительства, а не государства, он не видел причин, почему его поездка должна была встретить какие-либо «препятствия»[286].
За первые два месяца после кончины Сталина Черчиллем было направлено в адрес Эйзенхауэра тринадцать посланий. Все озвученные в них предложения по деэскалации напряженности с СССР встретили вежливый, но категоричный отказ, а в личных беседах удостоились характеристики из уст президента, как «утомляющие»[287]. Последнее из упоминаемых выше сообщений было датировано 5 мая и получено Белым домом 7-го числа. Не видя со стороны президента США большой активности в поддержке своих инициатив, Черчилль, тем не менее, решил продолжить движение в сторону встречи с руководством СССР. Именно после этого не самого успешного обсуждения с Вашингтоном состоялось знаменитое и упоминаемое выше выступление в палате общин 11 мая 1953 года, на котором британский премьер отметил важность проведения саммита и решения наболевших проблем мирным путем. К сожалению, высказанные идеи не получили дальнейшей поддержки и развития. В том числе, и со стороны самого Черчилля, который из-за проблем со здоровьем выйдет в следующий раз к трибуне только через пять месяцев. Несмотря на значительный перерыв, англо-американские отношения и обсуждения продолжались. И, как и раньше, они не внушали оптимизма.
Людям свойственно меняться под гнетом времени и происходящих событий. И выдающиеся личности не исключение. Плодотворные отношения с Эйзенхауэром в годы войны еще не означали их продолжения в том же формате на межгосударственном уровне. С момента окончания войны прошло семь лет. Многое изменилось с тех пор. Изменился и новый глава Белого дома, что было очевидным даже для помощников Черчилля[288]. Чего уж говорить о самом британском премьере, который эти перемены улавливал на подсознательном уровне.
С изменением личности Дуайта Эйзенхауэра изменилось мнение о нем и самого Черчилля, хотя внешне они поддерживали дружественную переписку с неизменным обращением «мой дорогой друг» со стороны Черчилля и «мой дорогой Уинстон» со стороны американца. Британский премьер считал, что государственная служба в отличие от военных успехов не была призванием его «старого друга». Эйзенхауэр всего лишь «бригадир», обронил он в беседе со своим лечащим врачом в июле 1953 года. Лорд Моран ухватился за эту характеристику и увековечил ее в своем дневнике[289]. Выше уже обсуждалось, что подобные откровения не всегда следует принимать за чистую монету. Но достоверность и искренность этого отзыва о личности Эйзенхауэра подтверждается другими аналогичными заявлениями, сделанными в этот же период. Например, в беседе с Колвиллом 24 июля Черчилль упомянул о своем «разочаровании» президентом. Он находил Эйзенхауэра «слабым и глупым»[290].
Последняя характеристика, хотя и является немного оскорбительной для американского государственного деятеля, требует пояснений. Интеллектуальные способности у всех людей разные, к тому же и оцениваются они часто по-разному, что приводит к различным суждениям относительно ума того или иного человека. Поэтому оставим это суждение на откуп Черчиллю. Но как быть с другим прилагательным, указывающим на «слабость» Эйзенхауэра и диссонирующим с его образом успешного военачальника? Одно из возможных объяснений заключается в том, что Черчилль говорил не об Эйзенхауэре полководце, а о президенте и государственном деятеле. Он считал его «слабым» из-за существенной для руководителя подобного уровня ошибки: Эйзенхауэр упустил из своих рук бразды правления, передав их помощникам, в результате чего превратился в заложника чужих решений.
Как правило, подобная инверсия в отношениях «руководитель — подчиненный» происходит либо из-за лености и повышенной утомляемости лидера, либо из-за недостатка навыков управления, либо из-за нехватки компетенций и опыта. Первые два резона имеют мало отношения к Эйзенхауэру, доказавшему и свою активность, и превосходные организаторские способности в управлении масштабными проектами с большим количеством вовлеченных в них людей, в том числе, в условиях дефицита ресурсов, цейтнота, а также общего критического фона и враждебности внешней среды. Скорее всего, речь больше идет о третьей составляющей, которая выражалась в том, что президент, по словам Черчилля, «не мог иметь дело с деталями»[291]. Британскому премьеру, пусть даже и находившемуся далеко не на пике своей формы, эта черта быстро бросилась в глаза, особенно на фоне Рузвельта, прекрасно умевшего сочетать разные фокусные планы и рассматривать дела как крупно, так и с необходимыми для принятия правильных и взвешенных решений подробностями.
Прямым следствием «слабости» президента стало то, что первую скрипку в формировании внешнеполитической стратегии США стал играть не Эйзенхауэр, а государственный секретарь Джон Фостер Даллес (1888–1959)[292]. Черчилль отмечал «чудовищное влияние» Даллеса на главу Белого дома. В умелых руках госсекретаря президент превратился в «куклу чревовещателя»[293]. Британский премьер выражал свое «недоверие и нерасположение» к Даллесу еще до назначения последнего в Госдеп[294]. В дальнейшем он лишь укрепился в своем мнении, осуждая внешнюю политику США. «Я разочарован событиями в Америке, — признавался он близкому окружению в середине июля 1953 года. — Они все только испортили». Черчилль считал госсекретаря «ужасным препятствием» для своих мирных предложений. «Даллес проповедует, как методист, и в его чертовом тексте все время повторяется одна и та же мысль: ничего, кроме вреда, встреча с Маленковым не принесет», — возмущался премьер во время одной из международных конференций в декабре 1953 года[295].
В июне 1954 года Черчилль в очередной раз посетил США и вновь столкнулся с руководителем Госдепа, который буквально свернул «русский проект» британского премьера[296]. Черчилль также имел личную беседу с Даллесом, которая наглядно продемонстрировала различия в подходах двух государственных деятелей. Глава британского правительства изложил свои взгляды относительно целесообразности своей встречи с руководством СССР, которая может рассматриваться, как предварительный шаг на пути проведения саммита в трехстороннем формате с участием президента США. В ответ он услышал, что встреча в формате Большой тройки является «крайне опасным» мероприятием. По мнению госсекретаря, «иллюзия успеха» до добра не доведет, как и возможная поездка Черчилля в Советский Союз, к чему в США относятся негативно. В том случае, если подобный визит все-таки состоится, предупредил Даллес, тогда общественность будет проинформирована, что ни заявления, ни действия британского премьера не являются отражением американской внешней политики[297].
Черчилль мог возмущаться позицией Даллеса и Эйзенхауэра, но вряд ли он удивлялся. Наблюдаемые им подходы являлись прямым следствием выбранной в США модели политического руководства страной. Еще в «Мировом кризисе» было замечено, что «избирательные процессы» в Америке «затрудняют, если не делают вообще невозможным, человеку, который всю свою жизнь был политиком, стать успешным кандидатом на пост президента». Выбор партийных руководителей «склоняется все больше и больше в сторону выдающихся граждан с высокой личной репутацией, которые не вмешивались глубоко в политику и администрирование». В результате, констатировал Черчилль, зачастую победитель президентских выборов в США «несведущ в государственных делах» и возносится до «ослепительного превосходства под влиянием момента», «внезапно», «без подготовки»[298].
Для представления целостности картины скажем несколько слов и о том, как Черчилля оценивал его заокеанский коллега. Эйзенхауэр имел много общего с британским премьером: они оба увлекались живописью и обладали хорошим литературным слогом. Однажды будущему генералу даже предложили стать военным корреспондентом, но несмотря на манящие финансовые перспективы — в семь раз превышающие его военное жалованье, он предпочел продолжить карьеру офицера. В разные периоды американец по-разному воспринимал потомка герцога Мальборо. Неизменным оставалось только уважение, которое он испытал к личности сначала премьера, затем лидера оппозиции, потом снова премьера и, наконец, просто вышедшего в отставку государственного деятеля. Эйзенхауэр много сделал для поддержки популярности Черчилля в США. Исследователи отмечают, что едва ли в выпущенных в те годы в Соединенных Штатах книгах о Черчилле найдутся такие, где Айк отказался бы дать благожелательное предисловие. Но дальше вклада в личное реноме Черчилля дело не пошло. Эйзенхауэр воспринимал британского премьера в русле оценок Госдепа, сформировавшихся еще при Трумэне: хотя Черчилль продолжает сохранять высокую для своего возраста активность, солидные лета берут свое. Американские эксперты обращали внимание на прогрессирующую глухоту заокеанского политика, а также его усилившуюся предрасположенность ко сну[299]. Эйзенхауэр видел, что «очаровательный и интересный как всегда» Черчилль пытался распространить определенный формат международных отношений, «правильнее сказать, даже атмосферу», основу которой составляла «детская вера» в то, что «все ответы могут быть найдены в англо-американском сотрудничестве». Помимо концептуальных факторов, от президента не скрылось ухудшение когнитивных способностей великого британца. По его мнению, Черчилль «больше не был в состоянии воспринимать новые идеи» и «не мог мыслить в современных терминах». Поэтому, восхищаясь «его прошлыми достижениями и лидерством», Эйзенхауэр считал, что будет лучше, если Черчилль передаст бразды правления «более молодому» государственному деятелю[300].
Благоприятный внешне, но напряженный внутренне характер взаимоотношений Черчилля и Эйзенхауэра проявился на международной конференции, которая проходила в декабре 1953 года в Гамильтоне, на Бермудских островах, с участием британской, американской и французской делегации. Черчилль не ожидал, что обсуждение пройдет гладко. После прилета на Бермуды и размещения в
На следующий день Черчилль направился в международный аэропорт Гамильтона для встречи Эйзенхауэра и Даллеса[116]. За ланчем он имел встречу с американским президентом. Эта встреча тет-а-тет состоялась к глубокому недовольству Даллеса, который, как заметил Колвилл, «не доверяет президенту, когда тот остается один»[302]. Переговоры обнаружили серьезные разногласия между двумя государственными деятелями по ряду ключевых внешнеполитических вопросов и сценариев решения накопившихся проблем.
Среди прочего, они расходились в отношении России, а также необходимости совместного поиска компромиссного решения, удовлетворяющего каждую из сторон. Например, до поездки на конференцию Черчилль подготовил предложения о развитии торговых отношений с СССР. «Я выступаю за максимально возможное увеличение объемов торговли с Советами по всем товарам за исключением оружия», — заявил он своим помощникам[303]. Эйзенхауэр, напротив, счел нецелесообразным увеличение торгового оборота с Москвой. Правда, Черчилль все равно запустил реализацию своих предложений, чем впоследствии вызвал критические замечания со стороны президента. В ответ он объяснил, что своим решением пытается наладить отношения с Советской Россией и «улучшить жизнь в русском обществе», чтобы «русский народ получал больше наслаждения от потребительских товаров», а также чаще получал «современные популярные удовольствия, которые играют важную роль в британской и американской жизни»[304].
В целом, Эйзенхауэр был настроен неконструктивно к улучшению отношений с бывшим союзником. Во время конференции он сделал несколько недипломатичных заявлений относительно СССР, недвусмысленно демонстрирующих его позицию. На пленарной сессии в первый день конференции президент сравнил Советский Союз с «уличной девкой»[305]. Комментируя взгляды своего британского коллеги о перезагрузке отношений и формировании нового подхода, он продолжил свое грубое и не делающее ему чести сравнение, заметив, что «мы должны проверить, новое ли на ней платье или старое в заплатках». По словам Эйзенхауэра, «если мы поймем, что, несмотря на принятую ванну, парфюм и кружева, под платьем находится все та же старая девка», мы «сможем прогнать ее с центральной улицы в закоулки». Президент считал, что основная цель Советского Союза состоит в «уничтожении капиталистического свободного мира, неважно, силой или обманом». «Судя по их печатным работам, они не сильно изменились со времен Ленина», — резюмировал глава США[306]. Сделав свои оскорбительные заявления, Эйзенхауэр дал понять, что обсуждение окончено. Иден спросил его, когда состоится следующая встреча. «Не знаю, — ответил генерал. — Моя с виски и содовой — сейчас». После чего встал и покинул комнату[307].
Подобного рода заявления, да еще на подобного рода международной конференции, недостойны государственного деятеля. Но президент вообще не стеснялся в выражениях. Например, в июне 1954 года, во время очередной неудачной попытки Черчилля убедить его провести встречу с руководством СССР, он сравнил французов с «безнадежной, беспомощной массой протоплазмы»[308].
Та аналогия и те стилистические конструкции, к которым обратился президент для выражения своей точки зрения в отношении Советского Союза и стран коммунистического блока, не были результатом сиюминутного раздражения. Речь шла о достаточно устойчивой системе взглядов, в которых не было места ни поиску компромисса, ни стремлениям к мирному урегулированию. За два месяца до Бермудской конференции Эйзенхауэр писал Даллесу, что «в нынешних обстоятельствах мы должны определиться, не является ли нашей обязанностью перед грядущими поколениями начать войну в благоприятный, избранный нами момент (выделено в оригинале. —
Возвращаясь к Бермудской конференции. Черчилль был недоволен ни ходом обсуждений, ни полученными результатами. Его идеи и подходы к деэскалации напряженности были отвергнуты[311], а наиболее значимым результатом стала несущественная коррекция финальных формулировок. Например, вместо: США «свободны в использовании атомной бомбы», было предложено: США «оставляют за собой право использовать атомную бомбу»[312]. Новый вид оружия массового поражения, кстати, также стал поводом для разногласий между англоязычными лидерами. Если Черчилль считал его чудовищным изобретением и видел в нем угрозу конца цивилизации, то президент с его «гораздо более ограниченным воображением» (характеристика Р. Дженкинса[313]) воспринимал атомную бомбу без малейшего ужаса, просто как дальнейший этап развития вооружения[314].
Показательным в отношениях с американским президентом стал следующий эпизод. В 1957 году английский писатель Невил Шют Норвей (1899–1960) опубликовал постапокалиптический роман «На берегу», описывающий ужас ядерной войны и восприятие мирового катаклизма глазами обычных граждан. Черчилль с увлечением прочитал новое произведение. И даже предложил перевести его на многие языки, а также собирался направить один экземпляр новому главе СССР Никите Сергеевичу Хрущеву (1894–1971). Когда его спросили, не собирается ли он познакомить с романом Эйзенхауэра, он ответил: «Это будет пустой тратой денег». После чего добавил: «человечество будет вскоре уничтожено кобальтовой бомбой», и если бы он был Всевышним, то не стал бы создавать человечество заново, поскольку в следующий раз, оно уничтожит и его, Всевышнего[315].
Черчилль не изменит своего отношения к внешнеполитической ситуации и после отставки. Он продолжит сохранять веру в то, что «Россия сможет работать вместе с Западом над построением объединенной Европой»[316]. Оставаясь по своей природе оптимистом, он завершит последнее литературное произведение — эпилог к однотомному изданию «Второй мировой войны» — мажорной кодой, что усилия в победе за мир не были напрасны. «Россия стала великой коммерческой державой», а ее народ отложил учение Маркса. «Естественные силы работают с большей свободой и создают больше возможностей для обогащения и разнообразия мыслей и поступков отдельных мужчин и женщин». Черчилль не исключал, что в будущем «ссоры между государствами или группами стран» будут иметь место, но «по большей части человечество продолжит свое развитие». Он возлагал надежды на союз Великобритании и США, а России желал «найти мир и изобилие», которые гораздо лучше «войны на уничтожение». В целом же, он надеялся, что «мудрость и терпение» восторжествуют, «завоевав умы и обуздав человеческие страсти»[317].
Рассмотрев внешнеполитическую концепцию Черчилля, его стремление к созданию надежных инструментов регулирования международных отношений и гарантов сохранения мира, самое время вернуться к прерванной ранее теме сотрудничества с США, которая была осевой и корневой в стратагеме британского политика. Еще до своего возвращения на Даунинг-стрит он последовательно старался придерживаться линии укрепления отношений с атлантическим союзником[318], в том числе путем исключения малейшего повода для недовольства Америки британской стороной.
«Единственный вопрос, который представляется мне актуальным, состоит в том, что мы ни в коем случае не должны допустить малейшего расхождения между нашей политикой и политикой Соединенных Штатов», — наставлял Черчилль Идена в январе 1951 года[319]. Схожие мысли озвучивались не только в закрытой от посторонних глаз переписке с коллегами, но и во время публичных выступлений. Особенно в парламенте. Например, в мае 1951 года, Черчилль попытался образумить находящееся у власти лейбористское правительство, указав, что «нашей величайшей опасностью в настоящее время является политика высмеивания Соединенных Штатов, создания у них впечатления, будто они станут выполнять всю работу, в то время как мы будем дергать их за фалды и читать им уроки о морали государственного управления»[320].
Во время одного из первых выступлений после своего назначения на пост премьер-министра Черчилль специально добавил в текст несколько предложений, являвшихся по своей сути неприкрытым реверансом в сторону США: «Я испытываю глубокую благодарность к нашему великому американскому союзнику. Они поднялись к вершине мирового господства, не имея никаких других амбиций, кроме верного служения высочайшим целям»[321].
Свой первый официальный зарубежный визит, который состоялся спустя всего два месяца после назначения на пост премьер-министра, Черчилль предпринял, разумеется, в США, куда отправился на борту лайнера
Маунтбэттен высказал опасения, заметив, что четкое следование курсу США может привести к войне.
— Единственное, что может разрушить относительно счастливые и мирные условия в нашей стране, это война, — сказал он премьер-министру.
В ответ Черчилль заявил, что безопасность Великобритании может быть обеспечена исключительно в союзе с США. Также он попытался перейти на личности, заметив:
— Я полагаю, тебе следует быть осторожнее в своих антиамериканских взглядах. Ты нравишься американцам. Они доверяют тебе. Ты один из немногих военачальников, под началом которого они не возражают служить. Ты испортишь их отношение к себе, если они поймут, что ты против них!
Маунтбэттен парировал, что и сам любит американских друзей. Более того, он считает, что как отдельные личности американцы очаровательны, но в своей массе они незрелы, и их действия могут привести к войне с последующим уничтожением их собственной системы.
— Я очень огорчен, что ты придерживаешься столь левых взглядов, — возмутился Черчилль. — Я думаю, тебе следует избегать озвучивать подобные взгляды. Ты ценен потому, что, являясь моряком, представляешь собой неполитическую фигуру. Позаботься, чтобы так оставалось и впредь!
Маунтбэттен не стал возражать, признав, что он никогда не был политиком и не делал политических заявлений. При этом у него все равно вызывало изумление, как можно считаться выразителем левых взглядов, призывая лишь к выстраиванию таких отношений с США, которые позволят избежать разрушения собственной страны.
Вечером Маунтбэттен запишет в дневнике, что у него «сложилось впечатление — великий старый человек и в самом деле миновал свой зенит». Он не обижался на Черчилля, полагая, что хотя пожилой политик и возражал своему более молодому собеседнику, в глубине души премьер не станет отмахиваться от высказанных Маунтбэттеном идей и еще поразмыслит над ними на досуге[322].
Присутствующий при диалоге Колвилл отметил, что флотоводец «нес политическую чепуху»[323]. Но дело не в Маунтбэттене. Показателен настрой Черчилля. Хотя он и признавал, что первоочередной задачей для его страны является «возвращение финансовой, экономической и духовной независимости», «возвращение влияния и инициативы в отношениях с мировыми державами», а также «борьба за выживание в качестве независимой и самодостаточной нации»[324], тем не менее, он взял курс на тотальное сближение с США. Несмотря даже на встречные сигналы, что в его теории есть брешь; сигналы, которые поступали не только со стороны таких людей, как Маунтбэттен, но и от первых лиц США. Во время переговоров Трумэн однозначно дал понять, кто хозяин положения и как он относится к надеждам своего гостя. На одном из пленарных заседаний после эмоциональной и велеречивой реплики Черчилля о вере в англо-американское сотрудничество он холодно ответил: «Спасибо господин премьер-министр. Это должно быть проработано нашими советниками». По воспоминаниям присутствующих на заседании очевидцев, президент «был неожиданно резок с бедным старым Уинстоном»[325], он считал, что британский политик «живет прошлым и говорит в терминах, которых уже не существует»[326].
С преемником Трумэна у Черчилля внешне сложатся более дружеские отношения, но и со стороны Эйзенхауэра будет исходить неизменный холодок скептицизма на призывы укрепления англо-американских отношений. Черчилль же, как ни в чем не бывало, продолжал настаивать на своем, стараясь ни жестом, ни словом «не разозлить Айка»[327]. Время от времени он показывал оскал, например, когда выступил против передачи США контроля над американскими базами на территории Великобритании. Но в целом, это был уже проигранный бой. На родине Черчилля обвиняли в том, что он оказался неспособен противостоять США. Вместо налаживания «прямого и жесткого» диалога с Соединенными Штатами «старый и уставший» политик произносил «безутешные слова на закате своей карьеры». «Его битвы остались в прошлом», — констатировали журналисты, сравнив британского премьера с «гигантом в стадии упадка»[328].
Это были обидные обвинения, но, по сути, Черчилль, несмотря на весь свой опыт, имидж и достигнутые успехи, действительно устарел, превратившись, по словам Бивена, в «динозавра на выставке последних достижений инженерной мысли»[329]. И это прекрасно понимали не только в Великобритании, но и по другую сторону Атлантики. Британского премьера продолжали с радостью встречать в США и с уважением относиться к его предложениям. Но одним уважением дело и ограничилось. Его слушали, но не слышали. Он был интересен американским политикам как мастодонт ушедшей эпохи, но не как представитель могущественной державы. В ореоле его славы приятно было себя ощущать, но не ассоциироваться с его идеями и не выступать сторонником его взглядов. По большей части англо-американские отношения держались на личности британского премьера, что должно было вызвать у него — сторонника значительной роли индивидуального начала в истории — гордость, если бы на самом деле это не передавало истинный масштаб несоизмеримости двух государств.
Англо-американское сотрудничество, на котором так настаивал Черчилль и к созданию которого он прикладывал столько сил, не относилось к приоритетным направлениям внешней политики США. Более того, в Вашингтоне даже опасались, как бы под видом «особых отношений» британцы не воспользовались положением нового союзника в своих интересах[330]. Поэтому, едва Черчилль вернулся к власти, Трумэн поручил аналитикам Госдепа спрогнозировать британскую политику в отношении США. В первом аналитическом отчете указывалось, что целью Черчилля станет установление близких отношений времен Второй мировой войны, а также восстановление «увядающего престижа Британии посредством демонстрации особых отношений». В другом докладе предупреждалось о мастерстве Черчилля-переговорщика, его огромном опыте закулисных комбинаций и выдающемся таланте публициста. Британский премьер постарается «институализировать англо-американские отношения». Кроме того, он мыслит в «терминах глобальной стратегии», поэтому не будет «заинтересован в обсуждении деталей», предлагая «впечатляющие обзоры всех мировых проблем» и делая «умозаключения сразу по самым крупным вопросам»[331].
Исходя из этого анализа, Трумэн дал четко понять, что США не намерены возвращаться к формату отношений эпохи Рузвельта и давать какие-либо особые преференции Великобритании. Он считал, что отношения между двумя странами «станут более эффективными, если будут стоять в одном ряду с другими многосторонними отношениями», и, наоборот, они могут «привести к сложностям, если будут слишком выделены на фоне других дружественных держав»[332]. Фактически, Трумэн поставил великую некогда Британскую империю в один ряд с другими западными демократиями.
И это были не просто слова, и сформировался этот подход не в 1951 году. Уже после окончания войны Вашингтон оперативно расставил весовые коэффициенты в двухсторонних отношениях с Лондоном. Особенно наглядно политику США продемонстрировал новый формат сотрудничества в отношении развития атомного оружия. В то время как Черчилль и Рузвельт заключили соглашение о продолжении кооперации, Трумэн счел, что США вполне мощное и самодостаточное государство, способное продолжить исследования в столь важном для национальной безопасности вопросе самостоятельно, без помощи других стран. Первого августа 1946 года он подписал Закон об атомной энергии[117] который запрещал передачу атомных технологий за рубеж. Когда британские дипломаты напомнили американцам о подписанном ранее (в сентябре 1944 года) соглашении, американские юристы отклонили запрос, сославшись на слабую юридическую силу военного документа[118].
С президентом также связался Эттли, но его обращение было оставлено без ответа. По крайней мере, формально. За закрытыми дверьми Трумэн и Эттли договорились, что Британия получит право использовать атомную энергию в коммерческих целях. Так же президент пообещал не использовать атомное оружие без предварительной консультации с заокеанским партнером.
Аверелл Гарриман (1891–1986) назвал Закон Макмахона «позорным». Ведь во время войны Великобритания «давала нам все, что у нее было», а теперь «даже делиться с британцами информацией было незаконно», негодовал дипломат[333]. Но дело не только в позоре. По словам В. Г. Трухановского, Закон Макмахона стал «сильным морально-политическим ударом по самолюбию англичан»[334]. И это была не одиночная акция, демонстрировавшая истинный масштаб британской трагедии на фоне общих послевоенных тенденций. Могущественная некогда Британия не просто сошла с пьедестала мирового господства — она превратилась в сателлита собственной бывшей колонии, двигаясь теперь в кильватере ее внешней политики. И все это происходило при непосредственном участии Черчилля, что преломляло национальную трагедию в трагедию отдельного государственного деятеля.
Отношения с США повлияли на решения британцев в атомной сфере. Сказались они и на мнении Черчилля, хотя на это потребовалось время.
В конце июля 1946 года Джордж Бернард Шоу отмечал девяностолетний юбилей. Черчилль направил ему поздравительное письмо, которое не осталось без ответа. Между писателем-англичанином и драматургом-ирландцем завязалась переписка. Они обсуждали самые разные темы, коснувшись, в том числе, и последних достижений в сфере вооружения. Одна мысль о том, что война будущего будет вестись с использованием атомного оружия, настолько удручала Черчилля, что он видел в последних изменениях первые признаки наступающего Апокалипсиса. «Как ты думаешь, означает ли появление атомной бомбы, что Создатель устал писать свой нескончаемый сценарий?» — спросил он автора «Пигмалиона»[335]. В том же 1946 году он выразил надежду, что «атомная энергия никогда не будет использована в разрушительных целях»[336].
Но история любит парадоксы и неожиданные повороты. Придет время, и атомная бомба появится в арсенале британских вооруженных сил. И произойдет это в тот самый момент, когда на посту премьер-министра окажется Уинстон Черчилль. Тот самый Черчилль, который в годы войны инициировал разработки по созданию нового вида оружия, а после разгрома нацистской Германии и капитуляции Японии высказался против доведения этих работ британскими учеными до конца. Понимая, что он наступает на горло собственной песне и вступает в противоречие со многим из того, что было им сказано в годы войны, после возвращения на Даунинг-стрит в ноябре 1951 года он заявит своему научному советнику профессору Линдеману, что «никогда не хотел, чтобы Англия начала производить бомбы». Вполне достаточно, чтобы британские ученые были экспертами в этой области, но не создателями собственного оружия[337].
Отказ США делиться достижениями в атомной сфере, а также понимание того, что в случае войны первой мишенью станут не США, а Британия, на территории которой размещались американские базы и которая находилась в относительной близости от предполагаемого противника, вынудили Черчилля (не без влияния того же Линдемана) изменить свое мнение и дать зеленый свет необходимым разработкам. Принятие этого решения далось премьер-министру не просто. По оценкам Линдемана, на создание атомного оружия необходимо было порядка ста миллионов фунтов. В условиях тяжелой экономической ситуации выделение подобной суммы означало длительные дебаты в парламенте, а также серьезный удар по экономике страны. Но здесь Черчилля ждал приятный сюрприз. В свое время, находясь в оппозиции, он критиковал своего предшественника за нерасторопность[338]. Однако тихий, но знающий свое дело Эттли в бытность своего премьерства умудрился без привлечения парламента и общественности обеспечить выделение требуемой суммы[339]. Третьего октября 1952 года, пока Черчилль находился в шотландской королевской резиденции Балморал, в Британии впервые был успешно проведен первый атомный взрыв — бомба «Ураган» мощностью двадцать пять килотонн в тротиловом эквиваленте детонировала внутри фрегата «Плим».
Меньше чем через месяц США испытали на атолле Эниветок (Маршалловы острова) первую в мире экспериментальную водородную бомбу «Иви Майк» мощностью 3100 килотонн в тротиловом эквиваленте. Гонка вооружений вышла на новый виток. Через год у СССР появилось первое термоядерное оружие, пригодное к практическому военному применению, — бомба «РДС-бс». Еще через полгода, в марте 1954-го, водородная бомба «Кастл Браво» была успешно испытана в США. Мощность взрыва составила пятнадцать мегатонн, что стало самым мощным ядерным испытанием за всю историю страны. В 1961 году самое мощное термоядерное испытание в мире было проведено в СССР. Над Новой Землей была сброшена так называемая «Царь-бомба» (кодовое название — «АН602»). Мощность взрыва составила почти шестьдесят мегатонн в тротиловом эквиваленте — в 2700 раз мощнее «Толстяка», поразившего Нагасаки[119] шестнадцать лет до этого. Для того чтобы осознать, насколько жутким оружием завладело человечество, достаточно привести следующие факты испытания «Царь-бомбы»: радиус огненного шара достиг 4,6 километра, ядерный гриб поднялся на высоту 67 километров, ощутимая сейсмическая волна трижды обогнула земной шар.
Прошло всего шестнадцать лет с момента первого применения атомной бомбы, как человечество создало оружие, которое поставило его на грань уничтожения. Сценарий, предсказанный Черчиллем, свершился. Смирившись с появлением атомного оружия, он был одним из первых среди политиков международного уровня, кто выступил с осуждением появления его водородного преемника. В близком окружении Черчилль признавался, что «испытывает депрессивные настроения не только из-за себя, но и из-за того ужасного положения, в котором оказался мир». «Водородная бомба настолько отвратительна, что я начинаю склоняться к мнению: лучше бы ее никогда не было», — продолжал он[340].
Черчилль относительно быстро осознал, к каким разрушительным последствиям может привести использование термоядерного заряда и насколько новое оружие превосходит своего предшественника. «Теперь мы настолько же далеки от атомного оружия, как атомное оружие далеко от лука со стрелами», — сказал Черчилль своему личному секретарю Джону Колвиллу в августе 1953 года[341]. В декабре того же года он признался, что «мир находится в страшном положении» и он не в состоянии «справиться с ним».
В начале 1954 года Черчилль получил информацию, что, если взорвать тысячу водородных бомб, совокупное воздействие на атмосферу окажет негативное влияние на здоровье всего человечества. «Я бы хотел знать, так ли это на самом деле, — запросил премьер у своего окружения. — Я собираюсь изучить этот вопрос. Если информация подтвердится, тогда в мире появится новый общий интерес, направленный на предотвращение подобных взрывов»[342].
Поиск общих механизмов контроля над дальнейшим развитием вооружения станет занимать Черчилля на закате его политической карьеры. Представленное же описание причин и следствий позволяет завершить рассмотрение внешнеполитических взглядов британского политика. Но ставить точку в описании его мировоззрения во время второго премьерства, а также в кратком изложении основных биографических вех этого периода еще рано. Тем более что и обзор международной ситуации, который нашел отражение в сборниках речах, стал, хотя и важной, но не единственной темой, привлекавшей внимание нашего героя. Пожилого государственного деятеля волновали и другие вопросы. Например, место и эффективность демократических институтов в современном обществе.
В мировую историю Черчилль вошел не только, как государственный деятель, лауреат Нобелевской премии по литературе, член Королевской академии художеств, но и автор емких и популярных высказываний, иногда быстрее и точнее передающих его взгляды, чем многостраничные эссе других авторов. В отношении демократии сохранилось множество изречений, не все из которых являются аутентичными. Например, известный афоризм: «Лучшим аргументом против демократии является пятиминутный разговор с обычным избирателем»[343]. Не принадлежит Черчиллю и другое популярное замечание, в котором демократия представлена «худшей формой правления, не считая всех остальных».
Правда, в отличие от предыдущего заявления, эти слова действительно были произнесены, но звучали они в следующем контексте: «Многие формы государственного правления пробовались и дальше будут пробоваться в этом грешном мире. Никто не претендует, что демократия совершенна и является самой мудрой формой правления. Говорят даже, что демократия — самая худшая форма правления, не считая всех остальных, к которым человечество обращалось время от времени»[344]. Другими словами, Черчилль просто цитировал слова неизвестного автора. Но есть много высказываний, не столь популярных, но принадлежащих британскому политику и потому представляющих реальный интерес для настоящего исследования.
На протяжении всей своей жизни Черчилль оставался выразителем и защитником демократической формы правления, что, однако, не мешало ему видеть ее недостатки и указывать на них. Причем еще до начала Второй мировой войны. В начале 1930-х годов в одном из своих эссе для
Во время мировой войны, когда началась борьба против нацистской и фашистской идеологии, Черчилль сбавил обороты своего недовольства, отметив в одном из выступлений, что «несмотря на всю свою слабость и всю свою силу, несмотря на все свои ошибки и все свои достоинства, несмотря на всю критику, несмотря на все свои недостатки, нехватку дальновидности, отсутствие последовательности в достижении цели или достижение лишь поверхностных и мнимых целей, демократические режимы декларируют и защищают права обычных граждан — огромной массы людей, принимающих сознательное и эффективное долевое участие в управлении своей страной»[346].
После окончания Второй мировой в западном мире началась борьба с коммунизмом, правда, несмотря на ряд обострений и международных кризисов, она имела по большей части латентный и позиционный характер. Одновременно перед британским обществом встал целый рад сложных проблем социального, экономического и внешнеполитического свойства. Бразды правления оказались в руках чуждого менталитету нашего героя лейбористского правительства, усилив тем самым негодование Черчилля в отношении текущей политической ситуации. Все эти факторы вновь повлияли на его выступления и творчество. В очередной раз он вернулся к рассмотрению негативных сторон демократического правления. В частности, во время своих выступлений в палате общин в первые послевоенные годы он указал на переменчивый характер демократии. «Нет ничего более ужасного, чем единое мнение общественности, которой, подобно стаду коров, дозволено бродить по искусственно удобряемым полям и жевать жвачку на общественном выгоне», — заявил он на одном из партийных собраний консерваторов. «Избиратели могут делать все что захотят. А потом им приходится мириться с тем, что они натворили», — иронично повторил он на съезде Консервативной партии в октябре 1946 года[347].
Другими словами, демократия не столь проста и однозначна, как представляется на первый взгляд. Даже в странах со зрелой политической системой наблюдается симфонизм противоречивых тенденций, когда, с одной стороны, политики зависят от мнения избирателей и стараются пойти у них на поводу, а с другой — сами избиратели ничем не управляют, имея усеченный и нередко ошибочный взгляд на происходящие в обществе и мире события. Но если все настолько сложно, взаимосвязано и запутанно, тогда к чему эта критика демократического правления, которая пусть нечасто, но последовательно появлялась в выступлениях и письменных работах Черчилля?
Отвечая на этот вопрос, необходимо обратить внимание на два принципиальных момента. Во-первых, своими описаниями недостатков демократии и того, как эти недостатки способствовали принятию неправильных решений, приведших в итоге к мировой войне, Черчилль стремился не только установить историческую справедливость, но также, оставаясь в излюбленных для себя одеждах моралиста, он пытался на примере прошлого указать на опасности настоящего.
Во-вторых, истинной целью бичевания была не сама демократия, а та власть, которую захватили массы после окончания Первой мировой войны. Кто образует фундамент демократического общества? Избиратель, или как однажды заметил Черчилль, «маленький человек, который заходит в маленькую кабину для голосования и маленьким карандашом ставит маленький крестик на небольшом листке бумаги»[348]. Но в действительности этот маленький человек ничего не определяет. Все решает масса. «Я могу защитить Британскую империю от любого, кроме самих британцев», — заявил Черчилль во время своего второго премьерства[349]. Масса вступает в противоборство с индивидуальным началом государственных деятелей, той самой субстанции, которую олицетворял и защищал потомок Мальборо.
Отчасти по этим причинам Черчилль выступил против политического устройства Четвертой французской республики, считая, что с переходом к новой форме правления Франция лишилась «аппарата, правительства и лидера». Черчилль осуждал новую Конституцию, одобренную французами на референдуме 13 октября 1946 года и отводящую ключевую роль в государственном управлении двухпалатному парламенту (Совету Республики и Национальному собранию). Парламент избирал президента, осуществлявшего лишь представительские функции и назначавшего Совет Министров, который нес ответственность перед парламентом. Британский политик считал, что вместо формулы А. Линкольна «власть народа волей народа и ради народа» новая Конституция предложила «власть собрания волей собрания ради собрания». По его мнению, «Франция нуждается в лидере, в том, кто способен обеспечить повиновение». Черчилль вспоминал свой опыт управления в годы Второй мировой. Ему не всегда удавалось добиться желаемого, а когда удавалось, то над этим приходилось изрядно потрудиться. Многие вопросы требовали обсуждений и согласований с коллегами и помощниками. «Но после того как я и Рузвельт встречались вместе, все становилось легче, — признавался британский политик. — Если мы двое соглашались по какому-нибудь вопросу, мы обычно добивались исполнения нашей точки зрения»[350]. Во Франции найдется сильная личность, которая разовьет стяг индивидуальности над Елисейским дворцом. Им станет также выходец из военной эпохи, боевой генерал и в прошлом союзник (хотя не без проблем, не без ссор и не без обид) Черчилля — генерал Шарль де Голль, который проведет в 1958 году конституционную реформу. С этого момента во Франции появится Пятая — президентская республика, существующая по сей день.
Наблюдая за происходящими в послевоенном обществе переменами, Черчилль смотрел не только на запад, но и на восток. Так, на закате политической жизни он даже стал «с иронией»[120] завидовать абсолютной власти И. В. Сталина[351]. Разумеется, подобного рода признания делались в частном порядке, не предавались огласке и не являлись каноничным выражением взглядов политика. На публике Черчилль продолжал оставаться сторонником разделения властей. Он признавал мудрость своих предков, разделивших власть между «Короной, палатами лордов и общин, каждая из которых ограничивала других». Именно из-за достигнутого в XVII столетии и распространившегося с тех пор на Туманном Альбионе ограничения и распределения полномочий стало возможным, что (как говорили либералы, и это высказывание представлялось Черчиллю очень удачным) «Хэмпден умер на поле боя, а Сидней — на эшафоте»[121]. Следуя трехвековым традициям, Черчилль считал «концентрацию всей власти над жизнью обычных мужчин и женщин в руках так называемого „государства“, которое будет применять ее посредством однопалатного правительства, реакционным шагом, противоречащим основному направлению британской истории»[352].
Одновременно с концепцией разделения властей Черчилль также выступал за сохранение гражданского общества, когда судьба общества принадлежит и определяется его гражданами. Уже покинув пост премьер-министра и уйдя из большой политики, он призывал своих избирателей абстрагироваться от «массовых эффектов, средних чисел и голосований Гэллапа». Он напоминал, что совокупность голосов определяет будущее страны. «Апатия, самодовольство, словоблудие и безразличие часто могут являться ошибками», но в день выборов, эти качества «становятся преступлениями»[353].
Нет ли в поощрении гражданского общества и подобных заявлениях о важности и ответственном характере участия в выборах противоречия с теми критическими стрелами, которые последовательно направлялись в адрес демократии? В понимании Черчилля — нет, поскольку, даже высказывая свои негативные замечания, он не собирался вносить кардинальные изменения в британскую модель государственного управления. В частных беседах он все больше приходил к мысли, что, несмотря на всю «неразбериху, ошибки, опасности, несправедливость и противоречия», свойственные демократии, все остальные формы правления еще хуже. В качестве улучшений Черчилль вновь повторил озвученные им в еще 1930-е годы идеи реформирования избирательной системы с введением весовых коэффициентов, когда каждому избирателю дается разное по величине право голоса в зависимости от взятой на себя социальной нагрузки и общественной активности. К общественно активным гражданам он относил, среди прочих, отцов большого семейства, владельцев недвижимости, руководителей частных предприятий, дающих работу другим гражданам, людей с высшим образованием и ученой степенью, участников боевых действий и обладателей военных наград, отличившихся профессионалов в своей области и отрасли[354].
Упоминаемые предложения не были ни структурированы, ни проработаны. Они не содержали плана реформ, предусматривающего их последовательное внедрение на практике. И это тоже показательно. К удивлению многих, после возвращения на Даунинг-стрит пожилой политик не стал оспаривать и менять решения лейбористов, считая, что пусть инициируемые ими законы покажут себя. Он все больше приходил к мысли, что и народ, и страна устали от потрясений, и все что сейчас нужно — это «несколько лет хорошего устойчивого управления». Палату общин он также призвал сбавить обороты, выпустить пар, заменив несдержанные выступления, которые продиктованы по большей части либо текущей избирательной гонкой, либо подготовкой к следующим выборам, на «терпимые и конструктивные обсуждения» ключевых проблем и вопросов. «Терпение, вот, что нужно сейчас цивилизации, — поучал Черчилль. — Мы нуждаемся в периоде спокойствия больше, чем в неистовых попытках принятия четких решений»[355].
Но за этим спокойствием скрывалось нечто большее, чем замешанная на опыте мудрость. Коллеги жаловались, что Черчилль не интересуется партийной политикой[356], как, впрочем, и решением насущных экономических и социальных вопросов[357]. Его стали утомлять детали, а основным рычагом своей деятельности он выбрал публичные выступления, что не могло не вызвать критики со стороны оппозиции. Проницательный Эттли еще во время предвыборной кампании 1950 года обратил внимание на перемены, произошедшие с его визави. В частности, признавая, что в годы войны лидер тори был «великим мастером слов», он констатировал, что теперь «мастер слов превратился в раба слов»[358]. Причина неприятной метаморфозы заключалась в том, что у Черчилля просто не хватало сил погрузиться во все вопросы и принимать решения по всем направлениям. Свой основной вклад он теперь видел в урегулировании разногласий на международной арене, а также в поиске инструментов, подходов и методов, которые позволили бы сохранить мир во всем мире[359].
Еще один фактор, который оказал серьезное влияние на восприятие Черчилля-премьера, а также на отношение к нему со стороны членов собственной партии и оппозиции, состоял в том, что никто не рассчитывал на длительное пребывание пожилого государственного деятеля на Даунинг-стрит. Но у Черчилля были свои планы. Пять десятилетий в большой политике, шесть лет без власти, первое назначение премьер-министром в результате всеобщих выборов — все эти обстоятельства и нюансы не проходят бесследно. Да и цель себе новоиспеченный глава правительства ставил глобальную — войти в мировую историю не только военным деятелем, но и миротворцем. Вряд ли он собирался добровольно оставить столь желанную сцену, чтобы уединиться в поместье, предавшись ностальгии по былым временам и впав в депрессию из-за текущего положения дел. Его единственным препятствием был возраст и подорванное войной здоровье. Но он старался держать их под контролем, уверяя близких в октябре 1951 года (еще до выборов), что «не чувствует себя пожилым». Он даже считал, что «не выглядит пожилым»[360]. Некоторые секретари, например, Элизабет Джиллиат, соглашались с ним. Спустя тридцать пять лет после описываемых событий она призналась Мартину Гилберту, что мистер Черчилль «мог быть одни дни в ударе, другие — нет». Да, он действительно был «переменчив». Но она «никогда не воспринимала его, как слишком старым для того, что он делал»[361].
Подобного рода реминисценции лишний раз подтверждают, насколько сложным бывает составление объективного описания прошлого, не говоря уже об установлении причинно-следственных связей между различными событиями и явлениями. Сохранились свидетельства и других людей, которые близко общались с Черчиллем в этот период. Например, Роберта Бутсби, видевшегося с премьер-министром 15 ноября 1951 года и признавшегося Гарольду Николсону, что Уинстон стал «очень, очень стар, трагически стар»[362].
Каждый исследователь вправе выбирать точку зрения того очевидца, которая ему кажется более убедительной или лучше вписывается в создаваемую им картину мира. Но помимо субъективных оценок были и объективные факторы, позволяющие судить о физическом состоянии Черчилля во время второго премьерства. И они говорили не в пользу политика.
Во-первых, глухота. Снижение слуха начало проявляться еще во время войны и с годами лишь усугубилось. До поры до времени Черчилль не придавал своей тугоухости большого значения. В июне 1950 года барон Моран устроил своему пациенту прием у известного хирурга-отоларинголога Виктора Эвингса Негуса (1887–1974). Проведя необходимые исследования, ученый констатировал, что политик лишился способности слышать верхние частоты.
— Вы не сможете слышать пение птиц.
— Вы хотите задеть мое самолюбие? — неожиданно произнес Черчилль.
— Вы слышите тикающие в комнате часы?
— У меня нет тикающих часов в комнате, — ответил политик[363].
Черчилль и в самом деле не выносил звука тикающих часов, как и любые другие посторонние звуки во время работы — особенно свист. Но он зря был иронично неприветлив с известным врачом. У него действительно были проблемы со слухом, и ничего того, чем можно гордиться, в этом не было.
Личный секретарь политика вспоминал, что до поры до времени Черчилль вполне сносно слышал своего собеседника, если разговор велся тет-а-тет. В остальном же, шла ли речь о заседаниях или публичных мероприятиях, тугоухость проявлялась отчетливо, меняя модель поведения и вызывая у некоторых непосвященных подозрения в старческом слабоумии. К концу второго премьерства снижение слуха настолько прогрессировало, что вместо участия в оживленном диалоге во время, например, обеда Черчилль сидел в основном молча. Только иногда, когда проходила какая-нибудь шутка, вызывавшая общий хохот, кто-нибудь отдельно доводил до него смысл сказанного[364].
Несмотря на то что из-за своей глухоты политик испытывал существенные неудобства и представал в невыгодном свете, он категорически отказывался пользоваться слуховыми аппаратами. Хотя в его музее в Лондоне можно встретить подобное устройство, на практике оно использовалось крайне редко. Черчилль предпочитал паллиативные методы, например, дополнительный усилитель в трубке телефона или специальный приемник в палате общин[365].
Любой физический недостаток, врожденный или приобретенный с годами, не повод для шуток, насмешек и различного рода глумлений. Тем не менее сохранилось несколько забавных эпизодов, в некоторых из которых Черчилль и сам был не против выступить в роли озорника. Например, во время заседания правительства в годы войны один из специалистов начал что-то бубнить о резервном запасе (
— Чему посвящено обсуждение?
— Резервному запасу, премьер-министр.
— А, а я подумал, вы говорите об ирисках
Вторым, наряду с тугоухостью, объективным показателем изменения физического состояния стал новый формат исполнения должностных обязанностей, который прекрасно передает следующий факт. После смены правительства в 1945 году обслуживающий персонал Даунинг-стрит сохранил красные стикеры с надписью «Сделать сегодня», которые премьер активно использовал в годы войны, наклеивая на документы со своей резолюцией. Сразу после назначения Черчилля на ответственный пост в октябре 1951 года эти стикеры были тут же положены на стол, за которым проходили заседания кабинета министров. Они пролежат на этом месте все время премьерства и останутся нетронутыми[367].
Дело было не только в общей апатии. В годы войны Черчилль был знаменит энергичным и въедливым погружением в многочисленные проблемы. Он бомбардировал подчиненных бесконечными запросами, требующими срочного ответа, и просьбами, означающими незамедлительное исполнение. Премьер всегда был на острие происходящего, постоянно чувствовал ритм событий, неизменно оставался главным моторчиком управленческого аппарата. Подобная модель управления зиждилась не только на личной харизме, выдающейся решительности и несгибаемой силе воли. Она требовала огромной подготовительной работы, предполагающей ежедневное общение со своими подчиненными и скрупулезное изучение многочисленных отчетов, справок, результатов аналитических исследований и докладных записок.
Все эти горы бумаг и информационный вихрь — неизбежные составляющие суровых будней руководителя. Но для Черчилля периода второго премьерства ближе были выходные. Колвилл вспоминал, каких ему стоило трудов во время первого официального визита в США в январе 1952 года убедить босса прочитать подготовленные для согласования документы. Премьер отбивался, заявляя, что едет устанавливать отношения, а не «вести бизнес»[368]. Джона поддерживал его коллега, другой главный личный секретарь — Дэвид Питбладо. Впоследствии он вспоминал, что в те годы Черчилль «не любил много говорить о рассматриваемых в кабинете министров вопросах». Пройтись с ним по всем государственным бумагам стало испытанием. «Он начинал просматривать некоторые из них, после чего ему становилось скучно», — сообщает Питбладо[369].
Ян Джейкоб (1899–1995) описывает, как однажды в 1952 году он разделил с Черчиллем ланч в его квартире, расположенной на втором этаже резиденции на Даунинг-стрит. Во время их беседы на улице послышались какие-то громкие звуки. Черчилль встал и подошел к окну. За окном он увидел, как рабочие кидали уголь из грузовика в тачку, затем перевозили тачку во внутренний двор Казначейства и скидывали там уголь в кучу. Понаблюдав за их работой, Черчилль заметил, что куда проще и быстрее было бы сразу завести грузовик во внутренний двор. Затем он сел за стол и продолжил ланч. «Десять лет назад, — заметил Джейкоб, — премьер вызвал бы стенографисту и продиктовал срочную записку министру энергетики (скорее всего не по адресу), которая начиналась бы словами „Прошу вас сообщить мне, почему…“». Сама эта сцена, когда вместо искрометной диктовки и незамедлительной взбучки какого-нибудь руководителя ведомства Черчилль спокойно вернулся на свое место, стала для Джейкоба красноречивым выражением того факта, что политик превратился в «уже другого человека»[370].
Подобные признания доверенных лиц не означали, что Черчилль выпал из обоймы, отказываясь знакомиться с документами. Тот же Питбладо признавал, что не следует «преувеличивать степень» упадка Черчилля. Сохранились и другие воспоминания, например, будущего главы Государственной экономической службы и главного советника министров финансов в 1960–1970 годы Дональда Макдугала (1912–2004), который также был на борту судна
Черчилль продолжал изучение государственных бумаг, но куда больше удовольствия ему отныне доставляло чтение художественной литературы. Например, в октябре 1953 года вместо изучения необходимых для подготовки к заседанию кабинета министров документов он использовал оставшееся до начала обсуждений время, чтобы прочесть еще одну главу исторического романа Вальтера Скотта (1771–1832) «Квентин Дорвард»[372].
Иногда страсть британского премьера к беллетристике приводила к курьезам. Например, на свой семьдесят девятый день рождения Черчилль получил от Энтони Монтагю Брауна подарок — роман Сесила Скотта Форестера. Политик взял с собой книгу на предстоящую Бермудскую конференцию, где активно читал ее в перерыве между заседаниями. Это попало в кадр фоторепортеров. То обстоятельство, что глава правительства читает во время международной конференции художественное произведение, уже само по себе давало пищу для кривотолков. Но ситуация оказалось еще более серьезной. На фотографиях было запечатлено название романа — «Смерть французам», которое, если бы не авторитет британского политика и его широко известное франкофильство, могло бы спровоцировать международный скандал. Тем более что французская делегация также принимала участие в конференции[373].
В конце февраля 1952 года Черчилль вызвал на Даунинг-стрит своего доктора. Он пожаловался ему, что, сняв после обычной для него сиесты телефонную трубку, обнаружил сложности выражения своих мыслей. Он отчетливо понимал, что хочет сказать, но при этом ему на язык приходили совершенно не те слова. Так продолжалось минуты три-четыре. «Что это значит?» — спросил расстроенный Черчилль у своего врача, не скрывая опасения насчет очередного инсульта[374]. И эти опасения не были беспочвенны. Не были они и единственными. В мае того же года Колвилл провел уикенд с премьер-министром в Чартвелле. В дневнике он жаловался, что периоды упадка у Черчилля «становятся все чаще» и у него «снизилась концентрация». «Возраст сказывается», — констатировал главный личный секретарь. Через несколько дней Брендан Брекен выразил в беседе с Колвиллом сомнения в «способности Уинстона выполнить» свою работу[375].
Несмотря на ухудшение здоровья, пожилой политик продолжал исполнять обязанности, вызывая нелестные отзывы у своего штата. В ноябре 1952 года Колвилл снова делился с дневником, сообщая об «усталом» и «заметно постаревшем» шефе. Он обратил внимание, что во время недавнего обсуждения в палате общин премьер допустил две ошибки, а его последнее выступление в Хэрроу было лишено привычного «огня». Да и составление речей стало даваться постаревшему титану «тяжело»[376]. Идеи, мысли, предложения, которые прежде извергались из него, словно раскаленная магма из кратера вулкана, теперь резко сократили свой поток, сделав приятный раньше процесс диктовки утомительным и безуспешным занятием.
Следующий 1953 год не принес облегчения. Как известно, в июне Черчилля сразил обширный инсульт. Оказавшись на грани между жизнью и смертью, политик не отчаивался. Относительно быстро оправившись от серьезного удара, он стал размышлять о своем будущем. И это будущее по-прежнему было связано с политикой. Он не хотел сдаваться. Всегда веря в собственную исключительность, Черчилль увидел в инсульте и в восстановлении после него не знак скорой отставки, а знамение продолжать дальше. «Обстоятельства убеждают меня в моей незаменимости», — заявил он супруге в начале июля 1953 года[377].
Одни полагали, что он надеется на последний триумф, как его великий предшественник Бенджамин Дизраэли на знаменитом Берлинском конгрессе 1878 года. Другие, наоборот, видели в упорстве Черчилля стремление повторить судьбу Уильяма Питта, графа Четэма, который потерял сознание во время пламенной речи в палате лордов и скончался через месяц после трагического события[378]. Сам же Черчилль считал себя великим миротворцем, желавшим перед своим уходом заложить фундамент прочного мира на следующие десятилетия и покончить с «холодной войной». «У меня больше нет амбиций, — признавался он. — Своим последним делом я вижу ослабление напряженности в международных отношениях с мощением дороги к миру и свободе. Энергичные политические маневры отныне стали непрактичны. Вся сила в переговорах»[379]. Примечательно, что эти слова были сказаны Вольфгангу фон Тирпицу (1887–1968), сыну известного адмирала Альфреда фон Тирпица (1849–1930), основоположника современного флота Германии, а в период с 1911 по 1914 год главного оппонента Черчилля в военно-морской сфере.
Горькая правда заключалась в том, что если до инсульта выполнение обязанностей требовало усилий, то после болезни премьерская ноша стала тяжелее вдвойне. И дело даже не в том, что в первые месяцы после инсульта Черчилль вяло и неохотно занимался решением государственных вопросов[380]. Он и дальше не слишком загружал себя должностными обязанностями. Сначала он жаловался лорду Морану на слабеющую память, пока, правда, только на имена. Затем на апатию: «Я могу заставить себя сделать все что угодно. Отсутствие желания — вот что беспокоит меня больше всего»[381].
Подобная концентрация на собственном самочувствии также была весьма показательна. Несмотря на веру в свою избранность, участившиеся болезни не могли не оставить печального следа. Причем не только на физическом, но и психическом каркасе несокрушимого некогда исполина. Еще со времен первого спазма сосудов в 1949 году Черчилль начал беспокоиться о повторении удара. После инсульта эти опасения приобрели более навязчивый характер. «Я полагаю, немногие пережили два инсульта?» — спросил он у своего врача в марте 1954 года. Судя по всему, для Черчилля это был риторический вопрос. Не дожидаясь ответа, он продолжил: «Конечно, в один из дней меня настигнет следующий удар». И дальше, улыбнувшись, добавил: «Новый инсульт решит все проблемы»[382].
Понимая свою уязвимость, предпринимал ли Черчилль корректирующие действия, способные поправить здоровье и отодвинуть неизбежный конец? Это может показаться странным, но нет, он ничего не предпринимал. Казалось, что даже Клементина больше заботилась о его здоровье, чем он сам. За годы их более чем полувековой совместной жизни она поднимала время от времени вопрос о лишнем весе своего супруга. В 1954 году она в очередной раз вернулась к этой проблеме. В ее ванной комнате стояли весы, которые показывали, что вес мужа составляет девяноста пять килограммов; при росте 170 сантиметров это было, пусть не критичным, но настораживающим значением. Клементина смогла убедить Уинстона перейти на томатную диету. Для того чтобы вернуться к привычному рациону, Черчилль высказал предположение, что весы его супруги работают некорректно. Для доказательства своей гипотезы он использовал другие, но они показали еще более удручающий результат — 98,3 кг. Заклеймив их как «сломанные», Черчилль устремился на поиски достоверного, в его понимании, устройства. Кто ищет, тот всегда найдет. В итоге он обнаружил весы, которые оказались по отношению к нему великодушными: они оценили вес политика в девяноста два килограмма. Черчилль счел это достаточным для отказа от томатной диеты. «Я не питаю злобы к помидорам, но полагаю, что помимо них человек должен есть и что-то другое», — заявил он жене[383].
Этот эпизод недвусмысленно показывает, что Черчилль мало заботился об изменении своего образа жизни, словно никакой болезни и не было. Отчасти это объяснялось его особым отношением к опасности. На этот раз он предпочел вступить, если не в борьбу, то в игру с фатумом. Обсуждая свое состояние в июне 1954 года, он вновь признал, что отчетливо понимает: однажды он все равно станет жертвой инсульта, его сердце остановится, планы не сбудутся и вся деятельность прекратится. Самое время отойти в сторону, спокойно проведя остаток дней? Только не для Черчилля. «Я не собираюсь сдаваться», — в очередной раз повторил он. В его представлении, неизбежный и скорый удар не был поводом для отставки. Наоборот, «уйти сейчас» воспринималось им как «трусость»[384].
У врачей, однако, было другое мнение. Они отмечали, что «физическое состояние премьера меняется так же часто, как его настроение»[385]. Причем они констатировали, что состояние апатии, слабость и нежелание работать наблюдаются все чаще. Аналогичного мнения придерживалось и близкое окружение. Норман Брук впоследствии вспоминал, что к концу 1954 года, несмотря на проблески былого великолепия, у Черчилля по большей части уже не было «ни умственной, ни физической энергии для работы с государственными бумагами и общения с подчиненными»[386]. В начале 1955 года Колвилл констатировал, что состояние премьер-министра ухудшается с каждым месяцем. Из относящихся к проблемам управления страной документам он-де читает только газеты, а любой активности предпочитает игру в любимый безик. Даже стандартная процедура подписания писем, и та требовала огромных сил и предварительной работы[387].
Несмотря на свое в целом неважное самочувствие, у Черчилля по-прежнему оставались персональные козыри. Например, он сохранил знаменитое чувство юмора, подтверждением чему является множество переживших эпоху эпизодов. Приведем некоторые из них.
В начале декабря 1951 года Черчилль принимал в Лондоне Конрада Аденауэра (1876–1967). Британский политик высоко отзывался о первом федеральном канцлере ФРГ, считая его «самым мудрым государственным деятелем Германии со времен Бисмарка»[388]. В тот день, после официальных заседаний, наслаждаясь коньяком и кофе, они решили порассуждать о том, какие бы изменения Господь внес на Земле, если бы создавал этот мир заново.
— Возможно, он поместил бы каждую страну на отдельный остров, окруженный своим проливом, — сказал Черчилль.
— Явно британская точка зрения, — произнес канцлер.
— А что предлагаете вы? — спросил премьер.
— Если бы я создавал этот мир, я бы предложил снять все ограничения на совершенство умственных способностей, но при этом задал бы определенный порог человеческой глупости.
— Так не пойдет, — заметил Черчилль, — в таком случае я лишился бы многих членов моего кабинета.
Другой эпизод, когда в мае 1955 года Би-би-си развернула дискуссию о христианстве и атеизме, Черчилль упрекнул радиовещательную корпорацию в том, что она сеет сомнения в обществе. В ответ представители Би-би-си заявили, что основной целью их деятельности является борьба за правду, поэтому они должны предоставить возможность каждой стороне отстаивать свою точку зрения. Черчилль, не растерявшись, поставил журналистов на место: «Если бы во времена Христа было радио, Би-би-си также выделило бы одинаковое время в эфире Иуде и Иисусу?»
Или другая острота, правда, из более позднего периода, когда политик уже вышел в отставку. На одном из заседаний в палате общин двое депутатов, наблюдая за экс-премьером, как им казалось, с достаточно безопасного расстояния, перешептывались между собой:
— Говорят, старик совсем уже выжил из ума.
И в этот момент их настигла хлесткая ремарка Черчилля:
— А еще говорят, что старик плохо слышит[389].
Помимо юмора у Черчилля сохранилось трудно формализуемый, но хорошо ощущаемый авторитет лидера. Он мог не уделять должного внимания работе с документами, он мог реже посещать палату общин, он мог сократить число заседаний правительства, а те, которые все-таки проходили, вести, не следуя повестке, он мог выглядеть усталым или восстанавливаться после очередного упадка сил, но он оставался единственным, кто определял курс и политику правительства. Джон Колвилл, знавший Черчилля на пике его возможностей, наблюдал за своим боссом и приходил к выводу, что, несмотря на возраст, премьер по-прежнему сохранил огромное влияние. Он был способен держать парламентскую аудиторию в напряжении в течение своих долгих выступлений, доминировать над членами правительства, правда, уже не как Ахилл, а как Будда[390].
В какой-то степени Черчилль даже смог обратить пошатнувшееся здоровье в свою пользу. Например, беседы с ним все реже стали походить на монологи. Он давал собеседникам возможность высказаться, после чего вступал с ними в спокойную и продуктивную дискуссию[391]. Наконец, он обладал огромным весом в международной политике, позволявшим ему на равных вести диалог с президентами США и компенсируя своим личным реноме диссонанс между мощью атлантического партнера и слабостью великой некогда империи. Была у Черчилля и народная популярность, как, впрочем, и любовь со стороны его коллег-по-литиков, причем не только среди тори и не только в кабинете министров, но и в парламенте. Неслучайно сам Черчилль неоднократно называл себя «ребенком палаты общин»[392]. Когда он первый раз после своей отставки в июне 1955 года вошел в палату общин, лейбористы прервали обсуждения и в едином порыве стали скандировать: «Черчилль! Черчилль! Черчилль!» В мановение ока все депутаты вскочили с мест, аплодируя и приветствуя великого современника[393].
Все эти знаки любви и уважения, пиетет, а также международное признание — все это было замечательно. Но факт остается фактом. Современные исследователи считают, что Черчилль, несмотря на все его достижения, опыт и личные качества, стал «политическим анахронизмом»[394], мало подходившим в первой половине 1950-х годов для руководства правительством[395]. В глубине души он и сам это понимал. В августе 1954 года он жаловался, что ему не хватает ни энергии, ни воображения для полноценного исполнения своих обязанностей. На мировой сцене появились новые вызовы — водородная бомба. Лет пятнадцать или даже десять назад он использовал бы последние изменения для выработки новой политики и смены устаревшей доктрины. Но теперь у него банально не хватало сил для подобных свершений. Ему вообще не хотелось, чтобы его беспокоили[396]. Зимой 1954–1955 года он стал все чаще повторять, что «потерял интерес» и «устал от всего»[397].
Неудивительно, если вспомнить про возраст знаменитого политика. До Черчилля Британия знала только двух государственных мужей, которые возглавляли правительство, перейдя в девятый десяток: Уильям Гладстон и 3-й виконт Пальмерстон[122]. В 1954 году, когда Черчилль отмечал свой восьмидесятилетний юбилей, он был единственным членом палаты общин, избранным в парламент на рубеже веков, во времена правления королевы Виктории. Прошло пятьдесят шесть лет с момента последней крупной атаки британской кавалерии, в которой будущий политик также принимал участие. Почти пятьдесят (без года) лет, как он получил свой первый пост в правительстве — заместителя министра по делам колоний, и сорок четыре — как он стал Тайным советником. Черчилль был не только великий, но и древний премьер. Когда на одном из заседаний правительства он произнес: «как я сказал моим коллегам в 1854 году», никто из присутствующих вначале даже не встрепенулся. Лишь спустя несколько мгновений кто-то выразил удивление. Черчилль решил поправиться, заметив, что речь шла про 1954 год[398]. К слову заметим, что великий британец порой был не против пошутить насчет своего возраста. Так, во время одного из обсуждений в палате общин, отвечая на обвинения лейбористов, что премьер-министр сообщает депутатам о войне в Корее еще меньше информации, чем Гладстон во время Крымской войны, он, улыбаясь, парировал, что ему трудно комментировать полноту информации, предоставляемую Гладстоном в середине 1850-х годов, поскольку это было «даже до моего появления на свет»[399].
Шутки шутками, но смешного на самом деле было мало. Черчилль устарел. Устарело его мировоззрение. Устарели его выступления. Как выразился Джон Колвилл, то, что в 1940 году было «чудом», в 1955-м превратилось в «мелодраму»[400]. В этой связи на поверхности лежит простой вопрос — как при всем здоровье (вернее его отсутствии), как при всех своих несовременных, а порой и архаичных взглядах, при своем возрасте, наконец, Черчилль продолжал оставаться на посту премьера три с лишним года? Неужели его настолько любили, что даже не позволяли себе задуматься о его отставке, не говоря уже о том, чтобы прямо просить об этом? Конечно, нет. Да, к нему относились с уважением, но борьбу за власть никто не отменял. Предложения о том, что лидер тори должен оставить свой пост, стали звучать еще во второй половине 1940-х годов. И Черчилль их поддерживал, успокаивая желающих перемен: «Я скоро уйду, Энтони же не может жить вечно»[401]. Но это на словах. На деле он продолжал тянуть лямку сначала лидера оппозиции, затем руководителя правительства. Разговоры о необходимости смены политического лидера продолжались, усиливаясь всякий раз с очередным ухудшением самочувствия Черчилля.
События показали, что хотя сэр Уинстон и постарел, за штурвал он держался так же крепко, как и раньше, а его политическому маневрированию могли позавидовать более молодые и энергичные коллеги. Дабы успокоить тори, сразу после своего обустройства на Даунинг-стрит в 1951 году он заявил, что его пребывание на посту премьер-министра продлится недолго. Он решил главную задачу, которую поставила перед ним партия, — привел ее к победе на всеобщих выборах, и теперь со спокойной совестью может передать бразды правления преемнику. На своей же миссии — стать великим миротворцем, построив мост долговременного сотрудничества между коммунистическим блоком и западными демократиями, — он в тот момент особого внимания не акцентировал. По крайней мере, на публике.
В начале третьей декады февраля 1952 года у Черчилля произошел ощутимый спазм сосудов головного мозга, ставший первым в череде подобных во время его пребывания на Даунинг-стрит. Тревожный звонок не имел тяжелых последствий, но прозвенел достаточно громко, чтобы активизировать борцов-тори за перемены. Они сочли произошедшее существенным основанием для назначения нового лидера и нового премьера. Но Черчилль так не считал. По его мнению, февраль 1952 года был не тем временем, когда нужно было думать о кадровых перестановках. За две недели до описываемых событий, 6 февраля, ночью, во сне, от коронарного тромбоза скончался монарх Великобритании и Северной Ирландии, глава Содружества наций Георг VI. В сентябре 1951 года королю, больному раком, провели операцию по удалению легкого. «Последние несколько месяцев король шел под руку со Смертью, как будто Смерть была его компаньоном, которого он знал и не боялся», — скажет о покойном суверене Черчилль[402].
Короля и его первого министра отличали неровные отношения. Глава государства сначала не слишком жаловал знаменитого политика, занявшего во время кризиса отречения в конце 1936 года сторону его брата — Эдуарда VIII. Монарх без восторга отнесся к назначению Черчилля на пост премьера в мае 1940 года. Но совместная борьба с общим врагом сплотила двух мужчин, соединив их прочными узами взаимного уважения. Когда Джон Колвилл приехал утром 6 февраля на Даунинг-стрит, он застал Черчилля в спальне. Премьер сидел на кровати и плакал[403].
В беседе с Иденом по телефону Черчилль охарактеризовал кончину Георга VI, как «самое ужасное событие, которое можно вообразить»[404]. В такие моменты нередко вспоминаешь о последней встрече с усопшим. Своему врачу Черчилль стал рассказывать о том, как видел короля в последний раз. Это было неделю назад на аэродроме. Георг провожал дочь и зятя в Кению. «Он был веселый и даже беспечный». «Я думаю, он знал, что не проживет долго, — заметил премьер. — Это был превосходный конец. Он убил на охоте девять зайцев и одного голубя, поужинал в компании пяти друзей, а затем ушел в ночь. Что еще каждый из нас может желать?»[405].
Шестого февраля, за тридцать минут до полудня, Черчилль провел заседание кабмина, сообщив коллегам «скорбную весть». Затем на втором заседании он информировал собравшихся, что «новый монарх возвращается в страну и прибудет на следующий день». Речь шла о принцессе Елизавете Александре Марии (род. 1926), старшей дочери почившего короля. На следующее утро Черчилль направился в аэропорт встречать нового суверена. На обратном пути, заливаясь слезами, он диктовал текст своего предстоящего радиовыступления[406].
Выступая перед согражданами, Черчилль делился своими воспоминаниями о покойном. Неизгладимое впечатление на него произвел один эпизод, произошедший в годы войны. Король и его супруга стояли у окна в Букингемском дворце. В этот момент во внутренний двор упала бомба. Если бы окна не были открыты, взрывная волна разбила бы стекла и мелкие осколки, разлетевшись, нанесли бы глубокие порезы августейшей паре. Но окна были открыты, и взрывная волна просто отбросила короля и его супругу, не причинив им серьезного вреда. Самым же примечательным для Черчилля в этой истории было то, что он услышал о случившемся не из уст короля, а спустя некоторое время, когда собирал материал для своей книги. Его поразило отношение Георга VI, который придал этому событию не больше значения, чем солдат на поле боя рядом с разорвавшейся шрапнелью. «Мне кажется, этот случай прекрасно раскрывает королевский характер», — сказал Черчилль радиослушателям. О том, насколько политика поразил этот эпизод, можно судить по тому факту, что Черчилль, не слишком щедрый на цитаты из чужих текстов, включил личные воспоминания короля о произошедшем инциденте во второй том своих мемуаров[407].
В заключение своего выступления Черчилль воздал должное новому монарху: «Второй королеве Елизавете». Прекрасный знаток истории и любитель исторических параллелей, он не смог не отметить, что, как и ее великая тезка, Елизавета взошла на престол в возрасте двадцати шести лет[123]. Черчилль провел и другую аналогию, указав, что обе Елизаветы не были рождены наследницами престола. И ему хочется надеяться, что наступит новая елизаветинская эпоха, а пока, он, начавший свою публичную деятельность во времена королевы Виктории, с «глубоким волнением» произносит снова торжественные слова: «Боже, храни королеву»[408].
Через несколько дней Черчилль выступал в парламенте. Многолетняя карьера на ниве государственной службы, а также аналитический ум историка навеяли едва ли не элегическое настроение. Он стал вспоминать, как был свидетелем кончины королевы Виктории в 1901-м, ее сына Эдуарда VII — в 1910-м, Георга V — в 1936-м и Георга VI — в текущем, 1952 году. За каждой из этих смертей наступала эпоха чудовищных испытаний и неизбежных метаморфоз. Так, за королевой Викторией «мы вступили в то, что можно назвать „ужасным XX веком“», через четыре года после ухода «Эдуарда-миротворца» разразилась мировая война, через три года после кончины Георга V вспыхнул пожар еще более крупного и беспощадного военного конфликта. Теперь не стало еще одного британского монарха. В очередной раз это произошло в напряженный момент, когда «измученное человечество застыло в неопределенности между мировой катастрофой и золотым веком»: «золотым веком искусства и литературы», «науки и машиностроения». «Давайте верить и молиться, что вступление на наш древний трон королевы Елизаветы Второй станет сигналом к наполняющему радостью и светом спасению человечества», — призвал Черчилль коллег-парламентариев[409].
Рассуждения Черчилля о будущем мироздания происходили на фоне проблем со здоровьем, ставших причиной очередных обсуждений в кулуарах: не слишком ли стар глава правительства, хватит ли ему сил исполнять свои обязанности и вообще, следует ли ему продолжать нести столь тяжелую ношу? У Черчилля ответы на подобные вопросы не вызывали сомнения. Да и сам момент для отставки он считал неподходящим. По его мнению, он должен был выполнять свои обязанности до коронации нового монарха. Учитывая, что коронация была запланирована на начало июня 1953 года, Черчилль смог автоматически отодвинуть неприятные для себя разговоры о сложении полномочий на пятнадцать месяцев.
Обсуждение кадровой перестановки на высшем уровне это, разумеется, прекратить не смогло. В июне 1952 года в лондонском доме лидера палаты общин и лорда хранителя малой печати Гарри Крукшэнка (1893–1961) собрались трое членов правительства: министр поделай Содружества 5-й маркиз Солсбери, министр по делам Шотландии Джеймс Стюарт (1897–1971) и главный кнут[124] Патрик Бачен-Хепбёрн (1901–1974). Они пришли к коллегиальному мнению, что настал момент, когда Черчилль должен либо подать в отставку, либо публично объявить о дате своей отставки. Через неделю Бачен-Хепбёрн довел общее решение до премьер-министра. Черчилль отказался удовлетворять озвученные требования, причем сразу по обоим пунктам[410].
Незадолго до коронации нового монарха в жизни нашего героя произошло еще одно важное событие, на котором имеет смысл остановиться отдельно. Речь пойдет о посвящении политика в высший рыцарский орден Великобритании — Благороднейший орден Подвязки. В 1945 году Черчилль отказался от столь почетной награды, чем разочаровал Георга VI. После кончины короля и восшествия на престол его дочери Елизаветы II вопрос награждения премьер-министра вновь стал обсуждаться в венценосных кругах. Главный личный секретарь королевы сэр Алан Ласелль (1887–1981) попросил Джона Колвилла прозондировать почву на предмет готовности политика принять почетную награду. Во время одного из обедов с четой Черчилль Колвилл поднял тему ордена Подвязки. Началась дискуссия, во время которой премьер признался, что всегда сознавал неучтивый характер своего отказа Георгу. Кроме того, отец его знаменитого предка, 1-го герцога Мальборо, который приходился нашему герою двойным тезкой, носил префикс «сэр», и он, премьер-министр, тоже был бы не против именоваться «сэром Уинстоном». Правда, в этом случае к его супруге пришлось бы обращаться «леди Черчилль», что вызывало недовольство Клементины. Ей нравилось быть «миссис Черчилль», и иного она не желала[411].
На самом деле политику тоже нравилось обращение «мистер Черчилль». Он даже предлагал сохранить это обращение после акколады — посвящения в рыцари. А почему бы и нет? «Я не вижу причин, почему не могу быть кавалером ордена Подвязки и при этом остаться мистером Черчиллем, — сказал он Норману Бруку. — В конце концов, к моему отцу обращались, как к лорду Рандольфу Черчиллю, а никаким лордом он на самом деле не был. Это был всего лишь вежливый титул. Почему нельзя продолжать называть меня мистером Черчиллем? Пусть так будет звучать мой вежливый титул»[412].
Подобные предложения расходились со статутом ордена, и даже несмотря на все уважение к личности британского политика приняты быть не могли. Но и обойти заслуги своего подданного королева тоже не хотела. Окончательное решение было принято в апреле 1953 года. Обычно имена новых кандидатов на посвящение в рыцари ордена обнародуются 23 апреля, в день покровителя Англии святого мученика Георгия[125]. С Черчиллем ситуация требовала большей деликатности, и прежде чем объявлять его имя, нужно было получить предварительно согласие с его стороны. «Я открою вам секрет, — сказал политик своему врачу 24-го числа перед поездкой в Виндзор. — Вы не должны никому о нем рассказывать. Королева хочет вручить мне орден Подвязки»[413].
Черчилль исполнил пожелание монарха. «Теперь Клементине все-таки придется стать леди», — прокомментировал он изменение статуса своей супруги[414]. Сам же он стал «сэром Уинстоном Черчиллем», а к его имени в дополнение к аббревиатурам
Следующим знаковым событием в жизни Черчилля, Великобритании и всего Содружества наций стала коронация Елизаветы 2 июня 1953 года. Праздничные мероприятия начались в последнюю неделю мая. Все подданные молодой королевы жили в предвкушении долгожданных торжеств. Это было волнующее время, которое не оставило равнодушным успевшего многое повидать на своем веку Уинстона Черчилля. Подумать только, как политик и Тайный советник он служил отцу, деду и прадеду королевы, а как офицер британской армии — и ее прапрабабке. Черчилль всегда испытывал пиетет к монархии, а ее конституционную форму считал прекрасной моделью государственного правления. На одном из торжественных мероприятий незадолго до коронации он в очередной раз выразил свое восхищение «хорошим планом» с разделением ответственности. Король или королева никогда не могут ошибаться, в отличие от советников, которые несут ответственность за допущенные ошибки и просчеты. «Великая битва проиграна, парламент отправляет правительство в отставку, великая победа одержана — ликующие толпы приветствуют королеву», — объяснял он принцип «очень внушительной и надежной доктрины»[415].
В день коронации Черчилль предстал перед восторженной публикой в церемониальной одежде. За долгую и насыщенную общественную жизнь у него собралось множество мундиров. Учитывая огромную значимость момента, он выбрал облачение лорда-хранителя Пяти портов. Непривычно звучащее для современного слуха, это звание отсылает к феодальным временам. В XI веке пять английских портов — Дувр, Гастингс, Хит, Нью-Ромни и Сэндвич — образовали военно-экономический союз, предоставлявший королю военно-морские суда. Во главе союза в XII веке встал лорд-хранитель Пяти портов, являвшийся с учетом огромной военной мощи и одновременной автономии союза от Короны довольно влиятельной фигурой в королевстве. Со временем в союз вошли новые портовые города. По мере того как порты стали закрываться, а у короля появился собственный флот, союз лишился привилегий, но почетная должность его главы сохранилась. Черчилль стал лорд ом-хранителем Пяти портов в августе 1946 года. Помимо торжественных одежд Черчилль также надел на коронацию имеющиеся у него знаки отличия, главное место среди которых занимали регалии ордена Подвязки. Он использовал регалии, принадлежавшие Артуру Уэлсли, больше известному как 1-й герцог Веллингтон (1769–1852), а до того как перейти к «железному» герцогу, подвязкой и звездой владел другой выдающийся полководец — 1-й герцог Мальборо, лично получивший их из рук королевы Анны (1665–1714)[416].
В мае 1937 года Черчилль опубликовал в
Дело было не только в усталости. Известно, что после церемонии в Вестминстерском аббатстве Черчилль дал указание не следовать в Букингемский дворец, а вернуться на Даунинг-стрит. Подобное отклонение от протокола вызвало недоумение как у церемониймейстеров, так и многотысячной публики, наблюдавшей за процессией с лондонских улиц. Будут выдвигаться самые разные предположения, начиная от перевозбуждения лошадей и заканчивая переутомлением пожилого джентльмена, на которое ссылалась его секретарь.
Выясняя, что произошло на самом деле, журналистка и близкая подруга многих знаменитых мужчин[127] Катарина Мёрфи Хэйл (1904–1997), известная среди черчиллеведов книгой «Неугомонный Черчилль», взяла интервью у некоторых участников событий. Удалось выяснить, что еще до того, как премьер сел в карету, он выразил недовольство размером ее окон. Они были малы, и Черчилль не без основания боялся, что его никто не увидит за стеклянными амбразурами. «Было бы гораздо лучше, использовать большую машину с большими окнами, нежели оказаться спрятанным от внешнего мира в этой ужасной коробке», — жаловался он своему окружению[419]. По мере приближения к Букингемскому дворцу Черчилль стал все больше хмуриться. Эмоциональный накал достиг апогея около Арки Адмиралтейства. Ударив несколько раз тростью по крыше кареты, он потребовал у кучера поворачивать домой. По приезду на Даунинг-стрит премьер расстроился еще больше, узнав, что весь его штат в благодушном настроении отправился на праздник[420].
Коронация, каким бы знаковым событием она ни была, представляла собой лишь точку на гигантском полотне истории. Жизнь продолжалась, выводя на сцену новых людей и порождая новые вызовы. После кончины Георга VI Черчиллю необходимо было налаживать отношения с новым монархом, ставшим самым молодым хозяином Букингемского дворца со времен королевы Виктории. Когда Джон Колвилл увидел Черчилля в день смерти Георга VI, он попытался подбодрить шефа, заметив, насколько хорошие отношения сложатся у премьер-министра с молодой королевой. Но Черчилль был слишком расстроен, чтобы согласиться с секретарем. Он скупо отрезал, что не знает Елизаветы, и, по его мнению, она является еще ребенком[421].
Этот эпизод представляет собой яркий пример, насколько неудачными и искажающими реальное положение дел могут быть фразы, оценки и мнения, произнесенные в момент грусти, недовольства или обычного эмоционального спада. Но этот эпизод имел место, имел он и свое основание. По мнению близко общавшегося с Черчиллем в этот период Вальтера Грабнера, британский премьер действительно вначале «был склонен воспринимать королеву, как ребенка, с уважением к ее положению, но не к ее интеллекту». Однако по мере общения с Елизаветой он изменил свое мнение, признав, что она не только красивая женщина, но и умная, цельная, волевая личность[422]. Колвилл, работавший у будущей королевы секретарем, знал, о чем говорил, предсказывая, что королева и первый министр найдут общий язык. У Черчилля действительно сложатся хорошие отношения с Елизаветой II. Да и какими еще они могли быть, если речь шла о пожилом государственном деятеле, всегда с почтением относившимся к королевской семье, и молодом монархе, открытом для получения опыта в премудростях государственного управления. Словно возвращались времена королевы Виктории и лорда Мельбурна (1779–1848) с «уважительной и сентиментальной преданностью» последнего[423], за тем лишь исключением, что дочь Георга VI испытывала не меньше уважения к личности своего первого министра, чем он — к институту монархии.
Многие политики и общественные деятели считают верхом политической корректности разместить портрет главы государства в своем кабинете. В кабинете Черчилля в Чартвелле также имелась фотография Елизаветы II, помещенная на стене напротив рабочего стола. Правда, никакого отношения к политесу это изображение не имело. Фотография была подарена лично королевой и была украшена ее автографом с сердечной надписью. Черчилль часто любовался этим портретом, на котором молодая королева была запечатлена во время поездки в карете на первое в ее правление заседание парламента. «Разве она не победитель», — сказал он однажды глядя на фотографию[424]. «Восхитительно, вдохновляюще, — заметил Черчилль в другой раз. — Даже если все представители кино обыщут весь земной шар, они не смогут найти человека, лучше подходящего для исполнения этой роли»[425].
Анализируя отношения Черчилля к Елизавете II, можно выделить несколько пластов. Несмотря на все свое восхищение, премьер на порядок превосходил королеву в опыте, что не могло не влиять на их взаимоотношения. Он легко добивался одобрения своих взглядов и согласия с предложенными им решениями. «Королева не может соревноваться с ним в полемике», — отмечали подчиненные[426]. Но у нее тоже были свои сильные стороны. Елизавета была мила и импонировала первому министру. Он не был бонвиваном, да и на любовном фронте проявлял не столь волнующую активность, как на ниве политики и литературы. Но скромность в отношениях с женщинами нисколько не означала, что Черчилль не был способен наслаждаться женской красотой. Упоминая о королеве, он использовал эпитеты «утонченная», «привлекательная
Вернемся к основной теме повествования. Итак, коронация прошла. Здоровье премьера не улучшалось, если не сказать больше. В конце июня 1953 года его сразил обширный инсульт, подняв с новой силой вопрос об отставке. Как уже упоминалось в предыдущей главе, смена главы правительства действительно могла иметь место, если бы не подкачавшее здоровье его преемника Энтони Идена. Момент был упущен. Едва Черчилль пришел в себя, он вновь отказался сдавать позиции. Когда ему сообщили, что его решение продолжать работать вызвало недовольство среди заднескамеечников, он просил им передать: «Я не собираюсь уходить до тех пор, пока общее положение дел в стране кардинально не улучшится, а состояние моего здоровья кардинально не ухудшится»[431].
Но недовольство звучало не только со стороны заднескамеечников. Поведение лидера тори не устраивало и руководство партии. «Все из нас, кто действительно любил и восхищался Уинстоном, начинают постепенно испытывать к нему что-то схожее с ненавистью», — записал Макмиллан в своем дневнике в конце июля 1953 года[432]. Для того чтобы снять напряженность среди однопартийцев, Черчилль объяснил, что не может оставить пост, пока не проведет запланированную международную конференцию на Бермудах с участием глав США и Франции. Последняя, как известно, состоялась в декабре 1953 года и не привела к ожидаемым результатам в части внешнеполитической разрядки.
После того как второе премьерство Черчилля завернуло за очередной обозначенный им поворот, на этот раз — международной конференции, тори вновь вернулись к рассмотрению вопроса о досрочной отставке лидера партии. Их поддержали представители
Это замечание интересно в двух отношениях. Во-первых, оно действительно означало, что Черчилль «был не в курсе текущей ситуации», как выразился автор упоминаемой статьи, редактор
Но была и другая сторона медали. Черчилль не оставлял мысли войти в историю великим миротворцем. В апреле 1954 года появилась возможность провести очередную встречу на высшем уровне с президентом США, которая после задержек и переносов состоялась в конце июня. С учетом возросшей активности на международном поприще срок отставки вновь был перенесен — на этот раз на конец сентября 1954 года. Затем, в августе, Черчилль придет к выводу, что время его ухода еще не пришло. О своем решении он сообщил расстроенному Идену, который в этот момент отдыхал в Австрии. О том, насколько тщательно готовился Черчилль к изложению аргументов, можно судить по тому факту, что он шесть раз переписывал письмо главе МИД, прежде чем удовлетворился изложением своей позиции[438]. В августе 1952 года Иден скрепил себя узами брака с Клариссой Черчилль (род. 1920), племянницей премьер-министра, к которой Черчилль испытывал, по словам Колвилла, «покровительственное отношение»[439]. Несмотря на то что ему удалось породниться с семьей премьера, восхождение к заветному посту выгодный марьяж не особенно облегчил. Черчилль продолжал искать новые уловки, всякий раз ускользая от исполнения ранее озвученных планов. Характеризуя его упорство и изворотливость в попытке остаться на посту как можно дольше, Рой Дженкинс назвал поведение Черчилля «одной из самых восхитительных задержек в истории»[440].
В конце июля прогрессивное крыло партии во главе с Гарольдом Макмилланом, Ричардом Батлером и Патриком Бачен-Хепбёрном решило вновь поднять неудобный вопрос о кадровых перестановках. На этот раз было решено зайти с фланга, обратившись за помощью к Клементине. Исполнить деликатную миссию выпало Макмиллану, занимавшему в правительстве пост министра жилищного строительства и местного самоуправления. Он постарался быть максимально тактичным, но все равно оставил супругу премьера в расстроенных чувствах. Нуждаясь в поддержке, Клементина обратилась за помощью к Колвиллу, рассказав ему о неприятном диалоге.
— Я полагаю, вы сами согласны с тем, что сэр Уинстон должен уйти, — сказал секретарь.
— Да, верно, — ответила она. — Но мне не хочется, чтобы об этом мне говорил мистер Макмиллан.
Клементина попросила Колвилла присутствовать при ее диалоге с супругом. Она рассказала о беседе с Макмилланом на ближайшем ланче. Черчилль отреагировал выдержанно.
— Когда вы закончите прием пищи, будьте так любезны сообщить министру жилищного строительства и местного самоуправления, что я был бы ему очень признателен, если бы он приехал и познакомил бы меня, а не мою супругу со своей точкой зрения, — не без манерности обратился он к секретарю.
Колвилл пригласил Макмиллана на четыре часа. Дальнейшее развитие событий показало, кто в доме хозяин. И насколько расчетлив был этот хозяин.
Черчилль решил поиграть у Макмиллана на нервах. Изменяя своим привычкам, он в половине четвертого сел с Колвиллом за партию в безик. Обычно игра занимала не более двадцати минут, но в этот раз, вновь изменяя обычаю, Черчилль продлил развлечение, решив отыграться. Когда во время игры помощник доложил, что прибыл мистер Макмиллан, Черчилль распорядился впустить его. Затем, предложив гостю виски с содовой и сигару, он попросил его сесть на стоящий неподалеку диван. Настроившись на серьезный разговор, Макмиллан был выбит из колеи. Черчилль же тянул время. Сначала он спокойно завершил партию. Затем, вновь против своих привычек, решил сразу расплатиться за проигрыш. Когда ему принесли чековую книжку и ручку, он сказал, что ручка не та и ему нужна другая, с золотым пером. После он начал спорить с Колвиллом относительно размера проигрыша и суммы выплаты. Макмиллан не находил себе места, пока Черчилль продолжал разыгрывать спектакль. Когда все реплики были сказаны, а номера — исполнены, премьер заметил, что мистер Макмиллан, скорее всего, хочет обсудить какой-то вопрос государственной важности, поэтому он вынужден просить секретаря их оставить.
Сама аудиенция продлилась недолго. Через десять минут Колвилл снова был у премьер-министра. «Не понимаю, к чему вся эта возня, — удивленно произнес Черчилль. — Макмиллану нечего было сказать. Он вел себя очень робко»[441].
Решив во что бы то ни стало встретить новый 1955 год на посту премьер-министра, Черчилль нашел осенью 1954 года новый неоспоримый довод в пользу продолжения своей работы на ответственном посту — юбилей. В последний день ноября политику исполнялось восемьдесят лет — «великое достижение для человека с такими привычками»[442].
Торжественный день пришелся на вторник. По вторникам обычно проходила аудиенция у королевы. Несмотря на знаковое событие, Черчилль не стал менять распорядок, прибыв в положенное время в Букингемский дворец. Елизавета II с радостью поздравила своего знаменитого подданного, подарив ему четыре серебряных коастера с гравировкой монограммы Ее Величества, герцога Эдинбургского, а также других членов августейшей семьи. На следующий вечер леди Черчилль организовала праздничный банкет с приглашением ста семидесяти человек: членов семьи, друзей и близких коллег юбиляра. Мероприятие венчал огромный бело-розовый торт со знаменитыми строками из «Гамлета»:
Он человек был в полном смысле слова.
Уж мне такого больше не видать![129]
На Даунинг-стрит и Гайд-парк-гейт доставили свыше девяти сотен подарков, а также тридцать тысяч поздравительных открыток и телеграмм от простых граждан и глав государств, от различных организаций, объединений и сообществ, включая школу Итон — как «самому великому ученику Хэрроу»; дошли даже такие необычные отправления, на которых указывалось «величайшему человеку», а в качестве адреса значился лишь «город Лондон».
Отдельно Черчилля поздравили британские парламентарии. В честь юбиляра в Вестминстерском зале под звуки марша Элгара «Торжество победы» и знаменитого аккорда Пятой симфонии Бетховена, который, будучи переложен в код Морзе, означает букву
Как правило, людей, проживших столько, сколько прожил Черчилль, и видевших столько, сколько видел он, трудно чем-нибудь удивить на девятом десятке. Но парламентарии превзошли сами себя. Они подарили премьер-министру два подарка, каждый из которых не смог оставить его равнодушным, вызвав при этом противоположные эмоции. Первым стала памятная книга с автографами практически всех депутатов палаты общин, вне зависимости от их партийной принадлежности[131]. Такому человеку как Черчилль, который дважды менял партийную принадлежность и всегда являлся сторонником срединного курса в партийной политике, столь единодушное поздравление от разных представителей политического спектра было более чем приятно[444]. «Я уверен, — сказал он, — что еще никто из членов палаты общин не получал таких поздравлений, какими вы осыпали меня»[445]. Второй подарок — внушительных размеров (250 х 288 см) портрет юбиляра кисти известного английского живописца Грэхема Вивиана Сазерленда (1903–1980).
Нельзя сказать, что сама идея с портретом стала для Черчилля неожиданностью. Он знал о желании коллег и поддержал их, согласившись позировать художнику. Работа над портретом началась в середине августа 1954 года. Премьер-министр сам рисовал (правда, не портреты) и понимал толк в живописи. Но его сложно было отнести к почитателям Сазерленда, знаменитого своим экспрессионистским и сюрреалистичным видением мира. Сам художник понравился чете Черчиллей гораздо больше, чем его творчество. «Он и в самом деле очень привлекательный, — делилась Клементина с дочерью Мэри. — Трудно даже поверить, что из-под его пера выходят столь свирепые и жестокие образы»[446].
Работа над портретом заняла три месяца и потребовала десять сеансов позирования. На первом сеансе политик спросил художника:
— Как вы собираетесь меня изобразить — в виде херувима или бульдога?
Сазерленд не растерялся:
— Все зависит исключительно от того, кем вы себя сами покажите.
Черчилль видел наброски, но полностью ему позволили оценить работу только после ее завершения, примерно за две недели до праздника. Картина ему не понравилась. И чем больше он вглядывался в свой портрет, тем больше отвращения он у него вызывал. Помимо произведения, которое он назвал «злобным»[447], его также возмутило поведение художника. Он считал, что Сазерленд его предал, отплатив за гостеприимство и добродушное отношение созданием извращенного изображения: старика, который находится в состоянии депрессии и думает об атомной бомбе[448]. Не без благотворного влияния своей супруги Черчилль смог сдержать негативные эмоции, великодушно и иронично заметив на церемонии во время вручения подарка, что «этот портрет представляет собой прекрасный пример современного искусства с объединением в себе силы и прямоты»[449].
Клементине в этой истории была отведена особая роль. Сначала она нашла картину удачной[450], но в дальнейшем быстро прониклась негативными флюидами своего мужа и также возненавидела мрачный портрет, представлявший Черчилля «огромным и ужасным монстром». По ее словам, работа Сазерленда причинила ее супругу «сильную боль» и «разрушила юбилей»[451]. Впоследствии она предала картину ножу и огню[452]. Сазерленд охарактеризовал поступок решительной женщины, как «акт вандализма»[453], в чем был по-своему прав. Потомкам останутся лишь несколько своевременно сделанных фотоснимков и сохранившиеся наброски, представленные сегодня в Национальной портретной галерее в Лондоне.
После неудачного опыта работы с сюрреалистами Черчилль откажется позировать другому знаменитому представителю этого течения — Сальвадору Дали (1904–1989)[454]. Значительно более удачно у Черчилля сложились отношения со скульптором Оскаром Немоном (1906–1985). Они познакомились в январе 1951 года в Марракеше, где Черчилль отдыхал и работал над завершением пятого тома «Второй мировой войны». На следующий год королева заказала Немону мраморный бюст своего первого премьера для замка в Виндзоре. Как и в случае с Сазерлендом, скульптор и политик быстро наладили личный контакт, только в отличие от общения с живописцем их общение оказалось более благожелательным. Оказалось оно и более плодотворным. В 1955 году Немон сделал еще один бюст премьера для Гилдхолла, который получил восторженный отзыв Черчилля[455]. Постепенно Немон превратился в едва ли не официального скульптора выдающегося политика. Помимо многочисленных мест в самой Британии, созданный им «Черчилль» будет установлен в Париже, Нью-Йорке, Канзас-Сити, Монреале, Монте-Карло, Брюсселе, Копенгагене и других городах.
Многих великих личностей отличает любознательность, стремление к неизвестному и готовность экспериментировать. Некоторые исследователи даже относят эти качества к неизменным спутникам величия. Не беря на себя доказательство универсальности высказанного тезиса, заметим лишь, что Черчилль обладал перечисленными качествами в полной мере. Причем не только в молодые или зрелые годы, когда жажда освоения нового недостаточно утолена, продолжая толкать в неизведанные дали. Желание Черчилля освоить что-то новое, незнакомое и необычное, хотя и приутихло с годами, осталось достаточно сильным в старости. Одухотворенной работой Немона, он решил попробовать себя в скульптуре. Вначале в 1952 году Черчилль набросал эскиз
После юбилея до нового года оставался еще месяц, за который состоялось семь заседаний правительства, но Черчилль председательствовал лишь на двух. Это недвусмысленно говорило о том, что, несмотря на непоколебимое стремление остаться на посту премьер-министра, многие объективные факторы были не в пользу политика. Включая самый непримиримый и безжалостный — время. Черчилль продолжал сопротивляться неизбежному, но даже его изворотливости подходил конец. После очередной — в конце февраля 1955 года — настоятельной просьбы коллег-тори указать точную дату отставки Черчилль вместо привычного «нет» ответил, что он подумает.
О чем он размышлял в тот момент? Не о том ли, что, несмотря на пошатнувшееся здоровье и солидные лета, он смог и во время второго премьерства добиться значительных успехов: стабилизировать экономическую ситуацию, построить обещанные триста тысяч домов, сделать Великобританию ядерной державой? Или о том, что, несмотря на весь свой авторитет, он больше неспособен был оказывать существенное влияние на международную обстановку и убедить американцев провести трехстороннюю встречу с руководством СССР? Или о том, что его жизненная энергия, которая поражала столь многих столь долго, иссякла, и у него уже больше не было сил вникать, толкать и достигать? На политической сцене появились новые игроки и новые правила, новые реалии и новые модели, новые возможности и новые подходы. О чем бы он ни думал в тот момент, вывод был один — пришло время отойти в сторону и дать другим продолжить начатое, наблюдая, сочувствуя, а иногда и советуя.
В первый день весны 1955 года Черчилль представил в парламенте Белую книгу обороны. Это выступление, продлившееся сорок пять минут, стало последним крупным политическим действием знаменитого государственного деятеля. До своей отставки он еще несколько раз будет держать слово перед палатой общин, в основном отвечая на вопросы и обходясь без громких и длительных выступлений. По сути, его речь стала политическим завещанием для коллег и страны.
Свое выступление он начал с описания текущего «уникального периода в мировой истории», который характеризуется «разделением мира интеллектуально и географически» между «коммунистической дисциплиной и индивидуальной свободой». В подобных условиях каждая сторона пытается превзойти другую в силе и мощи, создав сначала атомную, а теперь — водородную бомбу. Какой путь должны избрать государственные деятели? Непраздный вопрос. На кону стояло будущее всего человечества.
И дальше Черчилль произнес наводящие на размышления слова: «Этот вопрос не имеет большого значения для пожилых людей, так или иначе, они скоро оставят этот мир, но я с тревогой наблюдаю за молодежью <…> что их ожидает впереди, если Господь устанет от человечества?»
Произнося эти слова, Черчилль тем самым указал на редко артикулируемую причинно-следственную связь между решением и последствиями, а также тем, как первое и второе разнесены во времени. На животрепещущие вопросы современности ответы ищут маститые политики. Они что-то предлагают, что-то исправляют, что-то нарушают. Но в полной мере воспользоваться плодами их решений смогут только будущие поколения. Поэтому на каждом государственном деятеле лежит огромная ответственность. Своими поступками они программируют не свою жизнь и не жизнь своих современников — они определяют судьбы тех, кто будет жить после них. И тем, кто этого не понимает либо живет сегодняшним днем и личными интересами, не стоит заниматься государственным управлением.
Кроме апеллирования к ответственности, обращает на себя внимание упоминание имени Господа. Для Черчилля не были характерны сильные религиозные чувства, и появление темы Всевышнего, да еще в контексте «уставшего от человечества», позволяет понять критичность положения и масштаб нависшей над миром угрозы.
Какие практические шаги предлагает Черчилль? Он сразу дал понять, что «от водородной бомбы нет гарантированной защиты». Идеальный выход в его представлении — всеобщее разоружение, как в области ядерного, так и конвенционального оружия. Но он понимал, что это невозможно. Даже создание «сбалансированной и поэтапной системы разоружения» требует значительных обсуждений и компромиссов. Пока такая система не создана, «единственной разумной политикой для свободного мира на следующие несколько лет» станет политика «сдерживания». А для этого у Великобритании должно появиться собственное термоядерное оружие. И такие исследования начаты, сообщил премьер собравшимся депутатам. Но будут ли они достаточны?
Черчилль и в былые времена, когда заходила речь о менее разрушительном летальном оружии, придерживался стойкого убеждения в бесперспективности гонки вооружений. А учитывая мощь водородной бомбы, раскручивание военной спирали грозило уничтожением всего человечества. Первоначально Черчилль планировал выразить в своем выступлении сомнения относительно надежности политики разоружения, ссылаясь на то, что радиоактивные элементы могут быть достаточно легко скрыты от проверяющих инспекторов. Но под влиянием Макмиллана он благоразумно согласился исключить этот пассаж. Вместо этого он недвусмысленно указал на основную дихотомию, в которой придется двигаться перенявшим у него эстафету политикам (причем не только в его стране), одновременно наращивая военную мощь и ведя переговоры по сокращению вооружений. Понимая, что этот путь будет непростым, британский лев закончил выступление следующим призывом: «Возможно, настанет день, когда честность в игре, любовь к ближнему, уважение к справедливости и свободе позволят измученным поколениям триумфально покинуть отвратительную эпоху, в которой мы с вами живем, и устремиться к сияющим и безоблачным далям. А пока этот день не настал, никогда не отступайте, никогда не поддавайтесь слабости, никогда не отчаивайтесь»[457].
Выступление премьер-министра растрогало одного лейбориста до слез, а консерватор Генри Чэннон (1897–1958) назвал это событие «олимпийским спектаклем», «исполнением высочайшего класса, которое мы больше никогда не увидим ни от мистера Черчилля, ни от кого-либо другого». По слова Чэннона, за восемнадцать лет парламентской деятельности он «никогда не слышал что-либо подобного»[458]. Чэннона поддержал Гарольд Макмиллан, по мнению которого это выступление было «и в самом деле замечательным». Черчилль продемонстрировал, что «полностью владеет собой и палатой общин»[459].
Когда парламентские прения закончились, Черчилль проследовал в свой кабинет.
— Если вы больше не выступите ни с одной речью, ваше нынешнее выступление станет прекрасной лебединой песней, — произнес Кристофер Соамс.
— Возможно, я больше действительно не буду выступать с большим количеством речей в палате общин, — ответил Черчилль.
После короткой беседы с близким окружением он попросил пальто и сказал, что направляется к королеве. Присутствующие замерли в ожидании — неужели это произошло, и восьмидесятилетний политик собирается сообщить Ее Величеству о своей отставке? Поймав на себе заинтересованные взгляды, Черчилль добавил:
— Все в порядке. Конечно, я устал, но не настолько. Я чувствую себя прекрасно. Я сделал это сам. Никто не смог бы это сделать за меня[460].
Через неделю после выступления в палате общин Черчилль пригласил на ланч Идена. «Все решено, — записал Макмиллан на следующий день в своем дневнике. — Уинстон уходит в отставку 5 апреля»[461].
До знаковой даты оставалось меньше месяца. Другой бы стал готовиться к неизбежному, передавать дела, завершать то, что еще можно было закончить. Но Черчилль отказался мириться с неотвратимым. Он продолжал сохранять надежду и искать повод остаться. Кто ищет, тот всегда найдет. Спустя три дня после встречи с Иденом в Лондон пришла телеграмма от британского посла в Вашингтоне сэра Роджера Мэкинса (1904–1996), в которой сообщалось, что Эйзенхауэр планирует 8 мая посетить Париж по случаю десятой годовщины победы в Европе. На повестке дня было два вопроса, привлекшие внимание премьера. Первый: намерение президента «ратифицировать с президентом Коти[133], Аденауэром и сэром Уинстоном Черчиллем» соглашение о Европейском оборонительном сообществе. Второй: «наметить планы для встречи с советским руководством с целью ослабления напряженности и снижения риска начала войны»[462].
Черчилль отреагировал незамедлительно. В записке Идену он указал, что возможность встречи с Эйзенхауэром на высшем уровне «создает новую ситуацию, которая влияет на наши личные планы и расписание»[463]. Иден встретил поступившие предложения в штыки. На очередном заседании правительства между старыми коллегами состоялась холодная дискуссия, значительно обострившая их многолетние отношения. Струна была натянута до предела. До взрыва не хватало последнего акта. Утром 16 марта была получена новая телеграмма Мэкинса, уточняющая намерения американского руководства. В частности, сообщалось, что ни президент, ни госсекретарь не настроены на скорейшую встречу с представителями СССР. Послание из Вашингтона выбило почву из-под ног главы британского правительства. Его надежда на саммит с советскими политиками испарилась, словно никогда и не существовала ранее. «Кризис в кабинете министров завершен», — констатировал Макмиллан с облегчением[464]. Двадцатого числа
Наш герой тяжело переживал происходящее. Его сын подарил ему только что вышедшую книгу: «Черчилль: его жизнь в фотографиях». Политик внимательно просмотрел все фотографические оттиски, запечатлевшие его жизнь от рождения в Бленхеймском дворце до празднования восьмидесятилетнего юбилея. У Черчилля ушло на знакомство с книгой два часа. Он связывал это со своим «тщеславием» и добавлял, что «возможно, читателям эта книга будет менее интересна, чем мне»[465]. Политик ошибался — многочисленные сборники с его фотографиями, которые будут выходить в дальнейшем, убедительно опровергают его точку зрения.
Столько лет потратив на аккумулирование власти, на движение по скользким и крутым тропам, ведущим наверх, на партийные и межпартийные баталии, Черчиллю тяжело было отказываться от своего положения. Даже публично объявив о своей отставке, он все равно искал повода отсрочить неизбежное. За восемь дней до намеченной даты он сказал Колвиллу, что в настоящее время перед правительством стоят важные и срочные задачи: принятие бюджета и проведение всеобщих выборов. Возможно, сейчас тоже не время уходить. На аудиенции у королевы он отметил, что рассматривает перенос своей отставки. Будет ли она возражать? Королева ответила, что нет[466]. На следующий день на заседании кабинета Черчилль попытался поднять вопрос о дате предстоящих выборов, на что получил вежливый, но недвусмысленный комментарий: принимать решение по этому вопросу должен новый премьер. Видя настрой кабинета, Черчилль был вынужден уступить. «Если приходится подчиняться, то это нужно делать, как можно грациознее», — писал он в своих военных мемуарах[467]. Вечером Черчилль пригласил к себе Идена и Батлера. Он подтвердил им, что собирается уйти в отставку 5 апреля[468]. Решение принято. На этот раз окончательно. В последний день марта Черчилль попросил личного секретаря королевы Майкла Одена (1910–1984) проинформировать Ее Величество, что он покинет пост премьер-министра в назначенную дату.
Первого апреля на Даунинг-стрит отметили семидесятилетний юбилей Клементины. По воспоминаниям очевидцев, Черчилль «выглядел усталым и старым»[469]. Четвертого числа в резиденции премьер-министра тоже принимали гостей. Только это были необычные гости. На Даунинг-стрит приехала королева с супругом. Журналисты раздули этот инцидент до колоссальных размеров, отметив беспрецедентный характер подобного визита. На самом деле прецедент был. Георг VI в аналогичной ситуации навестил Стэнли Болдуина в момент отставки последнего в 1937 году. Так или иначе, но появление монарха на Даунинг-стрит все равно было событием экстраординарным и, несомненно, говорило об огромном уважении Ее Величества к своему самому знаменитому подданному.
Несмотря на торжественный характер вечера, не все прошло гладко — сказался человеческий фактор. Иден, хотя и рассматривался в качестве потенциального главы правительства, имел невысокий общественный статус. Однако в лучах славы хотят погреться все, вне зависимости от своего положения. Чтобы иметь возможность засвидетельствовать свое почтение перед королевой, глава Форин-офиса решил нарушить протокол, и был одернут герцогиней Вестминстерской. Произошедший казус усугубил сын главного виновника торжества Рандольф. Хватив по привычке лишку спиртного, начал надоедать миссис Иден своей непочтительной статьей о ее супруге, которую написал для
На следующий день Черчилль провел заседание кабинета, последнее в своей жизни. Он сообщил министрам, что на сегодняшней аудиенции в Букингемском дворце будет просить королеву принять его отставку. Он поблагодарил всех за достойную службу и пожелал всем дальнейших успехов. На повестке дня нерешенным оставался только один вопрос.
Речь шла не просто об обычном премьер-министре, добровольно оставлявшим свой пост. Речь шла о человеке, который, обращаясь к братьям нашим меньшим, мог сказать: «Пес, представлял ли ты, проснувшись сегодня утром, что встретишь человека по имени Уинстон Черчилль»[471], а на вопрос сверстника своего шестилетнего внука: «Правда ли говорят, что вы самый великий человек в мире?», не тушуясь, спокойно ответить: «Да, а теперь не мешай мне работать»[472]. Выдающиеся достижения Черчилля не могли остаться незамеченными. Верный секретарь Джон Колвилл счел, что в сложившейся ситуации было бы уместно отметить уникальность премьер-министра в британской истории, предложив ему самый высокий титул — герцога. Это была смелая инициатива, поскольку герцогство не предлагалось в течение века ни одному подданному, в жилах которого не текла королевская кровь. Тем не менее Колвилл поделился своей идеей с Майклом Оденом. В ответ ему сообщили, что королева не намерена менять устоявшиеся традиции. Однако, учитывая великие заслуги сэра Уинстона перед Короной, предложение герцогства могло бы состояться при условии, что Черчилль откажется от этого титула. Таким образом, королева сохранит многолетний обычай, одновременно оказав огромную честь своему подданному.
Колвилл пообещал узнать мнение политика. При первой удобной возможности он поинтересовался у Черчилля относительно его реакции на возможное предложение титула герцога. Пожилой джентльмен, который даже на посвящение в рыцари ордена Подвязки согласился не сразу, ответил, что решительно отклонит это предложение. Во-первых, какой именно титул ему собираются пожаловать? Герцог Вестерхемский — по названию населенного пункта, рядом с которым расположен Чартвелл? Тогда кем будет его сын? Маркизом Падлдак-Лэйнским, от названия единственного земельного владения политика за исключением Чартвелла?[473] Во-вторых, и это гораздо важнее, наш герой хотел даже после отставки сохранить место в палате общин и войти в историю под именем Уинстона Черчилля.
Удовлетворенный ответом, секретарь не преминул сообщить о диалоге в Букингемский дворец. После чего Корона согласилась разыграть сцену с герцогством. Главное, чтобы Черчилль, который не знал об имевших место договоренностях, правильно исполнил свою роль. Колвилл опасался, что, поддавшись обаянию королевы или увлекшись своими романтическими представлениями о Короне, пожилой политик может изменить свое мнение и согласится принять титул. Какой бы тогда получился конфуз! После завершения аудиенции Колвилл первым делом спросил Черчилля, как все прошло. Тот со слезами на глазах ответил, что «случилось нечто невероятное, королева предложила мне титул герцога». «Я практически согласился, — продолжил он. — Я был настолько тронут красотой, шармом и добротой Ее Величества, решившей сделать мне подобное предложение, что в какой-то момент даже захотел принять ее предложение. Но потом я вспомнил, что должен умереть Уинстоном Черчиллем, и попросил меня простить»[474].
Впоследствии в архиве Черчилля обнаружат его собственные воспоминания о той достопамятной аудиенции. После обсуждения кандидатуры нового премьера (Черчилль, кстати, отказался назвать имя Идена, предоставив королеве возможность самой выбрать своего первого министра) и небольшого диалога Ее Величество произнесла:
— Я полагаю, что вы хотите продолжить участие в заседаниях палаты общин, но если бы вы согласились покинуть палату, я бы предложила вам герцогство.
— Я собираюсь продолжить работу в палате общин, пока мне позволяет мое здоровье, — ответил Черчилль. — Но если я пойму, что эта работа стала для меня слишком тяжела, я был бы очень горд, если бы вы согласились повторить свое предложение[475].
Монтагю Брауну Черчилль позже признается, какой титул ему предложила королева — герцога Лондонского[476].
Черчилль был не первым премьер-министром, отказавшимся от пэрства. В год его рождения от подобной привилегии отказался Гладстон. Правда, в отличие от Великого старца, решение Черчилля было прогнозируемо и совпадало с ожиданиями королевы.
На следующий день после аудиенции Черчилль провел банкет, на который были приглашены секретари, машинистки, телефонистки, водители и прочий обслуживающий персонал численностью примерно сто человек. Он поблагодарил всех за работу, а также раздал памятные подарки — серебряный знак
На самом деле приятного было мало. Однажды Черчилль спросил у своей дочери-актрисы: «Разве ты не ненавидишь этот момент, когда представление заканчивается?»[479]. Да и дома Черчилль долго не задержался, отправившись 11-го числа в запланированное путешествие на Сицилию, в Сиракузы. Перед посадкой в самолет ему вручили письмо, написанное лично королевой. В своем послании она призналась, что ей «не хватает и в дальнейшем будет не хватать совета и одобрения» ее первого премьера[480]. Черчилль ответил через неделю, заметив, что он был счастлив оказаться советником Ее Величества в первые три года правления. Он поблагодарил королеву за все те теплые слова, которые она написала и произнесла в его адрес. Свое послание он завершил следующим пассажем, соединив воедино историю и современность: «Наш отель возвышается на месте, где шесть тысяч афинских военнопленных работали и умирали в 413 году до н. э., и я пытаюсь нарисовать вход в пещеру, эхо в которой несет с собой секреты, достигавшие ушей Дионисия. Все это благотворно для умственного и психологического процесса, а также перехода к успокоительному размышлению: „Я сделал все что мог“»[481].
Отдых в Сиракузах оказался неудачным. Погода была дождливой, поэтому вместо трех запланированных недель Черчилль вернулся в Англию уже через две недели. Во время отдыха он вспоминал легенду о Фридрихе I Гогенштауфене (1122–1190), больше известном из-за своей рыжей бороды по прозвищу Барбаросса. Легенда гласила, что во время Третьего крестового похода император Священной Римской империи не утонул в реке Селиф, а был погружен в сон в пещерах Кифхойзера, горного массива Гарц, Тюрингия. Согласно преданию, когда знаменитая борода Барбароссы станет настолько длинной, что сможет обвить стол (по другим версиям — трон) три раза, Барбаросса будет пробуждаться каждые сто лет и спрашивать путников, продолжают ли вороны летать вокруг его горы. Если ответ будет утвердительным, он снова погрузится в сон. Если прозвучит «нет», значит, германская нация находится в опасности, и он пробудится для спасения отечества. Вспоминая эту легенду, Черчилль заметил, что в его жизни «больше не будет воронов». А затем после небольшой паузы, шутя, добавил: «Но я не думаю, что мне следует спускаться с гор. Энтони это не понравится»[482].
В своем письме к королеве из Сиракуз Черчилль поддерживал веру Ее Величества в Идена, заявляя, что его преемник доказал свои хорошие качества и способности, возглавляя в течение многих лет внешнеполитическое ведомство. «Нет никого, кому бы я с большей легкостью мог передать свои обязанности», — признавался отставной политик[483]. Сохраняя политес, на самом деле он не был столь уверен в Идене. «Я не верю, что Энтони сможет справиться», — сказал он Джону Колвиллу за день до своей отставки[484]. Черчилль окажется прав. Иден продержится на посту премьера меньше двух лет и будет вышвырнут из большой политики Суэцким кризисом. Оценивая события, произошедшие в конце 1956 года в Египте, Черчилль заметил: «Я никогда не ввязался бы в это, не заручившись предварительно поддержкой американцев, а если бы и ввязался, то никогда бы не отступил»[485].
Черчилль мог подтрунивать над Иденом и даже злиться на него во время последних месяцев своего премьерства, но и поражение его преемника, и дипломатическое унижение Великобритании стали для него тяжелым ударом. Но это уже была не его история. Теперь, впервые за пятьдесят лет, он находился в роли наблюдателя. Пока другие вершили великие дела, ему приходилось думать о том, как организовать собственные. Своему старому другу Бернарду Баруху он писал из Сиракуз, что «очень приятно достичь на своем жизненном пути вехи, когда я могу спокойно посидеть и отдохнуть»[486]. Но так ли уж Черчилль был счастлив, оставив большую политику? В конце декабря 1953 года он сказал, что, выйдя в отставку, будет «искать удобную болезнь, которая меня быстро заберет». Но даже без этой болезни он надеялся, что скука и бесцельное существование сделают свое дело не менее быстрым и эффективным способом. «Я думаю, что скончаюсь вскоре после отставки, — задумчиво произнес он в декабре 1954 года. — Когда нечего делать, нет и никакой цели в жизни. Я не возражаю против кончины». После возвращения из Италии он признался, что теперь «собирается убивать время, пока оно не убьет меня». Через год, когда лорд Моран спросил его, чем бы он хотел заняться, Черчилль ответил: «Мне нечего больше делать, только умереть». На самом деле пожилой политик не хотел умирать, что признавал даже его личный врач[487]. «Мой жизненный путь близится к концу. Надеюсь, от меня еще будет польза», — размышлял экс-премьер[488]. Наверняка. Несмотря на уход из большой политики, у Черчилля еще оставались незавершенные дела. В конце апреля 1961 года
Большинство литературных начинаний Черчилля были связаны с историей. То из них, о котором пойдет речь ниже, не стало исключением. Но если раньше автор выбирал предметом своих исследований события, имевшие какое-либо отношение к нему самому либо к его семье, то теперь он решил рассказать о многовековом прошлом своей страны и других англоязычных народов. Результат получился довольно необычным. Во-первых, несмотря на то что и по публикации, и по срокам завершения это произведение стало последним в творческом наследии Черчилля, задумано оно было задолго до начала работы над военными мемуарами. От момента замысла до момента публикации прошло больше четверти века — неожиданно продолжительный промежуток времени для автора, за которым закрепилась репутация «спешащего человека». Во-вторых, это произведение стало самым масштабным в авторской коллекции по критерию временного отрезка описываемых в нем событий. Ни много ни мало, речь идет об огромном историческом полотне, рассказывающем о событиях, которые происходили на протяжении почти двух тысяч лет. В-третьих, создание этого произведения не только было продиктовано решением литературных и исторических задач, но и направлено на достижение внешнеполитической цели: сплочение англоязычных народов. В-четвертых, несмотря на большое количество потраченных времени и сил (не только собственных, но и привлеченных), Черчилль не смог в полной мере достичь поставленной цели.
Последнее обстоятельство особенно интересно, поскольку перспективы были манящие. Все началось в 1929 году, после отставки с поста министра финансов. Черчиллю нужна была новая тема, описание которой могло бы, с одной стороны, принести солидный доход, а с другой — укрепить положение на политической сцене. На тот момент он работал над завершением «Мирового кризиса» и одновременно активно проталкивал новый масштабный проект: биографию своего предка, 1-го герцога Мальборо. Казалось бы, работы на несколько лет вперед, но Черчилль привык готовить плацдарм для будущих побед заранее. Его новой фишкой станет «История англоязычных народов».
Из истории литературы известно, что успех произведений определяется не только формой изложения, но и темой повествования. На этот раз Черчилль попал в десятку. Новая тема оказалась расположена в области золотой середины: она была популярна и находилась у всех на слуху, а относительно малое число публикаций оставляло прекрасные возможности для сбора творческих плодов пожелавшему взяться за более полное раскрытие автору. Из опубликованных на тот момент трудов выделялось двухтомное сочинение историка Джона Рамсея Мьюра (1872–1941) «История Британского Содружества наций». Это был строгий академический труд, который вряд ли относился к конкурентам издания, изначально рассчитанного на массового читателя. Из других авторов (в том числе знаменитых), которые брались за изложение истории Британии, назовем имена Томаса Бабингтона Маколея, его внучатого племянника профессора Джорджа Маколея Тревельяна (1876–1962), Гилберта Кейта Честертона (1874–1936), Джозефа Пьера Беллока (1870–1953), а также Чарльза Диккенса (1812–1870) и Джозефа Редьярда Киплинга.
Произведения Диккенса и Киплинга были в первую очередь рассчитаны на детей. Сочинения Честертона и Беллока отдавали яркой католической направленностью, а труды Маколея отличались креном в сторону превосходства вигов. Самой популярной считалась работа Тревельяна «История Англии» (1926 год)[134], но Черчилль надеялся распространить изложение на США, а также обеспечить привлекательность своего текста за счет огромного опыта государственного управления, которым не мог похвастаться ни один из перечисленных авторов.
Были у нового проекта и свои подводные камни. Несмотря на то что Черчилль не был чужд подобного рода изысканиям, формат исключительно исторического произведения накладывал существенные ограничения. Своей супруге он признавался, что работа над «столь грандиозной темой требует колоссального объема чтения и уеденных размышлений»[1]. Но даже затрата значительных временных и интеллектуальных ресурсов не гарантировала успеха. Черчиллю вспомнился один эпизод, который произошел с известным английским придворным и писателем Уолтером Рэли (1554–1618). После кончины в 1603 году Елизаветы I в почтенном возрасте семидесяти лет и начала правления Якова I Рэли был арестован и заточен в Тауэр по сфабрикованному против него обвинению в попытке возведения на престол Арабеллы Стюарт (1575–1615), двоюродной сестры короля. Рэли судили за государственную измену и приговорили к смертной казни через повешение, потрошение и четвертование.
Приговор Рэли, как и само дело об измене, отдавало такой откровенной неправдоподобностью, что вызвало общественное негодование. Под давлением двора Яков отложил исполнение приговора на неопределенный срок. Рэли проведет в заточении тринадцать лет. Будучи человеком увлеченным, он стал занимать себя в тауэрской башне Бошан научными экспериментами. Кроме того, являясь наставником наследника престола Генриха Фредерика Стюарта (1594–1612), он решил написать для своего воспитанника фундаментальный труд «История мира».
Рэли с удовольствием работал над сочинением, пока однажды утром не стал свидетелем одной сцены. Окна его камеры выходили на внутренний двор. Подойдя к окну, он увидел мужчину, проходящего через арку. Навстречу ему устремился неизвестный. Они обменялись несколькими репликами. После чего один мужчина ударил несколько раз другого, и тот упал замертво. Началось разбирательство. Оказалось, что свидетелями убийства, помимо Рэли, стали еще пять очевидцев. Каждый из них был допрошен и дал свои показания. В результате следствие получило шесть описаний, почти полностью отличавшихся друг от друга. Осознав ничтожную ценность и субъективизм человеческого мнения, Рэли прервал работу над своей книгой[2].
В свое время этот эпизод произвел на Черчилля сильное впечатление. Но он, несмотря на всю свою любовь к слову, все-таки был человеком действия. Поэтому страх перед отсутствием объективности не ослабил его решимости взяться за новую масштабную задачу.
Впервые свою идею написать труд, объединяющий историю двух государств, которые говорили на одном языке, Черчилль озвучил при весьма необычных для себя обстоятельствах. В октябре 1929 года в рамках трехмесячного путешествия по Новому Свету экс-министр прибыл в Нью-Йорк, где встретился со своим американским издателем Чарльзом Скрайбнером-младшим. Тот повел его на футбольный матч, во время которого потомок британских аристократов и сообщил о своем решении написать двухтомную историю англоязычных народов.
На протяжении последних нескольких лет Скрайбнер издавал «Мировой кризис»; для повышения продаж он был вынужден значительно потратиться на рекламную кампанию, как автора, так и произведения. Инвестиции, так или иначе, должны были окупаться, и Скрайбнер не увидел ничего плохого в том, если Черчилль попробует реализовать себя в новом проекте. Правда, без особой спешки: сначала, полагал издатель, необходимо завершить последний том «Мирового кризиса», «Мальборо», а также автобиографию «Мои ранние годы»[3].
Черчилль, которому еще только предстояло написать названные произведения, не собирался торопиться. Но и откладывать в долгий ящик задуманный проект также не планировал. В конце 1931-го — начале 1932 года британец вновь посетил США с лекционным туром. Чтобы прогреть тему и подготовить аудиторию к новому произведению, он начал активно вводить тему союза англоязычных стран в свои лекции и выходящие в этот период статьи.
Во время поездок по США Черчилль встретился с Уильямом Максвеллом Перкинсом (1884–1947). Этотчеловеквошел в историю литературы, как один из самых известных литературных редакторов первой половины XX столетия, к его услугам обращались такие мастера слова, как Эрнест Хемингуэй, Фрэнсис Скотт Фитцджеральд (1896–1940) и Томас Вулф (1900–1938). Творческий союз с Вулфом даже лег в основу фильма «Гений» с Колином Фёртом (род. 1960) и Джудом Лоу (род. 1972) в главных ролях: редактора и писателя соответственно.
У Перкинса было свое представление о дальнейшем развитии рынка книжной индустрии в США. По его мнению, американцы хотели читать книги молодых нонконформистов и бунтарей, затрагивающих проблемы современного общества. Тех же Хемингуэя, Фитцджеральда и Вулфа. Из британских авторов американской публике нравились биографии Джайлса Литтона Стрэй-чи (1880–1932) «Елизавета и Эссекс», «Виктория», фантастические романы Герберта Джорджа Уэллса, приключенческие мемуары Томаса Эдварда Лоуренса. К перечисленным авторам трудно было отнести Уинстона Черчилля, этого респектабельного выходца из аристократии, пропитанного британским патриотизмом, консерватизмом и викторианством. Если Скрайбнер и дальше будет делать ставку на подобного автора, то банкротство его издательства не за горами, считал редактор.
И все же Перкинс признавал достоинства британского автора, почти тридцать лет исполнявшего главные партии на мировой сцене политики, войны и дипломатии. Перкинс станет одним из первых, кто еще в 1927 году, посетив Лондон, предложит Черчиллю взяться за написание истории Британской империи. Во время их новой встречи в 1931 году он повторит предложение. Впоследствии Перкинс вспоминал, как во время обсуждения этой идеи Черчилль вскочил с места и стал быстро ходить по комнате. Видно было, что он заинтересовался проектом, более того, он решил расширить его рамки и включить в периметр нового повествования историю США[4].
В то время как Перкинс увидел в проекте Черчилля потенциал, Скрайбнер, первоначально принявший идею с «Историей», постепенно стал проявлять все больше скептицизма. Он не понимал, как и когда автор, продолжавший заниматься политической деятельностью, а также взявший на себя обязательства по написанию двухтомной биографии Мальборо (в итоге, два тома превратятся в четыре, а в издании Скрайбнера — во все шесть) и автобиографии «Мои ранние годы», собирается написать объемное сочинение на столь масштабную тему. Не добавляли уверенности и слухи о новом проекте Черчилля — однотомной версии «Мирового кризиса», которая также требовала времени и сил. Опасения Скрайбнера распространялись в том числе и на значительный объем обсуждаемой книги. По его мнению, большое количество текста станет сдерживающим фактором в популярности произведения среди широкой публики. И, наконец, третье, последнее в перечне, но не по значимости. «Американцы все больше отдаляются от англосаксов, и нордические традиции о восприятии Англии как материнской страны гораздо менее популярны в США, чем можно ожидать», — сказал он недоумевающему Черчиллю, для которого родство двух стран было очевидным[5].
Последней каплей для Скрайбнера, переполнившей чашу весов в пользу отказа от проекта, послужило разрушение оговоренной изначально схемы взаимодействия издателей. Скрайбнер планировал повторить опыт «Мальборо» — выпустить «Историю» вместе с британским издательством Джорджа Годфри Харрапа (1867–1938). Но для последнего биография знаменитого полководца оказалась финансово убыточной, и он поспешил выйти из кооперации. После ухода Харрапа Скрайбнер эскалировал принятие решений по новому проекту на уровень совета директоров. Литературные иерархи решили не рисковать и в условиях начавшейся Великой депрессии отказаться от публикации нового труда известного британца[6].
Не привыкший писать в стол, Черчилль должен был срочно определиться с издательством. В противном случае пришлось бы отказаться от завидного проекта. Чего автору делать не хотелось как по финансовым, так и по политическим соображениям. На помощь своему другу пришел Брекен, который провел ряд важных встреч с управляющим менеджером
Договор предусматривал только передачу прав на публикацию в книжном формате. В том, что касалось любых других способов воспроизведения, Черчилль мог поступать, как сочтет нужным. В первую очередь речь шла, разумеется, о кино. Учитывая формат сочинения — описание почти двухтысячелетней истории, казалось, что найти продюсеров для постановки фильма будет непросто. И тем не менее они найдутся. Впоследствии права на экранизацию будут проданы за пятьдесят тысяч фунтов. Но это все в будущем. А пока приходилось довольствоваться заключенным контрактом.
По сравнению со «Второй мировой войной», озолотившей издателей и автора, двадцать тысяч фунтов были не самой выдающейся суммой, что красноречиво говорит о тяжелом финансовом положении Черчилля в начале 1930-х годов. Правда, дело было не только в Черчилле. Свою роль сыграла и вторая сторона. На момент заключения договора
Контракт содержал еще один нюанс, который также не следует сбрасывать со счетов. Черчиллю предлагались весьма щадящие условия. От него не требовалось завершить проект ранее апреля 1937 года, что давало ему, привыкшему работать в жестких рамках предыдущих договоров, возможность чувствовать себя достаточно вольготно в отношении сроков. Наконец, и сама сумма сделки, несмотря на ее относительно скромный размер, в сравнении с послевоенными гонорарами была на самом деле весьма внушительна. По сегодняшним оценкам двадцать тысяч фунтов начала 1930-х соответствует примерно одному миллиону в аналогичной валюте[8].
Есть еще один момент, который касается сделки с
Не желая обострять отношений с издателем, Черчилль решил после подписания договорных документов с Флауэром лично сообщить Баттервортсу последние новости. В начале декабря 1932 года он направил ему послание с грифом «строго лично и конфиденциально». В нем он сообщал как о самом факте подписания, так и об основных положениях контракта. «Я был уверен, это не то предложение, которое могло вас заинтересовать», — объяснил он Баттервортсу свое решение в выборе издательства. Верный политесу, он также добавил успокаивающую фразу, что «это произведение не скажется негативно на публикации других книг время от времени»[9].
Черчилль успокоил Баттервортса. Но успокоился ли издатель, это уже другой вопрос. В одном из своих ответных посланий он коснулся злополучной темы, сообщив автору, что «чувствует себя несчастным, узнав, что имя другого издателя появится на ваших книгах»[10]. Учитывая, что «История» была уже не первым крупным проектом, который уходил из рук Баттервортса (первый был «Мальборо»), ему было о чем задуматься.
Черчилль же тем временем, потирая руки и засучивая рукава, готовился справиться с титанической нагрузкой, закончив до 1934 года двухтомник «Мальборо», а затем, в следующие пять лет, описать двадцать веков истории англоязычных народов. Британский политик и раньше демонстрировал чудеса работоспособности, трудясь одновременно над историей мировой войны и одновременно руководя одним из самых важных ведомств в стране — Министерством финансов. Но проблема подобных людей заключается в том, что, постоянно увеличивая нагрузки по мере успешного прохождения очередного рубежа, они однажды сталкиваются с пределом своих возможностей и оказываются уже не в состоянии преодолеть выбранную дистанцию за отведенное время.
«История» в этом отношении была Рубиконом. Хотя сказывались и другие факторы. Работу над книгой планировалось начать в 1934 году, после завершения «Мальборо». Но этим планам не суждено будет сбыться, да и биография «великого Джона», как ласково называл его потомок, из двух планируемых томов разрастется до четырех опубликованных. А весь проект растянется до 1938 года. В итоге получилось, что Черчилль открыл в своем творчестве второй фронт. Между тем, опыт кайзеровской Германии наглядно демонстрировал, что биться одновременно на двух фронтах можно лишь до поры до времени, и результат, скорее всего, будет плачевным.
Тем временем выбранная Черчиллем тема жила своей жизнью, доказывая свою состоятельность. В начале марта 1933 года к нашему герою обратился редактор
В мае Черчилль вновь обратился к материалам Велленса. К тому времени вся общественность жила в предвкушении Всемирной экономической конференции, и Черчилль попросил журналиста переписать текст с учетом этого важного события[14]. В итоге статья «Узы между нами» вышла в номере
Примечательным в подготовке упомянутой статьи является срок, который прошел от момента первого обсуждения до публикации, — почти восемь месяцев. Значительный промежуток для автора, не отличавшегося медлительностью, а кроме того фактически живущего за счет гонораров. Причина столь длительной работы была связана с темой статьи. Там где речь идет о международной обстановке, трудно строить далеко идущие планы, а также высказывать железобетонные суждения и поддерживать долговременные союзы. На этой авансцене изменения происходят постоянно и быстрыми темпами, а каждый участник придерживается и отстаивает сугубо свои интересы, как правило, вступающие в противоречие, либо затрагивающие интересы других игроков.
Велленс с энтузиазмом взялся за исполнение просьбы доработать материалы. Но, приступив к коррекции, он с удивлением для себя обнаружил: «англо-американские отношения изменились столь кардинальным образом, зайдя в тупик, что очень трудно найти хотя бы малейшую зацепку для поиска взаимного согласия». При этом ветер перемен оказался настолько сильным, что Велленс уже не брался предсказывать, какие веяния в отношениях между двумя странами будут популярны на момент публикации статьи, и как написанное воспримут читатели[16].
Велленс не был новичком в журналистике. До своего назначения в
Почти переписанная заново статья была направлена в редакцию в середине сентября. Черчилль попросил ускорить публикацию, пока еще раз что-нибудь не поменялось на международной арене. Редакторы вняли просьбе. Статья, как уже говорилось, вышла в начале ноября. Черчилль смог не только сказать свое слово, но и получить неплохой гонорар — 1350 долларов[17].
Работа над статьями, хотя и способствовала продвижению темы англо-американского сотрудничества, главную задачу все-таки не снимала. Огромный труд над трехтомным произведением никто не отменял, а под лежачий камень, как известно, вода не течет. В 1933 году Черчилль начал решать первые организационные вопросы, связанные с написанием нового сочинения. За основу он решил взять опыт работы над «Мальборо», когда команда исследователей готовила ему фактуру, а он диктовал по ней сам текст. Летом 1933 года Черчилль обратился за помощью к оксфордскому историку Кейту Грэхему Фейлингу.
Проблема заключалась в том, что на тот момент Фейлинг принимал участие в трех литературных проектах, два из которых уже стартовали. Историк взял на раздумья три недели[18]. Черчилль верил в способности Фейлинга и в успешность совместной работы с ним. «Надеюсь, наш „великий проект“ не провалится, — подбадривал он. — Уверен, мы сможем добиться нечто такого, что будет выгодно нам обоим». Делясь с историком своими планами, он сообщал, что с учетом текущей загрузки не приступит к работе над «Историей» раньше августа следующего года. После того как он возьмется за эту книгу, ее создание станет для него «основным занятием». Черчилль предлагал Фейлингу вступить в команду в апреле 1934 года. Сам автор рассчитывал подключиться спустя несколько месяцев, дав историку возможность заниматься проектом в свободном режиме. В целом же, он собирался завершить большую часть работы к августу 1936 года, отмечая, что основная нагрузка, скорее всего, придется на период с августа 1934 по август 1935 года. Черчилль хотел нанять Фейлинга на три года, заплатив ему за участие в проекте три тысячи фунтов. «Если работа будет завершена раньше, тогда лучше для нас обоих, — объяснил он. — Если же из-за участия в политической деятельности сроки сдвинутся, тогда мы придем к новому соглашению». При этом сам Черчилль не думал, что задержка будет значительной[19].
Фейлинг не спешил соглашаться. Он тщательным образом обдумал предложение известного политика, с которым уже имел честь работать над жизнеописанием Мальборо. После трех недель взвешивания всех «за» и «против», он сообщил, что согласен участвовать в проекте. Но не с апреля, а с октября 1934-го. И не на три года — а всего на год, с гонораром в одну тысячу фунтов[20].
Непосредственная работа началась спустя год после достигнутых договоренностей. В конце сентября 1934-го Черчилль вместе со своей супругой отправился в круиз по Средиземноморью на яхте «Розаура», которая принадлежала его другу Вальтеру Эдварду Гиннесу, 1-му барону Мойне (1880–1944). Перед отплытием он связался с Фейлингом, передав ему пятьсот фунтов (вторую часть гонорара планировалось направить 1 апреля 1935 года), а также предложив в один из уикендов присоединиться к отдыхающим для обсуждения «общей схемы». Пока же Черчилль попросил Фейлинга набросать перечень предполагаемых глав и составить список книг, которые «мне следует обязательно проштудировать». Вполне достаточно по «три-четыре авторитетных автора на каждую историческую эпоху». Также он считал, что в процессе работы «следует по возможности опираться на оригинальные источники».
Относительно абриса нового произведения у Черчилля был такой план: сто пятьдесят тысяч слов должны осветить промежуток от вторжения в Англию Цезаря до Войны за независимость США; по сто тысяч слов на рассмотрение истории Британии и США за период с конца XVIII столетия до совместной победы в Первой мировой войне. Оставшиеся пятьдесят тысяч слов — для описания истории Канады, Австралии, Новой Зеландии и Южной Африки. Отдельное внимание (примерно двадцать пять тысяч слов) автор рассчитывал уделить периоду наполеоновских войн. «О каждом из этих эпизодов я прочитал огромное количество материала», — удовлетворительно сообщал Черчилль. В его представлении книга должна была состоять из трех основных блоков — «происхождение англоязычных народов», «ссоры англоязычных народов» и последний блок, описывающий историю XIX и первые две декады XX столетия.
Как и большинство первоначальных планов крупных проектов, предложенное видение подвергнется серьезному пересмотру, как в части состава, так и периметра работ. Хотя озвученный план весьма интересен. Черчилль намеревался, как он сам выразился, «опустить занавес» с окончанием Первой мировой войны. Таким образом, он рассчитывал описать, как мир пришел к жуткой бойне, как ее пережил и как в ней была одержана победа. В дальнейшем он откажется описывать этот мировой конфликт. Значительной коррекции подвергнется и соотношение разделов. Если по первоначальному замыслу большую часть произведения автор хотел посвятить описанию событий, произошедших после 1776 года, то в опубликованной версии все получилось с точностью до наоборот — древняя история и Средневековье превалировали.
Подобные расхождения между планом и реальностью были вызваны несколькими причинами. Свою роль сыграла усталость автора, который вложил достаточно много сил в первую часть произведения, оставив несколько формальное описание для второй. Определенное значение имела и потеря интереса к первым десятилетиям XX века, которые представлялись Черчиллю, с одной стороны, до боли хорошо знакомыми, с другой — слишком трагичными для возвращения к ним.
Происходившее в сентябре 1934 года общение с Фейлингом интересно не только раскрытием первоначальных замыслов, которые в процессе реализации проекта претерпели изменения, но и выражением той идеи, которую автор хотел сообщить в своем произведении. «Я собираюсь в первой части уделить особое внимание основам и развитию общественных институтов, законов, обычаев и национальных черт, являющихся общим наследием англоязычного мира. Наши исследования, объединенные воедино живым повествованием, драматическими и судьбоносными эпизодами, должны превратиться в исчерпывающее изложение». При этом Черчилль рассчитывал показать развитие «институтов» не только в политической плоскости. «Язык и литература также играют важную роль»[21]. Но на практике политика и война возобладают, оставив мало места для описания социальных процессов, развития искусства и науки.
Работа над «Историей» шла в довольно рваном темпе. Черчилль подключался время от времени, Фейлинг работал с учетом загрузки в университете и одновременного написания других книг. Как и договаривались, он начал работу в октябре 1934 года. К январю 1935-го им было проработано восемь глав. К концу года он представил план всего трехтомника. Второй том начинался Промышленной революцией и содержал материал о Войне за независимость США, наполеоновских войнах и событиях до 1837 года. Третий том был посвящен Викторианской эпохе, Гражданской войне в США, сравнению истории развития демократических институтов в США и Великобритании, первым годам XX века вплоть до начала Первой мировой войны[22].
Сообщая Черчиллю об успехах, Фейлинг весьма скромно оценивал свои достижения относительно последнего тома. Он, конечно, проработал его, но Гражданскую войну в США Черчилль, по его словам, «знал в десять раз лучше», а в развитии политической системы в собственной стране — «сам помог творить историю».
Направляя в начале 1936 года очередную порцию отработанных глав, Фейлинг информировал Черчилля, что планирует покинуть проект в мае, сосредоточившись на исторических изысканиях и преподавательской работе. Взамен себя он рекомендовал одного из своих учеников. Если Черчилля это заинтересует, он готов пригласить предложенного кандидата на собеседование[23]. Имя молодого человека было Фредерик Уильям Дикин. Черчилль согласится встретиться с ним и впоследствии взял его в свою команду.
Как известно, Дикину суждено будет стать доверенным лицом Черчилля, чего нельзя сказать о Фейлинге. В отличие от своего протеже, Фейлинг так и не сможет наладить близких отношений с хозяином Чартвелла. Хотя он и пытался. И в целом у него для этого было все необходимое. Он был на десять лет младше Черчилля, являлся сторонником Консервативной партии и даже впоследствии стал одним из первых биографов Невилла Чемберлена. Но все равно, чего-то не хватило, и двое джентльменов расстались.
Спустя годы, уже перешагнув девяностолетний рубеж, Фейлинг делился с Мартином Гилбертом своими реминисценциями о работе с одним из самых незаурядных современников. Сначала Фейлинг выстраивал беседу с Черчиллем, как с новичком в истории, но увидев, насколько быстро его собеседник улавливает суть, стал постепенно все больше и больше усложнять свое повествование. Вскоре Черчилль пригласил стенографистку и начал диктовку. Присутствовать при этом, вспоминал Фейлинг, было волнующе и интересно, особенно когда проблемы современности прорывались наружу и накладывали отпечаток на диктуемый текст. Как, например, в следующем фрагменте: «РобертХарли[135] лидер палаты общин, знаток ее настроений, интригующий, быстро мыслящий… [пауза]… квадратные скобки, Болдуин»[24].
Фейлинг сам планировал описать историю Англии. И впоследствии — в 1950 году — он осуществит свою мечту. В чем-то он напоминал помогавшего Черчиллю при работе над первым томом «Мальборо» Мориса Эшли, который также недолго проработал с известным автором, хотя и был у него на хорошем счету. Параллельно с работой над биографией герцога Эшли собирал материалы для своей книги о великом полководце. Аналогично поступил и Фейлинг, совместивший одновременно полезное, перспективное и очень приятное.
Относительно самого Черчилля, ни в 1934, ни в 1935, ни даже в 1936 году он полноценно «Историей» не занимался. В феврале 1935 года он оправдывался перед Фейлингом загрузкой на ниве парламентской деятельности. Еще через два месяца — погружением в «Мальборо». Подобная отстраненность негативно влияла на литературный проект, поскольку практически все время работы Фейлинг варился в собственном соку. Он пытался несколько раз узнать мнение Черчилля о результатах проделанной работы. Вовремя сделанные замечания позволили бы внести коррекцию в выбранный подход. Но вместо этого Черчилль делал отвлеченные заявления, мол, он сам хочет обсудить все с Фейлингом, но для этого ему нужен весь отработанный материал[25].
После ознакомления с планом-проспектом по всем трем томам Черчилль признался Фейлингу в апреле 1936 года, что у него сейчас нет времени думать об этом произведении[26]. Несмотря на возникшую по объективным (для автора) причинам задержку, он как ни в чем не бывало продолжал требовать аванс у издателей, обнадеживая их тем, что «как только я освобожусь от „Мальборо“, я с головой окунусь в „монументальную работу“»[27]. Черчилль действительно сможет полностью заняться новым произведением, только когда поставит точку в жизнеописании своего предка. Единственное, он ошибется со сроками. По его оценкам, он должен был «освободиться» от «Мальборо» осенью 1936 года, что окажется довольно опрометчивым прогнозом.
Не пройдет и четырех месяцев, как Черчилль произведет очередную корректировку своих планов. В августе 1936 года он сообщит Флауэру, что из-за активности на политическом фронте вынужден сдвинуть сроки по «Мальборо», а соответственно и по «Истории». Теперь биографию полководца планировалось завершить в лучшем случае весной, но скорее всего — осенью 1937 года. В связи с этим озвученные ранее даты теперь представлялись нереальными. «Боюсь, я не смогу закончить книгу к апрелю 1939 года», — откровенно признался автор.
Черчилль был достаточно опытен в общении с издателями, и его цель была не напугать Флауэра, а убедить в неизбежности переноса сроков. Поэтому, едва обозначив неприятные факты, он тут же заверил издателя, что работа над книгой ведется, составлен подробный план, а также к каждой главе собрано и структурировано большое количество материалов. Из выплаченных средств автор потратил две с половиной тысячи фунтов на подготовительные работы и остался доволен полученным результатом. Черчилль пообещал направить Флауэру подробный план, как только закончит работу над гранками третьего тома «Мальборо». «Надеюсь, вы согласитесь на более позднюю дату публикации, уверен, что этот перенос необходим для достижения хороших результатов»[28].
Флауэру ничего не оставалось, как согласиться. Срок завершения был перенесен на два года — на апрель 1939-го. Но непосредственное написание текста еще даже не начиналось. Нетрудно догадаться, что из двух обозначенных сроков начала работы над тем, что Черчилль вскоре назовет своим
Еще через несколько месяцев — новое обращение с новым сроком окончания проекта. На этот раз Черчилль указал в качестве красной даты календаря последний день 1939 года. Причина переноса проста: пока все силы по-прежнему отнимает «Мальборо». Завершение работы над ним сдвинулось на осень 1937-го, а издание соответственно — на весну 1938 года. Только начиная с этого момента можно будет взяться за следующий проект[30]. Флауэр вновь согласился, правда, добавил — конец 1939 года, но «не далее»[31].
Пройдет почти год после этих обсуждений, прежде чем Черчилль серьезно приступит к работе над книгой. А пока первую половину 1938 года он был всецело погружен в завершение четвертого тома «Мальборо», а также подготовку и декламацию участившихся предупреждений об опасности умиротворения Гитлера и его приспешников. Для творчества хватало времени на поддержание темы нового произведения лишь в статьях. В мае 1938 года в
В своем очерке автор признавался, что испытывает «облегчение», когда «переключается от ссор и зависти обезумевшей Европы на описание величественного здания англо-американской дружбы». Представляя читателям это сооружение, он призывал всех «не обманывать себя». Несмотря на величественность интернациональной конструкции, «ее основание изъедено кислотой, трещины покрыли монументальные колонны, поддерживающие мощный купол, под внешний покров просочилась вода недоверия, а внизу раскинулась топь недопонимания». Однако, несмотря на эти тревожные симптомы, Черчилль верил в то, что здание устоит.
Публикуя статью в одном из популярнейших британских таблоидов, Черчилль придерживался вполне определенной геополитической цели. Он рассматривал союз с Соединенными Штатами как еще одну возможность предотвратить мировую войну. «Британия и США, две великие и дружественные державы, совместными усилиями могут не допустить или, по крайней мере, локализовать и ограничить почти любой вооруженный конфликт». Уже тогда британский политик фактически рассматривал два государства в качестве основных гарантов порядка. Причем в качестве инструментов воздействия он выделял «моральную, экономическую и финансовую мощь»[32]. Но в Вашингтоне пока не слышали призыва находящегося не у дел политика. А когда услышат, согласятся создать союз, но на своих условиях.
Летом 1938 года стремительный поток «Мальборо» несший автора на протяжении последних восьми лет, стал постепенно ослабевать. Наконец, после стольких лет подготовки, обещаний себе и издателям, у Черчилля появилась возможность вплотную заняться написанием нового исторического фолианта. Много лет спустя в беседе с лордом Мораном он хвастался, что написал «Историю» за год с четвертью, успев подготовить весь текст до начала войны[33]. Аналогичное признание содержится в первом томе «Второй мировой». Своим читателям автор сообщал, что с конца 1936 года погрузился в работу над новым сочинением, которое «фактически завершил до начала боевых действий»[34]. На самом деле это было не так. Хотя в довоенный период и была написана большая часть произведения. Тому свидетельство как сохранившиеся в архивах черновики, так и сам текст, изобилующий аллюзиями на напряженные события конца 1930-х годов. Например, следующий фрагмент, написанный в начале 1939 года и касающийся «нищеты духа Консервативной партии»: «В современной истории ближайшая аналогия поведению тори в 1696–1699 годах — это их же политика с 1932 по 1937 год. В каждом из этих случаев недальновидные решения, отвечавшие настроениям партии, но губительные для интересов нации, лишили государство всякой воли и привели к смертоносному возобновлению борьбы»[35].
Приведенная выше беседа с Мораном интересна не только упоминанием о сроках — она обращает на себя внимание следующим признанием о самом творческом процессе. «Я работал над книгой каждый вечер до двух часов ночи, одновременно отстаивая перевооружение. Безусловно, у меня была команда помощников, но я сам написал каждое слово»[36]. Черчилль хотел создать впечатление, что монументальное историческое полотно создавалось так же, как «Мировой кризис» и «Мальборо». Команда исследователей копалась в архивах, штудируя многочисленные источники и готовя для автора фактуру по каждому эпизоду, на основе которой он диктовал секретарям свою версию событий. Затем текст распечатывался и подвергался многочисленным уточнениям, правкам, дополнениям и шлифовке. Такой формат работы был характерен для довоенного периода создания нового произведения. Чего нельзя сказать о завершающей, послевоенной фазе. Но обо всем по порядку.
Приступая в конце 1930-х годов к организации творческого процесса, Черчилль решил опираться на хорошо зарекомендовавший себя опыт работы над «Мальборо». Он начал формировать команду ищущих, трудолюбивых и талантливых историков. Помимо Билла Дикина, который постепенно занимал место первого среди равных, автор также опирался на группу, состоящую из следующих специалистов.
Летом 1938 года он обратился за помощью к «великому эксперту в области археологии»[37] и знатоку древней истории Роберту Эрику Мортимеру Уэллеру (1890–1976). После службы в артиллерийских войсках в годы Первой мировой войны Уэллер сначала (с 1920 по 1924 год) преподавал археологию в Уэльском университете, затем (с 1926 по 1944 год) работал хранителем и секретарем Музея Лондона, одновременно (с 1934 по 1944 год) возобновив преподавательскую практику в Университетском колледже Лондона. После Второй мировой войны Уэллер в течение четырех лет работал главным археологом Индии, а с 1948 по 1955 год занимал должность профессора римской археологии в Университете Лондона.
В феврале 1939 года по рекомендации Эдварда Марша Черчилль привлек в проект историка Джорджа Малкольма Янга (1882–1959), который более двадцати лет входил в Попечительский совет Национальной портретной галереи, а также был членом Постоянной комиссии музеев и галерей. Янг окончил Оксфорд, в годы Первой мировой войны работал в составе британской миссии в Петрограде, затем вернулся в альма-матер, где преподавал в колледже «Всех душ». В 1932 году Янг опубликовал свою первую книгу, посвященную любимому автору нашего героя Эдварду Гиббону (1737–1794). В середине 1930-х он отметился еще одним историческим сочинением, на этот раз описывающим перипетии XVII столетия — «Карл I и Кромвель». После войны Янг, также как и Фейлинг, возьмется за биографию британского премьер-министра эпохи умиротворения. Только если Фейлинг выбрал Чемберлена, Янг предпочел Болдуина.
Черчилль прочел книгу Янга об обезглавленном короле и лорде-протекторе и назвал эту работу «замечательным эссе». Связавшись с автором, он сообщил ему, что планирует процитировать несколько фрагментов. Кроме того, он попросил историка прочесть подготовленный им материал о революционных событиях XVII века. Черчилль пригласил Янга к себе в Чартвелл обсудить этот период, а также оговорить формат дальнейшего сотрудничества. Янг согласился работать за гонорар пятьдесят фунтов в месяц. Историк будет отвечать за романский и древний период, эпоху Средневековья, правление Тюдоров и описание викторианских событий[38].
Фейлинг, Марш, Янг и Уэллер были почти ровесниками Черчилля. Дикин, напротив, относился к молодому поколению. Он привел с собой в команду своего друга Алана Льюиса Чарльза Баллока (1914–2004), который в 1938 году с отличием закончил обучение в Оксфорде. Впоследствии он займется преподавательской деятельностью, станет вице-канцлером университета, будет возведен в рыцарство и получит титул барона. Им также будет написана биография современного политика. В 1952 году, когда вышла монография Янга о Стэнли Болдуине, Баллок опубликовал свою самую известную книгу — «Гитлер: исследование тирании», ставшую первой серьезной работой о нацистском диктаторе. Также в период с 1960 по 1982 год он представит трехтомную биографию известного лейбориста Эрнеста Бевина. В 1993 году Баллок порадовал читателей новым историческим бестселлером: двухтомником «Гитлер и Сталин: Параллельные жизни»[136].
Сотрудничество Черчилля и Баллока началось в январе 1939 года. Черчилль показал ему готовые материалы, по которым историк дал свои замечания. Политик с ним согласился, попросив написать дополнение в две-три тысячи слов о «социальной истории и развитии институтов». Черчилль хотел, чтобы Баллок рассказал о «жизни простых людей, об их домах, еде, проблемах и привычках, снабдив все комментариями из ведущих источников рассматриваемого периода». Он соглашался, что его повествование приняло несколько однобокий характер. «Совершенно верно, что, приступив к описанию этой длинной истории, я сначала сконцентрировался на рассмотрении битв и анализе характеров королей, — признался он молодому выпускнику Оксфорда, — но также я беспокоюсь и о представлении другой стороны медали. Разумеется, все это время простые люди жили и умирали»[39].
Баллок внесет свою лепту в создание «Истории». Но что касается обозначенной автором проблемы, она так и не будет решена. Новое произведение останется панегириком великим личностям, с наведением фокуса на великие сражения прошлых времен. Обычная жизнь, социальные и культурные достижения останутся по большей части за рамками повествования.
Помимо привлечения новых членов команды, Черчилль также обратился к старой гвардии. При написании глав, посвященных XVII столетию, он одновременно с Янгом консультировался с Морисом Эшли, который в конце 1930-х работал в
Отдельное внимание следует уделить штату секретарей. Основные участницы уже рассматривались в предыдущем исследовании[40]. Здесь остановимся на Мэри Корделии Пенман (1915 —?), появившейся в Чартвелле в начале августа 1938 года вместо Вайолет Пирман (1896–1941). До устройства к Черчиллю Пенман работала секретарем у Эдгара Риса Джонса (1878–1962), председателя Национального комитета консервированных продуктов. Она была молода и полна сил, поэтому с пониманием и готовностью отнеслась к многочасовым диктовкам своего босса, которые, как правило, уходили далеко за полночь. В июне 1939 года она оставит Черчилля по семейным обстоятельствам — выйдет замуж за архитектора Лесли Джона Фокса. На смену Пенман придет Мэри Шер-бёрн, впоследствии скрепившая себя узами брака с работавшим много лет у Черчилля телохранителем Вальтером Томпсоном[41].
Сформированная команда помощников и историков оказала большое влияние как на процесс написания, так и на содержание нового произведения. Поэтому, прежде чем перейти непосредственно к рассмотрению того, как создавалась «История», остановимся сначала на взаимоотношениях автора с его подопечными. С одной стороны, в этом вопросе не было ничего интересного. Британский политик не первый раз привлекал специалистов к своей работе. Но не будем торопиться с окончательными суждениями.
Предыдущие многотомные сочинения Черчилля: «Мальборо» и «Мировой кризис», в процессе написания которых началось активное обращение к помощи экспертов, имели один важный нюанс, выделявший их на фоне нового проекта. При работе над упомянутыми двумя произведениями специалисты привлекались по конкретным тематикам, общая же концепция, как и выбор релевантных фактов, не говоря уже о самом тексте, оставалось исключительно в ведении автора. Приступив к написанию «Истории», Черчилль знал, что и как он собирается сказать. Кроме того, он был хорошо начитан по отдельным периодам. Но в целом, политик вступил на
В этой связи возникают два вопроса. Первый — как относился Черчилль к мнению членов своей команды? Второе — какое влияние его профессиональная ограниченность и необходимость постоянно сверяться с мнением экспертов, оказали на конечный результат?
Для ответа на первый вопрос обратимся к мнению очевидца — Мориса Эшли. По его словам, Черчилль «испытывал огромное уважение к интеллекту и профессионализму советников». Причем это «глубокое уважение» объяснялось его «искренней верой в то, что ученые и школяры знают все секреты о тех областях и предметах, о которых он хочет узнать больше»[42].
Мнение Эшли, безусловно, субъективно. Но в целом оно подтверждается признаниями других современников, а также подходом самого Черчилля, который хотя никогда и не доверял полностью экспертам, тем не менее, всегда относился к ним уважительно, особенно если видел, что они хорошо владеют предметом и эти знания могут помочь общему делу. В этой связи ценным представляется другое замечание Эшли: «Мистер Черчилль категорически не переносил дураков»[43]. Но таких в его команде не было. Он подобрал добротных историков, каждый из которых был профессионалом в своей области. Они владели фактами, а из теории менеджмента известно, что экспертная власть одна из самых сильных, поскольку ей очень сложно противостоять. И здесь мы подходим к ответу на второй вопрос. Влияние команды было огромным. Причем не только на уровне приводимых в книге сведений, но и стилистики. Например, описывая принятую у англосаксов систему вергельд, которая предусматривала денежную компенсацию со стороны убийцы семье убитого, Черчилль упомянул о «ярких примерах работы этих омерзительных законов». Янг указал автору, что он «занимается поркой мертвой лошади», и прилагательное «омерзительное» было исключено из финальной версии. Аналогичная судьба постигла следующий фрагмент, когда, рассказывая о Темных веках, после фразы «двести лет борьбы и подавлений в темноте» Черчилль добавил: «Они бились друг с другом не оставив никаких свидетельств». Одной пометки Янга на полях: «Тогда откуда вы узнали об этом?» — оказалось достаточно, чтобы текст был откорректирован[44].
Не со всеми правкам Черчилль соглашался легко. В первом томе, описывая противостояние Эдвина Святого, короля Нортумбрии (586–633), и Пенды, короля Мерсии (606–655), когда Пенда заключил «казалось бы неприемлемый для него, язычника, союз с королем Северного Уэльса», и «впервые, насколько известно в истории, британцы и англичане сражались бок о бок», Черчилль решил добавить: «возрождался дух Боудикки». Янг посоветовал убрать упоминание о королеве Боудикке (33–61). Автор сначала согласился. Но потом все-таки оставил текст без изменений[45].
Но в целом конфликтных ситуаций было немного. По большей части Черчилль соглашался с мнением историков, найдя другой способ выражать свое мнение. Там, где он чувствовал себя неуверенным в фактах, он прибегал к риторике. В принципе, этот прием был не нов. Он хорошо отработал его еще в «Мировом кризисе», но в «Истории» по ряду объективных причин прибегал к нему чаще обычного.
Бывали случаи, когда Черчилль увлекался красноречием и полетом мысли. Тогда вновь подключались его помощники и вносили коррекцию. В главе про Альфреда Великого (849–899/901) автор решил воздать должное королю за его участие в создании военно-морского флота. Для него подобный реверанс в сторону почившего более тысячи лет назад монарха был особенно важным. Ведь именно Черчилль благодаря своей стенобитной настойчивости в период 1911–1914 годов смог подготовить Королевский флот к Первой мировой войне, успешно реализовав ряд ключевых изменений стратегического, технического, структурного и административного характера. Черчилль пытался убедить читателей, что слава Альфреда Великого «по большей части связана с созданием военно-морского флота». Якобы именно этот король «дальновидно распознал силу английских военно-морских сил». Когда Дикин прочитал этот фрагмент, он пометил на полях, сославшись на Янга: «Нет, говорит Дж. М.». Текст был переписан. В итоге читателям предложили следующее, менее высокопарное предложение: «И все же начало английского военно-морского флота нужно связывать с королем Альфредом»[46].
Отсутствие профессиональных знаний в области истории и постоянное согласование написанного материала со специалистами отличают последнее произведение от других многотомных работ автора: изложение носит не аналитический, а описательный характер. «Черчилль больше концентрируется на рассказе о событиях, чем на эволюции идей», — констатирует Морис Эшли[47]. В этом прослеживается слабость нового сочинения, поскольку, хотя автор и был силен как рассказчик, его основным преимуществом были все-таки аналитические способности. Да и читатели ждали не столь истории, сколько рассуждений. Тем не менее сказать, что их нет вовсе, значит погрешить против истины. В книге осталось достаточно мест, раскрывающих мировоззрение Черчилля и содержащих выражение его точки зрения по широкому кругу вопросов, причем даже не обязательно все из них имеют прямое отношение к повествованию.
Например, высказывание автора: «От высокого командования ожидается больше, нежели решимость отправлять своих людей на смерть»[48], в котором он отстаивает свое мнение, что не только цель, но и средства ее достижения определяют эффективность полководца (да и вообще руководителя). Или знакомое по «Второй мировой войне» убеждение, что командующий должен лично присутствовать на поле боя. Рассказывая об одном из самых кровопролитных сражений Гражданской войны в США, сражении у реки Антиетам (17 сентября 1862 года), которое стало, по словам Черчилля, «вершиной бездарного управления федералистов», он описывает две модели поведения. С одной стороны — командующий Потомакской армией Джордж Макклеллан (1826–1885), который только проскакал вдоль фронта, а сражением руководил из штаба, то есть «отдавал приказы и предоставлял битве развиваться самой по себе». С другой — лидеры конфедератов: бесстрашный Томас Джексон (1824–1863), «дравшийся в строю наравне со своими солдатами», и талантливый Роберт Эдвард Ли (1807–1870), «лично управлявший маневрами, как это имели обыкновение делать Мальборо, Фридрих Великий и Наполеон». На чьей стороне симпатии автора, догадаться нетрудно. В конце марта 1945 года во время инспекционной поездки по фронту, который к тому времени проходил по Рейну, Черчилль заметил, что подход Монтгомери в управлении боевыми действиями схож с практикой полководцев XVIII столетия, которые лично присутствовали на поле боя, непосредственно оценивая обстановку и оперативно внося необходимые изменения[49].
Из других тем обращает внимание шекспировский тезис «Весь мир — театр.//В нем женщины, мужчины — все актеры». Черчилль часто развивал эту мысль в своих произведениях. Аналогичные аллюзии на шекспировские строки можно найти и в этом сочинении: «они покидали провинциальную сцену ради столичного театра»; «занавес упал между Британией и континентом»[50]. Черчилль показывает, что нередко решения принимаются не только исходя из практической целесообразности — свою роль также играет производимое впечатление. Описывая, как будущий император Тит Флавий Веспасиан (9-79) смог в битве у реки Медуэй найти брод и своевременной атакой с фланга разбить племя катувеллаунов, Черчилль замечает, что эта быстрая победа «расстроила сценическую постановку всей кампании». Нужно было показать, что «для полной победы требуется присутствие императора», который в этот момент ожидал развития событий в Галлии. Дабы соответствовать моменту, Клавдий (10 до н. э. — 54 н. э.) в спешном порядке пересек море, приведя с собой подкрепление (включавшее несколько слонов), и зафиксировал уже добытую победу[51].
Этот эпизод демонстрирует еще одну мысль: каждый успех требует тщательной постановки. В описании австро-прусско-итальянского военного столкновения 1866 года, больше известного, как Семинедельная война, Черчилль открыто указывает на эту особенность, резюмируя искусные дипломатические ходы Бисмарка до начала вооруженного противостояния одной лапидарной и выразительной фразой: «Сцена была подготовлена»[52].
Развивая тему театра, Черчилль также указывает, что огромное значение в публичной деятельности принадлежит вовремя сделанному жесту. Для примера он приводит Уильяма Питта, 1-го графа Четэма, который, по его словам, был «прирожденным актером». Занимая пост казначея вооруженных сил, Питт не стал, как позволял ему обычай, размещать государственные средства на своих личных счетах и получать за эту комиссию; отказался Питт и от личной комиссии, которая выплачивалась союзниками за посылаемые в армию контингенты, произведя тем самым на общественное мнение «поразительное действие». «Этим жестом, — сообщает Черчилль, — Питт обратил на себя внимание людей и удерживал его, как никакой государственный деятель до него»[53].
Все хорошо в меру; стремление к публичности, постановка сцены, внимание к жестам — все это не должно превращаться в самоцель. Признавая важность перечисленных элементов, Черчилль осуждал их безмерное употребление, приводя в качестве антипримера Георга IV (1762–1830), «талант самовыражения которого часто тратился на аффектированные жесты»[54].
Другой темой, передающей авторские взгляды и нашедшей подробную разработку, стало гимническое восхваление культа борьбы. Особенно борьбы, в которой отстаиваются высшие ценности, например целостность и независимость своей страны. «Первейшее право людей, — заявляет Черчилль, — это право умирать и убивать посягающих на ту землю, на которой они живут, и наказывать с исключительной суровостью всех представителей собственного народа, которые погрели руки у чужого огня»[55]. Черчилль пытается показать, что искренняя борьба за свои идеалы всегда окупается сторицей. Например, как в случае с отцом Реформации Мартином Лютером (1483–1546), который вступил в «опасное интеллектуальное противостояние с понтификом». «В этой борьбе, — подчеркивает автор, — Лютер, рискуя потерять все, проявил решительность и убежденность, что принесло ему известность и славу»[56].
Обращает внимание, что в своей оценке поведения Лютера Черчилль устанавливает причинно-следственную связь между парами «решительность — убежденность» и «известность — слава». Дав имя одному из направлений протестантства и выразив взгляды, которые пережили века, Лютер сумел добиться признания и популярности. Но далеко не всем вступившим в бой удается увидеть обнадеживающую зарю долгожданной победы. Черчилль описывает драматическую сцену гибели адмирала Нельсона, который после получения известий о триумфальной победе при Трафальгаре скончался от полученного ранения. Он также приводит последние слова генерал-майора Джеймса Вольфа (1727–1759), погибшего при штурме Квебека, но дожившего до победоносных новостей: «Теперь, слава Богу, я уйду с миром»[57]. А как Черчилль описывает тех, кто вступил в бой, но проиграл? С присущим ему героическим менталитетом он и в этом случае считает, что самоотверженная борьба лучше позорного уклонения. Он всегда питал слабость к «славным», как он сам выразился, эпизодам, например, последнему бою корабля
Не менее показателен пример из Гражданской войны в США. Упорное, но в итоге закончившееся поражением в войне сопротивление конфедератов, которое, несмотря на общий итог, было отмечено выдающимися победами генерала Роберта Ли и его верного соратника Томаса Джексона, на протяжении многих десятилетий привлекало внимание британского политика. При всем своем уважении к личности Линкольна, он не мог не испытывать симпатии к его противникам. Он восхищался непримиримым настроем южан, их «решимостью погибнуть с оружием в руках». Объясняя подход конфедератов, Черчилль указывал, что они считали: «пусть лучше будет опустошена вся их огромная территория, пусть лучше будут сожжены все фермы, разрушены артиллерией все города, убиты все солдаты», но только не приведи Господь, чтобы «их потомки подумали, будто они сдались». Нетрудно догадаться, что аналогичных воззрений придерживался и сам автор, который полагал, что честь и защита своего имени, выше позорной капитуляции, а «смерть, какую бы форму она ни принимала, это всего лишь смерть, которая приходит за каждым»[59].
Признание важности театрального начала в публичной жизни, а также поклонение перед борьбой являли собой не разрозненные темы, случайно оказавшиеся на страницах «Истории». Речь идет о лейтмотивах творчества Черчилля, которые встречаются во многих его произведениях. К аналогичным темам относится и великодушие, которое наш герой считал определяющим качеством государственного деятеля. Тема великодушия получает в новом произведении неожиданное развитие. Вначале кажется, что автор в очередной раз хочет воспеть эту важную в его понимании добродетель. Описывая историю жизни Альфреда Великого, он приводит эпизод, когда король захватил жену и двух сыновей своего противника Хэстена. В эпоху Альфреда с пленными, да еще такими, не церемонились, но Альфред к удивлению и недовольству многих своих подчиненных, вернул супругу Хэстену, а его сыновей крестил, и даже стал крестным отцом одного из них. В те времена, указывает Черчилль, «понять подобное поведение было трудно, но этот поступок послужил одной из причин, почему в более поздние времена Альфреда называли Великим». Альфред не смог прекратить войну, но Хэстен участие в ней больше не принимал[60].
Мораль этой истории очевидна и прекрасно соотносится с взглядами автора, изложенными в его предыдущих произведениях. Но на этот раз Черчилль, не ограничиваясь одним эпизодом, идет дальше и демонстрирует читателям другую сторону медали. Он напоминает, что ни одно правило не является универсальным и ни одна модель поведения не считается абсолютно правильной в любой ситуации. Комментируя прощение Ричарда Львиное Сердце (115 7-1199), которое тот даровал предавшему его брату Иоанну Безземельному (1167–1216), он отмечает, что поступок короля «нельзя назвать мудрым». Аналогичную мысль он повторяет при анализе решений короля Эдуарда IV (1442–1483) во время Войны Алой и Белой роз. Проявив «неслыханное в этой войне милосердие», король не только простил захваченных высокопоставленных недругов, но и вернул им поместья, а кого-то даже назначил себе на службу. Демонстрируя благородство, Эдуард просчитался. Он не учел, что его недоброжелатели «могли на время отказаться и даже предать дело», которому служили, но «оно все равно оставалось их путеводной звездой». Великодушие короля не разжалобило сердца недоброжелателей. Борьба продолжилась, только с новыми силами и новыми знаниями, переданными врагам по доброте душевной увлекшимся рыцарским поведением королем[61].
Еще одной темой, которая получает неожиданное развитие, становится конфликт между гражданскими и военными руководителями во время боевых действий. Начиная с «Мирового кризиса», Черчилль последовательно отстаивал позицию, что в этом споре последнее слово всегда должно оставаться за политиками, поскольку они видят ситуацию в целом и способны учесть множество технологических, экономических, внешнеполитических и прочих факторов, которыми не владеют профессиональные военные. Не отказываясь от своих воззрений, Черчилль предлагает несколько иную трактовку этой проблемы. В качестве объекта для исследования он выбирает не кого-нибудь, а самого Линкольна. Сравнивая руководителя Союза и президента конфедератов Джефферсона Дэвиса (1808–1889), он отмечает преимущество последнего. Дэвис был выпускником Вест-Поинта, служил в регулярной армии, участвовал в войне с Мексикой. Неплохо разбираясь в премудростях военного дела, он «не только подбирал нужных людей, но и выручал их в трудную минуту». Костяк генералитета армии Юга сохранился на протяжении всей войны, и если кто-то выбывал из обоймы, то не из-за кадровых перестановок, а в результате смерти на поле боя. Линкольн, напротив, руководствовался при назначении чисто политическими мотивами, идя при этом на поводу у своего окружения и меняя полководцев после первой же ошибки. «Ни один из генералов, командовавших федеральными войсками в конце войны, не занимал высоких командных постов в ее начале», — констатирует Черчилль. Он осуждает Линкольна, считая, что его модель поведения имела негативные последствия, поскольку те, кто «боялся президента больше, чем врага на передовой, слишком нервничали, чтобы сражаться в полную силу». Перечисляя нервотрепки, выпавшие на долю генерала Макклеллана, политические враги которого из «бездарного военного министерства» «только и искали любой возможности, чтобы погубить его», Черчилль приходит к выводу, что «когда появляется великий военачальник, мудрое гражданское правительство обязано наделить его сразу всем объемом полномочий в военной сфере»[62].
Рассмотрев точку зрения автора по некоторым вопросам, а также описав формирование команды, трудности и ограничения, с которыми ему пришлось столкнуться, перейдем к непосредственному изложению того, как и в каких условиях создавалось историческое произведение. Работа с участием Черчилля началась летом 1938 года с описания древнего периода, посвященного римскому завоеванию. «Я наконец полностью занялся „англоязычными народами“ и сейчас резвлюсь с Пилтдаунским человеком, Кассивелауном, Юлием Цезарем, Гильдой Премудрым,
Бедой Достопочтенным[138] и другими освященными веками личностями, — делился он в июле 1938 года с Кейтом Фейлингом. — Как сделать все это
Для того чтобы быстрее и качественнее проникнуть в названные «секреты», Черчилль связался с Мортимером Уэллером. Он сообщил ученому, что рассчитывает отвести относительно немного места рассматриваемой эпохе — примерно пятнадцать тысяч слов для рассмотрения римского периода и десять-пятнадцать тысяч слов на завоевание Англии нормандцами. «Таким образом, стоящая передо мной задача связана в основном с избирательностью и обобщением», — объяснил автор. Несмотря на это, ему бы хотелось при написании первых глав, повествующих о временах, когда «штык был могущественнее слова», опираться на мнение профессионала. Черчилль пригласил Уэллера к себе, чтобы тот на возмездной основе (пятьдесят гиней) прочел три «неформальные лекции» о Британии до римского вторжения, о римском периоде и о саксонских королях до появления Альфреда Великого. Он обещал, что «аудитория будет избранная и внимательная — мистер Дикин и я!»[64].
По странному стечению обстоятельств начало работы над новым сочинением совпало для нашего героя с небольшой личной утратой. В тот день, когда политик связался с Уэллером, в номере
Возможно, улетевшие лебеди были знаком, но каким — Черчиллю еще только предстояло разгадать. А пока он с головой окунулся в творчество. Разбирая факты римского периода, он обнаружил, что человеческая природа не сильно изменилась за последние две тысячи лет. Например, друиды «связывали себя и своих сторонников узами самых ужасных ритуалов, в которых только может участвовать человек». Черчилль предполагал, что на деревянных алтарях и в жутких обычаях «скрыта разгадка одной из ужасных и тревожащих воображение тайн, которые объединяли галльские племена». Были ли эти зловещие обряды «частью наследия Карфагена, завещанного западному миру» перед тем, как пасть от римского меча? — спрашивал Черчилль, не в силах разгадать эту, как он сам выразился, «величайшую загадку»[66].
Несмотря на то что речь шла о периоде, который был удален от автора на двадцать веков, Черчилль получал огромное удовольствие от работы над книгой. Он обращался к трудам ведущих историков, особенно выделяя «восхитительное повествование» Роберта Говарда Ходжкина (1877–1951), провоста Королевского колледжа в Оксфорде, — «История англосаксов»[67].
Активно увлекшись историческими изысканиями, Черчилль захотел расширить свой кругозор, для чего решил пригласить дополнительных специалистов. В августе 1938 года он попытался выйти на общепризнанного мирового специалиста в области истории романской и англосаксонской Британии академика, профессора Сорбонского университета Фердинанда Лота (1866–1952). «В 1931 году он выступил в Англии с лекцией, которая получила высокие оценки, — обратился Черчилль к Эмери Ривзу. — Я полагаю, сейчас он уже стар. Не мог бы ты собрать о нем сведения, поскольку, если бы я с ним пообщался, это помогло бы написанию глав, над которыми я сейчас работаю»[68]. Ривз ответил через неделю, сообщив адрес Лота, список его работ, а также информацию о том, что «он больше не выступает с лекциями»[69].
Обращение сначала к Уэллеру, а затем к Лоту весьма показательно, поскольку Черчилль проявил неподдельный интерес к древней истории. Первоначально на описание событий и личностей до 1500 года планировалось выделить всего несколько глав, но в итоге рассказ растянулся на целый том, который стал самым объемным во всем произведении. Пожалуй, и самым интересным, передав искреннее увлечение Черчилля процессом работы. Приближаясь к своему шестидесятипятилетнему юбилею, он сохранил юношескую любознательность, соединив ее с опытом и основательностью зрелых лет, что не смогло не сказаться на качестве выходившего из-под его пера текста. Но как это часто бывает во время творческого процесса, не обошлось без сомнений и тревог. В возрасте, когда большинство его коллег и друзей уже выходили на пенсию, Черчиллю пришлось разбираться в хитросплетениях древней истории. «Я полностью запутался во всех этих древних бриттах, римлянах, англах, саксах и ютах, всех тех, с кем, как я думал, уже распрощался навеки после окончания школы», — делился он своим впечатлениями с лордом Галифаксом[70].
Нельзя сказать, что древний период был совсем уж чужд британскому политику. Вполне сносно он изучил его еще в школе, чего желал и своим детям. Сохранилось письмо, в котором Черчилль анализирует эссе своего сына Рандольфа, посвященное Пуническим войнам. Указывая на допущенные ошибки, он отмечает, что Рандольф уделил недостаточно внимания военно-морской мощи Рима. По его мнению, тот факт, что римляне, «нация солдат и земледельцев», смогли во Второй Пунической войне разбить карфагенян на Средиземном море (которое отныне стало
В новом сочинении Черчилль указывал, что «в наш лихорадочный, переменчивый и ненадежный век, когда жизнь находится в движении и ничто не принимается на веру, нужно с уважением изучать римский период»[72]. Почему — спросит скептичный читатель? В письме к сыну Черчилль обращает внимание на еще один важный момент — «моральную силу римлян». Он признает: оба противника отличались жестокостью, но римляне «создавали впечатления, что следуют справедливости, закону и вере». «Может ли кто-то сомневаться, что победа Рима была положительна для истории?» — спрашивает Черчилль, для которого ответ очевиден. В его представлении, итог Пунических войн был не просто «победой естественных и национальных сил против наемников — это была победа более высокой по уровню развития цивилизации»[73].
Аналогичные тезисы нашли отражение в его произведении. Черчилль признавал, что римская цивилизация, которую отличал «универсализм системы управления», «даровала нам гражданские и политические ценности». Когда власть Рима исчезла, Англия оказалась один на один с племенами, «снова превратившись в варварский остров». На смену христианству пришло язычество; «искусству письма — жалкие рунические каракули», «порядку, закону и уважению к собственности — смуты и конфликты». «Варварство в лохмотьях управляло всем», — перечислял Черчилль катастрофические изменения. «Дикие орды, превратившие в руины римскую культуру, не оставили даже семян будущего возрождения», — подводит автор неутешительный итог англосаксонскому периоду[74].
Черчилль был мастером контраста, но только ли своими достижениями привлек Рим его искушенное внимание? Анализируя этот период, он пришел к двум важным выводам. Первый состоял в несправедливости и скоротечности исторической памяти. Римская система оказала значительное влияние на становление британской нации, обеспечила «самые спокойные и самые просвещенные времена, когда-либо выпадавшие на долю обитателей» острова, сделала жизнь последних «умиротворенной, ясной и степенной». Но что осталось после? Разве что «внушительные дороги, иногда заросшие лесом, громадная стена с трещинами, руины крепостей и вилл», но «практически никаких следов римской речи, права или институтов»[75]. А ведь речь идет о правлении, которое продлилось четыре века, — для сравнения, больше чем вся история США!
Второй вывод связан с ответом на животрепещущий вопрос — почему, несмотря на моральную силу и общепризнанные культурные, общественные и правовые достижения, Древний Рим все-таки пал, уступив место варварам? Разумеется, свою роль сыграло рабство: представленное в виде перевернутой пирамиды общество, когда множество обслуживает избранных, представляет собой шаткую конструкцию и долго не устоит. Отмечая эту особенность, Черчилль указывает, что «институт рабства не мог бесконечно долго противостоять новым динамичным идеям, которые несло с собой христианство»[76]. Но он также выделяет еще одну причину распада — стремление к роскоши, доходившее до «фанатичного распутства». Черчилль приводит слова из «Жизнеописания Юлия Агриколы» Публия Корнелия Тацита (середина 50-х — ок. 120): «Мало-помалу наши пороки соблазнили британцев, и они пристрастились к портикам, термам и изысканным пиршествам». Римское правление оказало «расслабляющее влияние», и «в условиях скромного комфорта люди стали вялыми и безынициативными»[77].
История падения Древнего Рима может многому научить и сегодня, считал Черчилль. Своим читателям он предлагал поразмыслить над часто плохо уловимой особенностью исторического процесса: большинство явлений имеют давние причины, а изменения происходят и накапливаются настолько медленно, что когда количество переходит в качество, уже трудно что-либо изменить и практически невозможно понять, как метаморфоза вообще стала возможна. «Подобно многим приходящим в упадок государствам, Римская империя продолжала существовать на протяжении нескольких поколений после того, как ее жизненная сила уже истощилась», — отмечает Черчилль. Добавляя, что «ослабление страны происходило постепенно и положение усугублялось почти незаметно», он предлагает искать причину кризисов в далеком прошлом, одновременно указывая на основную сложность их преодоления — трудно противостоять потопу, набиравшему силу в течение многих десятилетий из разных источников[78].
Закончив первый объемный кусок в пятьдесят тысяч слов, Черчилль признался Уэллеру, что «испытывает комфорт от того, что в эти беспокойные дни тысячи лет отделяют его мысли от XX столетия»[79]. Но для таких людей, как автор «Мальборо» и «Мирового кризиса», убежище в исторических изысканиях, хотя и не было долгим, оказывало заметное влияние на его жизнь. И это влияние было положительным. Как и многие выдающиеся личности, склонные к синтезу, Черчилль привык черпать вдохновение и искать ответы на мучившие его вопросы в разных родниках знаний. Так и сейчас, хотя разбор минувших событий и сопровождался своими трудностями, восторг от познания нового и улавливания нитей, закономерностей и тенденций, объединивших разные эпохи, приносило удовольствие и удовлетворение.
Для человека-думающего найти такие аналогии не составило труда. Но Черчилль привык не только думать, но и действовать, используя последние находки в политической деятельности. Так, в своем знаменитом выступлении в палате общин 5 октября 1938 года, осуждающем Мюнхенское соглашение, он раздвинул рамки происходящего, вставив в текст выступления фрагмент о короле Этельреде II[140] эпоха правления которого «была периодом тягостных невзгод». Это было время, напомнил он депутатам, когда «потеряв все, что было достигнуто потомками короля Альфреда, наша страна погрузилась в хаос». Это было время, когда «нам приходилось платить дань датчанам и постоянно подвергаться нападкам со стороны иноземцев». Черчилль процитировал «пронизанные болью строки Англосаксонской хроники», которые, хотя и были написаны «тысячу лет назад», представлялись политику «весьма актуальными»: «Все эти беды постигли нас по неразумности, из-за того что мы не захотели заплатить дань вовремя, а заключили мир только после того, как даны уже натворили много зла». «По моему мнению, эти слова очень точно отражают суть наших отношений с Германией», — заявил оратор, и дальше добавил: «Такова мудрость, которую завещали нам предки, а любая мудрость уходит своими истоками в прошлое»[80].
Помимо аналогий и перекличек с современностью погружение в глубокие воды далекого прошлого разбудило творческое воображение Черчилля, и за описанием давно ушедших времен он стал размышлять об истории в целом. Четвертую главу первой книги первого тома, которая получила название «Затерянный остров», он начал следующим рассуждением:
Нельзя понять историю без постоянного обращения к тем длительным периодам, с которыми мы то и дело сталкиваемся на опыте нашей собственной короткой жизни. Пять лет — это много. Двадцать лет — это горизонт для большинства людей. Пятьдесят лет — далекая древность. Чтобы постичь, как удар судьбы воздействует на то или иное поколение, надо прежде всего представить себе его положение и затем приложить к нему шкалу нашей собственной жизни. Так, почти все изменения гораздо менее ощутимы для тех, кто является их свидетелями, чем для того, кто в качестве хроникера сталкивается с ними тогда, когда они уже превратились в характерные черты эпохи. Мы всматриваемся в эти события, отделенные от нас толщей в почти две тысячи лет, через несовершенные телескопы исследований[81].
Этот фрагмент был надиктован во время одной из поздних, наводящих на грустные размышления ночей августа 1938 года. Не весь текст будет опубликован. В окончательную версию не войдут идеи автора о распространении исторических знаний. Сначала рассказчики, пытаясь добиться «четкости и ясности», разделяют историю на «отчетливо определяемые эпохи», что приводит к упрощениям и «приемлемому обобщению». Потом приходят ученые — историки и археологи, которые открывают многие «неоспоримые факты», и принятые ранее условности уже становятся бессмысленными. Пока, наконец, на сцене не появляются любители. Они «знают немного», а то, что знают, — «в основном неправильно». Но они обладают прекрасным слогом, в результате чего появляется живое описание с «изобилием упрямых фактов и непримиримых выводов». «Просто удивительно, — изумлялся Черчилль, — насколько старые предания продолжают пропитываться огромным количеством современных критических работ, которые создаются на их основе».
Но «старый сюжет, как правило, оказывается лучшим», — заключал автор[82].
Черчилля отличало ярко выраженное почитание индивидуализма, лежавшее в основе большинства его достижений. Оно определяло характер его поступков и накладывало неизгладимый отпечаток на его поведение, причем неважно, шла ли речь об управлении министерствами и ведомствами, подготовке к очередному выступлению или работе над книгой. Он всегда все делал по-своему. И подобные размышления над самой историей, как и ее представление — лишнее тому подтверждение.
Были и другие случаи, когда вместо обобщающих заявлений в элегическом стиле Черчилль касался частностей. Причем не всегда удачно. Порой он давал комментарии, отличавшиеся тривиальностью и не подходившие ни для самого произведения, ни для его автора. В таких случаях вовремя подключалась команда, вычеркивая снижающие качество повествования трюизмы. Например, так стало с рассуждениями о том, что «среди ученых есть странная мода произносить и писать все эти старые название таким образом, что они выглядят наиболее отталкивающе для современного читателя». «Я изумлен, действительно ли это замечание необходимо?» — спросил Янг. «Я тоже», — добавил Марш, и неудачное предложение пошло под нож[83].
Подобные коррекции были не самой серьезной проблемой, с которой столкнулся Черчилль и его помощники. Более глубокое, чем предполагалось изначально, погружение в историю древней Британии привело к тому, что описание этого периода превысило запланированный объем. В середине сентября 1938 года Черчилль направил Уэллеру первый кусок текста в пятьдесят тысяч слов. Также он пообещал в скором времени прислать продолжение еще на двенадцать тысяч слов. Первоначально он собирался описать события до Нормандского завоевания, уложившись в сорок тысяч слов, но, начав работу, понял, что ему потребуется шестьдесят пять, а возможно, даже семьдесят тысяч слов, чтобы рассказать обо всем, что он считает важным.
Сам автор спокойно отнесся к разрастанию текста и размыванию сроков. «Я не особенно нервничаю, поскольку этот период вызывает глубокий интерес, а также закладывает основы для всех ответвлений древа англоязычных народов», — объяснил он Уэллеру[84]. Но у издателей было иное мнение. Флауэр не вчера занялся издательским бизнесом, и в чудеса уже давно не верил. Он располагал довольно точной информацией о статусе завершения «Мальборо» и не хуже Черчилля знал, когда тот вплотную приступил к новому проекту.
Оставалось всего полтора года на написание массивного трехтомника. Поэтому, когда 12 августа 1938 года Черчилль направил «первый предварительный и условный материал, состоящий из первой и части второй главы»[85], Флауэр разразился гневной тирадой. Он отказался рассматривать возможность сериализации этого фрагмента до тех пор, пока автор не познакомит его с полностью написанной книгой. «Учитывая, что вы передали нам текст объемом всего лишь тридцать тысяч слов, мы не понимаем, как вы собираетесь написать оставшиеся триста семьдесят тысяч к 31 декабря 1939 года», — заявил Флауэр и раздраженно добавил, что издательство «не намерено даже на сутки переносить» срок завершения договорных обязательств[86].
У Черчилля был значительный опыт общения с издателями, но подобное обращение было для него если не в новинку, то уж точно непривычным. Он перешагнул шестидесятилетний рубеж, почти двадцать лет возглавлял крупнейшие министерства, почти сорок — заседал в парламенте, написал пятнадцать произведений, включая многотомные «Мировой кризис» и «Мальборо». И после всех этих достижений его ставили в жесткие условия и выставляли требования, выполнить которые было непросто. Кроме того, все это происходило на фоне драматических событий во внешней политике, когда руководство Франции и Британии готовилось к новой сделке с нацистским диктатором.
Другой бы на месте Черчилля взбрыкнул и, если бы не разорвал контракт, то, по крайней мере, поставил бы Флауэра на место, объяснив задержку с «Мальборо» и напомнив про нарастание градуса напряженности международной обстановки. Но вряд ли эти аргументы смогли бы смягчить или изменить позицию издателя, который следовал своей логике. К тому же на кону для Черчилля стояло слишком много. Речь шла об исполнении крупного договора, и малейшая ошибка в общении с руководством
Правильный выход был только один — сдержать себя, проглотить обиду, подготовить вежливый и обнадеживающий ответ, приложив все силы, чтобы закончить книгу в срок. Легко сказать. Прежде чем продолжить работу, вначале необходимо было погасить в себе бурю гнева и раздражения. В романе Оноре де Бальзака «Отец Горио», который Черчилль приобрел в подлиннике еще в начале 1900-х годов и с которым был знаком не понаслышке, есть замечательная сцена. В ней автор «Человеческой комедии» с психологической достоверностью описывает, какой силой воли нужно обладать, чтобы вовремя остановиться. Эта сцена ареста одного из самых колоритных героев в творчестве французского классика — Жана Коллена; он появляется в нескольких произведениях Бальзака, а в «Отце Горио» скрывается также под псевдонимом Вотрен:
…вошли трое полицейских; каждый из них, опустив руку в карман, держал в ней пистолет со взведенным курком. Кровь бросилась в лицо Коллену, глаза его горели, как у дикой кошки. Он подпрыгнул на месте в таком свирепом и мощном порыве, так зарычал, что нахлебники вскрикнули от ужаса. При этом львином движении полицейские воспользовались переполохом и выхватили из карманов пистолеты. Заметив блеск взведенных курков, Коллен понял опасность и в один миг показал, как может быть огромна у человека сила воли. Страшное и величественное зрелище! Лицо его отобразило поразительное явление, сравнимое только с тем, что происходит в паровом котле, когда сжатый пар, способный поднять горы, от одной капли холодной воды мгновенно оседает. Он усмехнулся и <…> кивком головы подозвав жандармов, вытянул вперед руки. <…> Быстрота, с какой огонь и лава вырвались из этого человеческого вулкана и снова ушли внутрь, изумила всех, и шепот восхищения пронесся по столовой[141].
.
Черчилль знал цену управления эмоциями. Он сам не раз демонстрировал, что умеет сдерживать себя[87]. А в биографии Мальборо даже написал о важности этого навыка, заметив про короля Вильгельма III (1650–1702): «То, что он смог встать во главе этих эмоций, является оценкой качества его личности»[88].
Так и на этот раз, переписав несколько раз свой ответ Флауэру, Черчилль сообщил, что причин для беспокойства нет. Во-первых, он уже завершил «Мальборо» и больше не связан никакими обязательствами по этому контракту. Во-вторых, у него еще есть пятнадцать месяцев, и, судя по тому, что всего за год он смог написать последний том тетралогии о «герцоге Джоне» объемом в четверть миллиона слов, оставшийся временной промежуток вполне достаточен для соблюдения оговоренных сроков[89]. Ему необходимо было писать в день текст объемом в тысячу слов и работать над книгой шесть дней в неделю. Те, кто работал с текстами, согласятся, что подобный объем для одного дня вполне реален, но, учитывая, что в таком ритме придется работать пятнадцать месяцев, поставленная задача представлялась непростой, а участь взявшегося за ее исполнение автора — незавидной.
После острастки Флауэра, Черчилль усвоил урок и впредь решил внимательнее подходить к отчетной корреспонденции с издательством. Кроме того, для облегчения общения, он стал докладывать о своих успехах сыну Флауэра — Десмонду, который работал на отца и с радостью согласился курировать проект. Обращаясь к Флауэру-младшему, Черчилль нарушал свой принцип: всегда иметь дело и решать проблемы с первыми лицами. Но в этот раз отклонение от правил было обоснованным. Автор был в два раза старше Десмонда, и ему легче было произвести на молодого человека впечатление.
В середине октября Черчилль направил Флауэру-младшему очередной статус, в котором сообщил об увеличении общего объема написанного текста до девяноста тысяч слов. Знающий, как повысить привлекательность своих отчетов и вселить уверенность в то, что все хорошо и к поставленной дате работа будет завершена, Черчилль сделал важное дополнение. Он объяснил, что написанный фрагмент был посвящен периодам, о которых он имел отдаленное представление, и поэтому ему пришлось потратить значительно времени на изучение материала. Последующая работа пойдет быстрее. Уже сейчас он приблизился в своих изысканиях к эпохе Генриха VIII (1491–1547), о которой знает гораздо больше[90]. А дальше, еще лучше — Мальборо, военные кампании против Наполеона и XIX век.
Флауэр-младший остался доволен и самим статусом, и сделанным прогнозом. Знал бы он, что реальное положение дел отличалось от лучезарной картины, которую набросал его клиент. Оставим сейчас за рамками подготовленный текст. Если заглянуть в опубликованный первый том «Истории» и отсчитать девяносто тысяч слов (объем, указанный автором), оказываешься не в эпохе Реформации, а в середине XIII века.
Спустя более двух месяцев после информирования Флауэра-младщего о продвижении проекта Черчилль признается супруге, что пока еще работает над описанием серии вооруженных конфликтов между Ланкастерами и Йорками, вошедших в историю, как Война Алой и Белой роз. Он получал удовольствие от изучения этого периода, замечая, что тема «очень интересна и слишком легко воспринимается современным общественным мнением». Как и в большинстве гражданских войн, причины, приведшие к столкновению, по его словам, были «очень глубоки», а аргументы сторон — «равны»[91]. За Черчилля, получавшего удовольствие от творческого процесса, можно только порадоваться. Но на календаре был конец декабря 1938-го, а Война Алой и Белой роз полыхала с 1455 по 1485 год, то есть до рождения Генриха VIII.
Трюк удался. Правда, ненадолго. Управление фактами в свою пользу могло на время произвести нужное впечатление. Но оно не снимало главной задачи — завершения произведения к концу следующего года. И поэтому, хотя Черчилль и успокаивал издателей, изощряясь, насколько это было возможно, основные усилия он все-таки обратил на достижение поставленной цели.
Тридцатого ноября автор отметил свой шестьдесят четвертый день рождения. На следующий день он подбил баланс четырехмесячной работы — 136 тысяч слов. К19 декабря он продвинулся уже до 180 тысяч слов. К 25-му — до 192 тысяч, надеясь до конца года достигнуть отметки в двести тысяч[92].
Своей супруге Черчилль жаловался на «трудоемкий и утомительный» характер творческой работы. Разумеется, он получал удовольствие от литературного труда, но в целом книга давалась ему тяжело, и он постоянно ощущал себя под «прессингом». Кроме того, творчество потребляло все его время и силы. «Моя жизнь упростилась до строительства коттеджа и работы над книгой, а также сном перед обедом, — делился он с Клементиной. — В Лондон я наведываюсь только от случая к случаю для участия в заседаниях парламента». При благоприятном стечении обстоятельств Черчилль планировал представить первую законченную версию всех томов к июню 1939 года, оставив себе полгода на доработку, редактирование и корректуру[93].
Для того чтобы распараллелить работы, Черчилль обратился в середине декабря 1938 года к бригадному генералу Джеймсу Эдмондсу с просьбой помочь в описании Гражданской войны в США. За три года до этого Эдмондс вместе с Бирбеком Вудом опубликовал на соответствующую тему отдельную монографию. Планировалось, что рассмотрение этого эпизода займет не более десяти тысяч слов. Обращаясь за помощью, Черчилль признался, что сам много прочел об этом периоде (включая посещение основных мест сражений во время поездки в Новый Свет в 1929 году). Но он хотел, чтобы Эдмондс уделил внимание военной стороне вопроса, описанию самих кампаний, как они развивались, как достигался в них кульминационный момент, какие стратагемы в них использовались[94].
Относительно сроков, Черчилль считал, что если бы Эдмондс смог подготовить компендиум к концу марта, то это было бы превосходно. При составлении конспекта он просил не погружаться в детали, а также не касаться всего, что произошло. Необходимо сосредоточиться лишь на «ключевых моментах и важнейших вопросах стратегии»[95]. Эдмондс согласился помочь, подготовив к середине марта запрашиваемый материал.
Новый 1939 год Черчилль встретил в Чартвелле. Тогда ни он, ни его соотечественники, никто не знал, что новогодние праздники станут последним мирным весельем подобного рода на следующие шесть кровавых лет. Британия, Европа, СССР и США жили своей жизнью, загадывая желания, планируя добиться поставленных целей, мечтая о новых победах, свершениях и результатах. У Черчилля были свои планы. Он рассчитывал завершить монументальный исторический труд, продолжить работу в парламенте, надеясь все-таки попасть в состав правительства, а пока это не произошло, посвятить себя активной журналистской и публицистической деятельности, которая позволяла ему содержать семью и любимое поместье.
Он собирался заработать в новом году 22 420 фунтов, из которых «История» должна была принести 7500 фунтов, остальное — статьи в газетах и журналах: в
Британский политик любил совмещать работу и удовольствие. Аналогично он поступил и на этот раз. В девять утра в субботу из аэропорта Кройдон он отправился на самолете во Францию, приземлившись в Ле-Бурже. Затем он остановился в любимом парижском отеле
Вечером Черчилль должен был покинуть столицу Франции и направиться с Лионского вокзала в Канны. Поезд отходил в восемь часов. Линдеман и Пенман ждали его возвращения в отеле, чтобы вместе проследовать на вокзал. Часы сначала беспристрастно отсчитали шесть, затем — полседьмого, затем пробили семь. Когда минутная стрелка достигла четверти часа, профессор стал заметно нервничать. Он распорядился спустить багаж вниз, а также забронировал такси. За несколько минут до того, как часы указали полвосьмого, в отель вернулся Черчилль. Он выглядел возбужденно. Его лицо было красным, речь — тороплива, движения — быстры.
Не без приключений гости с Туманного Альбиона добрались до вокзала, где их уже ожидали репортеры. Не обращая внимания на вспышки фотоаппаратов, Черчилль устремился в вагон, за ним, буквально за несколько минут до отправления, проследовала мисс Пенман, — она немного задержалась, давая краткие и формальные ответы на вопросы журналистов. Линдеман отправился на следующем поезде, который отходил через десять минут.
Отдохнув немного в купе, Черчилль проследовал с секретарем в вагон-ресторан, где для них уже был зарезервирован столик. Он спросил Пенман, что она будет пить. Узнав, что секретарь предпочитает что-нибудь легкое, он заказал ей вино из региона Грав, а себе — шампанское. Из срочных дел у него было запланировано написание статьи для
Но основная задача была связана с завершением (или вернее написанием) «Истории». К моменту приезда на Ривьеру был закончен текст объем 221 тысяча слов. Для продолжения работы Черчилль взял с собой во Францию десять жестяных ящиков с документами и книгами. Оценивая темп работы, он полагал, что укладывается в сроки. «Это похоже на быстрые скачки с препятствиями, но если все удастся совершить, как запланировано, будет создан хороший запас для будущего», — делился он с супругой[98].
В основном Черчилль работал утром и поздно вечером, надиктовывая примерно по полторы тысячи слов в день. В свободное от работы время он получал от жизни удовольствие — общался с гостившими неподалеку на вилле барона Ротермира (1868–1940) герцогом Виндзорским[143] и его супругой Уоллис (1896–1986), играл в казино. «Если в Чартвелле все мое время было разделено между строительством и диктовкой, то здесь я лишь диктую и играю в карты, — сообщал Черчилль Клементине. — Я играю подолгу, но не бездумно. На сегодняшний день смог неплохо на этом заработать». В процессе игры, он обратил внимание на супружескую пару, исполнявшую танец. Танец ему понравился, и он решил взять у пары уроки, пригласив их к себе. Движение были просты: три шага и хлопок, но политик и с ними не справился, постоянно делая хлопок в неподходящий момент, чем, к своему недовольству, вызывал смех у окружающих[99].
Отдых продлился чуть более двух недель. Отъезжал Черчилль из Монте-Карло. Из срочных обязательств ему требовалось написать очередную двухнедельную статью в
Диктовку статьи оставили на вечер. Последняя запомнилась мисс Пенман, как самый неприятный эпизод всего путешествия. Время было позднее, освещение — плохое, места — мало. Черчилль лежал в кровати. Писать приходилось на черной кожаной коробке из-под шляп, да и то высота коробки была всего тридцать сантиметров, — крайне неудобно. К полуночи статья была закончена. Черчилль отпустил секретаря и растворился в неге ночного сна.
На следующее утро после прибытия в Париж Пенман отпечатала статью и направила ее в редакцию для публикации в номере от 30 января. Черчилль весь день пробыл в столице Франции. Отправление из Парижа должно было состояться вечером, поезд отходил в девять часов пятьдесят минут с Северного вокзала. У политика было запланировано несколько встреч, а также стандартный дневной сон. В отель он пришел поздно, едва успев на такси, которое было заказано на двадцать минут десятого. Перед выходом из номера он замешкался и начал что-то искать. Мисс Пенман спросила, в чем дело, оказалось, что потерялась вставная челюсть. Секретарь направилась в ванную, в спешке осмотрела ее и проследовала в спальную. Подойдя к кровати, она подняла подушку, под которой и обнаружила потерявшийся предмет.
До вокзала добрались быстро, но поезд отходил через считаные минуты. Бегом преодолевая последний участок пути, мисс Пенман несла в руках бумаги и коробку для шляп. Головного убора в ней, правда, не было — в путешествии Черчилль использовал коробку для хранения грязного белья. Внезапно ленточка, придерживающая крышку, соскочила, и коробка стала открываться. Если бы не проворность секретаря, конфуза было бы не избежать. Увидев, что содержимое едва не вывалилось на перрон, Черчилль, не сбавляя темпа, закричал: «Нам не следует стирать наше грязное белье на публике!»
На этом приключения британского политика и его секретаря не закончились. На следующее утро поезд прибыл на вокзал Виктория. Во время прохождения таможни Черчилль заявил, что ему нечего декларировать, но в процессе досмотра у него обнаружили подлежащие обложению пошлиной бутылки с ликером. Ошибка стоила политику неких финансовых затрат, так что вчерашний выигрыш в казино был кстати[100].
Во время отдыха на Ривьере с Черчиллем связался подполковник Альфред Хиггинс Берн (1896–1956), главный редактор
Письмо Берна затерялось в бумагах, поэтому было рассмотрено не сразу[102]. Материалы подполковника и в самом деле оказались полезными. Создавшему себе в политике репутацию сторонника решительных действий и жестких ответов надвигающейся угрозе, Черчилля заинтересовало описание иной модели поведения. Случай с Кассивелауном показывал, что мирную жизнь можно купить благодаря вовремя сделанным уступкам. Только при этом нужно понимать, с кем договариваешься, и идет ли речь о покупке свободы или все лишь об отсрочке неизбежного с ослаблением себя и укреплением противника.
Черчилль ответил Берну в конце февраля 1939 года, пообещав учесть переданные материалы. Свое обещание он сдержал. В самом конце первой главы им было сделано следующее дополнение:
…Кассивелаун, чье политическое благоразумие равнялось его осторожности в тактических вопросах, предложил отдать заложников, выплатить дань и подчиниться в обмен на согласие Цезаря покинуть остров.
На этот раз Цезарь провозгласил себя завоевателем. Он получил триумф <…> но на протяжении почти ста лет никакая вражеская армия уже не высаживалась на берегах острова. Можно было надеяться, что следующие защитники острова достигнут таких же успехов и что их действия будут также соразмеряемы с обстоятельствами. О Кассивелауне известно мало, но он оставил о себе память как предусмотрительный и искусный вождь[103].
Следуя лучшим традициям проектного управления, Черчилль организовал работу над книгой в последовательно-параллельном формате. В то время как он описывал какой-то период, одни специалисты готовили ему материалы для дальнейших глав, другие — проверяли уже написанные. Так, пока Черчилль работал над XVI и XVII столетием, Уэллер читал первые главы о древнем периоде. Признаваясь, что он чувствует себя «очень робко при написании этих незнакомых тем», Черчилль был благодарен ученому за то, что тот «с такой заботой и добротой штудирует и комментирует рукопись»[104].
Общение с Уэллером продолжилось в 1939 году. Во время одной из бесед Черчилль, в геополитических представлениях которого Европа всегда занимала важное место, был поражен, узнав от профессора, что много веков назад Туманный Альбион был частью материка, будучи соединенным с Нидерландами «широкой равниной, где Темза и Рейн встречались и несли свои воды на север». Он решил развить этот факт в первой главе, обрамив его следующей фразой: «Британия все еще соединялась с Европой, когда строились пирамиды и трудолюбивые египтяне исследовали древние руины Сахары». Ознакомившись в конце января с заметками Уэллера к рукописи, Черчилль был «восхищен», что предложенная им фраза осталась нетронутой. Он считал ее «ошеломляющим заявлением, самым удивительным и в тоже время неожиданным». В конечной версии, правда, текст все-таки претерпел небольшие изменения: «соединялась» заменили на «оставалась чем-то вроде выступа», а после «Европы» добавили: «или же отделялась от нее лишь узким проливным потоком, постепенно расширившимся до Дуврского пролива»[105].
В конце февраля Черчилль сообщил Десмонду Флауэру о завершении текста объемом триста тридцать тысяч слов. «Книга стремительно движется вперед», — восторженно констатировал автор. Не считая нескольких пропусков и требующих дополнения эпизодов, в своем повествовании он подошел к Избирательной реформе 1832 года, которая расширила избирательные права и регламентировала новые представительства: крупные города вместо так называемых «гнилых местечек».
«Если не произойдет никакого несчастья», черновой вариант рукописи планировалось завершить к маю 1939 года. Чречилль также не преминул добавить о последнем общении с Уэллером, заметив, что все главы проходят проверку экспертов, и «знаменитый археолог», в «самых хвалебных словах отозвался» о материале про древний период, который представлялся «самым сложным». Подводя итог, Черчилль считал, что у него есть «хорошие шансы предоставить законченную работу» в срок[106].
В своем отчете Черчилль изображал в целом правильную картину, но, присмотревшись внимательно, становилось понятно, что хотя он и приступил к описанию XIX века, имелось множество незавершенных кусков, не говоря уже о требующих обсуждения трактовках. Параллельно с диктовкой Черчилль не прекращал обращаться к специалистам с более глубоким рассмотрением той или иной темы. В конце марта он направил Морису Эшли и Джеймсу Янгу материал о XVII столетии, периоде, который его «глубоко интересовал». Особенно его привлекала личность вождя индепен-дентов Оливера Кромвеля (1599–1658). Он даже убедил издателей увеличить первоначальный объем своего сочинения, и теперь собирался рассказать об этой исторической фигуре больше, чем рассчитывал изначально[107].
Какое мнение сложилось у знаменитого британца XX столетия об одном из самых известных англичан XVII века? Имя Кромвеля уже появлялось в его предыдущих произведениях. В автобиографии, описывая свои первые воспоминания, которые были связаны с Ирландией, будущий премьер-министр рассказывает, как долго он добирался до белой башни в имении лорда Портарлингтона. Ему сказали, что в свое время эту башню взрывал Оливер Кромвель. «Я усвоил, что Кромвель взрывал все что ни попадя и потому был очень великим человеком», — делится автор с читателями своими детскими впечатлениями[108].
Имя Кромвеля встречается и в политической жизни нашего героя. Одним из первых действий Черчилля на посту первого лорда Адмиралтейства в ноябре 1911 года стала подготовка к согласованию с королем перечня названий для строившихся судов. Среди вариантов значилось «Оливер Кромвель». Георг V (1865–1936) отклонил предложение министра[109].
Казалось бы, вопрос решен. Но не тут-то было. На следующий год Черчилль вновь предложил название «Оливер Кромвель» для одного из линкоров. По его мнению, названия новых кораблей — «самых мощных, которые были построены когда-либо», должны «быть связаны с именами великих воинов и правителей английской истории»[144]. Также он добавил, что обсуждал свое предложение с премьер-министром Гербертом Асквитом и тот поддержал его, отметив большие заслуги государственного деятеля XVII столетия в развитии Королевского ВМФ[110].
На этот раз первому лорду ответил личный секретарь короля Артур Джон Бигг, 1-й барон Стэмфордхем (1849–1931). Он сообщил, что не далее как год назад Георг V четко дал понять, что выступает против, и за прошедший год Его Величество не изменил своего мнения. Главе Адмиралтейства рекомендовали дополнительно рассмотреть вопрос и предложить иной вариант[111].
Другой политик скорее всего отказался бы от упоминания имени лорда-протектора (кстати, корабль «Лорд-протектор» уже состоял однажды на службе британского флота), но Черчилль не привык отступать, хотя порой это сказывалось на реноме. Аргументы Черчилля были убедительны, а выбранный подход — основателен. Помимо премьер-министра он проконсультировался с коллегами по правительству, хорошо владевшими историческим материалом. Все они поддержали его инициативу, а Джон Морли (1838–1923) даже прислал выдержки из классиков, подтверждавших позицию первого лорда.
Глава Адмиралтейства считал Кромвеля «одним из основателей ВМФ» и что «вряд ли кто-нибудь сделал для флота больше, чем он». По его мнению, не стоило заострять внимание наличных обидах — надо смотреть шире на прошлое и настоящее своей страны. Люди уже забыли горечь минувших дней, а достижения великих предков продолжают будоражить умы и бередить души. «Его Величество является наследником всех побед своего народа, и в английской истории нет ни одной главы, от которой он должен хотеть откреститься», — эти доводы Черчилль попросил барона Стэмфордхема передать королю[112].
Но король остался глух к аргументам министра. Его личный секретарь напомнил политику, что в 1895 году уже рассматривался вопрос возведения за государственный счет статуи Кромвеля, и эта затея провалилась, ее заблокировали в парламенте большинством в 137 голосов. Барон Стэмфордхем также привел некоторые выдержки из тех обсуждений. Во время дискуссий лорда-протектора назвали «лицемерным и ханжеским убийцей», «вероломным животным», а будущий премьер-министр Артур Джеймс Бальфур (1848–1930) оспорил заслуги Кромвеля в создании флота, заметив, что и до его появления на капитанском мостике британский флот был сильнейшим в мире. Если возведение статуи вызвало такое негодование, тогда чего ожидать от спуска на воду одного из сильнейших боевых кораблей, если на его борту будет имя столь ненавистного многим человека. Георг V выразил «сожаление» и первого лорда настоятельно попросили хорошо подумать над альтернативой[113].
Черчилль не стал думать над альтернативными вариантами. Вместо этого он продолжил настаивать на своем. Он обратился к Джону Морли, знаменитому своей эрудицией (в понимании Морли «несколько книг» означало не десяток произведений, а самую настоящую библиотеку с пятью тысячами томами[114]). По мнению Морли, кто бы что ни говорил, нельзя отрицать огромную роль Кромвеля в развитии флота; можно не соглашаться с его методами во внутренней политике, но на внешнеполитической арене он возвел Англию на такие высоты, которые достигались с тех пор всего несколько раз[115].
Было и другое мнение. В тот же день, когда Морли высказал свою точку зрения, к главе Адмиралтейства обратился один из его заместителей — второй морской лорд, адмирал принц Луис Баттенберг (1854–1921). Он слышал о реакции короля и хотел предупредить своего босса, что многолетний опыт службы в Адмиралтействе, а также общение с тремя монархами научило его — в вопросе выбора названия кораблей мнение суверена является для руководства Министерства окончательным. Кроме того, если глава флота будет упрямиться, флот объединится против него[116].
Во время своей работы в Адмиралтействе в период с 1911 по 1915 год Черчилль запомнился многими спорными решениями, вызывающими негодование у старых адмиралов. Поэтому сопротивлением на флоте его было не напугать. Не испугался он и гнева короля, решив в четвертый раз убедить монарха в своей правоте.
Это было необычное обращение. Черчилль практически слово в слово повторил доводы Морли, сославшись, как и он, на профессора Королевского колледжа Сэмюеля Роусона Гардинера (1829–1902), автора книги «Место Кромвеля в истории», и профессора Оксфордского университета, автора нескольких книг о лорде-протекторе Чарльза Хардинга Фиртса (1857–1936); также глава Адмиралтейства процитировал эссе Маколея и книгу «Морская мощь» самого известного военно-морского историка своего времени, одного из отцов геополитики адмирала Альфреда Тайера Мэхэна (1840–1914).
Черчилль понимал, что это последнее обращение по злободневному вопросу. Если король и в этот раз откажется менять точку зрения, Черчиллю ничего не останется, как ретироваться и прекратить полемику[117]. Как и следовало ожидать, Георг V остался непреклонен. Ни один из приведенных доводов не заставил его пересмотреть свою позицию. Он наотрез отказался называть корабль в честь человека, несущего прямую ответственность за обезглавливание одного из его предков[118].
Продолжать дискуссию было бессмысленно. После месяца бесплодных обсуждений Черчилль отступил, предложив назвать линкор «Отважный»[119]. Этот вариант получил королевское благословение. Супердредноут «Отважный» был спущен на воду в ноябре 1914 года и прослужил в составе британского ВМФ больше тридцати лет, пройдя через две мировые войны, пока в 1948 году не был пущен на лом.
Прошло больше четверти века с тех достопамятных событий. В живых уже не было ни барона Стэмфордхема, ни Джона Морли, ни Герберта Асквита, ни Георга V, а Черчилль взялся за описание личности лорда-протектора. У него появилась прекрасная возможность восстановить историческую справедливость. Но этого не произошло. Причем по простой, но весьма необычной в свете описанного спора с королем причине — Черчиллю не нравилась личность Кромвеля. В биографии Мальборо он цитирует слова отца главного героя, который отзывался о Кромвеле не иначе как о «дьяволе», добавляя уже от своего имени, что возмутителя спокойствия отличала «фанатическая жестокость» в военных кампаниях. «Я враждебен по отношению к нему, — признается Черчилль в июле 1939 году Янгу. — Я считаю, что его следует судить как представителя диктатуры, против которой был направлен весь ход английской истории». В 1953 году во время одной из бесед с Мораном Черчилль назовет Кромвеля «грязным псом», отмечая, что «никогда не любил его»[120].
Несмотря на нелюбовь автора к этому историческому персонажу, в новом произведении ему отводится много места. Написание этих кусков далось Черчиллю тяжело. Он обсуждал Кромвеля то с Эшли, то с Янгом и неоднократно переписывал текст, оставаясь все время недовольным результатом[121]. Причины самокритики бывают разными. На этот раз ими стали принципиальный характер готовящихся фрагментов для нашего героя, который пытался как можно отчетливее и понятнее донести свою позицию до читателя. В личности Кромвеля воплотилось слишком многое из того, что Черчилль не принимал и против чего боролся на протяжении всей своей жизни.
Во-первых, речь шла о диктаторе. Революции всегда принято рассматривать, как акт восстания за идеалы личной свободы против узурпаторства и деспотизма. Но Черчилль, не тешивший себя иллюзиями, считал заблуждением, что «триумф „железнобоких“ был победой демократии и парламентской системы». Напротив, по его словам, это была «победа примерно двадцати тысяч решительных, отчаянных, дисциплинированных, вооруженных фанатиков над всей Англией». Это была «борьба», которая «привела к армейской диктатуре». Это была ремонстрация, когда вместо одного автократа во главе государства встал «жестокий, страшный, энергичный человек, чей беспорядочный, оппортунистический, эгоистический курс вошел в анналы истории». Это была метаморфоза, которая привела к исчезновению конституционных гарантий и всех тех элементов гражданского общества, что «медленно и уверенно создавались веками». Это был плачевный результат, когда «всё решала воля одного человека»[122].
Весьма показательным проявлением методов Кромвеля стало его отношение к парламенту. Как и многие последующие сторонники единоличного правления, Кромвель не выступал против парламента, более того, он даже находил его полезным, рассчитывая, что парламент позволит ему избежать упреков в деспотизме, одновременно поддерживая все предлагаемые им решения и начинания. «Но таких парламентов не существует, — возражает Черчилль. — У парламента есть свойство формировать собственное коллективное мнение на основе позиции тех, кто его избирает». Чудес на свете не бывает. Парламент Кромвеля выродился сначала в «собрание пуританской олигархии», затем в «представителей верхушки среднего класса и небольшого числа людей, возвысившихся благодаря военной службе», после чего «установилась военная диктатура»[123]. Англия оказалась не готова к проводимым над ней экспериментам, и в итоге, Кромвелю пришлось объявить себя лордом-протектором, перейдя к единоличному правлению и начав заигрывать с идеей стать королем.
Во-вторых, предлагая оценивать людей не только по их достижениям, но и по средствам, которые они использовали для достижения цели, Черчилль осуждает методы Кромвеля. Например, «жестокую и беспощадную даже для того сурового времени резню», которая последовала за взятием Дрогеды. Он приводит слова самого Кромвеля, признавшегося, что он отказал в пощаде всем. «Думаю, что мы предали мечу всех защитников», — заявил победитель председателю Государственного комитета Джону Брэдшоу[124].
На примере Кромвеля Черчилль пытался показать, что зло опасно не только прямыми последствиями, к которым приводит, но и косвенным влиянием с расширением границ моральной вседозволенности. Поэтому, обвиняя лорда-протектора в том, что тот «располагал огромной силой» и использовал ее с «безжалостной свирепостью», в то же время он клеймит его за решения и поступки, которые «нарушили нормы гуманизма и заметно омрачили путь человечества».
В представлении Черчилля, жестокости Кромвеля в Ирландии заложили основу холокоста в XX веке:
Казалось, что дикие преступления навсегда остались в прошлом, что в мирные времена, в век бизнеса и открытых политических дебатов, позволено отдать должное суровым воителям, заложившим основы либерального общества. Двадцатый век резко напомнил этим интеллектуалам о реальном мире, оторвав от бессмысленных мечтаний. Мы уже видели, что и в наше время технология устрашения применяется с кромвелевским зверством и в больших масштабах. Мы слишком многое знаем о деспотах, их настроениях и власти, чтобы следовать философской отстраненности наших дедов. Необходимо вернуться к тому простому принципу, что убийство безоружных или разоруженных людей оставляет вечную жгучую память о завоевателях, как бы они впоследствии ни преуспели.
Последнее предложение содержит еще одну важную для Черчилля мысль: средства в большей степени, чем цели, являются критерием величия и последующего восхваления. По его словам, «люди, оказавшиеся способными на свирепые деяния, недостойны почетных титулов и благородных званий, присвоенных им потомками, — независимо от того, являются ли они прославленными полководцами или за ними закрепилась репутация выдающихся государственных деятелей»[125].
В-третьих, сделав ставку на жестоких методах, государственный деятель превращается в их заложника. Зло порождает зло, создавая вокруг вершителя заколдованный круг, из которого он, считающий себя властелином, а на самом деле ставший жертвой неконтролируемых, но порождаемых им темных сил, выбраться уже не в состоянии. «Ни убеждения, ни чистки» не могут склонить оппозицию исполнить его волю. Поэтому «снова и снова Кромвелю приходилось использовать силу оружия или угрожать ее применением», а «правление, которое Кромвель стремился превратить в конституционную альтернативу абсолютизма или анархии, стало на практике военной автократией»[126].
В-четвертых, любому деспотизму и проявлению жестокости, надругательству над свободой и поощрению тирании рано или поздно приходит конец. Несмотря на все достижения Кромвеля, позволившие укрепить положение его страны на международной арене, «население воспринимало его правление, как бесконечную мелочную тиранию, которая вызвала к себе такую ненависть, какую не вызывало ни одно другое правительство»; «народ почувствовал, что им управляет власть, которую он никак не контролирует». «Основная масса населения, независимо от классовых религий, предпочитала безнравственное правление грешников жестокой дисциплине святош», — объясняет Черчилль, оправдывая не столько безнравственное поведение, сколько стремление людей к свободе, которое рано или поздно пробивается наверх и разбивает затвердевшую корку набивших оскомину ограничений[127]. Настал день, когда англичане обрушились на Кромвеля. К счастью для него самого, его к тому времени уже не было в живых. Посмертно он был приговорен к казни через повешение, потрошение и четвертование. Его тело было эксгумировано, и приговор приведен в исполнение. Должно будет пройти почти триста лет, прежде чем его голова будет предана земле.
Читая, насколько подробно Черчилль анализирует личность Кромвеля и какие жесткие и негодующие оценки дает его поступкам, невольно возникает вопрос, почему в 1911–1912 годах он с таким упорством препирался с королем за увековечивание имени диктатора на корабле, который был одним из последних достижений британской научно-технической мысли и, по сути, олицетворял военную мощь государства? Ответ на этот вопрос позволяет многое сказать не о Кромвеле, а о Черчилле, полагавшем, что «категоричность не подобает историческому исследованию»[128]. Он не привык мыслить в черно-белом формате, стараясь вместо этого присматриваться не только к оттенкам и тонам, но и ко всему многообразию цветовой палитры. Еще во время своей работы над «Мальборо» он отмечал, что историку приходится иметь дело не с двухцветной картиной. «Простого перечисления фактов и изложения краткого содержания недостаточно для верного описания, — резюмировал он. — Необходимо анализировать полутона и внимательно разглядывать едва различимые грани, от которых и зависит интерпретация»[129].
Черчилль разделял Кромвеля-диктатора, топившего в крови несогласных, и Кромвеля-лидера, государственного деятеля, обладавшего многими положительными качествами[145] с правлением которого было связано для Англии много хорошего. «Средиземное море и Ла-Манш были очищены от пиратов, расширилась внешняя торговля, весь мир научился уважать морскую мощь Британии». В подтверждение своих слов Черчилль приводит фрагмент из панегирика Эдмунда Уоллера (1606–1687), а также цитирует «Героические стансы на смерть Оливера Кромвеля», написанные в 1659 году Джоном Драйденом (1631–1700)[131]. Британский политик любил поэзию и часто обращался к ней в своих книгах, но далеко не каждого исторического деятеля он отмечал поэтическими фрагментами.
Распространяя подобную похвалу, разве Черчилль не противоречил сам себе? Ведь это он уверял, что совершившие «свирепые деяния» недостойны ни титулов современников, ни почета потомков? Конечно, противоречит, если мыслить бинарными категориями. Но у автора «Истории» была другая система исчисления. Он не просто признает заслуги Кромвеля — он пытается проанализировать его личность, считая, что имеет дело не с монолитом, а с обуреваемым страстями, противоречиями и комплексами человеческим созданием.
Черчилль признает, что Кромвель был «хитрым и беспощадным, когда того требовали обстоятельства», но «в целом он был диктатором неуверенным, сомневающимся, диктатором против своей воли», «понимающим и сожалеющим о деспотичном характере своей власти». За его жесткими, а порой и жестокими действиями стояло не стремление к личному обогащению и не жажда властолюбия. Он хотел «установить порядок в соответствии со своим видением и пониманием Англии, Англии своих юношеских мечтаний». Несмотря на свой уверенный облик, в глубине души он «часто поддавался внутренним сомнениям и конфликтам». Он был лишен «уверенности в собственной праведности», заявив однажды: «Никто не поднимается так высоко, как тот, кто не знает, куда идет». «Это был постоянный человеческий конфликт между убеждениями в божественном праве управлять народом ради его блага, подлинным христианским смирением и сомнением в своем предназначении», — констатирует Черчилль[132].
С учетом перечисленных нюансов резюме нашего героя сводится к следующему. С одной стороны, «в период тяжелейшего кризиса Кромвель силой оружия спас дело парламента», но «в истории он должен остаться как представитель диктатуры и военного правления, который при всех своих достоинствах солдата и государственного деятеля действовал вопреки духу английского народа». С другой стороны — «если заглянуть глубже», «он защитил страну не только от амбиций генералов, но и от той необузданной и непредсказуемой агрессии, на которую были способны ветераны „железнобоких“. При всех своих неудачах и ошибках, он действительно был лордом-протектором — защитником давних и прочных прав старой Англии, которую любил. Без Кромвеля, возможно, не было бы продвижения вперед, не было бы коллапса, не было бы выздоровления. Посреди краха всех институтов, социальных и политических, управлявших прежде жизнью Англии, он возвел гигантскую, сияющую, необходимую, одну-единственную башню, которая помогла получить временную передышку во имя исцеление и дальнейшего роста»[133].
Эпизод с Кромвелем наглядно показал, насколько сложны, туманны, неоднозначны трактовки и оценки событий прошлого, не говоря уже о личностях минувших эпох. А жизнь тем временем била ключом, заставляя Черчилля работать дальше над завершением своего исполинского труда, в котором он познавал историю, одновременно выражая свою точку зрения и оставляя для потомков свой взгляд и свое понимание запутанных, но влиятельных событий ушедших времен.
В тот же день, когда Черчилль обратился к Эшли за консультациями по Кромвелю — 24 марта, он связался с Джоном Уэлдоном, напомнив ему о его обещании прислать материалы о Генрихе VIII. «Я очень проголодался по ним», — признавался автор. Черчилль торопился и пытался донести свою обеспокоенность до помощника. «Не пытайтесь сделать лучшее врагом хорошего», — увещевал он Уэлдона, напомнив ему о герое романа Джеймса Мэттью Барри (1860–1937) «Сентиментальный Томми»[146], который не смог сдать экзамен, потому что так и не определился, с какого слова начать предложение[134].
Помимо Эшли, с которым обсуждалась личность Кромвеля, и запроса материалов у Уэлдона о самом известном мужском представителе династии Тюдоров, 24 марта Черчилль также принял участие в дискуссии с бригадным генералом Джеймсом Эдмондсом о Гражданской войне в США. Ему понравились подготовленные материалы, и он решил опираться на них в своей книге. Одновременно у него появились некоторые соображения относительно самого военного противостояния. Оценивая происходящее в целом, он считал, что «у конфедератов не было ни единого шанса». Их поражение было лишь вопросом времени. Армия северян все равно достигла бы успеха, даже если бы ей «пришлось истребить всех до последнего в штатах конфедератов». Еще со времен написания «Речной войны» Черчилль, привыкший рассматривать проигравших в терминах героической патетики, находил, что самым «драматичным» моментом противостояния стало «изумительное сопротивление» армии Юга. Через несколько дней он сделает еще одно интересное дополнение относительно перспектив конфедератов в Гражданской войне. Да, они не имели шансов на успех, но все могло измениться, если бы произошло вмешательство иностранного государства[135]. Трудно сказать, на какой опыт— политика или историка — Черчилль опирался больше, когда делал этот вывод, но одно можно сказать точно: цена за подобное вмешательство была бы достаточно высока, и за победу в войне пришлось бы расплачиваться суверенитетом.
При описании периода Карла II, Славной революции 1688 года, прихода Вильгельма III Оранского (1650–1702) и правления королевы Анны Черчилль окунался в знакомые воды, подробнейшим образом рассмотренные им в предыдущем историческом сочинении. Учитывая текущий цейтнот, а также высокое качество проработки биографии Мальборо, было бы глупо не использовать имеющийся материал в новом проекте. Черчилль планировал позаимствовать целые куски. Но для этого ему требовалось получить разрешение со стороны издателей «Мальборо». В конце марта он связался с издательством
В конце марта Черчилль договорился с Уэлдоном отправить ему материалы про Войну Алой и Белой роз, правление Генриха VII, Эдуарда VI, королев Марии Стюарт и Елизаветы Тюдор. Он не просил «выполнять дополнительные исследования». Для него было важно, чтобы Уэлдон дал «свободные комментарии как в части коррекции рукописи, так и ее улучшения»[138]. Сами материалы были направлены в начале апреля. Обращает внимание, что, отчитываясь перед издателями, Черчилль сообщал о семимильном продвижении вперед, в то время как передавая написанный текст историкам, он подчеркивал, что главы все еще находятся в «очень сыром виде»[139].
Подобная релятивность в оценке своего труда объяснялась выбранным подходом к написанию произведения, который отличался от «Мирового кризиса» и «Мальборо». Находящийся под постоянным прессингом со стороны издателей, а также отвлекаясь на заседания парламента, Черчилль решил на первом этапе «написать весь текст от начала до конца, оставляя на потом пропуски и вопросы общего характера». Он планировал завершить полный, но черновой драфт к концу мая, чтобы иметь возможность «обозреть целиком все повествование» и определить формат требуемой доработки. На следующем этапе — до конца 1939 года — он рассчитывал пройтись по тексту, заполняя пропуски, расставляя акценты и убирая изъяны. На второй этап также была оставлена оценка исторических персонажей[140].
Выбранный подход четко соответствовал не только внешним условиям, в которых создавалась «История» — жесткость сроков и крещендо международной напряженности, но и внутренними факторами. В первую очередь это касалось компетенции автора в предмете исследования. Признавая собственную ограниченность, Черчилль не только решил опереться на команду специалистов, но и перенести подготовку трактовок на последний этап, пока он сам не прочувствует все взаимосвязи, причины и следствия. Тем не менее, следуя намеченному плану, автор стремился во что бы то ни стало достигнуть первой крупной вехи, запланированной на конец мая 1939 года.
Несмотря на бешеный темп и практически ежедневную работу до двух-трех часов утра[141], ему не удалось завершить первый вариант книги к назначенному сроку. Вместо того чтобы поставить точку и заняться доработкой, в конце мая он только приступил к работе над периодом Гражданской войны в США, описание которой должно было занять не менее двух недель[142].
Помимо США, еще необходимо было рассказать о событиях истории Австралии и Новой Зеландии. Этим автор занялся в июне 1939 года. Он опирался на материалы Алана Баллока. Первоначальная версия показалась ему несколько однобокой, акцентирующей внимание на малоприглядных сторонах — суровом быте золотоискателей и высоком уровне преступности. Черчилль попросил дополнить текст рассказом об уникальной фауне и благоприятном климате Австралии, об увлечении местных жителей спортом и развитии социальных институтов.
Баллок согласился произвести необходимую коррекцию. Но от себя добавил, что в рассмотренном периоде — до 1860 года — как раз преобладала суровая и «монотонная» действительность, а то, о чем говорит Черчилль, появилось только в конце XIX столетия. «У меня ощущение, что австралийцам не слишком понравится, если мы будем акцентировать внимание лишь на каторжниках», — ответил британский политик, попросив все-таки добавить в описание флер бодрости и романтизма[143]. В опубликованной версии фрагмент об истории Австралии и Новой Зеландии займет всего двенадцать страниц.
Параллельно с работой над историей доминионов Черчилль активно дополнял разделы про Британию. Значительное внимание он уделил «диктатуре» Тюдоров[144] и XVII столетию, которое активно обсуждал с Эшли, Янгом, Уэлдоном и Маршем[145], а также Гражданской войне в США[146]. Последняя далась автору нелегко — «достаточно плотный текст из-за обилия фактов»[147], — хотя он получил огромное удовольствие при работе над этим эпизодом. «Полагаю, это самый интересный военный конфликт, о котором я читал», — признался он генералу Эдмондсу[148].
В работе Черчилля трудно четко выделить первый этап с завершением чернового варианта и второй — с коррекцией, доработкой, редактированием. В реальности все было смешано. Еще не закончив полностью первую редакцию, автор начал активные консультации с помощниками по уже отработанным фрагментам. Фактически, во время написания «Истории» он обратился к практике, которая получит распространение во время создания «Второй мировой войны», — параллельная разработка сразу нескольких тем, разнесенных во времени. Так, завершая повествование о Гражданской войне в США, Черчилль обсуждал фрагменты о Войне Алой и Белой роз, Тюдорах, Стюартах, революции и реставрации, а также серьезно переписывал начало, связанное с древним периодом и становлением государственности[149].
Несмотря на отчаянные попытки завершить «Историю» к концу года, Черчилль понимал, что может не успеть. Для ускорения литературного процесса он нанял в июне еще одного секретаря, мисс Элизабет РоудУайджери (1915–1991?). Но проблема со сроками была не единственной беспокоившей автора. Как это уже не раз случалось в его творческой биографии, по мере создания произведения первоначальный объем стал разрастаться, вынуждая переписывать куски, уплотняя мысли и описания. В конце июня, делясь своими планами с Маршем о переделке первой части, Черчилль признался, что планирует сократить текст на десять тысяч слов, а также «поднять повествование на более высокий уровень»[150]. Но даже с учетом этой коррекции оставшийся текст все равно превышал отведенный лимит. Еще до завершения первой редакции общий объем на начало июня перешагнул отметку четыреста пятьдесят тысяч слов[151].
В начале июля Черчилль сообщил очередной статус Флауэру (на этот раз Флауэру-старшему). Учитывая, что до исполнения обязательств оставалось меньше полгода, автор постарался придерживаться исключительно оптимистического настроя. В первом же предложении он торжественно заявил, что издатель «может быть доволен», книга «сейчас практически завершена». Не желая напрягать Флауэра раньше времени разросшимся объемом, Черчилль указал только на 460 тысяч слов (буквально через десять день лорду Ротермиру он сообщит о «почти 480 тысячах слов»[152]). При этом больше половина из написанного текста уже проработана и по ней подготовлена вторая редакция. Принимая во внимание все эти факты, автор обнадеживал издателя относительно завершения труда в установленные сроки[153].
Черчилль постарался быть максимально деликатным с издателем. Еще бы! В составленном им плане поступления наличности за вторую половину 1939 года гонорар от
На конец июля и первую половину августа у Черчилля приходится активное общение с Янгом и Маршем, а также коррекция глав о правлении Генриха III, Генриха VI и доработка черновика Алана Баллока[155]. В последние дни августа Черчилль связался с Дикиным, направив ему все готовые на тот момент материалы, а также сообщив планы по разбиению произведения на тома. Флауэру-старшему наш герой признался в конце августа, что «каждую свободную минуту и каждую частичку своих сил посвящает исключительно исполнению контракта»[156].
Черчилль и в самом деле полностью отдавался литературному труду. Но ни характер выполненной работы, ни полный смысл создаваемого им произведения нельзя полностью понять, если оставить за рамками те внешние условия, в которых рождалось многотомное сочинение. С каждым словом, которое приближало автора к завершению его книги, в мире происходили события, приближавшие начало войны. Предательство в Мюнхене в сентябре 1938 года и неуверенная внешняя политика руководителей европейских стран в первой половине 1939-го сняли последние барьеры, останавливавшие Гитлера начать всемирный потоп. Черчилль видел, что происходит, и отчаянно пытался донести свою позицию до властей предержащих, но его мнением пренебрегли, а высказываемые на страницах многочисленных газет и журналов призывы — проигнорировали. Гостивший в середине июля в Чартвелле Виктор Казалет (1896–1943) записал в дневнике: «Уинстон очень мрачен. Считает, что вероятность наступления войны 60 против 40». «Я сомневаюсь, что успею закончить книгу до начала войны», — признается политик Вирджинии Коулз (1910–1983), показывая в своем кабинете рукопись нового произведения[157].
Чем сильнее сгущались тучи на политическом горизонте, тем больше отрады находил Черчилль в литературной деятельности. На протяжении многих лет творчество служило для британского политика отдушиной, спасая его в период одиночества и поражений. Теперь оно создавало иную реальность, вселяя надежду и давая силы жить и бороться в суровом мире. Своим друзьям Черчилль сообщал, что «очень непросто погрузиться в прошлое, когда будущее оскалило перед нами свои клыки». Да, это действительно было непросто. Но, перемещаясь во времени, он не мог не признать, насколько «комфортно в столь беспокойный год удалиться в прошлые века»[158].
Погружение в прошлое во время бурлящего настоящего оказало на потомка герцога Мальборо не только релаксирующий, но и формирующий эффект. Он еще больше осознал, что является главной темой и основным посылом его произведения. И речь шла не об англо-американском сотрудничестве. В своем творчестве Черчилль отстаивал «распространение свободы и закона, защиту прав личности, подчинение Государства фундаментальным и моральным установкам сознательного общества»[159]. В начале января 1939 года он дал интервью редактору
В начале политической карьеры Черчилль писал одному из коллег: «Каждый человек, не нарушающий своими высказываниями закон, имеет право выражать собственное мнение, и затыкать ему рот только потому, что его взгляды ненавистны большинству, является очень опасной и фатальной доктриной»[161]. Борьба за право выражать свое мнение, как и отстаивание других свобод, станет лейтмотивом всей деятельности Черчилля. В годы войны, выступая в Гарвардском университете, он укажет, в очередной раз вернувшись к этой теме, на важный критерий здорового общества — «приверженность к личной свободе»; также он процитирует Киплинга, который отстаивал право на «возможность жить без чьего-либо позволения под сенью закона»[162].
В новом произведении автор уделяет отдельное внимание становлению и развитию законодательных институтов Туманного Альбиона. Безусловно, процесс их формирования не был быстр и гладок. На протяжении веков оставались «хитросплетения судопроизводства», которые Черчилль назвал «вечным кошмаром тяжущихся сторон и кормушкой для юристов»[163]. При этом значительные финансовые траты в результате испорченного судопроизводства были еще не самой серьезной проблемой. Имели место и незаконные аресты, и пытки невинных, и казни благородных. Но знала эта история и светлые моменты. Один из них — Великая хартия вольностей. По мнению многих историков, этот документ из 63 статьей являлся, по сути, «длинным перечнем привилегий» — привилегии дворянству за счет государства», и решал мелкие и чисто технические вопросы взаимоотношения монарха и баронов. Однако Черчилль считал основной заслугой и ключевым посылом Хартии верховенство закона. Хартия устанавливала, что отныне закон должен соблюдаться всеми, в том числе — сувереном.
Одновременно с Хартией вольностей и прочими законодательными актами вторым важнейшим элементом, определившим, по мнению Черчилля, британское общество, стал парламент. Вечером 5 марта 1917 года после очередного заседания палаты общин политик направился к выходу. Его сопровождал депутат от Либеральной партии Александр Маккалум Скотт (1874–1928). В свое время Маккалум Скотт написал биографию своего коллеги, ставшую первым исследованием подобного рода в объемной и многотомной черчиллиане. Уинстон благожелательно относился к историческим изысканиям однопартийца и даже процитировал его книгу «Викинги и их плавания» в первом томе своей «Истории»[165]. Но это все фон, а принципиальным для настоящего повествования является фраза, которую произнес Черчилль, обращаясь к Макка-луму Скотту. Был самый разгар Первой мировой войны. «Посмотри на это, — воскликнул он, показывая рукой на зал заседаний палаты общин. — Это небольшое помещение разительно отличает нас и Германию. Благодаря ему мы кое-как достигнем успеха, в то время как выдающаяся эффективность немцев в условиях отсутствия парламента, приведет Германию к окончательной катастрофе»[166].
Почему Черчилль придавал столь существенное значение парламенту? Наряду с законодательными инициативами, этот институт стал вторым эффективным инструментом, ограничивающим власть короля, или, как выразился Черчилль, он был «конституционной оппозицией, способной контролировать управление, не разрушая его». Для того чтобы нагляднее показать развитие нового института, Черчилль начал описание истории парламента с разбора этимологии этого термина, которое происходит от французского
Со временем, помимо консультаций с монархом, у парламентариев появится дополнительная функция — разбор жалоб и общее регулирование законодательства, также расширится и их представительская платформа. Все большей популярностью начнет пользоваться идея, что «если королю недостаточно „обсудить дела“ с собственным Советом, то и бароны, представляющие фактически самих себя, не могут претендовать на исключительное право считаться Советом королевства», — поясняет Черчилль. На сцене появились новые участники: мелкопоместное дворянство и горожане, которые постепенно оттеснят баронов, изрядно ослабших в гражданских смутах XV века. Парламент станет «пусть и не идеальным, но представителем интересов всей нации». Знакомя читателей с этими изменениями, Черчилль указывает, что «вместо своевольного деспотизма короля» была предложена «не губительная анархия феодального сепаратизма, а система сдержек и противовесов, которая позволяла согласовывать действия с монархией и препятствовала извращению сути королевской власти тираном или глупцом»[167].
Анализируя систему государственного управления, Черчилль одновременно излагал и собственные взгляды. «Я презираю тиранию в любом обличье и в любом месте, где бы и как бы она ни появилась», — заметит он Морису Эшли в апреле 1939 года, добавив, что «все это, разумеется, применимо к нынешней ситуации»[168]. В 1939 году тирания приняла «обличье» Гитлера, а «местом», где она начала господствовать, стала Германия. Ни до, ни после Второй мировой Черчилль не питал враждебности к немцам. Но тот факт, что родина Гёте, Вагнера и Планка дала жизнь противному человеческой природе политическому учению, представлявшему угрозу для всего мира, оказало существенное влияние на его произведение.
В первом сохранившемся тексте «Истории», датированном 9 сентября 1938 года (накануне подписания Мюнхенского соглашения), есть фрагмент, в котором описывается, что обнаружил бы житель Римской Британии III века, «проснись он в наше время». Кому как ни Черчиллю было знать, сколь многое изменилось за прошедшие семнадцать веков — особенно «скорость передвижения и объем печатной и вещательной продукции». Не все изменения, правда, были положительны. Замечая, что путешественник во времени обнаружил бы «более толстые книги по истории, уступающие Тациту и Диону Кассию», автор проходится по деградации интеллектуальных стандартов; а напоминая, что некоторые испорченные граждане постарались бы вызвать у вымышленного героя «множество племенных и расовых предубеждений и враждебных чувств, которых он не испытывал прежде», он указывает на происходящие на континенте бесчинства. Но главная мысль, которую Черчилль хотел донести до читателей, сводится к другому. Да, многое изменилось, однако многое осталось неизменным. Совершивший скачок во времени нашел бы, что «многие законы являются прямым продолжением тех, которые ему знакомы». Он обнаружил бы ту же религию и знакомые ему «шедевры древней литературы». Он увидел бы «прочное правительство» и ощутил бы «чувство принадлежности огромной империи». Он испытал бы те же страхи: «он так же опасался бы гуннов». В дальнейшем Черчилль заменит последнее слово на «пришельцев из-за Северного моря». Но общий посыл с угрозой от «империи, расцвет которой уже миновал» и «боязнью внезапного нападения варварских сил, вооруженных равным по мощи оружием», сохранился[169].
Фрагмент с аллюзией на Третий рейх был не единственным, где затрагивалась злободневная тема. Немецкий след пустил и более глубокие корни. В год появления Черчилля на свет — 1874-й, английский историк Джон Ричард Грин (1837–1883) опубликовал свою самую известную книгу «Краткая история английского народа». Грин считал, что современные обитатели Туманного Альбиона произошли от немцев, а сама Германия позиционировалась им не иначе как «отчизна английской нации»[170].
Теория Грина не лишена оснований. Взять, к примеру, составной термин «англосаксы». Обе его части происходят от названия древнегерманским племен — англы и саксы, а также находят отражение в названиях таких федеральных земель, как Нижняя Саксония, Свободное государство Саксония и Саксония-Анхальт.
Черчилль был хорошо знаком с произведением Грина. Он прочитал его еще в школе и, безусловно, находился под влиянием высказываемых в нем идей. Однако это не помешало ему выступить против постулатов викторианского историка. В сохранившихся черновиках он открыто спорит с ним, заявляя, что «ни один англичанин не должен воспринимать себя, как продукт тевтонского завоевания». Впоследствии по совету предусмотрительного Янга эта фраза, как и большинство других диспутов с Грином, была исключена[171]. Но сама критика немецкого происхождения англичан осталась. Сохранилась и та идея, которую автор предложил взамен. По мнению Черчилля, современные англичане наследовали не древним германцам и не древним римлянам. Своим прошлым они обязаны предкам французов — нормандцам.
Если Грин обходит стороной знаменитое сражение при Гастингсе —14 октября 1066 года, то Черчилль, наоборот, уделяет ему самое пристальное внимание. Для будущего премьера битва между англосаксонским королем Гарольдом II Годвинсоном (1022–1066) и нормандским герцогом Вильгельмом (1027/1028-1087) была важна не только тем, что в ней принял участие первый из известных представителей его рода Вандриль де Лион, лорд де Курсель, — с убийством на поле боя Гарольда оборвалось саксонское правление, и началась новая эпоха в истории Туманного Альбиона.
«День битвы при Гастингсе связывает Англию и Францию и вновь делает Англию одним из участников жизни Западной Европы — в династическом, рыцарском и духовном плане», — так охарактеризовал Черчилль это событие в черновиках своей рукописи. В окончательной редакции он также отметил трудную, но неизбежную ассимиляцию двух народов, одновременно указав на отдаленность потомков нормандцев от саксов: «Первое время нормандцы не воспринимали ни манер, ни обычаев англичан. Поначалу завоеватели, презиравшие неотесанных англичан, с их точки зрения грубых и невежественных, правили силой оружия. Но вскоре, что вполне совпадало с истинной нормандской традицией, они начали жениться на местных девушках и отождествлять себя с прошлым Англии»[172].
Если силой своего творчества Черчилль смог расставить в книге акценты и ослабить тевтонское влияние на английскую историю, то в мире людей и идей все оказалось гораздо сложнее. Вечером 31 августа политик работал в Чартвелле. Он дорабатывал текст, посвященный Питту-старшему, годы премьерства которого находил «вдохновляющими». Джорджу Янгу он признался в тот день, что испытывает «утешение во времена, подобные нашим, иметь возможность погрузиться в другие века»[173]. Спать Черчилль пошел, как обычно, поздно. А буквально через несколько часов немецкий броненосец «Шлезвиг-Гольштейн», прибывший накануне в вольный город Данциг, открыл огонь по военно-транзитному складу на полуострове Вестерплатте. Началась Вторая мировая война.
С каким балансом в части завершения своего труда подошел Черчилль к новому историческому событию, которое изменит и его жизнь, и жизни десятков миллионов других людей? В последний день лета, который также стал последним мирным днем на следующие шесть лет, Черчилль сообщил Флауэру-старшему, что основной текст написан. Его объем составил 530 тысяч слов. Осталось лишь «сделать купюры и редакцию»[174].
Невероятно, но факт. За один год Черчилль смог написать больше полумиллиона слов. Это означало, что каждый день он писал (или диктовал) текст объемом в полторы тысячи слов. С учетом активности на политическом фронте это была огромная нагрузка, которая не могла не сказаться на состоянии автора — немолодого человека, приближающегося к своему шестидесятипятилетию. «Под конец меня стали все больше одолевать сомнения, и я рад, что мне хватило сил завершить этот труд», — напишет он Эдварду Маршу в конце июля 1939 года[175].
Достижение Черчилля бесспорно, но не абсолютно. Его нельзя рассматривать в отрыве от двух важных дополнений. Во-первых, объем. Флауэр не мог подтвердить названные автором цифры. Отказавшись рассматривать текст по частям, он вынудил Черчилля обратиться для печати готового материала к Харраггу. Но даже если заявленные объемы и соответствовали действительности, то речь шла исключительно о первой редакции, которая значительно отличалась от финальной версии. Это подтверждал и опыт предыдущих работ, и признание самого автора, заметившего в конце марта Морису Эшли: «Насколько ты знаешь, моя черновая рукопись имеет мало общего с конечным продуктом»[176].
Во-вторых, хотя Черчилль и выполнил обязательства в части объема, говорить о завершении произведении, или как выразился сам автор — создании «конечного продукта», не приходилось. Ставка на объем привела к снижению качества и изменению первоначальной структуры. Причем одно цепляло за собой другое. Стремление как можно быстрее набрать необходимое количество текста способствовало раздутости повествования и отказу от намеченного распределения исторических периодов по томам. В итоге, хотя Черчилль и достиг полумиллионного рубежа, исполнение контракта оставалось под вопросом. А с учетом начавшейся войны и назначения автора на должность первого лорда Адмиралтейства — под весьма большим вопросом.
Но Черчилль не отчаивался. Что и не удивительно. Удивляет другое, окунувшись вновь в воды государственного управления и занявшись решением животрепещущих проблем обороны страны, новоиспеченный министр не оставлял планов по исполнению своих обязательств и завершению начатого труда. А завершать было что. Реально был отработан текст, завершавшийся кончиной королевы Анны в 1714 году и не превышавший по объему 320 тысяч слов. Остальное находилось в несвязанных фрагментах, требующих упорядочивания и значительной переработки[177].
На самом деле за стремлением Черчилля завершить начатое стояла не маниакальная привязанность к своей книге, а гораздо более банальная, но от этого не менее серьезная потребность в деньгах. От исполнения контракта с
Несмотря на это обстоятельство, первый лорд отчаянно пытался поставить точку в многотомном сочинении. Своему другу и бывшему парламентскому секретарю Роберту Бутсби он признался через неделю после начала Армагеддона, что с момента своего назначения в Адмиралтейство он работает без устали, отвлекаясь только на сон и принятие пищи[178].
Спустя три дня после этого признания глава британского ВМФ нашел время между составлением объемного (четыре страницы) послания премьер-министру Невиллу Чемберлену, написанием писем экс-премьеру Нидерландов Хендрику Колейну (1869–1944), главе внешнеполитического ведомства лорду Галифаксу, министру военного снабжения Эдварду Лесли Барджену (1887–1945), а также составлением нескольких письменных указаний адмиралам и офицерам направить материалы своей книги Джорджу Янгу. В развернутом сопроводительном письме он сообщал о статусе выполненных работ, а также о том, что требовало дополнений, разбивки по главам, редактуры и коррекции. Учитывая изменившиеся обстоятельства, Черчилль принял решение максимально быстро пройтись по оставшимся кускам и сформировать к 15 ноября единый блок с последующим чтением свежим взглядом перед отправкой издателям. Также решено было отказаться от сокращения текста до согласованного с издателями объема 430 тысяч слов[179].
Девятнадцатого сентября Черчилль получил от Янга выверенные материалы про Вильгельма III и Мальборо. «Я надеюсь изучить твои комментарии, едва у меня появится небольшая передышка», — сказал первый лорд своему помощнику, а пока, не дожидаясь «передышки», переправил эти материалы Дикину с просьбой просмотреть правки Янга[180]. В тот момент Дикин уже находился на службе и расквартировался вместе со своим формированием — 63-м (Оксфордские йомены) противотанковым полком Королевской артиллерии — в Уорике, графство Уорикшир. До начала Первой мировой войны в этом же полку служил майор Уинстон С. Черчилль.
Все материалы пересылались Дикину по почте. «Это был какой-то кошмар, но очень приятный кошмар», — вспоминал историк в начале 1990-х годов[181]. В первый день октября секретарь первого лорда Кэтлин Хилл направила Дикину новую порцию материала, передав с сопроводительной запиской просьбу шефа: «Мистер Черчилль хочет, чтобы вы разложили все по порядку и связались с ним как можно скорее»[182].
В тот же день, когда Дикин получил новую порцию материалов, Черчилль выступил с первой военной речью по радио. Работа над книгой не прошла бесследно, найдя отражение в тексте выступления. «Я смотрю назад, на историю прошлого и нахожу в ней много источников для воодушевления», — заявил первый лорд Адмиралтейства своим слушателям. Какой период он выбрал для примера? Героическое противостояние римлянам королевы Боудикки, легендарную победу адмирала Нельсона при Трафальгаре, сокрушительный разгром французских войск при Бленхейме или славные победы при Пуатье, Креси и Азенкуре времен Столетней войны? Нет, Черчилль привел в качестве примера Гражданскую войну в США, заявив, что «среди всех войн не было более благородного противостояния», чем сражения армий Севера с конфедератами. Он закончил свою речь словами известного британского оратора и либерала XIX столетия Джона Брайта (1811–1889), который, выступая перед английскими рабочими после окончания Гражданской войны, сказал: «Наконец, после того как дым на полях сражений рассеялся, ужасный призрак, раскинувший свою тень над всем континентом, исчез навсегда»[183].
Почему Черчилль выбрал именно этот период, и именно из истории США, а не своей родной страны? Уже тогда он понял, что Великобритания одна не в состоянии выиграть войну с Германией. Черчилль стал активно искать союзников, увидев в заокеанской империи едва ли не единственное средство спасения. На восьмые сутки после вступления Великобритании в войну он получил письмо от президента США Франклина Делано Рузвельта, который предлагал наладить взаимодействие. Предложение было принято[184]. Черчилль вступил в насыщенную переписку с главой США, которая продлится на протяжении следующих пяти с половиной лет и прервется лишь со смертью Рузвельта. Для британского политика упоминание в радиовыступлении эпизода из истории Соединенных Штатов ознаменовало качественную перемену в его мировоззрении, тем самым он подтверждал, что принимает курс на сближение с заокеанским партнером. Подобная метаморфоза не преминет отразиться и на готовящемся произведении. Правда, литературный успех в этом отношении окажется менее удачным, чем политический.
На следующий день после того, как Черчилль направил первые ответные послания Ф. Д. R, Дикин получил от главы Адмиралтейства новые материалы о правлении королевы Елизаветы и колонизации Америки. В сопроводительных документах отмечалось два принципиальных момента. Во-первых, Черчилль торопился: он то упоминал о «крайней срочности», то — о «большой важности» скорейшего завершения работы. Во-вторых, он делегировал своему помощнику значительные полномочия, включая проверку откорректированных другими материалов, разбитие текста по главам и даже предложение заглавий. После Дикина материалы были переданы для редактуры Маршу. При этом некоторые главы о правлении королевы Елизаветы Черчилль по-прежнему считал «слабыми»[185].
Несмотря на оставляющее желать лучшего качество отработанных глав, а также большой объем текста, который требовал проверки, дополнения и структурирования, политик все равно надеялся сдать книгу к концу года[186]. Понимая, что «законченный продукт» будет отличаться от того, что планировалось изначально, а также учитывая смазанный характер заключительной части, он предложил закруглить проект подготовкой предисловия. Объем последнего сначала планировалось ограничить двадцатью тысячами слов, сократив его в дальнейшем наполовину. Для облегчения переговорного процесса, Черчилль вышел с этим предложением на Флауэра-младшего, который подтвердил заинтересованность издательства в подобном предисловии.
Десятого ноября Черчилль сообщил Десмонду Флауэру, что «не считая предисловия, над которым я сейчас работаю и которое, как я надеюсь, будет завершено в ближайшее время, а также нескольких лакун, в которых необходимо дописать либо абзац, либо страницу, книга завершена»[187]. На самом деле это было более чем смелое заявление. Произведение по-прежнему оставалось незаконченным. Как Черчилль ни старался, но завершить работу с расстановкой всех акцентов, включением взвешенных оценок, раскрытием всех существенных для автора фактов, не говоря уже о стилистической выверке, в годы войны ему не удастся. Тот же Марш в середине ноября 1939 года не сможет скрыть своего разочарования, заметив, что, читая некоторые главы, он «не узнает» стиля автора[188].
Оценка Марша касалась главы, описывающей историю Австралии и написанную большей частью Аланом Баллоком. Это был довольно тревожный симптом, ознаменовавший изменение творческого метода. Если в 1938 и первой половине 1939 года авторство нового произведение, несмотря на привлечение помощников, оставалось по большей части за Черчиллем, то с момента начала войны все больше места стало отводиться коллективному творчеству. Еще в начале войны, когда обсуждался вопрос подготовки дополнения в виде краткого описания первых десятилетий XX века, Черчилль пригласил в Адмиралтейство Баллока и попросил написать этот раздел. Баллок стал препираться, заявив, что никто не сможет написать подобный текст за Черчилля. Кроме того, он и понятия не имел, что думает прошедший через круговерть суровых событий знаменитый политик.
Черчилль не привык принимать возражения от своей команды. Заявив дежурному офицеру, чтобы его не беспокоили, «если только немецкий Флот открытого моря не перейдет в наступление», первый лорд проводил Баллока в комнату заседаний Совета Адмиралтейства. Он хотел донести до молодого выпускника Оксфорда свое видение прошедших десятилетий, чтобы тот смог изложить их в готовом виде. Баллок пожалеет впоследствии, что сразу после аудиенции не записал этот уникальный монолог. Единственное, что у него отложилось, Черчилль неоднократно подчеркивал, что отличительной чертой рассматриваемой эпохи была «смертельная схватка между двумя великими государствами — Британией и Германией»[189]. В итоге Баллок откажет. Черчилль вернется к этому вопросу весной 1940 года, но снова не встретит поддержки.
Не придавая значения негативной оценке Марша, на следующий день после ремарки своего друга Черчилль направил Дикину очередную порцию материалов на доработку. В течение ближайших дней он ожидал от него глав про наполеоновские войны, а также о первой половине XIX столетия, включая описание Крымской войны. «К концу ноября я ожидаю получить предисловие объемом десять тысяч слов, — делился он своими планами. — Я надеюсь собрать все к 7 декабря, чтобы выполнить условия контракта. Прошу предпринять все возможные усилия, чтобы я смог успеть к назначенной дате»[190].
Обращает на себя внимание фраза — «ожидаю получить предисловие», которая лишний раз подтверждает коллективный характер создания нового произведения. Предисловие было подготовлено Джорджем Янгом, затем передано для проверки Эдварду Маршу и 10 декабря возвращено на доработку обратно Янгу[191].
Шестнадцатого декабря Черчилль направил Флауэру-младшему законченный труд «Рассказ об англоязычных народах», который состоял из пролога и десяти книг общим объемом в полмиллиона слов. В сопроводительной записке автор указал, что работа над этим произведением представляла для него «огромный интерес», а само произведение стало результатом «титанического труда». Черчилль готов был помочь с публикациями в газетах, а также с выбором иллюстраций. Письмо отличала исключительная вежливость. Пользуясь случаем, глава британского ВМФ благодарил сына руководителя издательства за «доброту и любезность».
Вежливое обращение бывает полезным, поскольку способно сгладить противоречия и оказать благоприятное влияние. Но и это влияние имеет пределы. Через одиннадцать дней первый лорд получил ответ, в котором его благодарили за предпринятые усилия, однако принять произведение к публикации в подобном формате отказались. Издателям не понравилось, что, срезая углы, автор решил завершить книгу не Первой мировой войной, а тем материалом, который был у него готов на момент сдачи рукописи — убийством Линкольна. Также ему напомнили об обещании дополнить книгу эпилогом, но в переданной версии эпилог отсутствовал.
Недовольный ответ издателей Черчилля не смутил. Он согласился предоставить в ближайшее время эпилог объемом в десять тысяч слов, после чего продолжил продвигать свою мысль, что отсутствие эпилога не должно препятствовать публикациям в газетах, а также подготовке издания в книжном формате[192]. Подобная позиция вновь не устроила издателей.
Четвертого января 1940 года по указанию премьер-министра Невилла Чемберлена Черчилль покинул Лондон и направился в Париж на совещание с французскими военными. Он доехал на машине до Дувра, где пересел на борт эсминца «Кодрингтон». На борту его встретил командир корабля капитан Каспер Силас Свинли (1898–1983). Внешний вид первого лорда произвел на морского офицера впечатление. На Черчилле было пальто с меховым воротником, на голове фуражка от формы Тринити-хауса со смещенным козырьком и кокардой. Как потом выяснится, фуражка была повреждена, потому что на нее сели в автомобиле во время поездки в Дувр. Отдохнув некоторое время в каюте капитана, Черчилль поднялся на мостик, откуда стал наблюдать, как эсминец покидает гавань Дувра и берет курс к северному побережью Франции[193].
В тот самый день, когда Черчилль покинул берега Туманного Альбиона, на его адрес пришло «длинное и сумбурное» (по словам Брекена[194]) письмо от Десмонда Флауэра. В письме сообщалось, что издательство несогласно с тем, как автор завершил свою книгу. Многие важные темы, которые обсуждались и которые должны быть раскрыты в произведении: война в Южной Африке, история Великобритании конца XIX и начала XX столетия — оказались за периметром изложения. Кроме того, Черчилль обещал написать отдельный материал про британскую и американскую демократию, а также проанализировать отношения между англоязычными народами накануне Первой мировой войны. Ничего этого сделано не было. И предложенный эпилог объемом десять тысяч слов не может компенсировать описание полувековой истории. С учетом названных фактов издатели сочли, что контракт нельзя считать выполненным, а посему ждали от автора предложений, каким образом он собирается решить возникшие проблемы[195].
К разрешению неприятной ситуации подключился Брендан Брекен. Он связался с Флауэром-младшим и договорился, что Черчилль завершит произведение должным образом к 30 июня 1940 года, а издательство в свою очередь незамедлительно выплатит причитающуюся часть гонорара — семь с половиной тысяч фунтов. Несмотря на перенос сроков, а также жесткий подход в финансовом вопросе,
После получения гонорара Черчилль расплатился с Дикином, передав ему семьсот фунтов за «неоценимую помощь в коррекции и чтении рукописи». Сопроводительное письмо отличалось неформальным обращением «мой дорой Билл» и содержало красноречивую фразу: «воспринимай меня всегда, как друга». В тот же день гонорар в триста фунтов был направлен Янгу. Черчилль также благодарил его и признался в «огромном удовольствии установить дружеские отношения» со своим помощником. Также свою долю — дополнительные шестьдесят фунтов к выплаченным ранее сорока — получил Марш[198].
Благодаря настойчивости Брекена Черчилль получил еще полгода для работы над книгой. Но в действительности никакой работы ни в первой, ни во второй половине 1940-го, ни тем более в последующие пять лет не велось. Из бурной реки в конце августа 1939 года творческий процесс превратился в едва заметный ручеек в начале следующего года, иссякший полностью в мае 1940-го, когда Черчилль был назначен премьер-министром.
Копия написанных к концу 1939 года и переданных в издательство материалов не сохранилась. Она сгорела в годы войны при разрушения здания
Завершение проекта продолжилось после возвращения Черчилля с Ялтинской конференции в феврале 1945 года. Но это уже была совершенно другая работа с гораздо более широким перечнем участников. Для начала сохранившаяся рукопись была направлена профессору политологии Кембриджского университета Дэнису Уильяму Брогану (1900–1974), автору таких монографий, как «Американская политическая система», «Политика и закон в Соединенных Штатах» и «Американский характер». «Определенно, он знает про американскую историю больше, чем любой из ныне здравствующих англичан, — рекомендовал его Черчиллю незаменимый Брекен. — Не думаю, что мы сможем найти лучшего специалиста»[199].
Если быть точным, то Броган не был англичанином. Он родился в столице Шотландии и имел ирландские корни, чем и объяснялась его любовь к американской истории. Но это частности. Черчилль встретился с ученым, и они нашли общий язык. Профессор был принят в команду за вполне достойный гонорар — одна тысяча фунтов в год, что было соизмеримо с его жалованьем в Кембридже. Рассчитывая решить за год поставленную перед ним задачу, Броган активно взялся за доработку текста летом 1945 года. Близкое окружение премьер-министра жило в предвкушении переизбрания Черчилля, и возобновившаяся работа над «Историей» рассматривалась многими, как лебединая песня британского автора. В принципе, так оно и будет. Только времени на завершение этой песни потребуется гораздо больше, чем предполагалось в середине 1945 года.
Погрузившись в изучение переданных материалов, Брогану не составило труда определить, что первые два тома, завершавшиеся началом правления Георга III (1738–1820) — 1760 год, — «практически готовы к выпуску». Черчилля эта новость порадовала. В октябре 1945 года он провел с Ньюманом Флауэром успешные переговоры, договорившись, что «История» будет завершаться не 1914-м, а 1874 годом. О том, что было после рождения Черчилля, читатели смогу узнать из других работ автора — «Лорда Рандольфа», «Речной войны», двухтомника о конфликте в Южной Африке и «Мирового кризиса». Не менее удачно получилось и с датой публикации, которая из-за нехватки в стране бумаги планировалась не раньше декабря 1946 года. Таким образом, у автора и его команды было еще больше года до завершения многострадального труда. Учитывая время, за которое были написаны первые два тома, — вполне достаточно для доработки третьего.
Решив использовать перенесенный на конец следующего года срок публикации, Броган начал коррекцию текста не с третьего, а с первого тома. В работе ему помогала его супруга — археолог Олвен Филлис Фрэнсис (1900–1989) и специализирующийся на истории Средневековья Вивиан Хантер Гэлбрайт (1889–1976), профессор Оксфорда и член Британской академии. Наставляя свою команду, Черчилль говорил: «Главная заслуга моей книги состоит в том, чтобы вызвать интерес у большого количества людей, не обращавшихся к этим историческим периодам со времен учебы в школе. Поэтому очень важно, чтобы я не допустил ни малейшей ошибки, позволившей критикам дискредитировать точность приводимых в тексте фактов»[200].
Работа продвигалась относительно быстро, пока в очередной раз не начала сбоить, едва повествование дошло до XVIII столетия. «Я испытываю огромное недовольство английской политической и общественностей жизнью в период правления трех первых Георгов», — признается Черчилль Брогану в декабре 1945 года. Он считал, что «глубокое отвращение и антипатия» с его стороны должны обязательно найти отражение в тексте. Черчилль хотел акцентировать внимание на «коррумпированности и самодовольстве» того времени, на «недальновидности» тори, а также на «кастовых предрассудках и интригах» вигов[201].
Для Брогана, привыкшего работать в пастельных тонах научной объективности, наклеивание подобных ярлыков было непривычным. Но у него были и другие заботы с книгой. Ответственно подойдя к порученной работе, он тщательно проштудировал главы, относящиеся к XVIII столетию. Найденных им недочетов хватило на восемнадцать страниц. Среди них были всевозможные неточности в датах, именах и прочих фактах, а также более серьезные ошибки, касающиеся спорных трактовок и неправильной структуризации. Последние требовали полной переработки отдельных фрагментов, добавления новых и удаления существующих кусков[202].
Обо всем об этом Броган сообщил Черчиллю за несколько дней до окончания 1945 года. Впереди еще был целый год, чтобы внести исправления и подготовить к изданию полноценный и интересный для широкого круга читателей труд. Но не тут-то было. С 1958 года, когда были достигнуты первые договоренности о публикации «Истории», в мире многое изменилось. Многое изменилось и в жизни самого автора, и в его статусе. Он и так занимал высокое положение в британском обществе, а после назначения в мае 1940 года на пост премьер-министра и успешного завершения Битвы за Британию превратился в знаменитость, причем не только национального, но и международного масштаба. С изменением модальности автора изменился и статус создаваемого им произведения, которое превратилось для издательства в золотую жилу. Сам Черчилль не брезговал этим пользоваться, получив в 1944 году предложение от Александры Корды купить права на кинопостановку незавершенной книги.
Другие тоже хотели воспользоваться моментом и погреть руки на сулящем значительные выгоды проекте. В ноябре 1939 года
Для сдерживания
Что касается Черчилля и его сделки с Кордой, то она тоже не прошла гладко. Согласно договору с
Британский премьер гарантировал Флауэру, что если он возьмется за рассказ о недавних военных событиях, то первый, к кому он обратится с публикацией, будет именно
Черчилль вернулся к незаконченному проекту лишь в августе 1953 года, когда восстанавливался в Чартвелле после инсульта. Лорд Моран, следящий за реабилитацией пациента, посоветовал премьеру «взяться за то, что успокоит» его ум. «Ну что ж, а почему бы не закончить „Историю англоязычных народов“», — в ответ на это предложил Брекен, и так сыгравший большую роль в продвижении этого произведения[204].
Немаловажную роль он продолжит играть и дальше. В 1951 году помощник Брекена по Министерству информации историк Алан Ходж (1915–1979) вместе со своим — другом биографом, эссеистом и поэтом Питером Кортни Куиннеллом (1905–1993) основали журнал
Вечером британский премьер признался своему врачу: «Было время, я жил „Второй мировой войной“. Теперь я буду жить этой историей. Я буду сносить по яйцу каждый год — двенадцать месяцев на один том, не так уж и много работы». Упоминая в своих военных мемуарах новое сочинение, с припиской, что «оно когда-нибудь будет опубликовано», Черчилль сравнил «написание объемной и основательной книги с присутствием рядом друга или компаньона, к которому всегда можно обратиться для приятного времяпрепровождения и развлечения и общество которого становится привлекательным всякий раз, как появляется новый интерес»[206].
Своим близким Черчилль признавался, что «хотел бы писать так же, как и десять лет назад». Но проблема заключалась в том, что, столько лет оставаясь неподвластным разрушающему воздействию времени, в 1950-х годах он все чаще становился жертвой физической и умственной усталости. И работать в том же ритме, как он это делал раньше, политик уже не мог. «Я не планирую много писать, — скажет он в сентябре 1953 года своему врачу. — Первый том практически готов. Все, что мне требуется, это собрать команду экспертов для его коррекции»[207]. Аналогично подхода он собирался придерживаться и для остальных томов. Отныне он все больше попадал в зависимость от своих помощников, что не могло не сказаться на результате.
С самого начала сотрудничества Ходжу было предоставлено достаточно много свободы. Черчилль откровенно говорил, что «не может уделить должное внимание этому проекту до тех пор, пока моя нагрузка на других направлениях не станет меньше». А когда это случится, он не знал. В сентябре Ходж получил необходимые для работы материалы. Так же, как это было в свое время с Янгом и Броганом, подготовка книги к публикации была начата с первого тома. Только в отличие от прошлого опыта третий заход окажется успешным.
Из других материалов Черчилль направил главы про Тюдоров, вновь заметив, что по-прежнему недоволен текстом. Также он просил больше внимания уделить развитию общего права, которое считал «наследием англоязычных народов». Скорее всего, предполагал автор, «многие читатели не уделят этой теме должного внимания», поэтому ее необходимо усилить, чтобы она проходила через все произведение. «Потребуется определенное искусство, чтобы раскрыть эту тему обычным читателям, поскольку профессиональные юристы и так много знают об этом», — наставлял он Ходжа[208].
Пока Ходж погрузился в доработку переданных материалов, Черчилль «ради развлечения» прочитал первый том. Делясь своими впечатлениями с Бивербруком, он заметил: несмотря на то что XX век был связан с большим количеством проблем и катастроф, он не согласился бы жить в другое время. «Единственное, я должен в письменной форме выразить свое сожаление тем, что человечество все-таки научилось летать»[209]. В свое время Черчилль сам способствовал развитию авиации и даже лично садился за штурвал, налетав несколько десятков часов, и едва не получив права пилота. Теперь, размышляя над историей человечества, его все чаще одолевали пессимистические настроения.
Лучшим средством от депрессии считается работа, и дабы не предаваться излишне мрачным мыслям, Черчилль старался использовать свободное от премьерства время для подготовки первого тома к публикации. Вскоре он направил Ходжу развернутое письмо относительно названия глав. Еще со школы, указывал автор, мы привыкли, что для названия главы используется имя того монарха, который правил в описываемый период. Подобную практику он считал неудачной. Имя монарха должно использоваться в заглавии только в тех случаях, если тот становится олицетворением «великого периода или поворотного момента в истории». Среди таких правителей древности Черчилль выделил только Альфреда Великого. Для второй книги первого тома перечень суверенов, удостоившихся подобной чести, значительно расширился: Вильгельм I Завоеватель, Генрих II Плантагенет (1133–1189), Ричард I Львиное Сердце, Эдуард I Длинноногий (1239–1307).
Черчилль просил Ходжа не забывать о том, что речь идет не об академическом труде, испещренным деталями, подробным анализом и витиеватыми рассуждениями, — книга рассчитана на широкий круг читателей и должна представлять собой «поток событий», объеденных в «последовательное повествование». Кроме того, основной упор следует делать на «социальные и политические изменения, особенно те из них, которые сохранили свой след и по сегодняшний день»[210].
Несмотря на то что Черчилль периодически подключался к работе, в целом его личное участие в завершении произведения в период с конца 1953 по начало 1955 года носило скромный характер. Определенное оживление пришлось на апрель 1955 года, когда он сложил с себя полномочия премьера, оставив навсегда резиденцию на Даунинг-стрит, а с ней и большую политику. Через несколько дней после выхода на пенсию он принимал у себя в Чартвелле лорда Морана. Во время ланча речь зашла о творческих планах. Война уже десять лет как закончилась. Последний том «Второй мировой войной» вышел в свет, руководство правительством или каким-нибудь отдельным ведомством больше не занимало времени автора. По сути, не считая здоровья, больше не было никаких обстоятельств, препятствующих завершению долгожданного произведения. На тот момент уже было принято решение об очередном расширении проекта с добавлением дополнительного четвертого тома. Начало публикации было запланировано на осень 1955-го. «После этого я буду ежегодно сносить по яйцу следующие три года», — гордо заявил экс-премьер, повторив, уже однажды высказанную мысль.
— Большой ли объем работ требуется для завершения оставшихся трех томов? — поинтересовался собеседник.
— Нет, — ответил политик. — Их можно опубликовать хоть завтра. Необходимо только нанести на них глянец.
И после этого Черчилль в очередной раз выразил свою «неудовлетворенность» главами про Тюдоров.
Было время, когда «История» поддерживала автора финансово. Теперь она поддерживала его ментально, став фактически единственным важным предприятием в его жизни, или, как выразился сам Черчилль, — «единственным, что меня сейчас волнует». В результате многочисленных правок произведение дошло до кондиции и было готово к публикации. Но, понимая, что речь идет о лебединой песне, автор хотел сделать свое последнее сочинение «настолько хорошим, насколько это было возможно»[211].
Сохранившаяся переписка демонстрирует, насколько придирчив и дотошен был Черчилль в работе, он буквально заваливал Ходжа нескончаемым потоком вопросов. Приведем для примера лишь один фрагмент из его письма, касающийся Вильгельма Завоевателя: «Предполагается ли, что Вильгельм знал, что делает, и пытался построить сбалансированное общество, или все произошедшее представляло собой просто ответную реакцию на его действия? Был ли он человеком, способным предвидеть, или он просто заботился об увеличении собственной власти? Была ли в его поступках цель? Был ли у него план? Или все просто случилось само собой?» Черчилль хотел подробно разобраться в этих вопросах и просил Ходжа порекомендовать какую-нибудь литературу для дополнительного изучения[212].
К работе над книгой Черчилль также привлек свою супругу, которая читала все его рукописи, давая ценные замечания. «Я думаю, читателям понравится», — делилась она своими впечатлениями после прочтения первой книги первого тома. «Прошу, пришли мне с Мэри следующие главы», — обращалась она к Уинстону во время отдыха в Санкт-Морице. «Рад, что тебе понравилось, я очень вдохновлен твоим ответом», — ответил ей Черчилль, направив недостающие главы. «У тебя сейчас есть полностью вторая книга, которая заканчивается „Черной смертью“, сократившей численность населения, по меньшей мере, на треть, и это во времена, когда наш мир еще не был перенаселен»[213].
Выше уже упоминалось, что для завершения «Истории» практически не осталось препятствий. За исключение одного — здоровья автора. Учитывая возраст нашего героя, этот фактор стал играть значительную роль. Когда в 1955 году Ходж, перешагнув через сорокалетний рубеж, выразил недовольство своим возрастом, Черчилль, в ноябре прошлого года отметивший восьмидесятилетний юбилей, сказал ему: «То ли еще будет, когда вам исполнится восемьдесят»[214].
Своему врачу Черчилль признавался, что сама редактура с удалением лишних фрагментов и переписыванием отдельных фраз не доставляет ему труда. Гораздо сложнее с «композицией и рассуждениями». Первого июня Черчилль провел весь день за работой над книгой, пригласив к себе Келли и Ходжа. За три летних месяца 1955 года Ходж пятнадцать раз приезжал в Чартвелл. «Алан нравился мистеру Черчиллю, — вспоминала секретарь Дорен Пуф. — Он восхищался его способностями использовать слова». По мнению супруги историка Джейн Эйкен Ходж (1917–2009), Алану удалось установить с шефом «личные отношения». Он рассказывал ему обо всех своих проблемах. Когда Ходж заболел, политик звонил, интересуясь его здоровьем[215].
Здоровье самого Черчилля оставляло желать лучшего. Вечером 2 июня у него случился очередной спазм сосудов головного мозга — инсульт. На следующий день после удара его осмотрел лорд Моран. Едва проснувшись, пациент взял ручку, листок бумаги и начал медленно и аккуратно выводить свое имя. Всего им было сделано девять попыток. После четвертой он написал: «Без видимых улучшений». Пока врач осматривал почерк, в спальную вошел слуга и принес завтрак. Черчилль приступил к трапезе. Когда он ставил чашку с кофе на поднос, его рука непроизвольно задрожала и опрокинула чашку. Последствия инсульта давали о себе знать несколько следующих дней. Черчилль не мог держать во рту сигару, а также у него возникли сложности при ходьбе[216].
Но Черчилль сумел оправиться и от этого — четвертого зафиксированного удара. Свое восстановление он связал с работой над «Историей». Через неделю он пригласил к себе Ходжа. Еще через три дня его помощники получили очередные комментарии автора. На этот раз под критическим огнем оказалась одна из глав первого тома, посвященная королю Генриху III (1207–1272). Сын Иоанна Безземельного, Генрих III вошел в историю, как дольше всех занимавший трон в средневековой Англии — 56 лет, но при этом одним из самых малоизвестных британских королей. Он взошел на престол в девять лет, после скоропостижной кончины от дизентерии хитрого, безжалостного, но неудачливого отца. Черчилль считал, что материал про Генриха требует дополнения. «Не задерживайте повторную печать, — советовал он своим помощникам, — но прошу, подумайте над тем, чтобы усилить тот факт, что он все-таки был королем»[217].
На этот раз Черчилль восстановился гораздо быстрее, чем в 1953-м. В начале июля его посетил личный врач. Моран нашел пациента увлеченно диктующим секретарю текст очередной главы. Рядом с постелью лежали книги Дж. М. Тревельяна «История Англии», Дж. Р. Грина «Краткая история английского народа», В. X. Грина «Поздние Плантагенеты», Ч. У. Омана «История и искусство войны в Средние века». «Сталкиваясь с каким-то сложным эпизодом, я обогащаю свой текст ссылкой на эти произведения», — пояснил Черчилль.
Узнав, что лорд Моран направляется в Лондон и в автомобиле с ним едет Вайолет Бонэм Картер, он пригласил ее к себе. Почти полвека прошло с тех пор, когда они впервые встретились на одном из званых обедов эдвардианской эпохи. Черчилль тогда только закончил двухтомную биографию лорда Рандольфа. Вайолет внимательно перечитывала все новинки своего друга, будь то «Мировой кризис», «Мальборо» или «Вторая мировая война». Поинтересовалась она и новым произведением. «Эта книга — единственное, что меня сейчас беспокоит», — признался Черчилль. Схожую мысль он высказывал и раньше, замечая, что «единственное удовольствие, которое я получаю, связано с книгой». А еще через несколько месяцев он заявил, что находит «XV век более интересным, чем XX столетие».
Среди других посетителей, навещавших Черчилля в этот период, был известный историк елизаветинской эпохи Альфред Лесли Роуз (1903–1997). В своих мемуарах, вышедших в 1980 году, он приводит дневниковые записи, описывающие его визит в Чартвелл. К моменту встречи с Черчиллем Роуз уже перешагнул полувековой рубеж и отметился полутора десятком исторических сочинений. Тем не менее его записи, пропитанные почтением, напоминают записи зеленого неофита, которому посчастливилось общаться с мэтром.
Черчилль встретил гостя в спальной. Он лежал в кровати с очками на носу и большой сигарой во рту. Перед ним стоял стол-поднос, на котором были разложены объемные плотные листы рукописи. «Я люблю работать», — произнес политик. После старомодного обмена любезностями Черчилль рассказал гостю, что в настоящее время перечитывает свой текст. Он передал ему главы про Генриха VII и его знаменитого отпрыска Генриха VIII. Роуз взял материалы и, выйдя из комнаты, проследовал через кабинет вниз в столовую. Черчилль тем временем переоделся.
Когда он присоединился к гостю в столовой, на нем был синий костюм-сирена и в тон основному наряду — синие вельветовые тапочки, на подъеме которых красовался простроченный золотыми нитями вензель «У. С. Ч.». Наверное, для того, чтобы в момент увлеченного диалога собеседник не забывал, кто находится рядом с ним. В столовой уже был накрыт ланч.
Отличительной особенностью пожилых людей является то, что их ойкумена все больше зацикливается на прошлом. Так и Черчилль стал вспоминать военные годы, своих коллег по кабинету, отставку 1945 года. Рассказал он и о серьезном инсульте двулетней давности. Затем разговор зашел об оппонентах политика. Роуза поразило, что в словах хозяина Чартвелла не было никакой враждебности по отношению к лейбористам. Экс-премьер вообще рассуждал, как человек, не связанный партийными узами. Даже упоминая тори, он говорил не «мы», а «они». «Такое ощущение, будто он сидел на Олимпе, расположившись над партийной борьбой», — отметил Роуз. Черчилль жалел, что ему не хватило времени реализовать свои внешнеполитические амбиции и подвести черту под «холодной войной», заложив основы прочного и многолетнего мира с Россией. Покидая Чартвелл, Роуз смотрел на постаревшую фигуру великого политика, думая с горечью: «Возможно, его больше не увидят и не услышат. В любой момент может случиться следующий, последний удар»[218].
Но Черчилля было не так легко сразить. В сентябре 1955 года он покинул Туманный Альбион и отправился на виллу Бивербрука в Южную Францию. Находясь на отдыхе, он взялся за написание предисловия. Тем временем Ходж и Дикин, который вновь присоединился к команде, проводили финальную читку. Чувствуя недостаток знаний в некоторых темах, они обратились для проверки «дат, имен и фактов» к нумизмату из Британского музея Роберту Эндрю Карсону (1918–2006), известному своим трехтомником «Основные монеты римлян». Не без гордости Ходж признавался шефу, что, несмотря на тщательную проверку рукописи, Карсон смог «выловить» всего лишь пять-шесть неточностей, самая большая из которых была связана с римским императором Констанцием I Хлором (250–306). В книге указывалось, что он родился в Йорке, в то время как на самом деле он там скончался[149][219].
В середине октября Келли и Ходж присоединились к Черчиллю. Вскоре на юг Франции прибыл и неизменный корректор Чарльз Вуд. Его появление говорило о том, что работа над первым томом вошла в финальную стадию. Говорило это и о том, что начались проблемы. Дотошный и щепетильный Вуд не мог не выразить своего недовольства рядом моментов. «Из-за мистера Вуда у меня ощущение, что с финальной откорректированной рукописью первого тома может случиться настоящий водоворот, — негодовал Черчилль. — Этого водоворота можно было бы избежать, если бы Вуда здесь не было»[220].
Черчилль решил оставить обсуждение проблемных вопросов до возвращения в Лондон. Следующие несколько месяцев были посвящены подготовке книги к изданию. Первый том, получивший название «Рождение Британии» и описывающий историю кельтской, римской, англосаксонской и нормандской Британии вплоть до правления последнего Плантагенета Ричарда III (1452–1485), был опубликован
Издатели считали, что наиболее подходящим временем публикации сочинения Черчилля был июль 1941 года. В 1956 году момент был упущен. По иронии истории, началась деколонизация, и отстаиваемые автором империалистические убеждения устарели. Более того, как замечает Виктор Феске, «сам мир, для которого создавалось это произведение, исчез»[221].
Несмотря на свое несвоевременное появление, книга была благожелательно встречена друзьями и коллегами автора. По мнению Дж. М. Тревельяна, придет время, когда люди перестанут читать «нас, профессиональных историков, но они продолжат читать» книги Черчилля. Особенно Тревельян отметил предисловие — этот «благородный образец» хорошего вкуса. Из отдельных эпизодов ему понравилось рассмотрение автором одиозной личности Ричарда III. «Про этого короля написано столько вздора», в то время как линия повествования Черчилля отличается последовательностью и четкостью[222].
Сам Черчилль не благоволил к Ричарду, считая его «злодеем»[223], но на его примере он показал ненадежность исторических работ, зависящих от предрассудков времени, авторских амбиций, а порой и просто являющихся результатом политического заказа. В своем произведении он часто обращается к работе Томаса Мора (1478–1535) «История Ричарда III». Характеризуя это сочинение, он отмечает, что в его основу были положены факты, «предоставленные в распоряжение новой и уже значительно укрепившейся властью»[150]. При этом основной целью, которую преследовал Мор, было «не столько изложение фактов, сколько создание моралистической драмы» с представлением Ричарда III в качестве «воплощения зла», а Генриха Тюдора — «освободителя королевства, самого добра и света». Черчилль не без иронии смотрит на Мора, который, обращаясь к преувеличению и глумлению над объектом своего исследования, стремится угодить власти и написать в высшей степени политкорректное сочинение. «Мор приписывает Ричарду не только все возможные преступления, но и кое-какие невозможные, а также представляет его физическим чудовищем, сухоруким и кривым», — с ухмылкой замечает Черчилль, добавляя также, что едва династия Тюдоров «сошла со сцены, защитники Ричарда взялись за работу, которая не завершена до сих пор»[224]. После этого верь историкам.
Черчилль же, не только читавший и создававший, но также и писавший историю, продолжил свое начинание. Еще до публикации первого тома он активно занялся продолжением. В конце января 1956 года он сообщал Дикину с юга Франции, что «напряженно работает над третьим томом». Он хочет сделать главы о Мальборо «еще более интересными»[225]. В начале марта автор уже занялся последним томом, решив лично описать события, произошедшие с 1870 года. При этом он планировал опираться на собственный опыт, а также знания, полученные во время работы над двухтомной биографией отца[226].
Черчилль и раньше придерживался хаотичного стиля работы, берясь то за один, то за другой кусок, которые нередко не были связаны между собой в тематическом и временном плане. Так и теперь. Только он задумался погрузиться в период последней трети XIX столетия, как уже в августе в очередной раз начал корректировать главы о Гражданской войне в США. «Прежде чем что-то надиктовать, я прочитал четыре или пять книг по этой теме», — заметит он лорду Морану[227]. Затем последовала очередная доработка викторианского периода. «Я сейчас много читаю про Дизраэли», — писал Черчилль Клементине 11 августа[228]. Наибольшая активность в этой части пришлась на сентябрь-октябрь 1956 года.
Осень 1956 года Черчилль, как обычно, провел на юге Франции — на вилле Ривза Ля Пауза. Большая часть времени уходила на работу над книгой. О последних новостях и успехах отставной политик сообщал в письмах супруге, которая осталась в Лондоне. Двадцатого октября их переписка прервалась. У Черчилля произошел пятый инсульт. Один из самых сильных. Он потерял сознание на двадцать минут. Парализованной оказалась правая нога, рука и левая часть лица. Несмотря на тяжелые последствия, пациент в очередной раз удивил наблюдавших его эскулапов. Уже через пять дней лечивший его доктор Джон Робертс констатировал, что Черчилль «быстро восстанавливается». Еще через три дня он настолько окреп, что смог вернуться в Британию[229].
Тридцатого ноября Черчилль отметил свой восемьдесят второй день рождения. За четыре дня до этого знаменательного события в свет вышел второй том — «Новый мир», повествующий о правлении Тюдоров и Стюартов и рассказывающий о становлении централизованного государства, пожаре гражданской войны и развитии конституционной монархии. Объясняя выбранное название, Черчилль указывал, что в два столетия (с 1485 по 1688 год), которым посвящен этот том, человеческому духу «открылись иные, неизведанные ранее миры в областях мышления и веры, поэзии и искусства»[230]. Тираж
Хвалебные отзывы превалировали. Но были и критические оценки, а также указания на ошибки. В январе 1957 года Черчилль получил письмо от некой Джоан Рональд, указавшей на несостыковки. «На странице 50 вы упоминаете, что Джейн Сеймур было двадцать пять лет (1533 год), а на странице 56 вы говорите „и когда она умерла, всего двадцати двух лет от роду…“ (1537 год). Мой супруг и я считаем, что она (так же, как и вы!) обладала секретом неувядающей молодости!»[151][232].
Пока читатели искали неточности в его книгах, сам Черчилль задумался над тем, что рано или поздно ждет всех творческих личностей — завершение карьеры. Еще в июне 1956 года он решил, что его «История» закончится первыми годами XX столетия. Он слишком долго жил в этом страшном веке, слишком многим ужасам был свидетелем и слишком много размышлял о причинах произошедших катастроф, чтобы еще раз погружаться в мутные воды двух мировых войн. «Нет, нет, я закончу на правлении королевы Виктории, — сказал он своему врачу. — Я не могу писать о скорби и несчастьях текущего столетия. Мы прошли все испытания, но они оказались бесполезными»[233].
В свое время, в конце января 1901 года, когда королева Виктория скончалась на острове Уайт, молодой и амбициозный Уинстон Черчилль, недавно избранный в парламент, находился в Канаде. Он с оптимизмом смотрел в новый век, готовя себя к великому будущему. Тогда он не знал ни истинного размера этого будущего, ни того, что этот момент начала политической карьеры станет конечным портом, где бросит якорь потрепанный под ветрами времени дредноут его творчества. Но завершение литературной деятельности совпало не только с началом деятельности политической. Датой, когда Черчилль отложил навсегда перо в сторону, стало 10 февраля 1957 года. Именно в этот день по странному стечению обстоятельств он одновременно завершил эпилог для однотомного издания «Второй мировой войны» и предисловие к последнему тому «Истории». Более шестидесяти лет миновало с тех пор, как он начал свой творческий путь с военных обзоров на Кубе. Затем были военные отчеты с северо-западной границы Индии, посвященные подавлению восстания местных племен. Далее выход первой книги — «История Малакандской действующей армии», содержащей воспоминания и размышления молодого субалтерна о колониальном конфликте в последние годы Викторианской эпохи. Теперь Черчилль вновь вернулся в это время. Став, по словам профессора Манфреда Вайдхорна, похожим на мистического змея, пожирающего собственный хвост[234]. Возможно, это чересчур образное сравнение. Но Черчилль и в самом деле закольцевал свое творчество.
Несмотря на то что наш герой завершил карьеру писателя, созданное им продолжало издаваться. В середине октября 1957 года вышел третий том «Истории» — «Эпоха революций», описывающий напряженный период, в начале и конце которого автор решил поместить двух выдающихся полководцев: 1 — го герцога Мальборо и Наполеона. Первый тираж
Черчилль был одним из первых, получивших экземпляр нового тома. Сделавший ему этот подарок Десмонд Флауэр поинтересовался у маститого автора, какое название он хочет выбрать для следующего тома, завершающего все произведение. Рабочий титул «Девятнадцатый век» казался издателю банальным, и он предложил «Великие демократии». К его удивлению, Черчилль не стал спорить, заметив, что предложенное название лучше предыдущего, хотя ему, ушедшему на покой, уже не стоит думать над подобными вопросами[235].
Последний том, посвященный истории Великобритании и США в XIX веке, вышел в середине марта 1958 года, тем же тиражом, что и два его британских предшественника, — сто пятьдесят тысяч экземпляров. Черчилль получил поздравительные письма от родственников и коллег, а также, следуя старой привычке, подготовил к отправке все тома последнего произведения близким друзьям. Не обошлось без курьезов. В комплекте для лорда Маунт-бэттена волнистый попугайчик Черчилля по кличке Тоби откусил небольшой кусок от второго тома. В таком виде посылка была направлена адресату, который не обиделся. Наоборот, он даже увидел в этом хороший знак, заметив автору, что укус попугая добавит «историческую ценность» памятному подарку[236].
«История» будет издаваться и дальше. В 1962 году
Помимо многочисленных переизданий, четырехтомная работа Черчилля также в полном объеме переведена на иностранные языки, среди них иврит, итальянский, испанский, немецкий, норвежский, португальский, французский и шведский. В начале 2000-х годов издательством «Русич» была предпринята попытка познакомить с произведением Черчилля русскоязычную аудиторию. Проект был реализован лишь частично — два первых тома издали в 2002 и 2005 году. И только в 2012 году свет увидели все четыре тома. Перевод был выполнен С. Н. Самуйловым (тома 1 и 2), О. Ю. Ивановой (том 2), М. А. Леоновичем (тома 2 и 3) и О. Мичковским (том 4). Работа была издана в Екатеринбурге издательством «Гонзо».
Публикация последнего тома «Истории англоязычных народов» — это не просто окончание очередного литературного труда Черчилля. Вместе с двухтомными произведениями о завоевании Судана и англо-бурской войне, двухтомной биографией отца и четырехтомной биографией 1-го герцога Мальборо, вместе с многотомными работами о двух мировых войнах образовалось внушительное (в двадцать пять томов) описание двухтысячелетней истории страны. Даже если оставить за скобками политическую деятельность автора, создание столь крупного исторического полотна представляется выдающимся достижением, а включая еще восемнадцать сборников речей о политических, военных и международных проблемах первой половины XX века, уместнее говорить о результатах труда исполинского масштаба.
Одной из отличительных особенностей многотомных работ Черчилля (за исключением лишь биографии лорда Рандольфа) стала последующая подготовка однотомных изданий. «История» также вышла в одном томе, правда, к печати его готовил уже не Черчилль. Инициативу проявили американцы — после кончины автора в 1965 году Dodd,
В 1965 году
Однотомное английское издание появилось только в конце 1990-х годов при участии кембриджского историка Кристофера Ли. Общий объем текста был сокращен на сорок процентов. Как впоследствии вспоминал сам Ли, эта работа, занявшая два года, носила «агонизирующий» характер. С момента первого издания прошло сорок лет, за это время трактовки по ряду эпизодов изменились, да и общий уровень осведомленности читателей возрос. Будь это другая книга, сомнительные куски попали бы под нож, но речь шла не о рядовом историческом сочинении. Речь шла о размышлениях государственного деятеля о прошлом своей страны и о том, каким это прошлое он хотел бы преподнести своим современникам и потомкам[237]. Однотомное английское издание вышло в 1998 году в
Материал и объем «Истории» оказался настолько обширным, что его хватило и на отдельные книги. Опыт вычленения глав для самостоятельного произведения для Черчилля был не нов. Так, на основе «Мальборо» была подготовлена книга «Бленхейм», описывающая военный триумф полководца. В случае с «Историей» темой для автономной публикации послужила история Гражданской войны в США. Эта идея пришла Черчиллю задолго до завершения четырехтомника. В начале июля 1939 года, сообщая о продвижении проекта Флауэру-старшему, он информировал издателя, что «про США и Канаду написано семьдесят тысяч слов, и история Гражданской войны представляет сама по себе небольшую книгу»[238].
Такая книга (объемом сто одиннадцать страниц, не считая тридцати двух страниц иллюстраций) выйдет 23 марта 1961 года в
Помимо истории Гражданской войны в США, четырехтомник дал материал для вышедшей в
Еще одной книгой, появившейся на основании «Истории» и других работ автора, стал сборник «Герои истории» (три издания 1968 года), который включал биографии тринадцати выдающихся личностей: королей Альфреда Великого, Гарольда II Годвинсона, Вильгельма I Завоевателя, Генриха II Плантагенета, Ричарда II, Генриха V, Генриха VIII, королев Елизаветы I и Виктории, архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета (1118–1170), Жанны дАрк (1412–1431), президентов США Джорджа Вашингтона (1732–1799) и Авраама Линкольна, адмирала Горацио Нельсона, полководцев герцога Веллингтона и генерала Роберта Ли. В книге была и четырнадцатая глава. Нетрудно догадаться, кто стал ее героем. В последней главе издатели представили выдержки из автобиографии Черчилля «Мои ранние годы», а также цитаты из его речей в палате общин. Объем книги — сто девяносто две страницы, книга была украшена цветными иллюстрациями художника Роберта Маклина.
Последней и, пожалуй, самой необычной книгой, вышедшей под авторством британского политика, стала «Жанна д’Арк: Ее история, рассказанная Уинстоном Черчиллем»
Не бесспорное утверждение, но сама публикация стала интересным и в определенной степени показательным явлением. Черчилль и в самом деле был очень высокого мнения о национальной героине Франции. «Я считаю ее победителем во всей истории Франции», — скажет он своей супруге в конце декабря 1938 года после завершения фрагмента о жизни Жанны д’Арк[239]. «Я всегда испытывал трепет перед ней», — признается Черчилль Бернарду Шоу в августе 1946 года. Ему нравился двухтомник Анатоля Франса (1844–1924) «Жизнь Жанны д’Арк», опубликованный в 1908 году. «Она и в самом деле является сияющей звездой», — заметит он Шоу[240]. Последний личный секретарь политика Энтони Монтагю Браун подтверждает, что для его патрона Жанна д’Арк была «величайшей героиней»[241]. В своей тетралогии Черчилль назовет в честь Орлеанской девы главу (из иностранцев такой чести удостоен только Наполеон), а величает он ее не иначе как «ангелом избавления, благороднейшей защитницей Франции, самой блистательной из ее героев, наилюбимейшей из ее святых». «Все солдаты должны читать ее историю и размышлять над словами и деяниями настоящего воина», — считал автор[242].
Чем вызвана столь высокая оценка патриотом Британии французской девушки, возглавившей борьбу против английских захватчиков? Ответ на этот вопрос лежит в нескольких плоскостях. Черчилль и сам был лидером, вдохновившим граждан на борьбу с иностранными поработителями. У него было неоднозначное отношение к религии, но он верил в Судьбу, считая себя инструментом в ее руках и придерживаясь мнения, что призван спасти Отечество. Эти же черты он отмечал и в Орлеанской деве, для которой, правда, призыв «восстать, вооружиться, победить» носил подчеркнуто религиозный оттенок. На страницах своей книги Черчилль описывает, как внутреннему взору босоногой девушки в «бедной, далекой деревушке Домреми на краю Вогезского леса», пасущей овец и водившей коней путников на водопой, «явились посланцы Бога <…> сам святой Михаил повелел ей встать во главе освободительных армий»[243].
При описании сцены благословения Черчилль акцентирует внимание на двух моментах. Первый — «огромная ответственность». Поначалу Жанна «испугалась» своего бремени. Но когда святой Михаил вернулся к ней «в сопровождении святой Маргариты и святой Екатерины, патронесс деревенской церкви, девушка повиновалась их приказу»[244]. Второе — когда являешься инструментом Судьбы, остается лишь повиноваться ей. При этом в понимании Черчилля не существенно, насколько неправдоподобной представляется миссия на первый взгляд. Описывая победы Жанны, он замечает: «Если это не было чудом, то оно должно было быть им»[245]. И если пришло время свершиться чуду, то так тому и быть.
Другой важной чертой Жанны д’Арк, чертой, имеющей принципиальное для Черчилля значение, является беззаветная преданность юной воительницы своей стране. В этом отношении можно обнаружить перекличку с образом Боудикки, про которую автор говорит, что «памятник ей на набережной Темзы напротив Биг-Бена напоминает нам о том суровом призыве победить или умереть, который прозвучал в веках».
Сравнение с Боудиккой интересно тем, что указывает на третий пласт, привлекавший внимание Черчилля к Орлеанской деве. Обе женщины восстали против иноземных завоевателей, вдохновили народ на борьбу, одержали победу и переломили ход истории, но добились всего этого, принеся на алтарь свою жизнь. Еще со времен повествования о войне в Судане в конце XIX столетия Черчилль демонстрировал уважение к историческим персонажам, поднявшимся на борьбу, но павшим в ее горниле.
Сама тема падения также привлекает внимание британского автора, рассматривающего гибель Жанны д’Арк в свете благородного и трагичного противостояния личности и массы. Двор и клир быстро поняли, что Жанна «служит не столько церкви, сколько
Богу, и не столько орлеанской партии, сколько Франции». Она стала неуправляема и начала представлять угрозу для «влиятельных групп», которые не преминули отвернуться от нее. Последовало предательство, плен, после чего в течение года «ее судьба висела на волоске, тогда как неблагодарный и беспечный Карл не ударил пальцем о палец, чтобы спасти» свою подданную. В стране не может быть двух королей, а Жанна стала сама «словно воплощать славу Франции». Ее судьба была предрешена, но ее слава оказалась неподвластна предавшим ее соотечественникам и казнившим ее англичанам. Покинув грешную землю, она возродилась, как святая.
Был и четвертый фактор, возвышавший французскую героиню над другими великими людьми. Ее отличала не только «непобедимая отвага», но и «бесконечное сострадание, добродетель простоты и мудрость справедливости». Именно эти качества и определили ее место — «настолько высоко стоящей над обычным человеческим уровнем, что равного ей не найти во всей многовековой истории Франции». В представлении Черчилля, Жанна была «воплощением естественной добродетели и доблести человеческой расы», став «образцом беспримерного совершенства»[246].
После рассмотрения отношения Черчилля к Орлеанской деве, которое стало темой для отдельной публикации, самое время завершить описание истории создания тетралогии и перейти к анализу этого труда, отметив как его несомненные достоинства, так и имеющиеся слабости. Начнем с последних.
Чем дальше продвигалась работа над книгой, тем больше становился перечень привлекаемых специалистов. Помимо Карсона, в августе 1955 года к проверке «Истории» подключился знаток правления Тюдоров историк Джоел Харстфилд (1911–1980). В апреле 1956 года в проекте принял участие известный кембриджский историк Джон Гарольд Пламб (1911–2001). Главы, посвященные Индии, проверял Арчибальд Патон Торнтон (1921–2004), впоследствии член Королевского общества Канады, а в начале своей карьеры лектор Университета Абердин. В октябре для проверки глав викторианского периода был приглашен молодой историк из Оксфорда Морис Шок (род. 1926) — позже он будет занимать посты вице-канцлера Университета Лестера и ректора колледжа Линкольна в Оксфорде. Своей супруге Черчилль писал, что мистер Шок, «очень милый молодой человек», «значительно помог мне с главами про Гладстона и Дизраэли»[247].
Черчиллю также помогала плеяда талантливых историков: профессор истории Университета Ливерпуль и президент Исторической ассоциации в 1973–1976 годах Алек Реджинальд Майерс (1912–1980), специалист по истории XVII столетия Дональд Хен-шоу Пеннингтон (1919–2007), Джон Стивен Уотсон (1916–1986), специалист по Викторианской эпохе Эйза Бриггс (1921–2016), американский историк, один из первых биографов Франклина Рузвельта Фрэнк Барт Фрайдл-младший (1916–1993), а также специалист по истории США Молдвин Аллен Джонс (1922–2007), будущий профессор в Университетском колледже Лондона. К написанию книги был привлечен и секретарь Черчилля Энтони Монтагю Браун, который написал главу про подъем Германии в XIX веке, удостоившуюся высокой оценки корректора Вуда[248].
Морис Эшли считает, что даже представленный перечень, несмотря на всю его солидность, является неполным[249]. Это подтверждают и современные исследователи, указывая, что Алан Ходж обращался к специалистам, имена которых не только не сохранились, но и большинство которых никогда не встречались с автором лично.
Результатом работы с анонимными авторами стало то, что их труд не был отмечен благодарностью. Не были отмечены также Эшли, Баллок, Броган и Торнтон. Подобное отношение не могло не породить недовольства. Неприятный осадок у некоторых служителей Клио остался и после того, как их рекомендации, советы и предложения не были учтены и приняты[250].
Активное обращение к экспертам связано с еще одной особенностью. В свое время — в 1931 году, когда в свет вышел последний, пятый, том монументального труда Джулиана Стаффорда Корбетта (1854–1922) и Генри Джона Ньюбсшта (1862–1938) «История Великой войны: военно-морские операции», — Черчилль в одной из своих статей того периода для
Теперь Черчилль сам попал в ловушку коллективного труда. Сегодня трудно сказать, какие именно куски и в каком объеме написаны специалистами, а какие принадлежат автору. Не проясняет ситуацию и тот факт, что Алан Ходж, державший в своих руках все нити и отвечавший за общую координацию, уничтожил множество черновиков[252].
Из тех документов, которые сохранились, можно сделать вывод, что наибольшее внимание Черчилля в 1950-х годах было уделено периоду до 1714 года. Это те самые главы, в написании которых он принимал активное личное участие в конце 1930-х. Падение интереса к последующим периодам (за исключением наполеоновских войн и гражданского противостояния в США), растянувшимся почти на два тома, связано с вполне объективным фактором — возрастом автора. На девятом десятке непросто постигать новое и переделывать старое. Неслучайно, даже перерабатывая отдельные куски, Черчилль обращался к покрытым пеленой прошлого монографиям. К тому же труду Грина, который лежал на его кровати. Эта книга была ровесницей автора, и в 1950-е годы цитаты из нее уже нечасто встречались в трудах молодых историков.
Профессор Питер Кларк, подробно изучавший вопросы создания тетралогии, указывает на еще одну причину, которая сказалась на падении авторского интереса к тексту последних двух томов. В близком окружении Черчилль не раз повторял, что завершение книги не составит для него большого труда. Он будет выпускать по тому ежегодно, в спокойном режиме выполнив свои обязательства перед издателями. Но в реальности то, что представлялось размеренной творческой прогулкой, превратилось в стремительный бег с препятствиями[253]. Если судить по предисловиям, то временной промежуток между завершением первого и второго тома составил меньше восьми месяцев, второго и третьего — три с половиной месяца, третьего и четвертого — полтора месяца. Согласитесь, даже для более молодого автора это были довольно жесткие сроки. Стоит ли удивляться, что третий и четвертый том удостоился гораздо меньше авторского участия, чем предыдущие.
Неоднозначным выглядит и подключение автора. Дикин считал, что его патрон тешил себя иллюзией, будто его собственные незначительные правки представляют большую ценность. По его мнению, Черчиллю «не хватало энергии для обработки огромного количества материала» и он «не способен уловить ритм повествования». Черчилль тоже признавал, что он уже не тот. Показывая друзьям главы про Вильгельма Завоевателя, он с сожалением отмечал, что «сейчас уже не может так писать». Он жаловался на «постоянную слабость», «отсутствие физической энергии» и нежелание заниматься чем-либо[254].
Особенно сильно перечисленные ограничения сказались на последних двух томах. Эшли считал третий и четвертый тома более удачными и «привлекательными для чтения». Свою позицию он объяснял тем, что в них описаны события и личности, представлявшие для автора гораздо больший интерес, чем древняя история или Средневековье[255]. С этим доводом трудно спорить, особенно когда речь заходит о наполеоновских войнах или Гражданской войне в США, не говоря уже о Мальборо, эпоха которого рассмотрена в начале третьего тома. Но в остальном Эшли выдает желаемое за действительное. Именно в последних двух томах, не считая указанных эпизодов из истории США и грандиозной персоналии Наполеона, личное участие Черчилля в работе над книгой носило отстраненный характер.
Слабость третьего и четвертого томов, или, если сказать более деликатно, выявленные отличия, наводят на мысль, что поставленная в 1932 году цель идеологического и исторического обоснования полноценности англо-американского союза не была достигнута. Черчилль ссылался на «общий язык, похожие законы и процессы, приведшие к формированию двух наций и позволившие заложить уникальную основу для нашего сплочения и сотрудничества»[256]. Комментируя это высказывание, Морис Эшли считает, что, упоминая «общий язык, законы и процессы», Черчилль рассуждал в плоскости памятных и хорошо ему знакомых еще со школы эпизодов — подписания Великой хартии вольностей, подготовки Петиции о правах, проведения Славной революции 1688 года. Оставляя за рамками литературу и искусство, он концентрировался на близких ему областях политики и войны[257].
Описание американской истории передает авторские мысли, некоторые из которых выражены с афористичной четкостью: «В Соединенных Штатах политики всегда вызывали у одних фанатическую преданность, а у других — резкую антипатию, и порой эти чувства преобладали над всякими другими соображениями»[258]. Но в целом, ни в войне, ни в политике Черчиллю не удалось показать единения. Да и с литературной точки зрения нашего героя подвела реализация. Последний том, который должен был продемонстрировать союз Британии и США, превратился в параллельное описание истории двух стран с точками пересечения в противостоянии друг с другом. К тому же историю США Черчилль интерпретировал неверно. По мнению профессора М. Вайдхорна, автор ошибался, отводя Британии исключительное влияние на создаваемое в конце XVIII столетия на американском континенте новое государство. Он просто «не понял американскую цивилизацию», которая опиралась не столько на британские, сколько на европейские ценности; а впоследствии США отказались даже от них, пойдя своим курсом[259].
На то, что поставленная цель так и не была достигнута, обратили внимание уже современники автора, правда, не все из них увидели в этом негативную сторону. «Не знаю, следует ли нам радоваться или, наоборот, расстраиваться в том, что Черчиллю не удалось написать книгу, которую он намеревался написать, книгу, которая позволила бы улучшить англо-американское взаимопонимание», — замечал Морис Эшли[260]. Возможно, произведение стало от этого только лучше? Явное обоснование конкретной идеи с рассмотрением всех фактов через призму заданного императива не всегда идет на пользу творческому результату, часто приводя к схематизму и упрощениям.
Завершая англо-американскую тему, отметим, что неудача в реализации первоначального замысла объяснялась не только физической и интеллектуальной усталостью автора. Свое влияние на результат оказали и более глубокие факторы. Во-первых, патриций Черчилль не слишком подходил для описания общества, изначально построенного на чуждых британской аристократии принципах. Во-вторых, против него выступило время. Права была Марина Ивановна Цветаева (1892–1941), заметив однажды, что «успех — это значит успеть». Черчилль, за которым закрепилась репутация «молодого спешащего человека», всегда торопился. Но в случае с последним произведением стремительное время обогнало его. Он начал работу над книгой слишком рано, а завершил — слишком поздно. Когда в начале 1930-х годов у него появился замысел нового сочинения, он не был готов к его осуществлению. Не был готов как физически — написание «Мальборо» отнимало все время и силы, так и ментально — он просто не созрел для убедительного обоснования необходимости укрепления англо-американского сотрудничества. Понимание того, насколько важным для его страны станет объединение сил с прежней колонией, придет к Черчиллю позже, в годы войны. Когда же тетралогия будет завершена и начнется ее публикация, момент также окажется упущенным. Многое изменилось за прошедшие двадцать лет: изменилось место Британии в мире, изменилось место США, изменился характер их взаимоотношений, в которых больше не было места паритету. Поэтому из кузнеца союза англоязычных стран труд Черчилля превратился в панегирик величия Британской империи, а за самим автором еще больше закрепилась репутация империалиста — последнего среди фигур подобного масштаба в британской истории.
В своей книге Черчилль открыто придерживается концепции величия Британии, которая представлена главным защитником гражданских свобод и прогресса. При этом автора не смущает, что для восхваляемой им борьбы за свободу и распространение прогресса его страна нередко обращалась к жестокой колониальной политике. Он рассматривает колонизацию, как двигатель прогресса. «Взгляд Цезаря пронзал века, и там, где прошли его легионы, обустраивалась цивилизация», — пишет автор[261].
На примере Цезаря Черчилль придает универсальный характер выдвигаемой системе ценностей. Но в целом, колонизация других стран представляется ему оправданной только в тех случаях, когда реализуется британскими политиками. Для остальных — это уже порабощение и диктатура. Даже высоко чтимому им Наполеону, наводящему военными методами порядок в Испании, достается в этой связи. Ведь не понял же император французов жителей Пиренейского полуострова, которые «предпочитали неуправляемость собственного правительства рациональному правлению, навязанному извне». Чем отличается Индия от Испании, Черчилль не поясняет, но в отличие от французского императора, притеснявшего испанский народ, британские колонизаторы принесли на субконтинент блага современной цивилизации, подведя черту под индийским «кровопролитием, тиранией и анархией». В своей апологии британского империализма Черчилль доходит до настоящей софистики, находя утешительные слова даже для такой неприглядной стороны этого движения, как рабство. «Большая часть рабов, — заявляет он, — адаптировались к условиям своей жизни, которые, хотя и выглядели одиозно, в физическом отношении представлялись менее жестокими, чем у африканских варваров»[262].
По мнению Джона Пламба, акцент на Британской империи и многовековой британской истории составляет главную ценность написанного Черчиллем четырехтомника. В своей рецензии для
Восторженная оценка Пламба была одним из многих голосов, прозвучавших в хвалебном хоре рецензентов. Дж. П. Тэйлор преподнес первый том, как «одно из самых мудрых, самых увлекательных из когда-либо написанных сочинений на историческую тему», в
Хотелось бы написать, что анализ был благожелательный, но больше похоже на то, что он стал критическим. Например, Норман Роуз назвал четырехтомное произведение Черчилля «разновидностью пастиша»; Рой Дженкинс счел его «не самым лучшим результатом литературной активности Черчилля»; Поль Эддисон сказал о нем, как о «внешне производящем впечатление, но, по сути, одним из наименее успешных» сочинений автора; Манфред Вайдхорн заявил, что четырехтомник, хотя и представляет собой «огромное эпическое повествование о Британии», «остается слабой и вызывающей раздражение работой»; и даже упоминаемый выше Дж. Пламб указал на «игнорирование экономической, социальной и интеллектуальной истории», а также на недостаток рассмотрения «рабочего движения и промышленных технологий»[265].
На самом деле Черчилль показывает развитие и влияние идей, правда, в основном ограничиваясь эпохой Ренессанса с ее «идеалом разносторонне развитого человека» и попытками «примирить античные идеи с христианским учением», которые в итоге превратились в Реформацию. Есть у Черчилля и упоминания интеллектуальных исполинов, например идеолога прерафаэлитов Джона Рёскина (1819–1900) — «личности пророческого склада», которая «окидывая взором викторианский пейзаж, тщетно искала среди него зачатки» братства мастеров Средневековья с их «гармоничным созданием произведений искусств». Затрагиваются на страницах «Истории» и отдельные произведения. В частности, «Происхождение видов» Чарльза Дарвина (1809–1882). Черчилль прочитал труд Дарвина еще во время службы в Бангалоре. Описывая это произведение спустя полвека, он заметил, что «теория эволюции с ее акцентом на выживании самых приспособленных видов явилась мощной поддержкой викторианскому оптимизму».
Из всех произведений англоязычной литературы Черчилль подробно рассматривает лишь одно — бестселлер Гарриет Бичер-Стоу (1811–1896) «Хижина дяди Тома». В начале 1930-х годов он подготовил пересказ этого романа. Теперь же он решил произвести его разбор, который сам по себе заслуживает отдельного внимания. Признав «откровенно пропагандистский» характер произведения, он анализирует, какие средства были использованы автором, чтобы взбудоражить читателей. Вместо утомительных рассуждений и вялой фабулы, вместо фантастичных небылиц и искусственных поворотов сюжета, Бичер-Стоу сделала ставку на перечисление «простых и ярких эпизодов, характерных для системы рабовладения»: разрушение домашнего очага, разлучение супругов, продажа детей и отрыв младенцев от материнской груди, «беспорядочная продажа рабов с молотка после смерти доброго хозяина», «бессилие добродетельного рабовладельца и жестокость порочного», ужасы на плантациях, насилие над молодыми рабынями и прочие бесчинства, бесстыдства и мерзости, что наблюдались в «цивилизованном, образованном, современном христианском сообществе». Отмечая, что все эти факты были представлены в книге с «большой художественной выразительностью», Черчилль резюмирует: «Такая пропаганда имела сокрушительную силу»[266].
Если же говорить о самом Черчилле, то насколько ему интересна история великих личностей, военных баталий и политических перипетий, настолько же он спокоен к истории идей, общественных тенденций и социальных изменений. Отсюда в его произведении незаслуженно мало внимания уделено ученым, писателям, философам — многим выдающимся представителям своих эпох, сыгравшим важную роль в создании той великой Британии, о которой автор неоднократно упоминает и образ которой хотел оставить у читателя. Отчасти подобный перекос в изложении был связан с консерватизмом, отчасти — с характерным для Черчилля недоверием к идеям, теориям и идеологии. Штудируя многовековую летопись британской истории, он поражался, «сколь легко честные люди могут убедить себя в правоте любого дела». Поэтому, когда сталкиваешься с решением насущных политических проблем, например касающихся геополитики, «отвлеченные воззрения часто должны отступать перед фактами международной обстановки»[267].
Кроме того, Черчилль остается верным своему классу. Еще в молодые годы он занялся улучшением социальных условий британских рабочих. Но только молодыми годами его деятельность на ниве социального законотворчества и ограничилась. Он всегда считал, что страной правит элита, не допуская мысли, что высшее руководство может являться инструментом выбравших его масс или определяемых и формируемых этими массами общественных процессов. Устремив свой взор ввысь, Черчилль не смог увидеть то, что было внизу, и во что на самом деле для обычных граждан в той же викторианской Англии преломлялась свобода, о которой он говорил так много. Насколько бесправной и бессильной оставалась большая часть населения, неспособная преодолеть жесткие социальные барьеры, насколько надменен был высший свет, не допускавший в свои ряды чужаков, а по сути тех, кто просто не имел длинного шлейфа титулованных предков.
Есть у Черчилля и свои отличительные особенности, как у историка. Например, он опирается на устаревшие викторианские источники, не учитывая достижений последних десятилетий в психологии, социологии и экономике. Сам Черчилль указывал, что хотел осовременить повествование, учтя социальные и политические изменения, которые оказали влияние на нынешнюю эпоху[268]. Но следуя своей цели увязать прошлое и настоящее, он оперирует представлениями, которые сформировались у него во время изучения истории в Хэрроу и Бангалоре в конце XIX столетия[269]. Для него характерно выдержанное, с присущим виктори-анству стоицизмом описание важнейших исторических событий. Он придерживается идущей еще со времен Плутарха (46-127) и его «Сравнительных жизнеописаний» системы ценностей, в которой ключевое место занимают такие понятия, как честь, слава, борьба, достоинство и великодушие. «Все великое просто, и многое может быть выражено всего одним словом: свобода, справедливость, честь, долг, милосердие, надежда», — заметил он в одном из своих выступлений в мае 1947 года[270]. Специалисты журят его за то, что в середине XX века он написал книгу, структура и положения которой уходят в XVIII столетие[271].
Второе, что отличает Черчилля-историка, он не обольщался насчет человеческой природы. В самом начале своего произведения, описывая древние времена, он рассказывает, как во время раскопок в деревне Сванскомб, графство Кент, в 1935–1936 и 1955 году были обнаружены три фрагмента человеческого черепа (предположительно молодой женщины), возраст которых был не менее четверти миллиона лет. Замечая, что биологи находят в найденных фрагментах важные отличия от строения черепа современного человека, Черчилль добавляет: «Нет никаких оснований полагать, что этот далекий палеолитический предок не был способен на все те преступления и глупости, которые во все времена ассоциировались с человеческим родом»[272].
Черчилль был и остается моралистом. Он разделяет добро и зло, а также верит в суд истории. В этом отношении он не соглашался с некоторыми специалистами, считающими, что историки не имеют права давать оценки. Черчилль полагал, что именно они и могут высказывать свое мнение, в отличие от современников, которые не располагают всем набором данных для составления объективных суждений о своей эпохе и личностях, что в ней живут. И в этом случае история рассматривалась потомком герцога Мальборо не только как муза, но и как судья.
По мнению профессора Вайдхорна, еще одной особенностью Черчилля-историка является приверженность телеологическому, или целенаправленному подходу. Какое бы событие ни описывал автор, он всегда четко знает, что будет дальше, и к этому подводит своих читателей. При этом, что бы ни случилось, все идет на пользу — на развитие общества, становление государственности, укрепление свобод. И неважно, рассматривается ли правление мудрого монарха или погрязшего в коррупции и бесчинствах суверена, описывается ли мирное процветание или междоусобица гражданской войны, глобальный итог у Черчилля всегда один — поступательное движение вперед[273]. Неслучайно предпоследней фразой, которой завершается тетралогия, является: «Будущее непостижимо, но прошлое должно вселять в нас надежду». Можно привести и другие примеры, подтверждающие эту мысль: фрагмент, повествующий о первой половине XVI столетия, когда открытие богатств Нового Света изменило баланс на рынках Старого. Результатом этих изменений стало несколько инфляционных волн, сравнимых, по словам Черчилля, с «обесцениванием денег в XX веке». Описывая мрачную картину обнищания населения, «испытывавшего много лишений и трудностей», автор добавляет светлые краски: «в целом благосостояние росло, и в итоге перемены шли на пользу всем классам». Или, например, другой пассаж: «Тем, кто страдает от деспотизма, его бремя кажется бесконечным, но на самом деле тяжелые годы — лишь короткий миг в вечности. Как каждая весна оживляет обработанную землю и вознаграждает верных и терпеливых землевладельцев, так и в человеческом сердце возрождаются надежды на лучшее даже среди самого беспросветного отчаяния»[274].
Казалось бы, достаточно высказываний для понимания мировоззрения автора. Но когда имеешь дело с Черчиллем, не следует забывать, что по своей природе он был практиком. И его искушенность на ниве государственного управления оказывала не меньше влияния, чем кабинетные штудии отдаленных во времени событий. Выводы, к которым пришел Черчилль, опираясь на свой многолетний опыт политической деятельности, позволяют представить более сложное миропонимание нашего героя. Он слишком много боролся с тьмой, чтобы не понимать, что от исхода некоторых битв зависит будущее следующих поколений: жить ли им свободными или находиться в рабстве, вкушать ли плоды научно-технического прогресса или прозябать в болоте стагнации, наслаждаться ли процветанием или влачить жалкое существование.
Черчилль примиряет свои взгляды о неизбежности прогресса в долгосрочной перспективе и решающих развилках истории здесь и сейчас с помощью «регрессивной методологии» (термин — П. Кларка). Ее смысл сводится к тому, что в отличие от современников описываемых им событий Черчилль знает не только конечный результат, но и что произойдет потом, и использует эти знания для обоснования своей версии случившегося[275]. Одновременно он убеждает читателей, что ответы на многие вопросы добываются на арене истории. И добываются не в результате отстраненного созерцания, а во время решительной борьбы. По его мнению, борьба является постоянным спутником человечества. Он непрестанно показывает, что будни каждого правителя были заполнены ни отдыхом, покоем и наслаждениями, а конфронтацией, войной и столкновениями. Все время велось противоборство, латентное или открытое, с каким-нибудь зарубежным противником или коалицией. Постоянно заставляли кипеть котел агрессии религиозные споры, в том числе в пределах одной протестантской конфессии: пуритане, пресвитериане, квакеры, конгрегационалисты, анабаптисты — каждый претендовал на исключительность и стремился удержаться на пьедестале. Отличительной чертой перманентной борьбы являлось то, что врагом мог стать не только чужой, но и свой. «Зависть, амбиции, вкус к войне» заставляли бывших союзников обнажать мечи и вставать на марш. Нередко на полях сражений проливалась кровь представителей одного класса и даже сторонников одних взглядов. «Никакие фундаментальные принципы не разделяли» воюющих придворных, они бились за «обеспеченность, должности и влияние», — подчеркивает автор[276].
Периоды лихолетья неизбежны не только из-за неискоренимой в человеке жажде власти, но и в результате постоянного стремления к новому, неспособности наслаждаться тем, что имеешь. «Человек никогда не искал и не ищет только покоя, — отмечал Черчилль. — Сама его природа толкает вперед к той судьбе, которая отличается в лучшую или худшую сторону от периодов, когда он волен остановиться и насладиться жизнью»[277]. В этой цитате примечательно то, что при всем своем телеологическом подходе Черчилль акцентировал внимание на способности изменений не только улучшать, но и ухудшать действительность. В качестве примера он приводит Карла I (1600–1649), личное правление которого привело к гражданской войне и протекторату Кромвеля. Население и парламентарии были недовольны политикой короля. Но так ли невыносимы были требования монарха? По словам автора, «в стране были мир и покой», король, «манеры и мораль которого были примером для всех», «правил очень осторожно». Пусть Карл был деспотом, но «деспотом разоруженным». У него не было постоянной армии, чтобы «силой проводить свои декреты». Но все это не смогло остановить брожения, вылившиеся в бурный поток убийств и лишений гражданской войны. На смену «элегантному и достойному» двору Карла I придут новые властители со своими порядками, и уже при кромвелевских генерал-майорах вся Англия будет смотреть на годы правления обезглавленного Стюарта, как на «период мира, тишины и облегчения»[278]. Похожие слова можно сказать и про французскую революцию с ее террором, и про другие события аналогичного рода.
Учитывая то место, которое гражданские войны занимают в истории, Черчилль останавливается на них подробно. В качестве отличительной особенности этих кровавых эпизодов он указывает, что противоборствующие стороны «разрывают страну на части», при этом линия фронта проходит внутри семей, «брат сражается против брата, отец против сына». Одновременно с теми, кто идет в сражение, «руководствуясь верой в высокие идеалы», по обе стороны конфликта также имеются «распутные придворные, амбициозные политиканы, наемники, ищущие заработка и готовые поживиться на национальном разобщении». Черчилль касается не только революций, что произошли в британской истории. Он также уделяет достаточно места небезызвестным событиям во Франции, как историк и политик пытаясь понять, что спровоцировало кровопролитные события. По его мнению, главная причина заключалась в том, что «французская политическая машина никак не выражала волю народа», «она не соответствовала времени и не поспевала за ним». Проходится Черчилль и по Октябрьской революции, замечая, что если в прошлые века еще «ценились пол, ранг и рыцарство», то в «наше время мы видим, как императрицу убивают в подвале, и это не оказывает какого-то заметного влияния на коллективный разум цивилизации»[279].
Представляя собой крайнее напряжение, запал революции не пылает долго. «За периодом напряженных усилий с неизбежностью следует период истощения и беспорядка», — констатирует Черчилль. Со временем анархия тоже проходит, и ее сменяет реакция. Маятник истории начинает движение в обратную сторону. Распространяются консервативные тенденции, возвращаются отвергнутые институты, восстанавливаются отброшенные правила. К власти приходят середнячки, которые сосредотачивают свои усилия на «непреклонной защите системы». Они «не отличаются гибкостью мышления и не способны к восприятию изменений», происходящих в обществе. Они не в состоянии «исправить перекосы в экономике», вызванные бурными событиями, и «решить новые проблемы, вставшие на повестке дня в связи с прогрессом»[280].
Четвертый момент, отличавший исторический метод Черчилля, связан с его следованием виговским традициям, согласно которым британская история представляет собой романтичное и оптимистичное повествование о борьбе за права и свободу. По мнению автора, эта борьба сосредоточена в крови и генах британцев, «светлым лучом проходя через всю английскую историю»[281]. В приверженности этой традиции обнаруживается пересечение с рассматриваемой выше верностью правящему классу. Ведь согласно интерпретации вигов, свободу гарантировали и распространяли аристократы. На самом же деле, если британскую историю и рассматривать с точки зрения борьбы за права и свободу, то последние были не завоеваны правящей элитой, а наоборот — отвоеваны у нее нетитулованной массой[282].
Оставаясь верным представителем и защитником своего класса, Черчилль, тем не менее, не мог не признать наличие социального конфликта, уходящего корнями в далекое прошлое. На страницах первого тома он цитирует слова из «популярной баллады»:
Когда Адам пахал, а Ева пряла,
Кто дворянином был тогда?
В своих пояснениях он сообщает, что «для XIV века этот вопрос был в новинку, да и во все прочие времена он оставался неудобным для знати». В следующем томе Черчилль приводит определение Томаса Мора, указывающего, что правительство является «заговором богатых, которые обеспечивают удобства для себя под названием общего блага». Наибольшее освещение борьба за повышение социального уровня населения, основная часть которого жила за гранью нищеты, получает в последнем томе. В основном, повышение интереса к этой теме объясняется не изменением авторских взглядов, а более активными волнениями в этой сфере в XIX столетии. Если в XVIII веке «смуты длились недолго», а большинство бедняков «были склонны винить в своих неудачах скорее природу, чем экономическую или политическую систему», то после победы над Наполеоном общественное настроение изменилось. Член правительства Джордж Каннинг (1770–1827) признавал, что «мы стоим на грани большой войны между собственностью и населением», а будущий премьер-министр Бенджамин Дизраэли отметился публикацией романа «Сибилла, или Две нации», в котором шла речь о Британии богатых и Британии бедных. В Викторианскую эпоху все чаще стали звучать обвинения в адрес крупных помещиков, использующих влияние для «отстаивания своих интересов в ущерб остальному обществу»[283].
Виговские традиции, зародившиеся в XIX веке, в этом же веке и остались. Следующее столетие, стремительным потоком понесшим человечество одновременно на вершины новых достижений научно-технического прогресса и в пропасть военных трагедий, тоталитарных бесчинств, расовых и классовых истреблений, продемонстрировало отсталость этого подхода и его несоответствие суровой правде жизни, новой жизни. Во времена, когда каждый день расширяет представление человека о понятиях добра и зла, история стала таить в себе не только секреты для понимания настоящего и предсказания будущего, она также превратилась в средство утешения от ужасов первого и страха перед вторым. Свое укрытие в прошлом нашли многие историки первой половины XX столетия. В том числе и Черчилль. Как отмечает журналист Питер Райт, «Мировой кризис», помимо откровенной защиты собственных решений, содержит также разочарование произошедшими с момента окончания Викторианской эпохи метаморфозами[284]. Еще больше это разочарование проявляется в следующих произведениях британского политика — мемуарах «Мои ранние годы» и объемной биографии Мальборо.
Но Черчилль оказался сложнее и устойчивее многих. Уединенная келья академических исследований была узка для его деятельной натуры. Он испытывал смешанное чувство неприятия и интереса к происходящим событиям с трудно подавляемым желанием самому принять в них участие. В определенных моментах он развивает выводы прошлого, окаймляя их в рамку настоящего. Пусть в его книге не нашли отражения теоретические достижения социальных наук конца XIX и начала XX века, но он слишком много видел в своей насыщенной политической деятельности, чтобы не учесть собственный опыт в последней работе. Например, следующее замечание, бросающее тень на политику умиротворения второй половины 1930-х годов: «В наше время мы тоже видели страшные потери, с которыми английский народ смирился из-за преобладания пацифистского настроения и отсутствия интереса к европейской политике». Или другое замечание, когда в 1864 году «Британия и Франция пассивно наблюдали», как Бисмарк расправляется с уступавшей по силе Данией, забирая у нее герцогства Шлезвиг и Гольштейн. Пока эти герцогства стали только кондоминиумом Пруссии и Австрии, но следующий шаг был очевиден. В ходе войны с Австрией в 1866 году железный канцлер установил единоличное правление Пруссии над этими территориями. Еще через четыре года пруссаки поставили на колени Францию, вынужденную расплачиваться за свое поражение огромной контрибуцией, а также передачей Эльзаса и Лотарингии. Имевший на своем веку печальный опыт наблюдения, как одно государство подминает под себя другие, Черчилль указывает, что с отторжением от Дании Шлезвига и Гольштейна под молчаливым недовольством Британии и Франции был создан «зловещий прецедент». В международной практике также появился новый термин — «реальная политика», или, сокращенно, «реалполитик», который подразумевал, что «соображения морали не должны приниматься в расчет, когда могут быть получены материальные преимущества». Черчилль указывает на деградацию политической системы: «великие принципы утратили решающее значение», «убеждения заменились соображениями практической выгоды», общественная жизнь начала разлагаться под влиянием «меркантильных соображений», а «политика превратилась в борьбу соперничающих групп»[285].
Одновременно с историческими параллелями и внешнеполитическими аналогиями новое сочинение, особенно первые два тома, содержат множество отсылок к кровожадности, жесткости и тоталитарности того времени, в котором автору пришлось жить. Например, «современный диктатор, располагающий всевозможными ресурсами науки, способен легко увлекать общество в нужную ему сторону, разрушая представление о его целях и затуманивая память потоком ежедневных новостей, которые смущают умы своей извращенностью». Изобилует текст и критическими замечаниями современной эпохи. Описывая, как во время одной из последних битв Гражданской войны в США при Колд-Харбор (май — июнь 1864 года) генерал Грант не смог договориться о кратковременном перемирии для захоронения убитых и выноса с поля раненных, Черчилль сообщает, что «в ту сравнительно цивилизованную и благородную эпоху» случившееся было воспринято, как «ужас, не поддающийся никакому описанию». Также не без укора он добавляет: «Во время мировых войн подобная снисходительность не дозволялась, и огромное количество людей погибли на „ничейных“ полосах после продолжительной и беспомощной агонии на тех местах, где они были сражены»[286].
Распространяется критика и на знакомых автору коллег-по-литиков. «Чем больше мы размышляем о недостатках современного правительства, тем лучше понимаем трудности тех времен», — указывает он, описывая становление династии Планта-генетов. Черчилль использует события восьмисотлетней давности в качестве рычага для распространения своих взглядов о текущей обстановке. Подводя итоги печально знаменитого противостояния между архиепископом Кентерберийским Томасом Бекетом и королем Генрихом II, которое закончилось убийством первого и раскаянием второго, Черчилль резюмирует, что «несомненным достоинством» тех времен является то, что даже такие серьезные конфликты проходили в «суровой, но справедливой борьбе». В отличие от ушедших времен, «в современных конфликтах и революциях епископов и архиепископов массово отправляли в концлагеря и убивали выстрелом в затылок». «Какое право имеем мы заявлять о превосходстве нашей цивилизации над обществом времен Генриха II?» — спрашивает автор. Его вердикт нетерпим, мрачен и строг: «Мы все глубже погружаемся в варварство, потому что терпим это в силу моральной летаргии и прикрываем лоском научного комфорта»[287].
В другом фрагменте, посвященном противостоянию баронов с монархом в середине XIII века, в эпизоде, когда лидер баронов Симон де Монфор, 6-й граф Лестер (1208–1265) одержал в 1263 году победу в сражении при Льюисе, пленив короля Генриха III, его двор и старшего сына, Черчилль добавляет авторский комментарий: «Теперь Монфор стал во всех отношениях хозяином Англии, и если бы он, как это произошло в современной истории некоторых европейских стран, жестоко уничтожил всех, кто оказался в его власти, то мог бы надолго закрепить свое положение»[288]. Противники Монфора оказались не столь благородны, как сохранивший им жизнь лидер баронов. После своего побега из плена принц Уэльский Эдуард объединился с врагами Монфора и разбил его в битве при Ившеме (август 1265 года). Монфор был убит, сражаясь за свои идеалы. Сторонники короля отрезали Монфору голову, насадили ее на копье, а отрубленные руки и другие части тела разослали по городам.
Последняя в перечне, но не по значимости особенность исторического мировоззрения Черчилля связана с его отношением к самой истории. Сегодня под этой дисциплиной принято понимать отдельное научное направление, располагающее своим методическим, терминологическим и теоретическим аппаратом. Как и любая другая наука, история требует кропотливых и не всегда благодарных изысканий. Иногда для освещения одного малозначительного события приходится изучать огромный корпус источников, как имеющих прямое отношение к объекту исследования, так и содержащих косвенную информацию, способную повлиять на понимание антуража и фона, на котором развивалось событие. Черчилль погружался в исторические изыскания, когда писал «Речную войну» и биографию отца. Но при написании следующих произведений сбор и анализ материала не были приоритетными. Да и само отношение к истории у него было не как к академической дисциплине, а скорее как к области знания, питавшей его живое воображение и гибкий ум, а также вдохновлявшей его деятельную натуру.
Отсюда его глубокое ощущение историчности прошлого, рассматриваемое И. Берлином, как «единственный, центральный, организующий принцип моральной и интеллектуальной вселенной» Черчилля[289]. Отсюда его подход к героизации истории. Отсюда его стремление не только к объективному анализу произошедших событий, но и к повышению их привлекательности путем соотнесения различных эпизодов между собой[290]. Черчилль сам признавал, что его «книга не претендует на то, чтобы соперничать с работами профессиональных историков». Он — художник больших полотен и крупных мазков, он отдает предпочтение батальным сценам и ярким краскам, пропуская их через призму своего интеллекта и опыта. «Я пишу о тех событиях в нашем прошлом, которые кажутся значительными мне, и делаю это как человек, имеющий некоторое знакомство с суровыми испытаниями последних десятилетий»[291].
Но, как и у любого художника, помимо завидного упорства, тонкого ума и титанической работоспособности, одним из главных составляющих черчиллевского метода является пылкое воображение. По мнению исследователей, воображение Черчилля представляло уникальную силу, объединявшую в единую систему разрозненные верования, прозрения, привычки, оценки и точки зрения. Именно воображение в сочетании с железной волей и исполинской силой способно изменить мнение огромной массы и составляет основу эффектного лидерства[292].
Одновременно с лидерством воображение является основным топливом творческого процесса. В этой связи, как справедливо замечает Джон Лукач, Черчилль больше походил на «писателя, увлеченного историей, а не историка, увлеченного писательством»[293], а его последнее сочинение рассматривается не только как созданное в жанре нон-фикшн, сколько тяготеющее к «разновидности литературного романа»[294]. При этом «История» остается литературой выражения, а не анализа. Основное внимание в ней уделено тому,
Несмотря на перечисленные особенности, слабости и недостатки рассматриваемого сочинения, восторги читателей и большой объем продаж первых тиражей был заслужен. Права была Клементина, когда указывала, что книга ее супруга «должна понравиться обычным гражданам»[295]. Черчилль написал то, что было приятно читать, причем по обе стороны Атлантики[296]. Это была лестная история. Но эта лесть была искренней, поскольку выражала взгляды, за которые политик боролся на протяжении многих десятилетий в различных министерствах и ведомствах, а также на посту главы правительства.
Сам Черчилль во время общения с Ривзом в 1955 году выразил надежду, что его четырехтомник привлечет к себе внимание не только именем автора, но и «собственными достоинствами»[297]. Некоторые исследователи действительно оценивали этот труд подобным образом. Но для большинства критиков интерес к тетралогии в первую очередь связан с тем, что на обложке стояло имя «Уинстон Спенсер Черчилль». Это произведение стало еще одним зеркалом мировоззрения знаменитой личности.
Подобное обстоятельство наверняка огорчило бы автора, но такова реальность. Хотя Черчилль и написал множество исторических книг, профессиональным историком он не был, да никогда и не претендовал на этот статус. Его исторические сочинения интересны не столько фактами, сколько авторской точкой зрения, трактовками и оценками, в которых проявляется его отношение к прошлому, настоящему, и будущему. И нужно отдать должное нашему герою: в отличие от выдержанных викторианских авторов, он с охотой делится своим мнением, знаниями и опытом.
С учетом этой особенности, самое время перейти к теме, которая никогда не потеряет своей актуальности, по крайней мере до тех пор, пока сердце последнего человека будет биться, мозг — строить планы, а тело с завидной готовностью стремиться их реализовывать. Речь идет о власти.
В книге Черчилля представлена обширная галерея власти, во всей ее многообразии, причудливости, величии и низости. Например, Альфред Великий научил свой народ мужеству, «придав ему уверенность в силах»; благодаря «внушительному и гибкому интеллекту» он сделал ставку на «распространение образования» и «поощрение учености»; он стал лидером объединения, сумев «смирить воителей, обучить их искусству мира» и обеспечив «рождение нации». Генрих I (1068–1155) построил свою систему управления на создании первого административного аппарата и «организации более надежного контроля над государственными финансами»[152]. Генрих VIII добивался своего благодаря чудовищному упрямству. «В стране нет ни одного человека, чью голову я не заставил бы слететь, если моей воле посмеют перечить», — устрашал он сановников. Черчилль, которого также было непросто переубедить, признавал, что Генрих «был кошмаром для своих советников»: «сопротивление лишь усиливало его упрямство», «противодействие подстегивало» его начинания, а «оппозиция укрепляла его в решимости следовать своим планам». При этом король умел быть скрытным, заметив однажды: «Если я узнаю, что моей шляпе известны мои замыслы, я брошу ее в огонь». Его дочь Елизавета I во многом унаследовала отеческие качества: «храбрость во время кризисов, жесткую и властную решимость, а также почти неистощимый запас физической энергии». Но на ее примере автор показывает женский лик власти. Она умела «вызывать привязанность», которой не мог похвастаться ни один британский монарх. По мнению Черчилля, в некотором смысле ее отношения с подданными представляли собой «один долгий флирт». «Елизавета дала своей стране любовь, которую никогда не вкладывала ни в одного мужчину, и народ отвечал ей преданностью, чуть ли не поклонением». Правивший после Тюдоров Вильгельм III Оранский отличался «искусным использованием фактора времени», «игрой на чужих слабостях», «безошибочным чувством меры», а также «умением определять очередность задач». Как иноземному правителю, ему пришлось столкнуться с множеством трудностей, однако благодаря перечисленным выше качествам, которые, по словам Черчилля, «характеризуют Вильгельма как нельзя лучше», он смог не только удержаться на престоле, но и вести успешное военное противостояние с Людовиком XIV, а также способствовать развитию британского мореплавания[298].
Из других личностей, не являвшихся августейшими особами, Черчилль выделяет «величайшего революционного вождя» Джона Пима (1584–1643), который умел сочетать несочетаемое: был «решителен в сильных мерах и изобретателен в малых средствах», одновременно дерзок и практичен, смел и острожен, систематичен и гибок. Джордж Сэвил, 1-й маркиз Галифакс (1630–1695), в котором «хладнокровная сдержанность сочеталась с широтой суждений и способностью к решительным действиям», напротив, своей упорной и твердой защитой «промежуточного курса», своими переходами с одной стороны на другую, своей способностью «идти с течением или против него, не теряя при этом своей силы или уважения других», «смог придать уважительный оттенок слову „флюгер“». Другим, менее успешным руководителем, заигрывавшим с оппортунизмом, был Генри Сент-Джон, 1-й виконт Болингброк (1678–1751). Разбирая его пример, Черчилль признает, что Сент-Джон был «блестящим изворотливым оппортунистом»: если у него и имелись «истинные замыслы, то их едва ли удалось установить», он «обладал талантом решительно высказываться в любом политическом ключе, которого требовала ситуация»; он спокойно мог «попасть в самую точку, хотя в какую именно, его, похоже, мало волновало». Однако ему не удалось удержаться на Олимпе. По мнению нашего героя, главным недостатком этой «неискренней и напыщенной фигуры» было то, что, ведя периодически крупную игру, Болингброк «в критический момент раз за разом колебался и проигрывал»[299].
Не менее подробно, но с большей симпатией Черчилль разбирает лидерский почерк Уильяма Питта-старшего, «пробудивший к жизни и действиям подавленный дух Англии», «сплотивший все финансовые и человеческие ресурсы страны в единый инструмент». Питт был знаменит своей «огромной работоспособностью и удивительной концентрацией», а также следованием одному из фундаментальных положений управления — соответствию между полномочиями и ответственностью. «Оставаясь ответственным, я должен управлять и не стану нести ответственность ни за что, чем не управляю», — приводит Черчилль его высказывание. Обращался Питт и к другим приемам, без которых невозможно эффективное управление. Например, делегирование. Наиболее ярко это качество проявилось при управлении Ост-Индий-ской компанией. «Столкнувшись с трудностями коммуникаций, большими расстояниями и запутанностью местной ситуации, Питт предоставил Клайву[153] полную свободу действий, ограничив свое влияние советами и поддержкой», — описывает его тактику Черчилль. Помимо следования принципам административного управления, Питт также понимал важность создания корпоративной культуры, которая лучше всего может быть выражена ремаркой Черчилля: «Все ощущали, что при Питте ошибки могут быть прощены, но нерешительность — никогда». Экс-премьера в Питте привлекала независимость: он «ничем не был обязан ни коррупции, ни Короне». В этом, признает Черчилль, была его сила, но в этом же была и его слабость. Опираясь лишь на народную популярность и собственное личное влияние в палате общин, Питт начал «делить королевство с государем», чем не мог не вызвать недовольство Короны и не дать дополнительные козыри своим конкурентам[300].
Звездную плеяду лидеров Черчилль находит и на вершинах XIX столетия. Здесь и великий Наполеон, умевший «вдохновить подчиненных на борьбу», «поражавший всех своей бурной энергией», но больше всего запомнившейся непоколебимой уверенностью — «он не испытывал никаких сомнений и не терзался угрызениями совести, он точно знал, что хочет делать»; и его визави Веллингтон, «всегда сохранявший хладнокровие в самые горячие моменты», а также использовавший в политике «военный подход»; и их современник Роберт Банкс Дженкинсон, 2-й граф Ливерпул (1770–1828), почти пятнадцать лет занимавший пост премьер-министра и, несмотря на высокое положение, запомнившийся «мягкостью в отношении с подчиненными и легкостью в общении с коллегами»; и его преемник на Даунинг-стрит Джордж Каннинг, «постоянно общавшийся с прессой и умевший использовать гласность при руководстве правительством». Упоминая руководителей этого периода, нельзя обойти стороной Уильяма Питта-младшего. Он был знаменит своим «престижем и широтой взглядов». На последнем качестве Черчилль остановился отдельно, считая, что «сверхъестественное видение поля отличает всякого военного гения», а умение рассматривать ситуацию с некоторой отстраненностью является необходимой составляющей «проницательного осмысления»[301].
Свои секреты, особенности и штампы управления были и у следующего поколения политиков. Черчилль не мог пройти мимо них. Он воздает должное Роберту Пилю, полагая, что у Пиля «хватало мужества менять свои взгляды», и пусть своими решениями он расколол партию, «есть преступления намного страшнее этого». Черчилль восхищается «твердостью и благородством характера» Линкольна, полагая, что без этих качеств лидер Республиканской партии «не смог бы удержаться в Вашингтоне». Импонировало ему и чувство иронии знаменитого президента, которое «позволяло проще смотреть на вещи», а в «напряженные моменты помогало расслабиться». Отто фон Бисмарк, напротив, юмором не блистал, зато всегда «сохранял твердые убеждения относительно целей и средств», а что еще надо руководителю. Современник Бисмарка Уильям Гладстон, карьера которого, по мнению Черчилля, «была самой примечательной карьерой столетия», стал популярным благодаря «дару будить моральное негодование в себе самом и в избирателях». В речах Великого старца, как называли его коллеги, «слышался голос проповедника», и он всегда знал, на какие струны нужно воздействовать, чтобы вызвать возмущение противниками и поддержку собственных взглядов. Визави Гладстона Бенджамин Дизраэли «моральным пылом» своего конкурента не обладал, зато у него была определенная доля цинизма, позволявшая ему одерживать победы и также отметиться в мировой истории[302].
Одновременно с положительными практиками Черчилль фиксирует и ошибки правителей, демонстрируя примеры, которые должны заставить задуматься, а кого-то, возможно, и исправиться. В частности, он критикует Георга IV, «природные способности которого были заглушены годами потворства собственным прихотям»; также он осуждает премьер-министра лорда Мельбурна за «отсутствие какой-либо руководящей цели и мотива, недостаток убежденности, излишнюю осторожность и недоверчивость», которые «мешали ему и его партии иметь собственное лицо и выдвигать новые идеи»; отмечает он и ограничения 5-го графа Розбери (1847–1929), «высокий полет мысли которого делал его выше компромиссов, необходимых в политической жизни».
Одной из причин, приведших к Французской революции, Черчилль считал отсутствие у руководства страны плана и повестки заседаний Генеральных штатов, а также четкого описания полномочий и ответственности этого собрания. Генеральные штаты не появлялись на французской сцене уже 175 лет, «живая традиция их работы» была забыта. Обращение к столь разношерстному органу в кризисных условиях стало опасным маневром. А министры короля даже не позаботились о том, чтобы «составить какую-либо политическую линию, в обсуждении которой могли бы вестись совещания». В результате «ничто не ограничивало мудрости или глупости решений заседавших в Версале депутатов». Неподконтрольные центральной власти, всего за три года депутаты и их приемники привели страну к «стремительной революции» и «разожгли серьезный европейский конфликт»[303].
Касаясь темы управления, Черчилль не только анализировал руководителей прошлого, пытаясь выделить их отличительные особенности и способные служить уроком в будущем личные качества. Он также приходил к общим выводам о проблемах и моделях лидерства, давая при этом настолько отточенные формулировки, что их имеет смысл процитировать целиком, без купюр. Приведем два его высказывания. Одно представлено в главе про Альфреда Великого и содержит явные аллюзии на любимое стихотворение Редьярда Киплинга «Если»: «Надо иметь большую силу духа, чтобы подняться над тягостными обстоятельствами, остаться невозмутимым и не дать себя увлечь ни крайностями победы, ни крайностями поражения; проявлять упорство перед лицом несчастья, хладнокровно встречать превратности судьбы, продолжать верить в людей даже после неоднократных предательств». Вторая сентенция навеяна мыслями о президенте Линкольне: «Зачастую те, кто находятся на вершине власти, вынуждены сталкиваться с интригами ненадежных коллег, оставаться спокойными, когда все вокруг паникуют, и выдерживать несправедливую критику введенной в заблуждение общественности»[304].
Одновременно с отточенными формулировками встречаются в тексте и наблюдения более общего характера. Например, «в неписаной конституции пределы традиционных прав короля определялись нечетко, что открывало возможности для их увеличения». Схожая мысль выражена в главе про главный законодательный акт США: «письменная конституция таит в себе опасность парализующей неизменности». Сам Черчилль не был чужд фактору неопределенности, тонко используя его в своей практике. Когда в мае 1940 года он приступил к формированию коалиционного правительства с назначением себя на пост министра обороны, то решил руководствоваться высказыванием Наполеона: «Конституция должна быть короткой и туманной» — и не стал «точно определять свои права и обязанности» в новом ведомстве[305].
К другим замечаниям, выражающим взгляды автора, можно отнести следующую ремарку относительно 1-го герцога Мальборо: «Он не желал разъезжать по Фландрии как простой советник, давая рекомендации, к которым не станут прислушиваться, и неся ответственности за вытекающие из этого неудачи». Черчилль всегда старался избегать совещательных должностей, и в процессе своей управленческой деятельности стремился создавать команды из должностных лиц, обладающих реальными полномочиями и несущими непосредственную ответственность за вверенную область[306].
Еще одно полезное наблюдение касается истории восхождения и падения Роберта Уолпола (1676–1745), который стал не только первым премьер-министром Великобритании, но и государственным деятелем, дольше всех занимавшим этот влиятельный пост[154]. Уолпол предпочитал обходить острые углы и сторониться любых противоречий, способных всколыхнуть страну. «Всего, что могло вести к кризису, следовало избегать как чумы», — описывает Черчилль его подход. Схожей практики придерживаются многие руководители, но эта путеводная нить оказывается эффективной лишь до поры до времени. Да и восприятие достижений происходит порой через кривое зеркало. «Национальное богатство умножалось, торговля росла как на дрожжах, но страна все равно была недовольна», — передает Черчилль реакцию на правление Уолпола. В итоге, чтобы сместить надоевшего политика, достаточно было найти проблему, которая «взволновала бы страну и вызвала бы панику в рядах ленивых парламентариев, заставив их голосовать против премьер-министра»[307].
Сам Черчилль не был сторонником следования подробным рекомендациям, считая, что ситуации слишком сильно отличаются друг от друга, чтобы можно было слепо придерживаться чьих-то советов. Куда правильнее понимать причинно-следственные связи и внутренние процессы формирования и развития явлений, выделяя общие закономерности и основные тенденции. В этом отношении тетралогия предлагает несколько рассуждений автора относительно конкретных проблем управления.
Например, сложность управления обширными владениями, лишенными внутреннего единства. Так, анализируя значительные территориальные приобретения Генриха II, Черчилль отмечает слабость созданной Плантагенетом конструкции: «Это был пестрый, плохо связанный конгломерат государств, случайно соединенных браком и не имевших ни общей цели, ни единой армии». В качестве центробежных факторов Черчилль выделяет отсутствие общей цели (низкая кооперация) и отсутствие единой армии (недостаток координации военных усилий). Также он указывает на отсутствие центрального правительства (высокая степень децентрализации), отсутствие «единообразия в управлении и обычаях» (институциональный вакуум), отсутствие «общих интересов и чувства преданности» (недостаток корпоративной культуры). Похожая ситуация наблюдается не только на уровне организаций, но и отдельных людей. Когда Питт-младший с началом реформ сформирует разношерстную команду последователей, «пестрота его сторонников ограничит поле деятельности», а «разнообразие заинтересованных групп задушит первоначальные надежды». Далее последует исчерпание кредита доверия, поскольку отсутствие значительных результатов вызовет у многих сомнения в «искренности реформаторских намерений»[308].
Из других особенностей управления Черчилль увязывает появление смелых идей с лидерством, выделяя при этом в качестве важного элемента владение устным словом и основами декламации. Он подчеркивает это качество у разных правителей, но для нашего исследования интерес представляет упоминание Питта-младшего. Отмечая, что Питт «обладал упорством и мужеством, никогда не уклонялся от критики, но звучно и красноречиво отвечал своим оппонентам», Черчилль приводит один из его ответов Чарльзу Фоксу:
Не знаю, могу ли я сформулировать в одном предложении цель войны, но если ограничиться одним словом, то я скажу, что это «безопасность»; безопасность от величайшей угрозы, с которой когда-либо сталкивался мир. Это безопасность от угрозы, которой никогда прежде не существовало в обществе. Это безопасность от угрозы небывалой остроты и силы; от угрозы, нависшей над всеми народами Земли; от угрозы, которой сопротивлялись все страны Европы…[309]
Сравним этот фрагмент с первым выступлением Черчилля на посту премьер-министра: «Вы спросите, какова наша цель? Я отвечу одним словом: победа, победа любой ценой, победа, несмотря на страх и страдания, победа, каким бы длинным и трудным не был к ней путь, потому что иначе нас ждет гибель»[310].
В этом эпизоде мы уже видим не Черчилля-историка, а Черчилля-политика, прошедшего через ужасы мировой войны и боровшегося за обеспечение безопасности и одержание победы. В книге содержаться и другие фрагменты, в которых слышится голос экс-премьера. Например, «отмечая многочисленные недостатки и пороки, свойственные завоевателям, нужно особо выделить их неспособность объединяться». По мнению Черчилля, этот нюанс успешно использовал Альфред Великий, который «всегда рассчитывал на раскол среди захватчиков, и постепенно усиливающиеся внутри языческой армии противоречия оправдали его политику».
Если абстрагироваться от запутанных и неоднозначных вопросов внешней политики, то описанный подход с ожиданием раскола связан с игрой на противоречиях, составляющих основу системы сдержек и противовесов. В руках опытных управленцев игра на противоречиях становится довольно эффективным инструментом. «Монархам всегда удавалось ослабить политическое давление за счет стравливания чересчур могущественных подданных друг с другом», — констатирует Черчилль. Подобный прием имеет много вариантов практического применения, не исключая объединения с другими методами. На примере назначения своенравного и не поддающегося контролю Джеральда Фицджеральда, 8-го графа Килдэра (1456–1513) лордом-протектором Ирландии, Черчилль показывает совмещение этого подхода с принципом кооптации. Генрих VII, поясняет Черчилль, «оказался слишком мудр, чтобы формально применить закон в отношении столь влиятельного его нарушителя». Король объяснил свое неожиданное кадровое решение следующим образом: «Раз уж вся Ирландия не может управиться с графом Килдэром, пусть граф Килдэр управляет всей Ирландией». Одновременно с назначением Килдэра король возвысил Батлеров и Берков, создав тем самым ситуацию, когда «даже человек, подобный Килдэру, не мог справиться с вождями кланов». Столь хитроумное решение являлось, по словам Черчилля, «единственным средством для центрального правительства удержать власть»[311].
Описанные выше решения подводят нас к другому важному пласту деятельности любого руководителя — управлению кадрами. В этой области есть неписаные правила, оттачиваемые на протяжении многих веков. Одно из них Черчилль показал на примере Генриха I: «Король следил за тем, чтобы по мере возможности ключевые позиции занимали его люди». Другие, на примере Тюдоров. Черчилль сообщает, что основатель династии Генрих VII обладал «удивительной прозорливостью в выборе людей». Ежедневно король, помимо решения насущных политических вопросов, уделял «особенное внимание лицам, которых следовало взять на службу, наградить, заключить в тюрьму…» Трепетное отношение к кадрам унаследовал и его сын. Генрих VIII решил «выбирать себе в советники по большей части людей самого низкого происхождения». Так, он возвысил сына бедного мясника ТомасаУолси (1473–1530), мелкого стряпчего Томаса Кромвеля (1485–1540), малоизвестного богослова Томаса Кранмера (1489–1556). «Как и его отец, — объясняет Черчилль, — он не доверял наследственной знати, предпочитая получать советы от людей, общественное положение которых было ниже его собственного». Елизавета I стала истинной дочерью своего отца и внучкой своего деда; среди прочего, ее «отличал дар отбирать людей для государственной службы»[312].
Насколько бы успешным ни был выбор помощников, но одним формированием команды работа с кадрами не заканчивается. Любое принятое решение требует не только рассмотрения различных вариантов, выбора альтернатив и назначения ответственных, но и такого важного элемента, как контроль. Практическое применение контрольных мероприятий Черчилль показывает на примере инициируемой лорд-канцлером Робертом Барнеллом (1239–1292) полномасштабной государственной проверки. На места были отправлены уполномоченные, каждый из которых имел при себе анкету из сорока вопросов. Они должны были выяснить, «какие покушения предпринимались на права и владения короля, какие чиновники продажны или нерадивы, какие шерифы из корысти покрывают преступления, пренебрегают своими обязанностями и берут взятки»[313].
Нетрудно заметить, что ключевой составляющей любого контроля является сбор информации. Актуальные, полные и точные сведения можно сравнить с топливом, необходимым для эффективного принятия управленческих решений. О том, что бывает, когда данных недостаточно или когда они устарели, Черчилль демонстрирует на примере франко-прусской войны 1870–1871 годов. В то время как руководство Франции тешило себя иллюзиями, что «их страна подготовлена к войне лучше, чем Пруссия», в действительности оказалось, что, когда пробил набат, «офицеры искали несуществующие подразделения, а резервистов из Эльзаса направляли для экипировки в лагеря в Пиренеях, чтобы затем отправить в соединения, расположенные в нескольких милях от призывного пункта». Для недопущения подобного информационного вакуума (или хаоса), а также своевременного отслеживания опасных тенденций Генрих VIII организовал специальную службу, которая охватила всю Западную Европу и оперативно сообщала в Англию обо всех событиях и фактах, требовавших внимание монарха. «Донесения того периода, — отмечает Черчилль, — интересны и подробны: размеры армий, восстания в итальянских городах, налоги во Франции — все тщательно разведывалось, проверялось и затем сообщалось по инстанциям». Помимо официальных источников, король также предпочитал черпать новое непосредственно от подданных. Он любил «узнавать мнение и разговаривать с людьми всех классов — охотниками, брадобреями, дворцовой стражей и особенно с теми, кто независимо от своего положения в обществе был как-то связан с морем»[314]. Последнее было особенно важно, поскольку в те времена любой собеседник, прибывший из морских странствий, мог поведать больше сведений, чем содержалось во множестве официальных докладов.
Формирование команды, контроль над реализацией принятых решений и сбор информации, хотя и представляют важные составляющие эффективного управления, по сути, относятся к косвенным приемам. Основным же является то, каким образом руководитель аккумулирует и использует свою власть, преодолевая неизбежное сопротивление оппонентов, сводя воедино противоположные мнения помощников, добиваясь содействия от враждебно настроенных коллег. «В самой природе высшей исполнительной власти заложено свойство стремиться в узкие пределы, — делится Черчилль своими выводами, — без такой концентрации нет никакой исполнительной власти»[315]. От того, в чьих руках сосредоточена власть, зависит, какая модель управления будет принята, как будут приниматься решения и благодаря задействованию каких рычагов будет приводиться в движение неповоротливая машина государственного аппарата.
Изучая исторические хроники, Черчилль наблюдал разные формы обращения с властью. Он отметил даже таких августейших особ, которые позволяли своей свите управлять вместо себя. К ним можно отнести Эдуарда II, который «с самого начала слишком многое предоставлял решать своим чиновникам». Причем под последними понимались не члены государственного совета, а фавориты короля, сформировавшие узкий круг — «гардеробную», в которой решались все вопросы: «от покупки королевских рейтуз до ведения континентальной войны». Подобная модель управления вызвала недовольство баронов, оказавшихся не у дел. «Усиление „гардеробной“ раздражало их, как раздражает человека, вскарабкавшегося на вершину холма, вид новой вершины», — комментирует Черчилль, добавляя: «Не стоит полагать, что подобный опыт существовал только в том далеком веке». Описание схожего подхода можно найти в следующем обзоре автора сложившейся системы управления в Древнем Риме: «Впоследствии мы увидим императоров, вознесенных на вершину власти случайностью, чьими единственными отличиями были необузданные и переменчивые страсти, чьи дворы погрязли в похоти и жестокости. Эти правители были свирепыми или слабоумными, и если начинали грандиозные кампании или ставили печати на важные и благодетельные законы, то лишь благодаря влиянию своих советников и фаворитов». Черчилль даже вывел в этой связи закономерность: «Чем слабее король, тем сильнее знать»[316].
Наиболее показательными примерами, демонстрирующими правильность последнего утверждения, стали Эдуард Исповедник (1003–1066) и Генрих VI (1421–1471), удостоившиеся нелицеприятной оценки нашего героя. Черчилль считал, что Эдуард Исповедник, несмотря на свое благородное имя, оказался не в состоянии управлять страной. Его «далеко зашедшая политическая слабость» привела к закономерным и удручающим последствиям: ослабление центральной власти способствовало ссорам на местах, росла автаркия, «множились распри и волнения», народ страдал из-за конфликтов и пороков местных чиновников, «абсурдные парадоксы препятствовали отправлению правосудия», упал престиж государства на международной арене, «моральная, социальная, политическая и военная системы» потеряли свою эффективность. Не лучшим правителем оказался и Генрих VI. Хотя он и стал единственным английским монархом, который одновременно короновался главой Франции и даже правил на обширных территориях европейского континента, «слабость ума и духа» сделала его практически неподходящим для наследованного сана. Требовался «могущественный король», который должен был «возродить равновесие между народом и знатью», «ограничить и обуздать внутренние распри», «продолжить победоносные войны» с умелым управлением расходами. А вместо этого трон «занял набожный простак», превратившийся в «марионетку». При Генрихе VI «Корона нищала, а знать богатела», созданная его отцом империя рушилась на глазах, завоеванная на континенте территория «таяла из-за некомпетентности и жадности олигархии», а доходы, на которые можно было создать непобедимую армию, были своевременно «монополизированы церковью». Короля уважали и даже любили, но он «не мог служить опорой кому бы то ни было»[317].
Передача власти помощникам происходит не всегда из-за слабости духа и недостатка интеллекта правителя — в некоторых случаях это вполне осознанный и хитроумный ход, предполагающий избавление не только от полномочий, но и от ответственности. Подобный вариант Черчилль наблюдал у Ричарда I, который, доверив Англию «способным администраторам», сделал так, что все «недовольство их строгим управлением и финансовой изобретательностью падало непосредственно на них, не задевая самого короля, часто отсутствовавшего и осененного славой крестоносца». Аналогичного приема не гнушались и великие монархи, как, например, Елизавета I, которая к своему глубокому недовольству, подчиняясь политическим соображениям, была вынуждена казнить Марию Стюарт (1542–1587), но «ответственность за содеянное все же переложила на плечи своих советников-мужчин»[318].
Но в основном Черчилль наблюдал решительных правителей, не гнушавшихся использовать свою власть и не слишком щепетильных при выборе средств. Многих из них вообще отличала жестокость, а основным инструментом наведения порядка был страх. Давая характеристику первому нормандскому королю Вильгельму Завоевателю, Черчилль указывает, что победитель при Гастингсе был «главным выразителем той доктрины, которая в нашем цивилизованном веке получила название „устрашение“, — массовый террор и использование кровавых, безжалостных расправ с непокорными». «Потомки долго помнили жестокости и насилия нового короля», — добавляет автор[319].
Черчилль был не понаслышке знаком с политическими реалиями. Осуждая радикальные методы достижения целей с уничтожением оппонентов, он, тем не менее, признавал важность демонстрации силы и рассматривал ее как один из факторов удержания власти. В частности, он приводит цитату из «Англосаксонской хроники» относительно внука Вильгельма Завоевателя Стефана Блуасского (ок. 1096–1154): «Когда изменники поняли, что король мягкий и добрый человек и не чинит правосудия, они стали творить всевозможные злодеяния». Подопечные Стефана «платили дань и приносили присяги, но не были верны». Отмечает Черчилль и неизбежную дихотомию, связанную с применением силы, где с одной стороны — обвинения в жестокости, а с другой — подозрения в мягкотелости и неспособности управлять. Если для последующих поколений проявленная жестокость ложится несмываемым пятном позора на руководителя, то в мире власти противоположная крайность, как правило, наносит урон текущей репутации властителя. «Через год популярность Генриха[155] была почти полностью уничтожена, так как его сочли проявившим слабость в отношении мятежников, которые покушались на его жизнь»[320].
Несмотря на названное противоречие, Черчилль считал, что применение силы, хотя и является порой необходимым, по большей части представляет моветон и, как правило, приводит к негативным последствиям. Ему импонировали строки Тацита о правителе римской провинции Британия Гнее Юлие Агриколе (40–93): «Мало пользы в оружии, если за его применением следует беззаконие». Черчилль приводит эти слова в своей книге, как и высказывание Кромвеля: «То, что мы обрели свободным путем, вдвое лучше того, что обретено насильственным; то, что обретено силой, я считаю ничем», а также фрагмент из «Потерянного рая» Джона Мильтона (1608–1674):
Кто побеждает
Силой, тот побеждает врага лишь наполовину[321].
По мнению Черчилля, негативные последствия, связанные с кровожадностью и решением вопросов лишь при помощи силы, объясняются тем, что жестокость вызывает месть, сеет страх и порождает ненависть. Гораздо лучше, когда правитель использует не силу, а свой авторитет. В этом случае его решения воспринимаются, как «здравые и благоразумные». Но проблема заключается в том, что, как выразился Черчилль, «почтение — недостаточный инструмент для эффективного управления». Поясняя свою мысль на примере государственного управления в Шотландии, он указывает на нехватку в этой стране «средства слияния классов, которые в Англии были найдены парламентом» и отсутствие «института мировых судей» или чего-то похожего «на систему правосудия, введенную Плантагенетами» в Ирландии[322].
Обратим внимание на использованный термин «институт». Значение этого термина настолько огромно, что дало название отдельной теории — институциональной. Частично эта теория уже была рассмотрена в первой главе. Остановимся на ней еще раз, проанализировав взгляды Черчилля в свете ключевого понятия институциональной теории — легитимности, под которой понимается правомерность, допустимость, оправдание определенного действия на основе его соответствия ожиданиям и ценностям.
Решение или действие, которое противоречит существующим традициям, введенным нормам и принятым правилам, клеймится как нелегитимное и вызывает отторжение. При таких условиях даже добытые силой достижения зиждутся на неустойчивой почве и попадают под риск быть сметенными оправданным в глазах общественности потоком реакции. Даже во времена кризисов, междоусобиц и периодов варварства все равно продолжает «существовать влиятельное общественное мнение и моральные устои, сохраняются почитаемые всеми обычаи». Рассматривая кровавые эпизоды Гражданской войны 1640-х годов, Черчилль обращает внимание, что «те, кто обладал неодолимой физической силой, пришли к убеждению в неспособности дать безопасность и уверенность». Народ взывал к «закону и традициям». «Закон и обычай значили очень многое для всех классов, богатых и бедных», — признает автор. Поэтому, мудрые правители старались обеспечить законное основание своим действиям. «Даже в те далекие дни, — указывает автор при описании нормандского завоевания, — агрессоры нуждались в оправданиях». Нуждались они в них и после. Симон де Монфор, возглавивший борьбу баронов против Генриха III и захвативший власть, старался «придать революционному урегулированию видимость законности», для чего собрал представителей графств и городов, прообраз парламентского института. Эдуард I пошел еще дальше, превратив «законность, часто понимаемую формально вплоть до мелочей», в оружие, которое «он часто и с охотой брал в свои руки». Оправдание нужно не только отдельным лицам, но и целым группам и большим формированиям. Например, армии, которой в разное время приходилось защищать как свои подвиги и провалы, так и само свое существование. «Армейским командирам постоянно требовалось отыскивать какого-то врага, — проницательно замечает Черчилль, — в противном случае в них никто не нуждался бы»[323].
В те времена, которые описывает британский политик, ни правители, ни мыслители, не знали институциональной теории, но они достаточно хорошо понимали значение легитимности в оправдании и защите собственных поступков. Понимали они и то, что легитимность не является абсолютной, она может быть оспорена и нейтрализована более высокими правами. И такие споры случались, причем довольно часто. Например, сменивший на престоле Елизавету I король Яков I Стюарт вступил в противоборство с парламентом по вопросу парламентских привилегий и королевских прерогатив. На стороне короля была доктрина божественного права, парламентже опирался на силу древнего обычая. Когда Генрих VIII решил развестись с Екатериной Арагонской (1485–1536), он использовал распространенный прием — поставил под сомнение законность своего брака. Для повышения легитимности своего решения он обеспечил составление запросов в ведущие университеты Европы относительно правомерности действий английского монарха. Уважаемые всеми учебные заведения Парижа, Тулузы, Падуи, Феррары, Павии, Оксфорда и Кембриджа подтвердили правоту короля. На последовавшем собрании парламента, где рассматривался вопрос о королевском разводе, были представлены отзывы двенадцати иностранных университетов, а также предъявлены «сотни» книг, в которых ученые мужи на разный лад соглашались с точкой зрения короля и признавали, что его брак не может считаться законным. В конце концов Генрих добился своего бронебойными таранными ударами и разрывом с Ватиканом, но маневр с университетами и книгами был необходим для «влияния на общественное мнение»[324].
Повышение легитимности является не единственным практическим выводом, который следует из институциональной теории. На страницах «Истории» можно обнаружить и другие наблюдения об эффективном управлении, вытекающие из нее. Одно из них связано с долговечностью проводимых реформ. В третьем томе автор приводит слова одного из отцов-основателей США Говернера Морриса (1752–1816), адресованные Джорджу Вашингтону: «Применение власти зависит от характера человека». Черчилль замечает, что Моррис «был прав», сделав это «многозначительное замечание»[325].
Разумеется, Моррис был прав. Но личные особенности руководителя накладывают существенное ограничение в использовании властных полномочий. Эта закономерность имеет различные проявления. Один из наиболее наглядных примеров связан с сильными лидерскими качествами: нонконформизмом, независимостью, неуживчивостью. Эти качества могут привести их обладателя на Олимп и даже могут помочь удержаться на вершине, но насколько устойчивым окажется их наследие? Возьмем Гладстона, который в полной мере обладал перечисленными чертами, являясь, по словам Черчилля, «на голову выше своих коллег». Осознавая собственное превосходство, Великий старец однажды без обиняков заметил Уильяму Харкорту (1827–1904), что «готов идти вперед в одиночку». Комментируя это признание, Черчилль отметил, что подобная позиция «плохо пригодна для управления людьми». Она, конечно, позволила Гладстону завоевать «любовь сторонников, равной которой Британия еще не видела», но результатом выбранного подхода стал раскол Либеральной партии. Или, например, король Шотландии Роберт I Брюс (1274–1329), «неимоверный авторитет» которого позволял ему «служить заменой институтов и традиций», сложившихся к тому времени в Англии. А после его кончины власть перешла к не готовому для столь ответственной миссии шестилетнему сыну Давиду II (1324–1371), и «началось одно из тех правлений несовершеннолетних, которые были проклятием Шотландии».
Эффективно замыкающие на себе всю административную, политическую и военную власть исполины появляются редко. Гораздо чаще людям свойственна противоречивость, незаконченность и слабость. Давая характеристику Ричарду II (1367–1400), Черчилль указывал, что в поступках короля «немыслимые ошибки и невероятная интуиция сменяли друг друга с обескураживающей быстротой». «Ричард был способен на почти нечеловеческое терпение и хитрость, но одновременно и на глупости, избежать которых сумел бы и простак». Вывод очевиден: отдельная личность-руководитель, какой бы сильной, уверенной, благоразумной и мудрой она ни была, проигрывает из-за объективных ограничений системе и институтам. Даже Черчилль со всей его верой в теорию великого человека, со всей поддержкой и защитой индивидуализма признавал важность институтов. Возвращаясь к описанию прошлого, он констатировал, что только благодаря созданию «прочных институтов» Плантагенеты смогли «обуздать английский феодализм»[326]. Новаторские предложения и революционные нововведения выдающихся персоналий, какими бы полезными они ни были, не будучи институализированы и внедрены в плоть и кровь существующих систем, недолго просуществуют на авторитете создателя после его ухода, рассыпавшись под действием неумолимого времени и враждебных внешних сил.
Но и с институтами не все так просто. Когда какое-то событие проходит институализацию, отличительными чертами которой являются стабильность и предсказуемость, на сцене появляется новое явление — инерция. Сама по себе инерция не является чем-то плохим. Более того, она обладает положительными свойствами, защищая организационную систему от частых и вредоносных изменений, а также сохраняя положительные практики. В теории организации есть даже такое понятие, как уязвимость новизны, которое описывает обнуление инерционных часов и снижение уровня надежности организации, происходящее после каждого кардинального изменения. Обнуление инерционных часов приводит к омоложению организации, увеличивая одновременно риск ее гибели. И в том случае, если изменения следуют одно за другим, то этот риск становится существенным. Черчилль отразил эту тенденцию в своем наблюдении, что «не существует более верного способа поддержать народное волнение, чем повторные и скоро следующие друг за другом всеобщие выборы»[327].
Одновременно с ненужными метаморфозами инерция препятствует дуновению свежего ветра, вызывая стагнацию и создавая сопротивление. «Большие реформы задевают большие интересы», — констатирует Черчилль. На страницах своей книги он предлагает несколько подходов, которые помогают нивелировать негативные проявления инерции и позволяют эффективно реализовывать изменения. Взявшийся за реформирование судебной системы с обеспечением единого правосудия по всей стране — правосудия, независимого от местных магнатов с их желаниями и принятыми в графствах нравами, — Генрих II прекрасно осознавал, с какими трудностями ему придется столкнуться при осуществлении своих планов. Насаждая свою систему, он «поступил разумно». Вместо лобового внедрения предложений, чуждых большинству, он предпочел «облачать нововведения в привычные одежды устоявшихся форм». «Его план, — объясняет Черчилль, — состоял в том, чтобы придать старым принципам новое значение». Кроме того, первого Плантагенета отличала последовательность и постепенность. Король отказался «объявлять открыто свои цели», предпочитая «постепенно вводить изменения», так что поначалу они почти не ощущались. Подводя итог значительным реформам, которые удалось успешно реализовать Генриху II за тридцать пять лет своего правления, Черчилль замечает, что «действия короля посягали на многие феодальные обычаи», но они были приняты обществом благодаря «тактичному и осторожному управлению» со стороны монарха[328].
Несмотря на то что реформы Генриха II носили в совокупности революционный характер, форма их реализации отличалась эволюционным подходом. Черчиллю также импонировал подобный подход, и он особенно выделяет Генриха среди других выдающихся представителей английского трона. Основоположник другой династии — Тюдоров, Генрих VII, как и его предшественник за триста лет до него, столкнулся с необходимостью установления «твердого контроля» над государственным аппаратом. Ему удалось добиться своей цели и «вновь возвести здание королевской власти на руинах и пепле» без фундаментальных конституционных изменений. Он старался «приспосабливаться к существующим условиям, предпочитая скорее постепенно изменять старые учреждения, чем вводить непродуманные новшества»[329].
Эволюционный подход, которому следовали оба великих монарха, не является универсальным и представляет лишь один из методов управления изменениями. Тот же Черчилль использовал в своей практике разные приемы, в том числе и таранные удары, позволявшие быстро достигать поставленных целей и заменять устаревшие рутины. В то время как стиль двух Генрихов может быть взят на вооружение лишь при определенных условиях, несомненным остается тот факт, что их реформы оказались долговечными, и это главное. Планомерно вводя свои нововведения, они умело обходили инерцию, создавая новые правила и институты. В этой связи ключевым звеном успешных начинаний становится закрепление этих начинаний. К сожалению, не всегда руководителю, инициирующему изменения, это удается. Поэтому огромную роль играет преемственность поколений, когда на смену реформаторам приходят мудрые администраторы, бережно относящиеся к посевам предшественников. Таким королем, по мнению Черчилля, стал Эдуард I. «Из экспериментов, заложенных его отцом в беспокойные времена, могло родиться либо ничего, либо что угодно». Стране повезло — реформы оказались в правильных руках. Эдуард не стал «возводить новые вехи», при нем «благотворные тенденции, заложенные тремя предшествующими правлениями, обрели четкие очертания», многие ошибки были устранены, а «государственные структуры стали более крепкими и упорядоченными»[330].
Таким образом, процесс управления изменениями состоит из четырех стадий: изменение — сопротивление — преодоление — закрепление. На примере Иоанна Безземельного, который «довел пределы отцовской системы до логического предела», Черчилль показывает, что выделенные стадии являются не отдельным процессом, а представляют собой повторяющийся цикл. То, что позволяло решить проблему в один момент времени, само превратилось в проблему несколько позднее. Подобная ситуация относится не только к конкретным решениям и нововведениям, но и к целым системам, направлениям и даже поколениям. «Власть Тюдоров, которая в свое время была принята как освобождение и успокоение после анархии Войны Алой и Белой роз, теперь перестала соответствовать потребностям и характеру постоянно развивающегося общества», — отмечает Черчилль. Или другой вариант этой закономерности: «Триумф Клайва создал не меньше проблем, чем разрешил»[331]. В результате постоянного обновления изменения становятся непрерывны, а борьба между инновацией и инерцией — бесконечной.
Рассмотрение темы власти нельзя считать полным без акцентирования внимания на еще одном существенном моменте. Без власти нет управления, она позволяет реализовывать грандиозные планы и добиваться успеха, но, пользуясь ее положительными свойствами, никогда нельзя забывать о темной стороне этого неоднозначного и опасного явления. Многие из тех, кто взобрался на олимп, стали жертвой чужих амбиций и противоборства идеологий. Все из упомянутых выше выдвиженцев Генриха VIII — Томас Уолси, Томас Кромвель, Томас Кранмер — были арестованы, а два последних казнены. Такой же исход мог ожидать и Уолси, если бы он не скончался до вынесения приговора.
Борьба за власть не только обрывала жизнь фаворитов, но и высасывала живительные соки из первых лиц, превращая их закатные годы в беспросветный период страданий и душевной агонии. «Немногие из смертных жили столь полнокровной жизнью, как Генрих II, немногие так крепко приложились к чаше триумфа и горя», — указывает Черчилль, описывая судьбу первого Планта-генета. Лишенная умиротворения старость ждала и его правнука, другого великого короля Эдуарда I. «В семейном кругу он не находил ни любви, ни уважения», превратившись в «одинокого, подверженного вспышкам гнева старика». Эдуард III, одержавший достопамятные победы при Креси и Пуатье, настолько устал на закате жизни от «войны и забот», что «уступил обстоятельствам», «расплачиваясь за громкие успехи предыдущих лет». Как и его предшественники, он умер в одиночестве, «покинутый всеми» и разочарованный превратностями судьбы. Печальный конец ждал Генриха IV, который поставил на кон все, чтобы получить корону, но когда добился своего, понял, что «это не так уж и приятно». Появившиеся в старости болезни, «сломали его физически» и превратили последние годы правления в «борьбу со смертью». Он продолжал цепляться за власть, но «трон занимал дряхлый старик, уже не способный править»[332]. «За славу пришлось дорого заплатить» и такому выдающемуся полководцу Столетней войны, как Генрих V (1368–1422). Он скончался, «не завершив своих трудов». После него «страна была обречена на убийственную династическую войну с Францией». Неожиданная кончина будет ждать Эдуарда IV, который также не успеет привести дела в порядок перед отходом в мир иной, выбрав Ричарда, герцога Глостера, в качестве протектора своего несовершеннолетнего сына Эдуарда. Судьба мальчика (как, впрочем, и его брата) сложится трагически, что же до их протектора, то он решит править самостоятельно, взойдя на престол под именем Ричарда III. (Современникам он был известен, как Кривая Спина.) Правление последнего представителя Плантагенетов по мужской линии было недолгим — всего два года. В битве при Босворте его зарубят мечами, а обнаженное и окровавленное тело доставят в Лестер для всеобщего обозрения. Ричард III, наряду с Эдуардом II, Ричардом II и Генрихом VI, пополнил список Плантагенетов, умерших насильственной смертью[156], лишний раз подтвердив, насколько опасное место — трон: в борьбе за власть ставки настолько высоки, что при неблагоприятном стечении обстоятельств первомулицу приходится расплачиваться головой.
Особенно много внимания на «горький вкус земной власти» и «изменчивость славы», на «тщетность амбиций и горькую цену, которой оплачивается успех»[333] Черчилль обращает в первом томе. Учитывая, что большая часть первого тома писалась в тяжелые для автора 1938–1939 годы, подобная избирательность вряд ли была случайной. Приближаясь к своему шестидесятипятилетнему юбилею и оставаясь на протяжении десяти лет не у дел, особенно после занятия таких высоких постов, как глава МВД, Адмиралтейства и Казначейства, Черчилль словно проецировал на себя судьбы титанов прошлого и сам готовился к мрачному томлению в отставке.
Однако Черчиллю повезло, на его долю еще хватит подвигов. Что же до рассматриваемой темы управления и власти, то она является довольно обширной, и с учетом насыщенного и многолетнего опыта автора о ней можно рассуждать много и долго. Несмотря на то что эта тема занимает значительное место в произведении, одним разбором нюансов, подходов и ошибок управления тетралогия не ограничивается. Она раскрывает мировоззрение британского политика, выражая его взгляды, убеждения и систему ценностей по широкому кругу вопросов. Какой же портрет Черчилля предстает перед читателями четырехтомника?
Как и в предыдущих сочинениях, воображение автора вдохновляют «батальные сцены и политические амбиции»[334]. Война и политика — именно те две сферы, которым наш герой отдал свою жизнь и которые красной нитью прошли через все его произведения. Еще в начале своей карьеры, в 1901 году, он указывал, что «победа в войне является самым великим подарком, о котором только может мечтать человек»[335]. И последнее сочинение лишь дополняет его подход.
«Когда множество людей говорят, что войны не решают ничего, это вздор, — в истории человечества если что-то и решалось, то только в войнах», — заметит Черчилль в октябре 1940 года[336]. Не исключено, что он сознательно выбрал столь категоричную форму, учитывая, что за окнами бушевала мировая война. Но в целом, даже признавая все ужасы и выступая против военных столкновений, война в понимании британского политика ассоциировалась с верстовыми столбами развития цивилизации, а победы — с величайшими достижениями. Отсюда его восхищение многими великими полководцами. Например, Юлием Цезарем (100— 44 до н. э.). Последний привлекал внимание не только своими победами на поле боя, но и литературными достижениями, представляя, наряду с генералом Грантом и Лоуренсом Аравийским, еще один пример успешной модели «воина-писателя», которой Черчилль следовал со времен своей первой военной кампании на Кубе в конце 1895 года. Ему глубоко в душу запали следующие шекспировские строки из «Ричарда III»:
Недаром так прославлен Юлий Цезарь:
Он, доблестью обогатив свой ум,
Умом свою увековечил доблесть.
Не побежден и смертью победитель,
И в славе он живет, расставшись с жизнью[157].
Английские карикатуристы еще в 1920-е годы подметили, на кого равняется Черчилль, опубликовав в
Эпизод с Цезарем показателен еще и тем, что позволяет перекинуть прочный мостик от одной важной и постоянной для творчества Черчилля темы — войны, к другой — великим личностям. В марте 1949 года, выступая по радио, он заявил, что «больше не осталось великих людей, определяющих события»[337]. Подобное отсутствие выдающихся персоналий на сцене истории означало весьма тревожный симптом современной эпохи. Как верно заметил Дэвид Дилкс, Черчилль всегда выступал против «предоставления событиям возможности самим дрейфовать и определять свое течение»[338].
В понимании Черчилля, массивная колесница истории приводится в действие исключительно великими представителями своих поколений. Такой он видел историю человечества, такой он представлял ее своим читателям.
Понимание величия вообще занимало центральное место в мировоззрении политика. По его мнению, не только свершение выдающихся поступков, но и признание их масштаба представлялось очень важным. «Когда человек не способен отличить великое событие от мелкого, в этом человеке нет никакой пользы», — заметит он в одной из частных бесед в январе 1952 года[339]. Многие с этим высказыванием могут не согласиться, и оно действительно представляется несколько резким для толерантности современного мира. Но в понимании Черчилля, без признания величия нет великих свершений, как и нет их поддержки. При таком подходе отчетливо прослеживается приверженность к элитарности. Элитарности не на основе происхождения, богатства или статуса, а отношения к величию. Разделение мира на тех, кто действительно велик, либо признает величие и на тех, кто не способен отличить «великое от мелкого», стало для Черчилля антидотом против потопа массовости, обрушившегося на европейскую цивилизацию после Первой мировой войны. Сама мысль о том, что один человек еще способен изменить ход истории, не только согревала его душу, но и подталкивала к новым свершениям.
В предыдущем исследовании, посвященном анализу литературного пути Черчилля в 1930-е годы, было показано, что в качестве одного из основных критериев величия наряду с искренностью своих поступков британский политик выделял «благотворное влияние, оказываемое на благополучие человечества»[340]. Но при подобном подходе невольно возникает вопрос: как быть с государственными деятелями, которым приходится действовать в суровых условиях реальной жизни, когда для достижения благовидных целей могут использоваться неблаговидные средства?
Для ответа полезно рассмотреть первый том, описывающий становление государственной власти в Англии. Это было время жестких решений, когда спорные вопросы решались на поле боя, а поражение часто было связано с физическим устранением. В представлении автора, сила монарха при столь враждебных условиях была хотя и необходимым, но недостаточным фактором успешного правления. Глава государства должен был оставаться справедливым, что означало создание законов, собственное подчинение им, а также употребление их не во зло, а на благо[341]. Поэтому не все знаменитые и даже выдающиеся исторические деятели получают благожелательный отзыв Черчилля. Некоторые из них, несмотря на свои масштабные и значительные достижения, злоупотребили властью, принеся на алтарь амбиций права и свободу собственных граждан. Поэтому Кромвель, несмотря на признание его заслуг и сложность обуреваемой противоречиями натуры, не получает индульгенции историка и остается для Черчилля на скамейке осуждаемых диктаторов.
К другим известным правителям, которые удостаиваются критический оценки, относится Ричард I. Признавая, что этот король, получивший благородное прозвище Львиное Сердце, стал «одной из пленительных фигур Средневековья», Черчилль не без сожаления замечает, что «немногим обязан английский народ этому монарху, и тяжко заплатил он за его приключения». Чего только стоило вызволение монарха из плена императора Священной Римской империи, куда Ричард попал по собственной неосторожности. Выкуп составил 150 тысяч марок, что в два раза превышало годовой доход Короны, и сборы означенной суммы представляли собой такой удар, от которого «пошатнулось все королевство». Вердикт Черчилля неутешителен: «Вся жизнь Ричарда была великолепным парадом, после которого осталась только вытоптанная равнина»[342].
Неодобрительная оценка также дана такому прославленному персонажу английской истории, как Генрих VIII. Монтагю Браун указывал, что «Уинстон не любил Тюдора». По словам секретаря, причина недовольства крылась в «жестокости короля к своим женам»[343]. В своей книге Черчилль приводит и другие доводы, объясняющие его негативное отношение. Он обвиняет Генриха в жестокости, в «повешении и четвертовании» множества людей, в «страданиях тех, кто во имя своей веры сгорел на костре», в «пытках даже за ничтожные преступления, которые резко и омерзительно контрастировали с принципами просвещенного гуманизма». Он обличает мотивы главного дела короля, считая, что «направляющим импульсом английской Реформации при Генрихе VIII стали его страсти и жажда власти». Он осуждает Генриха за казнь Томаса Мора, который отлично понимал, что «разрыв с Римом несет с собой угрозу наступления тирании». «Грубый топор палача, — негодует Черчилль, — не только лишил Генриха мудрого и одаренного советника, но и обезглавил плеяду английских гуманистов, которые так и не воплотили на практике свои идеалы»[344].
Несмотря на нелестные отзывы о некоторых популярных героях британской саги, в основном Черчилль питал симпатию к выдающимся участникам минувших событий. Две тысячи лет истории предоставили прекрасный материал и возможность для изучения великих представителей прошлого. Перед ним прошли сотни персоналий, оказавших влияние на ход истории и определивших из своего прошлого то будущее, в котором суждено жить их биографам и исследователям.
Подобный интерес к ключевым фигурам, творившим историю, определялся не только особым отношением Черчилля к величию, но и его неискоренимой верой в индивидуальность или, как он сам однажды выразился, — в «доктрину индивидуализма». Из ста двух глав, на которые разбит текст тетралогии, двадцать девять названы в честь основных участников многовековой летописи. Произведение изобилует аллюзиями на превосходство индивидуального начала. «Мы видим, сколь многое зависит от личности монарха», — указывает автор в предисловии к первому тому. «Мы снова видим, как власть великого человека создает порядок из бесконечных конфликтов и противоречий и как отсутствие таких людей оборачивается для страны безмерными страданиями», — пишет он о короле Англии, Дании и Норвегии Кнуде Великом (994/995-1035).
Как правило, упоминая ту или иную персоналию, Черчилль подчеркивает ее достижения вопреки общему ходу событий, чем дополнительно утверждает свою концепцию и роль индивидуализма. Например, святой Патрик. Если бы не «появление этой замечательной и внушающей симпатии личности», «британское христианство угасло бы и, может быть, совсем утратило бы свое влияние», однако благодаря святому Патрику «снова вспыхнул и засиял среди тьмы свет христианства».
Упоминая святого Патрика, Черчилль погружается в религиозные воды, но для него успешная миссионерская деятельность ирландского епископа представляла в первую очередь социальный феномен. То же касается и архиепископа Кентерберийского Феодора из Тарса (ок. 620–690). Когда Феодор приехал в Кентербери, сообщает Черчилль, его приветствовали лишь три епископа из всей Англии, когда же он завершил свою работу — «увенчанный митрой фасад английской церкви вознесся в таком величии, что оно не померкло до сих пор».
Пользуясь случаем, Черчилль воскрешает и своих прямых предков. Причем речь идет не только о 1-м герцоге Мальборо, без которого трудно представить британскую историю конца XVII — начала XVIII века. В тексте также упоминается отец полководца, двойной тезка автора — Уинстон Черчилль (1620–1688), сквайр из Дорсетшира, сражавшийся на стороне роялистов, получивший ранение и отметившийся историческим трудом «Божественная Британия». Находит Черчилль повод сказать несколько слов и о своем отце. Он отмечает — не без основания, — что лорд Рандольф (1849–1895) сделал «стремительную карьеру», а также вступил в противоборство с руководством собственной партии. Черчилль цитирует письмо отца в
В основном, говоря о личностях, которым «суждено изменить историю своей страны», Черчилль указывает на их неожиданный выход на подмостки истории, причем чаще во время нестандартных, критических ситуаций: «откуда не ждали, появился лидер, которого так долго не доставало национальной оппозиции», или «как это часто бывает во время великих кризисов, появился человек, способный переломить ситуацию», или «как почти всегда бывает при крутом повороте судьбы, в эру опасности и упадка на сцене появляется одна из величайших в истории фигур». Таким образом, подчеркивается свобода выдающихся персоналий от условностей принятого фарватера развития общественных процессов. Они действуют вопреки им, устанавливая свои правила и добиваясь результатов, недоступных обывателям. Черчилль показывает, как одна сильная персоналия способна менять направление истории, определять будущее современников, идти наперекор общественному мнению и достигать успехов, немыслимых и невозможных для большинства[345].
Подобные воззрения вступают в противоречие с историческими теориями о роли процессов, масс, течений и учений. Контрастируют они и с понятием институтов, рассмотренным выше. Но Черчилль, признавая важность институтов, демонстрирует и другую сторону медали. Он уверенно стоит на своем, доказывая, что не отвлеченные факторы, а один лишь авторитет Вильгельма Завоевателя сдерживал «разношерстную армию», которая не была скреплена «ни феодальной верностью, ни патриотизмом, ни моральным долгом». Что такие личности, как Генрих II — герцог Нормандии и Аквитании, король Англии, граф Анжуйский, Турский и Менский, — создают династии и программируют будущее, «придавая своей стране те черты, которые сохраняются и по сей день». Что «сила и собственный пример» Веллингтона спасли его войско и позволили ему одержать решающую победу над Наполеоном, и «только непоколебимой твердости Джорджа Вашингтона в Войне за независимость американские колонии обязаны достижением своей цели». Что «исход борьбы, которая шла на огромной территории от Индии на востоке до Америки на западе, зависел от усилий одного человека» — Питта-старшего, политика которого «была словно проекцией агрессивной властной личности на огромном экране». Питт «презирал партии и партийные организации», и его карьеру Черчилль рассматривал ни много ни мало, как «призыв к сохранению индивидуальности» в государственном управлении[346].
Каждый из отмеченных Черчиллем исполинов оставил свой след в прошлом. Железный герцог добился триумфа в Ватерлоо; Питт вошел в историю, как «величайший англичанин столетия с 1689 до 1789 года»; гений Генриха II отметился нововведениями на законодательной ниве, включая внедрение системы присяжных, — «названия его сражений улетели с пылью, но английское общее право навсегда останется связанными с его именем»; Яков I, «величайшим достижением» которого стал импульс, данный им для перевода Библии на английский язык, гарантировал себе место в пантеоне великих не своим трудом и интеллектом, а постановкой крупномасштабной задачи[347]. Черчилль придерживается стойкого убеждения, что без великих личностей не было бы и великих свершений. Хотя, как уже отмечалось ранее, не все из достигнутых вершин удалось удержать после того, как неумолимое время скосило отличившихся титанов. Так, например, стало с «великим Веллингтоном, дело которого развалилось в руках заурядных людей»[348]. Для Черчилля подобные наблюдения являлись дополнительным доказательством, что выдающиеся достижения являются результатом деятельности выдающихся личностей, что они не могут появиться без их импульса и порой не могут существовать без их присутствия.
Но у «доктрины индивидуализма» есть и темная сторона. Для того чтобы изменить ход истории, не всегда надо быть великим и добиваться своего лишь благородными средствами. Порой достаточно одного преступного действа, чтобы перевести состав на другой путь. Если бы Черчилль продвинулся в своих исторических изысканиях чуть дальше и коснулся первой четверти XX столетия, он наверняка вспомнил бы трагический выстрел в Сараево Гаврило Принципа (1894–1918), не просто отправившего на тот свет наследника австро-венгерского престола, а подтолкнувшего всю Европу к хаосу мировой войны. Черчилль упоминает другой выстрел, который произошел в театре Форда 14 апреля 1865 года и прервал жизнь президента Линкольна. «Пуля наемного убийцы причинила Соединенным Штатам больше вреда, чем все пушки конфедератов», — считает британский автор. По его мнению, кончина Линкольна лишила Союз «направляющей длани — единственная, которая могла решить проблемы реконструкции и дополнить триумф армий теми непреходящими победами, что одерживаются над сердцами людей»[349].
Когда на одной личности фокусируются основные надежды и достижения, стоит ли удивляться, насколько хрупкой становится такая конструкция и сколь многое начинает зависеть от тривиальности и случая. «На какой же тонкой нити подвешены порой величайшие из дел», — прокомментирует Черчилль эту особенность[350].
Приведенное высказывание относится к 1940 году. В своем произведении Черчилль возвращается к этой мысли при описании Гражданской войны в США на примере сражения при Чансе-лорсвилле, 1863 год. Второго мая 18-й северокаролинский полк по ошибке открыл огонь по отряду своего командующего генерала Джексона. Три пули пробили левое предплечье и плечо генерала. Когда его доставили в госпиталь, он потерял слишком много крови и уже не мог связанно говорить. Тем же залпом насмерть был убит штабной офицер Джексона, который должен был продолжить реализацию его плана. Командование принял Эмброуз Пауэлл Хилл (1825–1865), получивший вскоре ранение осколком и сдавший командование Роберту Эмметту Родсу (1829–1864). Хилл остановил наступление, и фланговая атака Джексона, которая должна была изменить ход сражения, сорвалась. «Никто не знал планов Джексона, — объясняет Черчилль, — а сам он уже лежал без сознания. Вот такие мелочи способны менять ход событий в мире»[351]. На восьмые сутки после ранения Джексон скончается. Вошедший в историю, как Джексон Каменная Стена, он был одним из самых талантливых военачальников Юга и самым близким сподвижником генерала Ли. Последний считал гибель своего товарища одной из основных причин поражения конфедератов в Гражданской войне.
Но и без столь драматических событий теория превосходства индивидуального перед массовым имеет узкие места. Кто как не Черчилль понимал, что, несмотря на все достижения, успехи и свершения, которые яркой вереницей тянутся за той или иной персоналией, привлекая внимание современников и историков, сами творцы истории не могут похвастаться владением ситуации. Да и ситуации бывают разными, и порой события, вызывающие пересуды, противостояния и потери сегодня, в ближайшем будущем не привлекают к себе внимания и не оказывают особых последствий. «Долгая и запутанная борьба за лидерство была важна для тех, кто жил в тот период, но почти не повлияла на последующий ход истории», — отмечает Черчилль эту особенность на примере междоусобицы англосаксонских королей[352].
Но даже в тех случаях, когда на перекрестах истории определяется будущее, даже в эти критические моменты, выдающиеся представители человечества неспособны обозреть весь масштаб решаемой ими проблемы, просчитать все нюансы, влияющие на выбранный сценарий, предсказать все последствия своих действий, проконтролировать каждое звено выковываемой цепи. Более того, нередки случаи, когда благие намерения приводят к удручающим последствиям, а обычно не вызывающие уважения качества и замыслы обеспечивают положительный результат. «Победа, как правило, неуловима, — заметит наш герой во время одного из выступлений в палате общин в 1941 году. — Случайности происходят. Ошибки допускаются. Порой правильные предпосылки приводят к просчетам, а неправильное представление — к верным выводам. Война слишком трудна, особенно для тех, кто принимает в ней участие или пытается ею управлять». Аналогичный тезис развивается и на страницах четырехтомника: «В долгой истории Англии мы часто видим, как способные, талантливые правители своими добродетелями порождают будущее зло, а слабые, безвольные монархи открывают дорогу прогрессу». Так, например, стало с Эдуардом II, «сама слабость правления которого в итоге способствовала укреплению Англии», и «внимательный наблюдатель заметил бы значительный рост национального могущества и процветания». Схожий мотив слышится в главе про одиозного Иоанна Безземельного, при котором, несмотря на все его недостатки, появилась Великая хартия вольностей. «Если принять во внимание все обстоятельства, — указывает автор, — то понимаешь, что британский народ и англоязычный мир гораздо больше обязаны порокам Иоанна, чем добродетелям его предшественников»[353].
Все перечисленные выше имена виднейших деятелей истории касаются исключительно мужчин. Черчилля трудно причислить к рьяным сторонникам феминизма. Он был сыном взрастившей его эпохи, где проблема равноправия полов находилась на периферии сознания власть имущих, и если до ее решения и доходили руки, то последствия этих действий были не в пользу женщин. И тем не менее, он находит место в своем объемном сочинении и для представительниц прекрасной половины человечества. Выше уже упоминались имена Боудикки и Жанны д’Арк. Черчилль уделяет также большое внимание королеве Елизавете I, и даже называет в ее честь две главы, используя при этом красноречивые прозвища дочери Генриха: «Добрая королева Бесс» и «Глориана»[158] «Знаменитыми были правления наших королев, — заметит Черчилль в 1952 году. — Под их началом наша страна пережила некоторые из величайших периодов своей истории». В своей книге он признает, что «именно королевы, возможно, служили нашей нации наилучшим образом»[354].
Черчилль упоминает не только тех, кто правил, но и тех, кто сражался за власть. Одной из первых женщин, которая приблизилась к английскому трону и даже на короткое время захватила престол, стала дочь Генриха I Матильда (1102–1167), вошедшая в историю, как императрица Мод. Представляя ее читателям, автор говорит о ней, как о «жесткой, гордой, суровой, ставившей политику выше всех других страстей, даже неистовых». Восхищается Черчилль также и Маргаритой Анжуйской (1430–1482), называя ее «выдающейся личностью своего времени». Он выделяет ее «мужество и напористость, убежденность и решительность», отмечая, что «редкий человек мог сравниться с ней силой духа»[355]. Единственным упущением можно считать скромное обхождение с одной из влиятельных и известнейших женщин своего времени — Алиенорой Аквитанской (1124–1204), супругой Генриха II и матерью Ричарда I. Черчилль упоминает ее пятнадцать раз, но не дает ей ни привычной для своего труда резюмирующей оценки, ни заслуженных дифирамб. Он частично восполняет этот пробел, достаточно подробно описывая другую женщину. Она не сражалась за власть, и хотя ее имя связано с войной, свою славу она заработала тем, что спасала жизни там, где другие их забирали, и подняла свою профессию на новый уровень. Речь идет о сестре милосердия Флоренс Найтингейл (1820–1910). «В эпоху горделивого господства мужчин, — отдает ей должное британский политик, — она дала женщинам XIX века новое общественное положение, которое произвело переворот в социальной жизни страны и даже внушило им желание голосовать»[556].
В ходе исторических изысканий Черчиллем были рассмотрены, проанализированы и описаны сотни имен. Но среди всех этих имен есть одно, которое превосходит для нашего героя все остальные, за исключением разве что его предка 1-го герцога Мальборо и всегда почитаемого лорда Рандольфа. Черчилль не раз размышлял над взлетами и падением этого человека и даже хотел написать его биографию. Но так получилось, что только в своем последнем сочинении он смог в полной мере коснуться его истории — истории человека, харизма, страсть, ум, воля которого, действительно, сияют из прошлого настолько ярко, что видны невооруженным взглядом и сегодня. Именем этого государственного деятеля Черчилль называет отдельную книгу в своей тетралогии[159]. Ни одна персоналия не удостаивалась такой чести. Столь трепетное отношение может показаться необычным, поскольку речь идет о политике и военном, который не только не был частью англоязычных народов, но и состоялся как личность в государстве, на протяжении многих веков конфронтирующего с Британией. Более того, этот человек вел войска в бой против британцев и вынашивал планы по вторжению на Остров. И тем не менее это не помешало Черчиллю уделить этой фигуре значительное место в своем произведении, а также выразить перед ней свое глубокое восхищение.
Встречайте — император французов Наполеон Бонапарт (1769–1821).
Увлечение Наполеоном сопровождало Черчилля буквально с самого начала его пути в большой политике. Одним из первых действий, которое он предпринял после получения первого министерского портфеля весной 1908 года, было размещение на своем письменном столе небольшого бронзового бюста Наполеона. На протяжении следующих нескольких лет этот бюст будет переходить с ним из одного ведомства в другое, а сам первый период политической карьеры Черчилля получит название «наполеоновского»[357]. Впоследствии на рабочем столе в Чартвелле появится мраморная копия знаменитого бюста 1806 года работы французского скульптора Шоде Антуана Дени (1763–1810).
Черчилль не делал секрета из своей симпатии к французскому императору, что не шло на пользу его репутации государственного деятеля. Прав был Джон Морли, когда замечал, что «было бы лучше, если бы Уинстон изучал биографии неприметных героев». По мнению пожилого политика, «соразмерять себя с Наполеоном, значит, наживать себе много врагов»[358]. Но Черчилль не внял предупреждениям. И, как предсказывал его старший друг, тут же попал под огонь глумливой критики, едва представился соответствующий случай.
Вскоре после начала Первой мировой войны, поздним вечером 23 августа, Черчилль беседовал с военным министром, фельдмаршалом Горацио Гербертом Китченером (1850–1916). Министр был мрачен. К западу от Мааса плотный массив германской армии готовился окружить левый фланг англо-французских войск. Китченер стал рассуждать о стремительной контратаке, которая смогла бы разрушить планы противника. «Никто не знает пределов того, на что способна отлично дисциплинированная армия, но если бы французы сумели бы вклиниться вот здесь, — фельдмаршал решительно прочертил стрелку к северо-западу от Намюра, — то Германия вполне может получить собственный Седан, только еще крупнее». Слушая своего коллегу, Черчилль мечтательно представил Аустерлиц: «Австрийцы устремляются вперед, их левый фланг продвигается все дальше, к деревням Тельницы и Сокольницы, а Наполеон готовитудар на Праценские высоты». Было время! «Но где он, нынешний Наполеон? — спросит про себя Черчилль. — Девяносто девять лет назад первый дошел до Шарлеруа. Найдется ли у сегодняшней Франции другой»?[359]
Насчет Франции сказать трудно, но в Британии кандидат на бессмертную славу Бонапарта имелся. Несмотря на занимаемый пост первого лорда Адмиралтейства, Черчилль принял участие в обороне Антверпена. Он настолько увлекся этим действом, что попросил премьер-министра Асквита снять его с Военно-морского ведомства, произвести в генералы и назначить ответственным за оборону бельгийского порта. Как и следовало ожидать, просьба не будет удовлетворена, а Антверпен все равно падет. Хотя ради справедливости следует отметить, что продержавшийся несколько дней город блокировал значительное количество немецких войск, оказав существенную помощь всему фронту. Но к этому выводу придут историки уже после того, как дым на полях сражений рассеется. Осенью же 1914 года импульсивные предложения главы британского ВМФ не вызывали у общественности ничего, кроме критики.
Затем будут Дарданеллы, отставка и первый период безвластия. Надо будет смениться премьер-министру (в декабре 1916 года Дэвид Ллойд Джордж перехватит эстафету у Герберта Асквита), надо будет пройти еще некоторому времени, прежде чем на Даунинг-стрит снова захотят увидеть Черчилля в составе правительства. Да и то, даже у импонировавшего Черчиллю нового главы кабинета были свои опасения. В мае 1917 года личный секретарь, любовница, а впоследствии супруга Ллойд Джорджа Фрэнсис Стивенсон (1888–1972) запишет в своем дневнике: «Не знаю, неужели Дэвид серьезно думает над тем, чтобы взять Черчилля, ведь он настолько хорошо знает его недостатки и осознает его тщеславие». «Уинстон разрушил себя чтением книг о Наполеоне», — заметит Ллойд Джордж своей пассии[361].
У Черчилля действительно скопилось множество книг об узнике острова Святой Елены. Судя по архивным записям, он начал собирать их в 1909 году и продолжил приобретать биографии, мемуары, исследования о жизни полководца на протяжении следующих двадцати лет, сформировав внушительную библиотеку на английском и французском языках. Сегодня эта библиотека с ее главным сокровищем — автографом рукописи самого Наполеона находится в колледже Черчилля в Кембридже.
Основательность, с которой Черчилль подходил к приобретению книг о французском императоре, недвусмысленно говорит о том, что он планировал взяться за написание биографии. В 1932 году он обсуждал с автором одной из работ о Наполеоне — Робертом Баллоном — подготовку предисловия для книги указанного автора объемом в пять тысяч слов. При этом Черчилль собирался оставить за собой право дальнейшего использования некоторых идей и даже фраз уже в своем произведении, которое «собирался написать о предмете исследования»[362].
В августе 1934 года, находясь во французском городе Аваллон, где 16 марта 1815 года на пути своего возвращения с острова Эльбы остановился Наполеон, Стэнли Болдуин отправил Черчиллю открытку с упоминанием этого исторического факта. «Прочитай ниже и завидуй, что в этом я превзошел тебя. Тебе следует провести здесь ночь, прежде чем ты начнешь писать его биографию», — хвастался лидер тори[363]. В том же августе 1934 года, после автомобильного путешествия со своим сыном и профессором Линдеманом по недавно построенной трассе из Канн в Гренобль, проходившей по тому же пути, по которому Наполеон возвращался с острова Эльбы, Черчилль признался своей супруге: «Я и в самом деле должен написать о Наполеоне, до того как умру»[364].
В этих планах политика поддерживал Дж. М. Тревельян, считавший, что после завершения монументальной биографии о Мальборо Черчилль обязательно должен взяться за написание двухтомника («больше не надо», считал историк) о великом французе[365]. Тревельян был не единственный, кто надеялся, что после рассказа о жизни победителя при Бленхейме Черчилль посвятит себя истории другого полководца. «Что ты собираешься делать после Мальборо? — спрашивал его в октябре 1937 года вице-король Индии Виктор Александр Хоуп, 2-й маркиз Линлитгоу (1887–1952). — Можно ли надеяться, что ты возьмешься за Наполеона»[366]. Вряд ли. «Слишком много работы накопилось, поэтому я не знаю, хватит ли мне времени и сил» на осуществление этого замысла, — жаловался Черчилль[367].
К сожалению, времени не хватило. Черчилль так и не создаст панегирик своему кумиру. По словам Мориса Эшли, книга о Наполеоне является «самой великой ненаписанной биографией нашего времени»[368]. И тем не менее, Черчилль нашел способ выразить свою точку зрения. Причем не только в четырехтомнике об англоязычных народах. Наиболее громко его голос в отношении Наполеона прозвучал в статье, написанной при весьма необычных обстоятельствах.
Четвертого февраля 1936 года на сцене театра
На следующий день в
На момент публикации Черчилль уже семь лет как не занимал никакого официального поста за исключением места в палате общин. Но реакция общественности на заметку в
Черчилль не ограничился лишь заметкой, он также написал рецензию на постановку, которая вышла в 1936 году в одном из апрельских номеров
Черчилль высоко оценил игру Кеннета Кента, который идеально подошел для представления императора в конце жизненного пути. Благодаря актерскому мастерству Кента на сцене предстает «корсиканский великан-людоед с его сотнями преступлений, сотнями битв и несколькими миллионами жизней», оборвавшихся по его вине. Да, Наполеон стал воплощением мирового зла, но по иронии судьбы, как замечает Черчилль, только он и остался в истории, да и история — шесть лет после Ватерлоо — была связана с его пленением и смертью. И любой, кто соприкоснулся с ним в этот период, также обессмертил свое имя или остался в памяти человечества до тех пор, пока «книги читаются, а истории пересказываются».
Черчилль не разделял критических взглядов современников Наполеона. Он считал, что даже в одном мизинце этого невысокого человека было больше власти, чем в скипетре самого могущественного европейского монарха. Даже на заброшенном в Атлантическом океане вулканическом острове этот «военный тиран, завоеватель, человек порядка и дисциплины, космических амбиций и безмерного эгоизма, с разбитым сердцем, утомленный до смерти и оставленный почти всеми, удаляющийся сначала в окрестности Лонгвуда, затем сада, затем в темную комнатку внутри дома и, наконец, в свою походную кровать, все равно продолжал влиять на сердца людей». Черчилль называет Наполеона «великим человеком» и «великим императором», возвышающимся не только над своими современниками, но и над безвластным по отношению к нему временем[372].
Он продолжал восхищаться победителем при Ваграме, Маренго и Прейсиш-Эйлау в частных беседах и эпистолярном формате. Он выражал восторг в связи с публикацией в 1935 году в
Впоследствии историки займутся сравнением двух колоссов: Черчилля и Наполеона. Они обнаружит, что оба военных лидера относительно рано лишились отцов, имели военное образование, изучали кампании генерал-капитана Мальборо. При этом некоторые исследователи, например Пол Джонсон, указывают на серьезные различия двух исторических фигур. По мнению историка, анархичный стиль правления Наполеона стал провозвестником диктаторских режимов XX века[576].
В своей оценке Джонсон затронул ключевой вопрос о диктаторском стиле правления Наполеона. Выше уже упоминалась точка зрения Черчилля, считавшего, что не только цель, но и средства определяют величие. Было показано, как это влияло на оценку Кромвеля. Кстати, Черчилль проводит аналогию между двумя государственными деятелями, которые, хотя и жили в разные эпохи и в разных странах, но в решении поставленных задач предпочитали опираться на силу оружия. В этой аналогии интересными представляются два момента. Первое, что британский автор называет Наполеона — «блестящим авантюристом XVIII века». Второе, в своем сравнении двух личностей, он не анализирует их методы и не дает оценку их деятельности, а лишь обращает внимание на различия Кромвеля и Наполеона. В то время как лорд-протектор отличался рефлексией и был полон всевозможных противоречий, Наполеон, наоборот, источал уверенность. «Он не испытывал никаких сомнений и не терзался угрызениями совести. Он точно знал, что хочет делать, — описывает Черчилль его манеру. — Наполеону не было никакого дела до прошлого, он понимал, что не в состоянии управлять отдаленным будущим, но он рассматривал настоящее как свой приз и свою добычу»[377].
В то же время, как бы Черчилль ни восхищался Наполеоном, он не мог не признать захватническую составляющую в стремлениях хозяина Фонтебло. «Император намеревался прибрать к своим рукам верховную власть и пользоваться ею до тех пор, пока под контролем его самого и его семьи не окажется весь мир», — констатировал он[378].
Наполеон был не единственной личностью в истории, грезившей о мировом господстве. В XX веке на сцене истории появился персонаж, который также собирался контролировать весь мир. Он так же возглавил страну, в которой не родился, он так же обеспечил себе популярность среди сограждан определенными успехами в решении внутренних вопросов, он так же преследовал агрессивную внешнюю политику и захватил половину Европы, он также, как и Наполеон, сломал себе шею на великих просторах России.
Черчилль не мог пройти мимо подобной аналогии. «Наполеон изучил поразительные русские кампании великого шведского короля Карла XII[161] и считал, что это чтение принесет ему большую пользу. В XX веке другой безжалостный диктатор будет изучать ошибки Наполеона и тоже решит, что усвоил урок. Россия разочаровала их обоих»[379], — напишет он.
В отличие от пары Кромвель — Наполеон, которая, хотя и привлекла внимание Черчилля, но не стала предметом глубокого сравнительного исследования, сопоставление фюрера и Бонапарта привело к гораздо более тщательному анализу со стороны британского автора. Наблюдая за захватнической политикой Гитлера в конце 1930-х годов, Черчилль пытался рассмотреть дальнейшее поведение лидера НСДАП в свете известного фиаско французского императора. В марте 1939 года он опубликовал эссе: «Совершит ли Гитлер ошибки Наполеона?». Черчилль планировал включить это эссе в качестве последней главы в свой сборник статей «Шаг за шагом», вышедший в конце июня 1939 года. Однако потом передумал, завершив сборник статьей об англо-турецком альянсе.
Это эссе интересно тем, что было написано в первой половине 1939 года. Если «История» шлифовалась после окончания мировой войны, а издана была и того позже, то названный материал появился на свет до того, как пробил набат нового военного конфликта. Как события будут развиваться дальше? Сделает ли Гитлер последний шаг, толкнув миллионы невинных людей в пропасть мировой войны? Черчилль, считал, что «выбор еще не сделан». Еще можно остановиться. Еще есть время, возможности и пути предотвращения войны. Он напомнил фюреру о Наполеоне — этом «великом гении XIX столетия», «непосредственные причины падения которого имеют значения и для Гитлера». Он напомнил лидеру нацистов о Москве, замечая при этом: «Просто удивительно, насколько огромным противовесом служили в прошлом Европы обширные территории России». Фюрер не внял предупреждениям британца и повел войска на восток.
Использовал Черчилль пример и из национальной истории. Выступая в июне 1940 года в палате общин, когда после дюнкерского избавления вся Британия жила в предвкушении предстоящего вторжения немецких войск, он добавил в свою речь следующий фрагмент: «Когда Наполеон расположился на год у Булони со своими плоскодонными судами и своей Великой армией, ему сказали: „Много трудностей нас ожидает в Англии“. Их будет гораздо больше, поскольку вернулись британские экспедиционные силы»[380].
В своей аналогии Черчилль хотел в очередной раз привлечь прошлое для того, чтобы повлиять на настоящее. Но сама аналогия витала в воздухе, и рано или поздно Черчиллю пришлось излагать свою точку зрения по поводу сходства или различий между его современником и кумиром. Пятого сентября 1940 года британский премьер выступал с тридцатипятиминутной речью о военном положении. Среди прочего, он произнес следующее: «До того как закончится эта война, никто не сможет сказать, насколько расширится империя герра Гитлера. Но у меня нет никаких сомнений на тот счет, что она исчезнет так же быстро, возможно, даже быстрее, чем империя Наполеона, хотя, разумеется, без блеска и славы последней»[381]. Тем самым Черчилль указал на различия между двумя диктаторами. Указал он и на то, что любая империя, построенная на оружии, в конечном счете погибнет. Зная увлечение политика трудами Гиббона, этот тезис можно развить, придав ему более универсальный характер — в итоге разрушится любая империя, но та, которая создана на штыках и порядок в которой поддерживается угнетением, падет быстрее.
На следующий месяц Черчилль вернулся к сравнению двух личностей. В октябре 1940 года в издательстве
В начале XIX века Питт воевал с Наполеоном, вынашивавшим планы покорения Туманного Альбиона. Спустя сто сорок лет с еще одним узурпатором, мечтавшим пересечь Ла-Манш, вступил в бой наш герой. Казалось бы, сходство Наполеона и Гитлера напрашивалось само собой. Но Черчилль не торопится с выводами. «Ни одна историческая аналогия не может быть точной», — считал он. По его мнению, «победа нацистов станет несравнимо более ужасной катастрофой для всего человечества, чем любая победа, которую мог достичь Наполеон». Подаривший Европе Гражданский кодекс, он «не только разрушал, но и строил». Поэтому нельзя даже пытаться ставить знак равенства между империей Наполеона и миром, который стремятся навязать нацисты, считал британский премьер[382].
Схожей позиции Черчилль придерживался и дальше. Выступая в декабре 1940 года в парламенте, он заявил, что «категорически против любого сравнения герра Гитлера и Наполеона»; «я не собираюсь оскорблять покойного»[383]. В конце сентября 1944 года он вновь назовет «оскорблением» сравнение Гитлера, этого «палача и жалкого политического шулера», с Наполеоном — «великим императором и полководцем». При этом он также добавит, что, будучи увлеченными людьми, максималистами и жертвами своей страсти, оба были неспособны (особенно в пылу увлекающего их азарта) трезво оценивать ситуацию с необходимостью жертвовать малым ради достижения большого: «По своему характеру они оба были не в состоянии отдать самый крохотный клочок какой-либо территории, на которую были вынесены волной прилива их лихорадочной удачи».
В подтверждение своих слов Черчилль приводил решения Наполеона после сражения под Лейпцигом в 1813 году. Потерпев поражение в Битве народов, он «отказался вывести жизненно важные соединения своей армии и вынужден был начать кампанию 1814 года с необученными новобранцами и с небольшим количеством опытных войск, наспех переброшенных из Испании». Схожим образом поступил и Гитлер, который «разбросал германские армии по всей Европе и, упорно цепляясь за каждый пункт от Сталинграда до Туниса, лишил себя возможности сосредоточить основные силы для завершающей битвы». Подобное «распыление и разброс» сил Черчилль считал красноречивым признаком того, что дело Гитлера обречено на провал[384].
Интересным в этом сравнении является то, что британский политик не просто восхищался Наполеоном — он подвергал его поступки критическому разбору и с присущей ему любовью к истории пытался перевести теоритический анализ в практическую плоскость с поиском конкретных ответов на волновавшие его вопросы. Он не переставал учиться как на успехах французского императора, так и на его поражениях. Руководитель архива Черчилля Аллен Пэквуд считает, что выводы о причинах провала Бонапарта сыграли для британского политика основополагающую роль в формировании стратегии борьбы с Гитлером. В то время как Наполеона сокрушило поражение в России, превосходство британцев на море, партизанская война в Испании и коалиция европейских держав, Черчилль планировал разбить Гитлера на советском фронте, победой в Атлантике и Северной Африке, а также созданием Великого альянса[385]. И хотя подобный взгляд представляется несколько упрощенным в описании решений Черчилля в годы Второй мировой, а также самих событий, происходивших на полях сражений, где фактор Восточного фронта перевешивал все остальные направления вместе взятые, само появление подобных трактовок лишний раз доказывает, насколько важна была для британского политика личность французского императора.
В этой связи уместно задаться вопросом, чем же так привлек выходец с Корсики британского аристократа? Ведь, несмотря на несколько перечисленных выше сходств, их многое отличало. Они воспитывались в разных условиях и приняли разные социальные установки. Они принадлежали противоборствующим европейским державам. Более того, Наполеон нес личную ответственность за решения, которые были направлены против любимой Черчиллем Британии. Он был главным идеологом и катализатором английской блокады, а свой успех как полководца и государственного деятеля видел в захвате и разрушении ненавистного Альбиона. И как после всего этого, потомок Мальборо мог восхищаться такой личностью?
Ответ на этот вопрос имеет несколько составляющих. Во-первых, генерал Бонапарт обладал чертами, которые импонировали нашему герою: уверенность, смелость, энергичность, способность воодушевлять людей, ведя их за собой. «Он поражал окружающих своей бурной энергией, — не скрывая восторга, указывает Черчилль. — Всегда возглавляя передовые части своей армии, он вдохновлял подчиненных на борьбу»[386]. Черчилль называет Наполеона «величайшим человеком дела, родившимся в Европе после Юлия Цезаря»[162][388].
Во-вторых, Черчилль, несомненно, попал под влияние величия французского политика. Причем не только он. Многие знаменитости восхищались основателем новой Франции. О нем слагали восторженные поэмы, писали героические портреты, создавали хвалебные биографии. Даже его современники-противники признавали его
Стоит ли удивляться, что и Черчилль с его культом энергии и преклонением перед индивидуальностью и величием не смог пройти мимо столь колоритной фигуры и снять перед ней шляпу. Он нашел в биографии великого француза подтверждение многим своим убеждениям, начиная от верховенства амбиций и заканчивая верой в потенциал, заложенный в каждом человеке и позволяющий самостоятельно выковывать свою удачу и формировать свою судьбу.
Наконец, в-третьих, Наполеон в представлении Черчилля был не просто великим полководцем и лидером. Воспитанный в виговских традициях, британский политик видел в нем олицетворение прогресса: как истинный последователь и продолжатель дела Французской революции, Наполеон нанес сокрушительный удар по устаревшей монархии и заложил основы нового общества. Он «сметал с пути отжившие средневековые системы и аристократические привилегии», «дав народу землю и новый свод законов»[391]. «Он считал себя освободителем, и он действительно был им для многих стран Европы», — отмечает британский политик. «Гений Наполеона распространил импульс Французской революции на все края Европы, — перечисляет он его достижения. — Рожденные в Париже идеалы свободы и национализма передались всем европейским народам. Хотя Франция потерпела поражение, а ее император низвергнут, вдохновлявшие ее принципы продолжали жить»[392].
В этой связи уместно вернуться к аналогии с Гитлером. Выступая по радио в августе 1941 года, британский премьер напомнил слушателям, что «наполеоновскими армия двигала идея… свобода, равенство, братство был их боевой клич». А что у Гитлера? Его «новый порядок» представлял собой власть, которая «положит конец демократии, парламентам, основным свободам и нравственным устоям простых мужчин и женщин, историческим правам наций». «У Гитлера нет идеи, нет ничего, кроме безумия, жадности, стремления к эксплуатации».
Отмечая, что у Гитлера, в отличие от Наполеона, не было прогрессивной идеи, Черчилль указывает на имевшиеся в распоряжении первого «оружие и аппарат, которые являются прискорбным извращением современной науки» и используются для сокрушения и угнетения побежденных стран»[393]. Это упоминание негативной стороны современной науки связано с еще одной чертой мировоззрения нашего героя, особенно проявившейся в последние десятилетия его жизни. Наряду с увлечением военным делом и любовью к великим личностям, она также нашла отражение в его последнем произведении. Речь идет о консерватизме с оттенком пессимизма. «Я не верю в этот дивный новый мир, — делился он со своими помощниками в годы войны с аллюзией на антиутопию Олдоса Хаксли. — Покажите мне хоть что-то хорошее в новых вещах[163]»[394].
За восемьдесят лет своей жизни, пятьдесят из которых прошли на сцене национальной и мировой истории, Черчилль слишком часто наблюдал, как будущее становится прошлым, как масштабные идеи превращаются в жалкие свершения, как планируемые изменения к лучшему приводят к бедам, как из надежд появляются разочарования, а из фанатичных стремлений и утопического идеализма — рождаются катастрофы. За те годы, что прошли с момента начала его политической и общественной жизни, изменился не только мир, изменился сам Черчилль. В младые и зрелые годы он был воплощением деятельной энергии. Теперь он стал все больше склоняться к философии созерцания, считая, что самым добродетельным поступком является отсутствие поступка, как такового. По крайней мере, никому не навредишь. «Гораздо легче срубить старые деревья, чем вырастить новые» — становится его новым императивом[395].
Из либерального сторонника революционных изменений в начале карьеры Черчилль превратился в консервативного последователя эволюции на закате жизни. Все чаще в его высказываниях стала преобладать мысль, что хотя изменения и неизбежны, лучшие перемены те, что происходят медленно. «Сила и национальный характер не строятся, как лестница, и не собираются, как механизм, — их формирование больше похоже на рост дерева», — заявил он своим избирателям в Вудфорде в сентябре 1952 года[396].
Хватаясь за решение любой проблемы в молодые годы, в конце жизни Черчилль открыл для себя новую модель поведения, которая теперь казалась ему более правильной: не следует спешить, особенно когда речь идет о принятии сложных и долговременных решений. Куда лучше дать проблеме настояться, продемонстрировать все свои грани, опробовать разные способы борьбы с ней, способы, которые имели бы не узконаправленное, а комплексное воздействие, учитывающее различные аспекты, нюансы и интересы. Не исключено, что когда придет время для решительно удара, проблема исчезнет сама собой, позволив избежать активных действий, которые, как и любое лекарство, неизбежно приводят не только к исцелению одного, но и нарушению другого.
Если раньше Черчилль предпочитал такие слова, как «борьба», «справедливость», «логика» и «рациональность», то теперь в его лексиконе стала превалировать «традиция». Если в годы бурной молодости он предлагал заменить устаревшие воинские звания на более современные и лучше подходящие изменившимся условиям, то в 1940-х, когда было принято решение восстановить после бомбежки помещение палаты общин, он объяснил, что в подобном вопросе следование обычаям гораздо важнее вопросов практического удобства[397]. Его характерными высказываниями в этот период стали: «Мы должны остерегаться ненужных инноваций, особенно тех из них, которые продиктованы логикой»; «Логика, как и наука, должна быть слугой человека, а не его господином»; «Логика — неудачный компаньон по сравнению с традициями»; «Удача по праву зловредна к тем, кто нарушает традиции и обычаи прошлого»[398].
Наблюдая за жизнью Черчилля с удаленного по времени берега истории, удобно проводить демаркационную линию в его отношении к метаморфозам. Мол, сначала он придерживался одних взглядов, а потом, под действием как внешних обстоятельств, так и внутренних факторов, стал сторонником иной модели поведения. На самом деле явных противоречий не было. Да, в начале пути деятельная натура будущего премьера действительно ратовала за перемены. Но даже в моменты упоения реформами в нем все равно дремало консервативное начало. Ведь еще в декабре 1896 года двадцатидвухлетний Черчилль признался бывшему главе школы Хэрроу преподобному Джеймсу Эдварду Уэллдону (1854–1937), что, живи он во времена Будды, Христа или Магомета, он выступил бы против пророков и проповедуемых ими идей. И не потому, что он отвергал их учения или отрицал их положительное влияние на развитие человечества. Он поступил бы так только потому, что эти проповеди породили изменения, которые в свою очередь вызвали «шквал кровопролития и потоп теологических споров, продлившихся несколько веков»[399].
Аналогично, все сильнее пропитываясь консервативными настроениями во второй половине жизни, Черчилль, тем не менее, признавал важность и неотвратимость перемен. «Я очень сильно верю в изменения», — скажет он своим близким в июле 1953 года[400]. Верил он и в один из основных локомотивов прогресса — науку. Правда, его больше интересовала практическая плоскость применения научных открытий, а не их теоретическая привлекательность и фундаментальная важность. Для него наука была одним из средств, причем достаточно эффективным, хотя и весьма опасным, решения насущных проблем. «Мой опыт, а он весьма значителен, подсказывает, что когда со стороны военных и политических властей поступает внятно сформулированная потребность, наука всегда способна чем-то помочь», — отметит он во время одного из заседаний палаты общин в июне 1935 года[401].
Нельзя отрицать и того факта, что Черчилль не только боролся против реформ, но и сам являлся инициатором и воплотителем в жизнь многих нововведений. С одной стороны, подобная дихотомия объясняется сложностью и противоречивостью человеческой натуры. С другой — порой даже в реформах британского политика отчетливо давала о себе знать консервативная составляющая, которая присутствовала не на уровне реализации, а на уровне постановки целей. В некоторых случаях изменения предлагались для того, чтобы предотвратить более масштабные перемены. Так, например, стало с социальными проектами в начале XX века, когда предложения молодого и активного члена Либеральной партии Уинстона Черчилля были направлены не только на улучшение жизни обычных граждан, но и на решение давно назревших проблем мягким путем, избегая революционных методов, к которым могли прибегнуть социалисты.
Эффективность способа лечить подобное подобным Черчилль понял еще в начале своей карьеры. По мере плавания в бурных водах политики, которое сопровождали как успех запланированных свершений, так и неудачи опрометчивых решений, он стал все больше склоняться к мысли, что изменения, особенно резкие и кардинальные, слишком дорого обходятся человечеству. По его мнению, это было связано с ограниченностью человека и его неспособностью просчитать все варианты, учесть все условия, разобраться во всех взаимосвязях, проникнуть во все хитросплетения мироздания. Человек ослеплен своими желаниями, а окружающий мир для него является не более чем туманом совокупной неопределенности. Каждый жест, каждое решение, каждый поступок вызывают отклик во внешней среде, и инициатор действия не в состоянии ни предугадывать, ни управлять ими. «По мере того как история движется вперед по странным и непредсказуемым тропам, мы имеем мало возможностей контролировать будущее и совершенно не в состоянии контролировать прошлое», — констатирует Черчилль[402].
И что тогда остается? В январе 1952 года во время своего путешествия по Северной Америке британский премьер встретился в Оттаве с фельдмаршалом[164] Джеральдом Темплером (1898–1979). В диалоге с ним он неожиданно произнес: «Просите власть, продолжайте просить власть, а когда получите власть — никогда ее не используйте»[403]. На самом деле власть можно и нужно использовать. Только не для изменения мира, а для совершенствования человека, не для построения нового будущего, а для заботы о наследии прошлого. «Мы не в силах изменить прошлое, но мы привязаны к нему, и мы можем извлечь из него уроки, которые пригодятся в будущем», — убеждал Черчилль. «Сегодня мы находимся не в том положении, чтобы сказать: „прошлое есть прошлое“. Сказав так, мы откажемся от нашего будущего», — заметил он. Развивая свою мысль через некоторое время, он подчеркнет, что «если мы развяжем войну между прошлым и настоящим, то обнаружим, что лишились будущего»[404].
Почему прошлое так важно? Потому что оно определило настоящее и содержит ключи к пониманию будущего[405]. «Любая мудрость не нова», — неоднократно говорил Черчилль в 1930-1940-е годы[406]. Все повторяется. «Почти все важнейшие решения, которые вынужден принимать современный мир, уже принимались в средневековом обществе», — констатирует он в первом томе своей «Истории». Это иллюзия, что современный человек отделен от минувших событий «долгими веками», — на самом деле «труды и взгляды объединяют нас с воинами и государственными деятелями прошлого, как будто мы читаем об их поступках и словах в утренней газете». Поэтому очень важно постигать и изучать историю: «Знать об испытаниях и борьбе своего народа необходимо каждому, кто хочет понимать те проблемы, опасности, вызовы и возможности, с которыми мы сталкиваемся сегодня»[407].
Придавая огромное значение прошлому, Черчилль не только признавал важность изучения отдельных исторических событий, но и отмечал ключевую роль мифов. Особенно наглядно его уважительное отношение к мифам, легендам и преданиям проявилось в работе над тетралогией. «Во времена кризиса мифы приобретают историческое значение», — скажет он Биллу Дикину[408]. В ходе написания первого тома у него возник спор с помощником относительно одной легенды об Альфреде Великом. Согласно преданию, которое впервые появилось в книге епископа Ассера (? — 908/909) «Жизнь короля Альфреда», во время одного из походов король инкогнито нашел приют у пастуха. Пока он готовил лук, стрелы и другое оружие, разместившись около огня, супруга пастуха решила испечь хлеб. Увлекшись по хозяйству, крестьянка обнаружила, что хлеб подгорает. Она бросилась к огню, выговаривая «неустрашимому королю»: «Эй, почему вы не перевернули лепешки, когда увидели, что они горят?»[409].
Дикин считал, что этот эпизод не столь важен для упоминания в книге, которая описывает многовековую историю англоязычных народов. Но Черчилль, напротив, считал, что, подобные легенды, «подходящие для детей любой эпохи»[410], представляют одно из важнейших сокровищ истории. Они способны выразить то, что не могут передать реальные события, и делают это достаточно убедительно. Описанный эпизод с лепешками, по мнению Черчилля, говорил о стойкости простых граждан в суровые времена борьбы с иноземными захватчиками[411]. Говорил он и том, что, насколько бы не был человек велик, он все равно состоит из плоти и крови, имеет свои недостатки и, несмотря на успешное решение глобальных проблем, порой может проявлять беспомощность в бытовых вопросах.
Сам Черчилль активно поддерживал всевозможные предания на страницах своего произведения. Например, подойдя к описанию смерти Джорджа Плантагенета (1449–1478)[165], брата королей Эдуарда IV и Ричарда III, он предупредил читателей: «Как умер герцог — об этом спорят до сих пор». О чем именно спорят историки, автор не рассказывает, приводя только одну версию, изложенную Шекспиром, — герцога утопили в бочке с мальвазией. «Конечно, это легенда, имевшая широкое хождение к началу XVI столетия, — пишет Черчилль. — Но почему бы ей не соответствовать истине?»[412].
Но если в случае с Альфредом Великим речь шла о реальном историческом персонаже, хотя сам эпизод мог быть преувеличен, а при описании убийства в Тауэре герцога Кларенса излагалась одна из версий реального исторического факта, то были случаи, когда Черчилль и в самом деле вступал на зыбкую почву вымысла. Так, например, стало с «неясной и смутной, но одновременно величественной и блистательной легендой о короле Артуре»[413]. Упоминание о предводителе рыцарей Круглого стола встречается уже в первой версии рукописи, что вызвало критические отзывы со стороны Янга, который указал, что первые упоминания о великом короле, жившем якобы в V–VI веках, встречаются только в XII столетии, но до сих пор не найдено никаких достоверных доказательств, подтверждающих существование этой личности. Черчилль согласился внести небольшие правки, оставив, тем не менее, на протяжении всех редакций упоминание о мифе про короля Артура[414]. «Правда или вымысел», но эти «легенды пленяют умы людей, — считал он. — Они столь же неотделимы от наследия человечества, как „Одиссея“ или Ветхий Завет. Все это правда или должно быть ею, а кроме того, нечто большее и лучшее»[415].
Для того чтобы понять, зачем Черчилль ввел в свой монументальный, основанный на фактах труд вымышленного персонажа, достаточно обратить внимание на то, как король Артур представлен в тексте. В его лице автор видит «великого предводителя, который собрал силы римских британцев и сразился насмерть с вторгшимися варварами». И неважно, что речь идет о «двенадцати битвах, произошедших в неизвестных местах с неведомыми врагами». Главное, что «когда бы люди ни выступали против варварства, тирании и массовых убийств в защиту свободы, чести и закона, пусть они помнят: слава их дел, даже если они сами погибнут, будет жить до тех пор, пока вращается Земля». Для Черчилля «Артур и его благородные рыцари», которые «уничтожили несметные полчища нечестивых варваров, на все времена оставили пример порядочным людям». Эти строки были написаны до 1940-го — решающего года, когда их автор встал во главе правительства и вступил в бой с новым врагом. А ведь, как написано все в той же «Истории», «Память об Артуре несет в себе надежду на то, что когда-нибудь избавитель вернется»[416].
И избавитель вернулся. В момент национального кризиса, когда суверенитет и будущее Британии стояли под вопросом, правительство возглавил потомок герцога Мальборо. В своем костюме-тройке, при галстуке-бабочке, в неизменной шляпе и с элегантной тростью он словно пришел из другой, Викторианской, эпохи. Но главное, что он смог воскресить национальные свершения прошлого, напомнив своим согражданам о победах Веллингтона и Нельсона, об успехах Дрейка и Питта, о достижениях Елизаветы I и Генриха V. В другой бы момент, когда все взгляды были бы устремлены в будущее, подобное неприкрытое обращение к минувшим дням могло оказать дурную услугу. Но летом 1940 года именно этотуправленческий стиль оказался востребован и превратился в эффективное оружие вновь сформированного коалиционного правительства.
Но кризис прошел. Подход же остался. «Просто удивительно, что в молодые годы меня обвиняли в частой смене взглядов, а сейчас осуждают за приверженность устаревшим воззрениям и даже за повторение фрагментов из выступлений, которые я делал до того, как многие из моих нынешних слушателей еще не появились на свет», — изумлялся Черчилль в декабре 1947 года. Пытаясь объяснить это противоречие, он указывал, что хотя настроения у «демократического электората» могут быть достаточно подвижными, базовые принципы общественного устройства отличаются, как правило, постоянством[417].
В остальном же, причина нарастающего консерватизма заключалась в возрасте. «Когда человек стареет, он все больше начинает жить прошлым», — признается Черчилль одному из своих собеседников в апреле 1954 года[418]. Для нашего героя прошлое не ограничивалось начальным периодом собственной жизни. Он мыслил категориями эпох и веков, заявляя после выхода в отставку, что «находит XV столетие более интересным, чем двадцатое». По его мнению, в прошлых веках было «больше реальности»[419].
Но дело было не только в том, что прошлое представлялось Черчиллю более привлекательным, чем современность. В его случае консерватизм развился на фоне пессимизма. В июле 1951 года политик выступал в Королевском колледже терапевтов. Его словам внимала научная аудитория, которая использовала последние достижения науки в своей каждодневной деятельности, направленной на спасение человеческих жизней. Сказанное с трибуны удивило многих из них. Черчилль поставил под сомнение улучшение жизни человечества, произошедшее после открытия парового двигателя. По его мнению, это открытие привело к тому, что мир стал слишком мал. «Дайте мне лучше коня», — воскликнул пожилой политик, едва не повторив реплику Ричарда III из одноименной пьесы Шекспира, позже обыгранную Аполлоном Александровичем Григорьевым (1822–1864) в стихотворении «Искусство и правда»:
И помню, как в испуге диком
Он леденил всего меня
Отчаянья последним криком:
«Коня, полцарства за коня!»
Высказывая эпатажные для окружающих мысли, Черчилль не пытался произвести впечатление на собравшихся ученых. Размышления над тем, что лучше — двигатель или хорошо зарекомендовавшая себя лошадь, занимали его уже относительно давно. Еще за три года до выступления в Королевском колледже терапевтов, он произнес речь в Университете Осло, в которой задался вопросом: «Я даже не знаю, выиграло ли поколение, которому я принадлежу, или проиграло после замены лошади двигателем?» Черчилль вернется к аналогичным размышлениям через несколько месяцев во время выступления в Университете Лондона[420].
Если в конце 1940-х годов он еще не пришел к окончательному выводу насчет того, какой знак — плюс или минус — поставить напротив общепризнанного достижения, то к началу 1950-х выводы были сделаны. Выступая 24 июня 1952 года в парламенте, Черчилль заявил: «Я всегда считал замену лошади двигателем внутреннего сгорания мрачной вехой в развитии человечества». Еще более жесткие высказывания касаются авиации, которую британский политик заклеймил, как «дьявольское изобретение». «Как бы я хотел, чтобы люди никогда не научились летать, — скажет он в июне 1954 года. — Мир резко уменьшился после того, как братья Райт поднялись в воздух. Это был прискорбный час для Англии»[421].
С чем были связаны столь негативные эмоции и резкие оценки в отношении научно-технического прогресса? Неужели Черчилль искренне выступал против всех тех изобретений — телефона, автомобиля, электричества, телевидения, которые сделали жизнь человечества лучше? Разумеется, нет. Хотя возраст брал свое, и порой пожилой политик действительно становился противником многих нововведений, без которых немыслима жизнь современного человека. Например, он со скепсисом относился к стремительному развитию средств коммуникаций: телефону или даже телеграфу. По сравнению с личным общением, Черчилль считал их «неэффективными средствами передачи человеческих мыслей»[422].
Не больше симпатий он питал и к телевидению. Черчилль признавал, что телевидение «займет свое место в мире», хотя и не рассматривал себя в числе его «искренних поклонников». «Меня нельзя отнести к энтузиастам телевизионного века», — делился он с друзьями. По словам его дворецкого Нормана Макгована, в углу художественной студии в Чартвелле стоял телевизор, но «насколько мне известно, сэр Уинстон никогда им не пользовался». Черчилль опасался, что телевидение в итоге обесценит индивидуальность в человеке. В письме одному из своих друзей он так и скажет: «Я боюсь, что в эпоху телевидения массовое сознание и массовые действия станут слишком зависимы от различных устройств, одинаково пагубных и отвлекающих внимание»[423].
Тем не менее были эпизоды, когда Черчилль обращался к телевидению для решения насущных политических задач. Так, например, накануне февральских выборов в парламент в 1951 году он использовал телевизионное вещание для популяризации своего образа и получения дополнительных голосов. Запись предвыборной речи лидера тори сохранилась, и сегодня это уникальный исторический документ. Но на тот момент она вряд ли помогла консерваторам в борьбе. «Это не для тебя Уинстон, — сказала ему сестра Клементины Нелли Ромилли после эфира. — Ты выглядел, как Полишинель». Черчилля подобная откровенность не порадовала, но в глубине души он был согласен со свояченицей. Телевидение — дитя новой эпохи, и пусть оно будет орудием молодых политиков. А он будет действовать по старинке, добиваясь результата при прямом общении с аудиторией[424].
Если же не зацикливаться на приведенных выше частностях и обозреть ситуацию в целом, то Черчилль не был врагом научно-технических достижений. Он выступал против тех разрушительных последствий, к которым они могут привести при неумелом и неразумном использовании. Большинство открытий совершаются учеными из чистых побуждений, но далеко не всегда эти открытия идут на достижение благородных целей. Многие из удачных и перспективных изобретений, до того как стать достоянием быта обычных людей, сначала участвовали в истреблении, опробованные военными.
Черчилль неоднократно демонстрирует корреляцию между прогрессом и разрушением в своем произведении, особенно в первом томе, создававшемся до начала Армагеддона. Эта тема встречается уже в самом начале. Отмечая, что «неолитический человек изобрел способ шлифовать камень», автор сообщает сферу применения этого открытия: «придавая камню необходимую форму для убийства». «Это означало большой прогресс, — не без мрачной насмешки пишет он, — но впереди были и другие изобретения». Новые изобретения также были связаны с «усовершенствованием человеческих методов разрушения». «Люди, вооруженные бронзовым оружием, могли одолеть тех, кто имел кремневые аналоги, — описывается следующий виток развития человечества. — Это изобретение было принято на ура, и бронзовый век вступил в свои права». Новый металл — железо — позволил тем, кто освоил его выплавку, уничтожать «людей бронзы», и в этом действе, пишет Черчилль, «через минувшие тысячелетия мы ясно узнаем себе подобных». «Нет никаких сомнений, — продолжает он с язвительной интонацией, — железо лучше всего подходит для того, чтобы ломать черепа», и «двуногое существо, способное убить другого железным оружием, наш современник назвал бы человеком и братом».
Следующей ступенькой человеческого прогресса стало изобретение стрелкового оружия, среди которого долгое время лидирующие позиции занимал длинный лук. «Стрела, пущенная с расстояния 250 ярдов, производила такой поражающий эффект, равного которому не имело ни одно метательное или стрелковое оружие пехоты вплоть до Гражданской войны в Америке», — информирует Черчилль своих читателей. Несмотря на эффективность, в начале XV века у лука появился конкурент. «В клубах дыма и раздражающе резких буханьях пушек система, управлявшая христианским миром и направлявшая его развитие в течение пятисот лет, превращалась в руины, на месте которых предстояло подняться новому зданию»[425].
Черчилль считал, что развитие военной промышленности связано с двумя важными, хотя и не равнозначными проблемами. Первая касается нехватки ресурсов. Новые технологии и дающие стратегическое преимущество открытия, как правило, требуют значительной финансовой поддержки, которая обеспечивается за счет сокращения социальных и прочих программ. Но особенность научно-технического прогресса состоит в том, что его поступательное движение вперед носит перманентный характер. Наслаждаться добытой огромными усилиями и затратами безопасностью можно лишь до тех пор, пока у предполагаемых противников не появится аналогичная технология. Или, как объяснил Черчилль еще до начала Первой мировой войны: «Любое военно-морское изобретение остается полезным, пока оно не стало повсеместным»[426].
Вторая проблема имеет гораздо более серьезные последствия. Но для того чтобы понять, в чем заключались опасения Черчилля на этот счет, рассмотрим сначала его отношение к науке и человеку. Работая в ноябре 1953 года над текстом своего выступления на торжественном банкете у лорд-мэра Лондонского Сити, британский премьер решил подискутировать с великим автором «Фауста». «По-моему, это Гёте сказал, что „деревья не растут до неба“[166]. Не знаю, повторил бы он свое высказывание, если бы пожил бы в ужасном XX столетии, в котором многое из того, чего мы опасались, случилось на самом деле»[427].
В начале 1920-х годов, работая над первым томом «Мирового кризиса» он с восхищением описывал достижения науки второй половины XIX и начала XX века, открывавшие «неисчерпаемые кладовые природы». «Одна за другой распахивались двери, — восторженно констатировал Черчилль. — Одна за другой освещались темные галереи, каждая из которых открывала доступ к новым помещениям мироздания»[428]. Человечество попало под обаяние этого стремительного забега вперед, не осознавая, что одной из важнейших особенностей изобретений являются их непредсказуемость и, как следствие, неконтролируемость последствий использования.
В январе 1941 года, выступая в парламенте, Черчилль заметил, что в функции министра, отвечающего за послевоенное восстановление, не входит «создание нового мира, нового неба, новой земли и, без сомнения, нового ада». Также в функции упомянутого члена правительства не входит «утверждение нового порядка и создание нового сердца в человеческой груди». Тем самым Черчилль подчеркивал, что любые кардинальные и фундаментальные изменения создают не только «новый мир, новое небо и новую землю» — они также приводят к созданию «нового ада», который «необходим для баланса системы»[429]. Примечательно в высказывании британского политика и упоминание о «новом сердце в человеческой груди», недвусмысленно указывающее на то, что любые существенные перемены приводят к трансформации человеческой природы.
В 1920-е годы, став свидетелем ужасов мировой войны, он продолжал верить, что, несмотря на все перипетии и метаморфозы, через которые прошло человечество, сам человек — «наследник каменного века, покоритель природы со всеми ее испытаниями и чудовищами» — выстоял. «Освобожденный силой разума из оков средневековых страхов и суеверий, человек вышел на смертный бой с прирожденным достоинством, — восхищенно отмечал британский автор. — Снова и снова человек подвергался омерзительным бомбардировкам, снова и снова он отправлялся из госпиталя на фронт, снова и снова он боролся со стаей голодных субмарин. Он остался непоколебим, не потерял себя, пронеся через все эти муки торжество справедливого и милосердного разума»[430].
Но катаклизмы Второй мировой войны, а также дальнейшие тенденции развития науки заставили Черчилля снять розовые очки восторженных оценок. Выступая в марте 1949 года в Массачусетском технологическом институте, он напомнил слушателям, что когда в 1872 году Жюль Верн написал свой знаменитый роман «Вокруг света за восемьдесят дней», это произведение воспринималось, как «чудо и предзнаменование». «Сегодня вы можете совершить подобное путешествие за четыре дня, — резюмирует Черчилль, — но вы немногое увидите на своем пути».
Скорость требует жертв. Чем быстрее скользишь по поверхности, тем меньше погружаешься в глубину. Легкость суждений, мыслей и впечатлений станет бичом новой эпохи с ее суетой, спешкой и непродуманностью. Изменения стали настолько быстры и разнообразны, что человек просто не способен успевать за ними. Все эти перемены, по словам Черчилля, «ни на йоту не улучшили ни умственные способности индивида, ни его моральные качества». События стали масштабнее, достигнув «гигантских пропорций», а «человек, не изменивший своих размеров» стал в «относительных величинах лишь меньше». Поэтому, сегодня «больше нет великих людей, способных управлять событиями»[431].
Ограниченность человека на фоне непрерывных научных открытий стала, по мнению политика, серьезной угрозой для цивилизации. «Наука дала нам в руки огромную новую власть и одновременно создала условия, недоступные нашему пониманию и еще более недоступные нашему контролю». Хотя человек и продолжает питать «иллюзию», что остается господином свершенных им открытий, на самом деле он не более чем «жертва стремительного течения и водоворота событий, торнадо, в эпицентре которого он оказался, являясь более беззащитным, чем был ранее». В одной из своих последних речей на посту премьер-министра в марте 1955 года Черчилль оставил молодым депутатам и членам правительства предупреждение, что человечество столкнулось с новыми реалиями, которые угрожают не отдельно взятой стране, не отдельному классу, а всему миру. Наука, которая раньше «служила человеку, сейчас становится его господином». Отныне человечество оказалось в непростых условиях «великой деморализации, вызванной учеными»[432].
Рассмотрев отношение Черчилля к науке с ее неудержимым развитием и слабо контролируемыми последствиями, а также к человеку с его ограниченностью и моральной ненадежностью, становятся понятными опасения пожилого политика относительно военных изобретений. За полвека общественно-политической деятельности он приложил руку к созданию самых разных технических новинок, нашедших повсеместное применение на полях сражений. Вспомнить хотя бы танк, супердредноуты и военную авиацию. Но в 1945 году в арсенале человечества появилось новое оружие с небывалой разрушительной мощью.
Черчилль давно предсказывал, что нечто подобное может случиться. Но когда атомная бомба перешла из сферы научных разработок в плоскость практического применения, даже его передернуло от перспективы тех мрачных последствий, что открылись перед цивилизацией. Он не стал скупиться в выражениях, называя водородную бомбу «чертовым изобретением, которое может принести много вреда обществу и человечеству»[433].
Однако, несмотря на новые вызовы, ситуация, по мнению Черчилля, была небезнадежна. История еще не закончилась, и у человечества сохранился шанс на спасение. Мощь ядерного оружия, одна мысль о применении которого приводит в трепет, способна не только нанести непоправимый урон, но и выступить надежным гарантом мира. Черчилль ухватился за «странную идею» — «способность новых видов вооружений уничтожить все и вся может самым неожиданным образом оказаться залогом безопасности». «Если технологии позволят всем убивать всех, тогда никто не захочет убивать никого», — предположил британский премьер. В дальнейшем он разовьет эту мысль, заявив, что «безопасность стала незаконным сыном террора», а само «выживание превратилось в близнеца всеобщего истребления»[434].
В идейном плане Черчилль не предлагал ничего нового, возвращаясь к своей позиции двадцатилетней давности. Еще в начале 1930-х годов он активно отстаивал тезис, что лучшей гарантией мира является наличие сильного вооружения, одно применение которого наводило бы страх и препятствовало бы его использованию. Но в 1930-е годы глас политика не был услышан. Зато в начале 1950-х у его диалектического вывода о том, что угроза всеобщего истребления является залогом всеобщего мира, стало появляться все больше сторонников. Слова подкрепляли действия. В середине июня 1954 года Черчилль созвал закрытое заседание Комитета обороны, на котором было принято решение о начале работ по созданию в Британии собственной водородной бомбы. «Нам следует вооружаться не для сражения, а для ведения переговоров», — объяснил он свою политику в одном из радиообращений[435].
В однотомной публикации «Второй мировой войны», в специально написанном для этого издания эпилоге, Черчилль упомянул о водородной бомбе, назвав ее «ребенком-монстром»[436]. К тому времени водородная бомба уже появилась в арсенале британцев, что полностью соответствовало идее автора о необходимости оставаться сильным. Но в обретении силы была и своя скрытая угроза. «Если стать достаточно сильным, можно себя уничтожить», — предупредил Черчилль в январе 1953 года своих более активных коллег[437]. Он знал и видел, как рушатся империи. Теперь настал момент, когда могло рухнуть все человечество. Отныне и впредь в руках и на совести государственных деятелей было право направлять усилия, либо для сохранения мира, либо для развязывания войны, способной подвести черту под проектом «Человек».
«Мир был бы лучше, если бы его населяли только животные», — заметил Черчилль своему другу Вальтеру Грабнеру, наблюдая за любимыми черными лебедями, один из которых пал жертвой лисицы. В последние годы жизни для нашего героя вообще были характерны мрачные настроения. Они распространялись как на его время: «Я рад, что мне не суждено прожить жизнь снова, сегодня наблюдается ужасная деградация стандартов», так и на его современников: «Люди либо слишком низменны, либо слишком глупы, чтобы справиться с новыми вызовами». Распространялись они и на перспективы цивилизации в целом. Возведенная в ранг государственной политики по обе стороны «железного занавеса» манипуляция общественным мнением с целью посеять вражду между людьми разных стран не способствовала снятию напряженности. «Если миллионы людей в одной стране учатся ненавидеть миллионы людей в другой, жди беды», — негодовал Черчилль[438].
И тем не менее, несмотря на свой печальный настрой, британский политик не отчаивался. «Традиционалистские импульсы всегда находились у него в противоборстве с прогрессивными инстинктами», — отмечал Бэзил Лиддел Гарт[439]. Тучи сгустились, но осталось место и для лучика надежды. Просто мир оказался на важном перепутье, и отныне от властей предержащих, как никогда прежде, стало зависеть будущее цивилизации. «Мы живем в эпоху, когда наука со слепой щедростью предлагает человечеству выбор между золотым веком процветания и самой ужасной формой уничтожения», — сказал Черчилль в апреле 1953 года. Сам он признавался, что «верит в поступательный прогресс». «Не думаю, что пугающие открытия человеческого гения способны отбросить нас во тьму прошлого, — убеждал он своих последователей в октябре 1951 года. — Главное, чтобы эти открытия служили нам, а не властвовали над нами»[440].
Но каким образом этого достичь? Черчилль считал, что, принимая решения об использовании научных открытий, необходимо руководствоваться двумя подходами. Во-первых, человек должен научиться управлять самим собой. Пока на этом поприще успехи незначительны. «Все в руках человека, — указывал наш герой. — Ему осталось одержать верх только над своим самым худшим врагом — самим собой»[441]. Заносчивость, недальновидность, отсутствие смирения и страсть к всеобщему господству — лишь неполный перечень тех черт, которые присущи
Непонимание масштабов сил, которые человек вознамерился укротить, не пришло и спустя сорок лет после описываемых событий начала XX века. Только ставки стали гораздо выше. Поэтому, чтобы еще раз привлечь внимание общественности, Черчилль решил вставить в свою нобелевскую речь следующий фрагмент: «Человек овладел всеми сферами, кроме той, которая связана с ним самим. Еще никогда на ниве деятельности события не принижали столь резко роль личности. Редко в истории жестокие факты настолько доминировали над мышлением, а широко распространенные личные добродетели находили столь тусклый отклик, объединяясь вместе»[443].
В условиях, когда поток событий принизил значение личного и индивидуального, когда наука предложила новые средства решения старых проблем, следовало сконцентрироваться на лучшем в человеческой природе, на «кодексе чести, морали, пылких убеждениях». Другими словами, призывая меняться, Черчилль настаивал на сохранении мировоззренческих и духовных первооснов. В этом сочетании перемен и постоянства, по его мнению, и состоял второй принцип, которым следовало руководствоваться. Спешка в нем была бы лишней. «Строить — медленный и трудоемкий процесс», — напомнил британский политик в сентябре 1959 года. А в одной из своих последних книг — однотомном издании «Второй мировой войны», в эпилоге, заметил: «В больших предприятиях ошибочно пытаться решить все и сразу». Когда имеешь дело не с силой, а с общественным мнением, «нельзя планировать операции, как в военном искусстве». Человек и общество — не машины, они больше похожи на «непрерывно растущие растения», и «именно так с ними и следует обращаться»[444]. Вместо стремительного полета вперед лучше двигаться медленно, шаг за шагом, постоянно сверяясь с нравственным компасом и внося необходимые коррективы в случае неудачи и неблагоприятных последствий.
Давая совет о том, каким образом развиваться цивилизации, самому Черчиллю развиваться было некуда. Его жизненный путь со всеми его успехами, поражениями, триумфами и разочарованиями медленно, но верно подходил к концу. Сам политик все чаще признавался, что отныне «не находит жизнь привлекательной» и его интересуют все меньше проблем[445]. Оно и понятно. После завершения сначала политической, а затем и литературной деятельности пожилому джентльмену оставалось тихо доживать свой век. Правда, и эти годы, самые спокойные в жизни нашего героя, содержат в себе события, противоречия и загадки, о которых стоит рассказать отдельно.
После отставки с поста премьер-министра в 1955 году Черчилль вступил в мрачные воды старости. Рано или поздно такой период наступает в жизни каждого человека. И по большей части ничего выдающегося в этом периоде нет: лишь грустные размышления, перемежающиеся сожалениями о несделанном, или того хуже — сделанном плохо. Но Черчилль был не обычным человеком, и последние годы его жизни, хотя и уступали по накалу страстей другим вехам его биографии, содержат несколько интересных моментов, о которых не лишним будет упомянуть.
Возможно, этих моментов было бы больше, если бы не усилившаяся с годами странность политика ограничивать круг своего общения исключительно старыми друзьями и помощниками. Близкое окружение заметило за своим шефом эту особенность еще в годы войны, признавая, что «Уинстон безнадежен с незнакомцами». Для Черчилля важно было не только знать собеседника, но и находить его «близким по духу»[1]. С годами он стал все чаще признавать, что «не любит встречаться с тем, с кем близко не знаком». Когда его спросили: «Они вас утомляют?», он, улыбнувшись, ответил: «Нет, они наводят на меня скуку»[2]. Черчилль предпочитал следовать наставлению своего предка, 1-го герцога Мальборо: «Окружай себя как можно меньшим количеством людей»[3]. Размышляя над этой особенностью, сэр Уинстон признавал, что из-за своего настороженного отношения к новым знакомствам он не смог бы баллотироваться на пост президента США. «Все эти рукопожатия с людьми, до которых мне нет дела, убили бы меня. Десять минут здесь. Десять минут там. Нет, это не для меня»[4].
Привычки влияли на поведение и места пребывания. Так, учитывая близкую дружбу с Эмери Ривзом, Черчилль стал частым гостем на вилле Ля Пауза. Это удивительное четырехэтажное здание, включавшее каминный зал, библиотеку, семь спальных, шесть ванных комнат и четыре гостиные, расположено на горном плато Ля Торакка в средневековой деревушке Рокебрюн-Кап-Мартен, откуда открывается живописный вид на итальянское побережье. В 1927 году территория, на которой будет построена вилла, была подарена Хью Ричардом Гросвенором, 2-м герцогом Вестминстерским (1879–1953) своей любовнице Габриэле Бонёр Шанель (1883–1971), больше известной по прозвищу «Коко». По ее заказу в 1930-х появилась сама вилла. Эмери Ривз купил Ля Паузу в 1953 году, наполнив помещения роскошью и великолепием. Стены украшали шедевры Сезанна, Ренуара, Гогена, Тулуз-Лотрека, Моне, Мане, Ван Гога и Писсарро, а используемая мебель больше походила на музейные экспонаты, нежели предметы домашнего обихода. По словам Монтагю Брауна, «широта и богатство Ривза были экстраординарными, вкус — замечательным, а создаваемый эффект — поразительным»[5]. Специально для Черчилля на вилле появилось кресло-коляска особой модели, на которой пожилого джентльмена спускали к морю, а затем поднимали обратно наверх. Для приведения транспортного средства в движение требовались усилия нескольких человек[6].
Если же говорить о деятельности, то кроме работы над «Историей англоязычных народов», в основном времяпрепровождение Черчилля ограничивалось наслаждением живописными видами. Проблемы и шокирующие новости не вызывали у него особого интереса. Например, во время пребывания в Ля Паузе в начале октября 1957 года отставной политик узнал о запуске первого искусственного спутника Земли. В письме супруге он признался, что эта новость его «не слишком беспокоит». Он лишь отметил, что подобного рода достижения говорят о «превосходстве советской науки над американской»[7]. Сама Клементина появлялась на вилле нечасто. Ей не нравилась Ривьера, она считала, что в любви ее супруга к этому месту проявляется «неглубокая составляющая» его личности[8].
Несмотря на привязанность к своему близкому окружению, появлялись в жизни Черчилля и новые знакомые. Например, греческий миллионер Аристотель Сократ Онассис (1906–1975). Их познакомил Рандольф. Но и без его содействия Черчилль был много наслышан о знаменитом судовладельце. Во время очередного посещения Монте-Карло он обратил внимание на самую большую яхту, спросив, кому она принадлежит. Речь шла о военном фрегате «Стормонт», который Онассис переоборудовал в одну из самых известных яхт в мире, назвав ее в честь своей дочери «Кристина О».
Первая встреча с Онассисом состоялась в январе 1956 года на Ля Пауза. Начало было малообещающим. Во время разговора Черчилль попросил собеседника прокомментировать политику Греции в отношении Кипра. Онассис достал из кармана письмо с греческой маркой, изображающей Кипр и содержащей надпись на греческом языке.
— Что здесь написано? — поинтересовался Черчилль.
— Здесь приведено ваше высказывание в бытность вашей работы в Министерстве по делам колоний в начале века.
— И что я тогда сказал?
— Вы сказали, что Кипр должен принадлежать Греции.
Возникла напряженная пауза. Присутствовавший при разговоре Монтагю Браун не мог скрыть своего удивления: как можно приводить слова полувековой давности, которые относились к совершенно иной ситуации? Не говоря уже о том, что своей претенциозностью они вызывали сомнения в своей достоверности.
Казалось, общение с новым гостем подошло к концу. Но нет, напротив. Черчилль смог разглядеть в собеседнике внутренний стержень. «Ари необычный человек, — делился он своими впечатлениями. — Я хочу увидеть его снова»[9]. Супруге Черчилль сообщил, что Онассис произвел на него «хорошее впечатление». «Он очень способный и талантливый человек». И дальше с удивлением добавил: «Он поцеловал мою руку!»[10]. Их встречи продолжатся. Черчилль примет участие в восьми круизах на яхте «Кристина», а также впоследствии обеспечит новому другу членство в «Другом клубе».
К моменту встречи с Онассисом Черчилль уже не был тем живым собеседником, который поражал современников своим красноречием. Теперь он любил помолчать, погружаясь в собственные мысли или воспоминания. Но порой его все-таки удавалось увлечь, причем на далекие от политики темы. Например, о реинкарнации. Однажды Монтагю Браун спросил своего патрона, кем бы он хотел стать в следующей жизни:
— Милым тигром, — ответил сэр Уинстон.
— А ты, Ари?
— Тоби[167].
— Почему?
— Потому что все будут тебя любить и заботиться о тебе. Также все будут думать, что дурачат тебя, в то время как на самом деле дурачить их будешь ты.
— А что насчет тебя, Энтони? — спросил Черчилль.
— Я бы хотел быть альбатросом, — произнес секретарь.
— Самый дурацкий выбор, — прокомментировал Черчилль.
— Почему?
— Все время наблюдать это чертово море, — засмеялся Черчилль[11].
Онассис оказался в числе счастливчиков, войдя в близкий круг известного политика. Другим знаменитостям повезло меньше. Например, Фрэнку Синатре (1915–1998), который относил себя к большим поклонникам У. С. Ч. Его единственным альбомом, записанным за пределами США, стал «Фрэнк Синатра поет великие песни из Великобритании». Синатра хотел, чтобы Черчилль написал специально для альбома его портрет. Разумеется, в этой просьбе ему было отказано. Тогда он выбрал в качестве обложки фотографию с изображением Биг-Бена[12]. Певец также жаждал встретиться со своим кумиром, и однажды ему это удалось. Если это, конечно, можно назвать встречей. В конце 1950-х, когда Черчилль вышел из казино, ожидая подачи автомобиля, Синатра подбежал к нему и пожал руку, восторженно заметив: «Я мечтал об этом в течение двадцати лет». Черчилль не любил, когда его беспокоили. Особенно незнакомцы. «Кто это?» — спросил он своего помощника. Когда ему объяснили, он заметил, что не знает такого исполнителя[13].
Не только селебрити, но и обычные смертные искали общения с великим британцем. В 2009 году американский искусствовед Уильям Кэри поделился своими воспоминания, как в 1957 году, будучи двадцатилетним студентом Сорбонны, он осуществил свою мечту и сфотографировал Уинстона Черчилля. Кэри был в Лондоне на каникулах. Узнав адрес, где проживал экс-премьер, он направился на Гайд-парк-гейт. Подождав некоторое время, пока к дому подъехал автомобиль, а из дома вышел телохранитель Эвард Мюррей, он приблизился к зданию. Смерив Кэри взглядом, Мюррей спросил:
— Что вам нужно, молодой человек?
— Я просто хотел сфотографировать сэра Уинстона, — ответил студент.
Мюррей вернулся обратно в дом. Через несколько минут дверь снова отворилась, и на улице появился Черчилль. Вынув сигару изо рта, он приостановился и, обращаясь к Кэри, сказал:
— Ну что ж, фотографируйте.
Кэрри быстро сделал один кадр. Он попытался заговорить со своим кумиром, задать ему пару вопросов, но видно было, что пожилому джентльмену это не интересно. Закончив позировать, тот медленной походкой направился к машине. В этот момент Кэри произнес:
— Сэр, а можно мне сфотографироваться с вами?
Черчилль обернулся и ответил:
— Вы производите впечатление милого юноши. Но я не знаю вас. Вдруг вы себя чем-то уже скомпрометировали.
— Все равно спасибо, сэр! — воскликнул Кэри.
Но Черчилль его уже не слушал. Он сел в автомобиль, который плавно тронулся вперед.
Вернувшись в США, Кэри направит Черчиллю сделанную фотографию и попросит автографа. В ответном письме, написанным Монтагю Брауном, значилось: «Сэр Уинстон не подписывает фотографии без сильной личной привязанности. Мне очень жаль разочаровывать вас, но сэр Уинстон надеется, что вы его простите и поймете». Уильям Кэри не обиделся[14].
Несмотря на вполне солидный возраст, Черчилль сохранил свое знаменитое чувство юмора. Когда на одном из торжеств по случаю его дня рождения кто-то из репортеров произнес, обращаясь к имениннику: «Надеюсь, сэр, мне удастся сфотографировать вас на вашем столетнем юбилее», — политик, не растерявшись, ответил:
— Почему бы и нет, молодой человек. Вы выглядите достаточно здоровым[15].
Макмиллан считал «озорной», а порой и «проказливый» юмор Черчилля фирменной карточкой, отличием, вызывавшим к нему любовь и расположение[16]. Макмиллану вторил писатель Алан Патрик Герберт (1890–1971), который относил Черчилля к «величайшим британским юмористам современности». Объясняя, почему он так думает, Герберт дал емкое определение успешного юмориста: «В любой момент времени, в любых условиях, в любой компании, по любому поводу, никогда не теряя вкуса и такта, сэр Уинстон Черчилль мог вызвать смех у окружающих»[17].
В августе 1957 года Черчилль признался Бернарду Баруху, что «ищет способы провести остаток дней в радостной обстановке»[18]. Потратив большую часть жизни на свершение великих дел, теперь он получал удовольствие от простых радостей. Ограничив круг общения среди людей, он продолжал наслаждаться общением с братьями нашими меньшими. Одним из сильнейших его увлечений в конце жизни стало коневодство.
Черчилль увлекся коневодством весной 1949 года, приобретя трехлетнего серого французского скакуна по имени Колонист II. Впоследствии Колонисту будет суждено стать самой успешной лошадью политика. За один год он одержит восемь побед и выиграет кубок Жокей-клуба.
В Жокей-клуб Черчилль будет избран в октябре 1950 года. За семьдесят лет до этого членом клуба стал его отец — лорд Рандольф. Клементина не разделяла страсть своего супруга к тому, что называла «странной новой гранью в разнообразной жизни Уинстона». Она вообще не могла понять, откуда у него это. «До того как купить лошадь, он едва ли когда-нибудь в жизни бывал на ипподроме», — недоумевала она в беседе с журналистом Рональдом Три (1897–1976)[19].
Либо Клементина плохо знала своего мужа (что вряд ли), либо лукавила (скорее всего). Черчилль всю жизнь любил лошадей и не делал из этого секрета, а в годы бурной молодости даже лично участвовал в скачках, правда, неудачно. Возвращение к хобби принесет ему гораздо больше успеха. За пятнадцатилетнюю карьеру коневода через его конюшню пройдут двенадцать кобыл и сорок жеребцов. Его любимцы одержат свыше семидесяти побед на различных турнирах Ирландии, Австрии, Франции, США и Великобритании. Самым же дорогим скакуном навсегда останется Колонист II. В память о нем Черчилль попросит специализировавшегося на изображении скачек и лошадей художника Рауля Миллеса (1901–1999) запечатлеть образ Колониста II на холсте.
В последнем томе биографии генерала Мальборо Черчилль указывал, что «сильнейшей страстью» полководца в последние годы его жизни было «желание обрести посмертную славу, остаться в памяти многих поколений после своей кончины»[20]. Испытывал ли аналогичные потребности наш герой? Он не был тщеславным человеком, но стремление остаться в истории отличало его на протяжении всего жизненного пути. В какой-то степени ему повезло больше, чем предку. Он многое сделал и многое рассказал об этом, вписав свое имя в историческую летопись. Но будет ли этого достаточно?
Друг Черчилля Лоуренс Аравийский, считал, что да. В одном из писем британскому политику он заметил, что вряд ли среди современных публичных фигур найдется кто-то более популярный, чем Черчилль. Когда же Уинстон скончается, продолжил свою мысль Лоуренс, от этой популярности не останется и следа, зато для будущих поколений потомок герцога Мальборо «продолжит существование благодаря своим книгам»[21].
Автор «Семи столпов мудрости» немного преувеличил насчет падения интереса к личности Черчилля, но в целом он окажется прав. Его друг будет знаменит не только своими достижениями на ниве государственной службы, но и литературными успехами. Британский историк Эндрю Робертс назовет Черчилля «величайшим мастером английского языка со времен Уильяма Шекспира»[22].
Нашему герою наверняка польстила бы подобная характеристика. Он всегда рассматривал себя как кудесника слова, придавая этому большое значение. В 1930-е годы, находясь в политической изоляции, он неоднократно повторял: «Слова — единственное, что остается на веки». Схожая тема прослеживается и в его последнем сочинении. Обращаясь к труду Беды Достопочтенного «Церковная история народов англов», он отмечал, что «способный и одаренный монах Беда, работавший в полной неизвестности в церковной тиши, остался единственным человеком, чей голос доносится из тех окутанных мраком времен»[23].
Как и любой автор, Черчилль хотел, чтобы его слова пережили века. Но сколько история знала писателей, исследователей, мемуаристов, и сколько из них прошли избирательный суд времени? В той же тетралогии о многовековой истории Британии Черчилль сам признавал уязвимость большинства письменных работ, констатируя, что «знаменитые книги, которые авторы писали всю жизнь и оценивали как итоговые, сейчас считаются устаревшими, а новые заключения выводятся не столько из новых точек зрения, сколько из новых открытий»[24].
После полувека в большой политике, после публикации тридцати четырех книг, вышедших в пятидесяти пяти томах, казалось, что Черчилль сделал все возможное, чтобы закрепить себя в истории. Но на последнее десятилетие его жизни пришлось еще одно серьезное предприятие, которое наряду с политикой и литературой увековечило его имя.
В одной из своих работ немецкий философ Карл Теодор Ясперс (1883–1969) отмечал: «Каждый знает — кто завоюет молодежь, завоюет будущее»[25]. Черчилль не был идеологом и не питал никогда особой страсти к педагогике. Но при этом он прекрасно отдавал себе отчет в важности воспитания молодежи. За два месяца до начала Второй мировой войны, выступая в лондонском Карлтон-клубе, он сказал, что «самым дальновидным вложением, которое может сделать нация, является снабжение детей молоком, пищей и просвещением. А если прибавить к этому уважение к закону, знание национальных традиций и любовь к свободе, то перед вами основы сохранения нации»[26].
Британский политик считал, что в современных условиях невозможно управлять обществом без «соответствующего количества людей, на просвещение которых — гуманитарное, техническое или научное — не затрачено много времени и средств». Будущее принадлежит «странам с высоким уровнем образования», способным «в одиночестве поддерживать научный аппарат, необходимый для превосходства во времена мира и выживания во времена войны»[27]. Наставляя высшие учебные заведения, Черчилль говорил, что «первоочередной обязанностью университета является обучение мудрости, а не торговле», в аудиториях должны «воспитывать характер», а не погружать «в технические детали». Подобные высказывания отражают гуманитарные наклонности политика, испытывавшего смешанные чувства к техническим вопросам: с одной стороны — признание их важности, с другой — страх перед технократическим взглядом на мир. «Мы хотим, чтобы в современном мире было много инженеров, но мы не хотим оказаться в мире инженеров». Или: «Ни одно техническое знание не может перевесить знания гуманитарные»[28].
Наблюдая за тем, какое место в современной жизни занимают научные открытия, Черчилль стал постепенно менять свои взгляды, признавая роль технических знаний. Во время отдыха после отставки в Сиракузах он выразил своим друзьям, профессору Линдеману и Джону Колвиллу, сожаление, что не уделял должного внимания точке зрения экспертов. Также он отметил, что в Британии недостаточно для современного общества технических специалистов. И Линдеман, и Колвилл заметили, что еще не поздно исправить это упущение. Началось обсуждение, результатом которого стала идея создать на территории Туманного Альбиона учебное заведение, аналогичное Массачусетскому технологическому институту. Колвилл вызвался взять на себя нелегкую задачу по сбору необходимых средств[29]. Черчилль положил начало, вручив чек на двадцать пять тысяч фунтов. За три года с участием более восьмисот компаний удалось собрать три с половиной миллиона фунтов. В мае 1958 года было официально объявлено о создании в Кембридже Черчиллевского колледжа. В том же году была приобретена территория площадью сто шестьдесят тысяч квадратных метров, сделав будущий колледж самым большим в университете. Архитектором здания стал Ричард Герберт Шеппард (1910–1982), предложивший просторные помещения с плоскими крышами и большими окнами, которые выходили на зеленые лужайки. В качестве девиза было выбрано слово «Вперед», которое содержится в последнем предложении знаменитого выступления военных лет британского премьера, с упоминанием «крови, труда, слез и пота»: «Давайте же пойдем вперед вместе».
В создании нового учебного заведения свою роль сыграла и Клементина. Именно при ее непосредственном участии Черчилль согласился, чтобы среди студентов были также и представительницы прекрасной половины человечества. На тот момент это решение стало инновационным — Черчиллевский колледж стал первым в Кембридже и Оксфорде, согласившимся принимать женщин на тех же правах, что и мужчин.
Свою научно-педагогическую деятельность колледж начал в 1960 году с приема тридцати аспирантов. На следующий год в новое заведение поступили тридцать студентов. Спустя шестьдесят лет после основания количество студентов превысит четыреста пятьдесят человек, а аспирантов — двести восемьдесят. Членами колледжа были несколько десятков выдающихся ученых, включая пятнадцать лауреатов Нобелевской премии. Первым главой колледжа стал знаменитый физик, лауреат Нобелевской премии Джон Дуглас Кокрофт (1897–1967). Колледж также знаменит своей библиотекой, в недрах которой нашел пристанище огромной архив основателя, а также архивы других глав британского правительства — Маргарет Тэтчер и Джона Мейджора (род. 1943).
Своим успехом учебные заведения сохраняют в истории имена основателей. Эта истина непреложна, но в нашем случае речь идет о человеке, который еще при жизни стал легендой. В 1959 году Черчилль получил почетный титул Отца палаты общин, присуждаемый парламентарию с самым большим стажем. О том, какое уважение депутаты испытывали к своему великому современнику, становится понятным из следующего эпизода, свидетелем которого стал историк, профессор Колин Мэттью (1941–1999). Шло стандартное заседание нижней палаты парламента. Министр образования Эдвард Бойл (1923–1981) стоял у курьерского ящика и отвечал на вопросы. Во время одного из ответов, не дожидаясь, пока Бойл закончит выступление, Черчилль встал со своего места и медленно направился к выходу.
Бойл замолчал. Все, кто находился в галерее для публики, поднялись со своих мест. Стенографисты прервали работу. Только после того, как Черчилль покинул помещение, заседание возобновилось. «Это был очень трогательный момент, — вспоминал Мэттью. — Тем более трогательный, что ни словом, ни жестом никто не прокомментировал происходящее, все лишь молча стояли и наблюдали»[30].
В 1957 году премьер-министр Гарольд Макмиллан называл своего предшественника «величайшим из ныне здравствующих англичан». И подобное сравнение ни у самих тори, ни у лейбористов, ни у избирателей не вызывало отторжения. Жители Туманного Альбиона словно сговорились в выражении своего почтения перед личностью, олицетворявшей в их глазах величие Британии. Журналисты называли его «Мистер Англия», историки говорили, что его «жизнь является историей первой половины XX века», а лейборист Эмануэль Шинвелл представил его в качестве «одного из наших величайших институтов: трон, церковь, парламент, пресса и сэр Уинстон Черчилль».
Множество британских городов сделали Черчилля своим почетным гражданином. Причем к ним относились как населенные пункты, которые были тесно связаны с карьерой и жизнью политика, например, Вудфорд, Вудсток, Хэрроу, Брайтон, Бекенем, Маргейт, Рочестер, Дил, Дувр, Олдершот, Портсмут, так и имеющие к нему мало отношения: Бат, Мальборо, Вустер, Истборн, Уэртинг, Колчестер и Молдон. Особый статус Черчиллю предоставили также города, знаменитые не только консервативными взглядами, но и сильной поддержкой лейбористов: Бирмингем, Дарлингтон, Манчестер, Лидс, Шеффилд.
Одновременно на Черчилля как из рога изобилия полились различные титулы, звания и награды: заместитель главы графства Кент, почетный и пожизненный член Ассоциации жителей графства Кент, президент Ассоциации регаты Дила, Уолмера и Кингсдауна, вице-президент Клуба королевского бронетанкового корпуса, президент Ассоциации фехтовальщиков, пожизненный член престижного клуба Атенеум, член Института журналистики, Института инженеров, Королевского географического общества, вице-президент Лондонской библиотеки, почетный член Британской академии, лауреат Золотой медали Королевского института искусств[31].
Свою лепту внесли и другие страны. В ноябре 1958 года британский политик был принят в кавалеры ордена Освобождения. Этот орден был учрежден в ноябре 1940 года де Голлем, ставшим впоследствии его Великим магистром. Быть кавалером ордена — высшая воинская награда Франции, отмечающая выдающиеся заслуги в движении Сопротивления.
Ранее, в январе 1947 года, Черчиллю была вручена французская Военная медаль. По своей ценности Военная медаль, учрежденная в 1852 году Наполеоном III (1808–1873), стоит выше ордена «За заслуги» и в системе военных наград в некоторых случаях котируется выше Большого креста ордена Почетного легиона. Согласно обычаю, награда вручается военным неофицерского звания, уже имеющим эту медаль. В награждении британского политика принял участие премьер-министр Поль Рамадье (1888–1961), получивший Военную медаль в 1914 году, будучи сержантом.
В случае с орденом Освобождения Черчиллю была оказана привилегия. В январе 1946 года прием в орден был прекращен. Однако по личному распоряжению Великого магистра было сделано два исключения. Одно касалось нашего героя, второе, в 1960 году, — короля Георга VI, который был принят в орден посмертно. Торжественная церемония посвящения прошла в Париже, при личном участии Шарля де Голля.
Заслуги Черчилля были отмечены и на другой стороне Атлантики. В Бруклине на стене дома 426 по Генри-стрит появилась памятная доска, сообщающая, что здесь родилась мать будущего премьер-министра Дженни Джером. Организаторы ошиблись. Джеромы действительно проживали в этом здании, но несколько позже, а Дженни появилась на свет в другом доме — номер 197 по Эмити-стрит, расположенном неподалеку.
Куда более серьезным знаком внимания стало присуждение Черчиллю в апреле 1963 года звания Почетного гражданина США. Первые предложения поступили еще от Трумэна, однако ему было отказано с комментарием, что подобное запрещено законом. В 1955 году Эйзенхауэр вновь поднял этот вопрос, но получил аналогичный ответ от главы Госдепа Даллеса. Однако идея продолжала витать в воздухе, и представителям внешнеполитического ведомства пришлось дать развернутые объяснения. Наиболее продвинутые сторонники награждения вспомнили о прецеденте — присуждении почетного гражданства маркизу де Лафайету (1757–1834). В качестве компенсации за «неприсуждение» в 1955 году, на 81-й день рождения, Черчиллю по решению двух палат Конгресса, а также при личной поддержке президента был вручен специальный медальон за «храброе лидерство».
Сам Черчилль скептически относился к почетному гражданству США, особенно после Суэцкого кризиса, породившего в британском обществе антиамериканские настроения. Со временем страсти улеглись, и через несколько лет этот вопрос вспыхнул с новой силой. Большая заслуга в том, что бюрократические препоны были преодолены и Черчилль все-таки стал Почетным гражданином, принадлежала журналистке Кэй Хэйлл и новому президенту Джону Фицджеральду Кеннеди (1917–1963), который на протяжении многих лет был поклонником британского премьера. Во время торжественной церемонии Кеннеди произнес ставшие впоследствии знаменитыми слова, что «Черчилль мобилизовал английский язык и послал его в бой». Одно время считалось, что эта реплика встречалась в формуле Нобелевского комитета, затем авторство приписывалось корреспонденту
В определенной степени Черчилль стал последним из могикан, сумевшим в векузкой специализации снести границы возможного, добившись успеха одновременно в нескольких областях: государственном управлении, литературе и живописи, а также отметиться в своих увлечениях: животноводстве, коневодстве, садоводстве, игре в поло, сигарах. Неудивительно, что со временем имя Черчилля само по себе превратится в бренд. В честь него будут названы города, деревни, улицы, железнодорожные станции, аэропорты, ипподромы, больницы, колледжи, школы, пабы, магазины, отели, парки, реки, водопады, площади, спортивные соревнования, танки, корабли, подводные лодки, сорта хризантем, астр, фуксий, гладиолусов, гиацинтов и роз, а также литературные, например в романе «1984», и киногерои — Уинстон Вульф в «Криминальном чтиве», убедительно сыгранный Харви Кейтелем. В его честь также назовут многих младенцев, некоторые из которых станут знаменитыми. Например, лейборист, министр обороны с 1964 по 1970 год и глава Минфина с 1974 по 1979 год Денис Уинстон Хейли (1917–2015)[168], родившийся вскоре после поражения Черчилля в Манчестере, писатель Уинстон Грэм (1908–2003), а также один из членов ливерпульской четверки Джон Леннон (1940–1980), полное имя которого — Джон Уинстон.
Все эти знаки внимания, почести и награды были, конечно, приятны. Но могли ли они дать утешение перед надвигающимся броском в пропасть небытия? В 1940 году, в самый разгар Блица, секретарь Черчилля Джон Мартин сказал премьер-министру, что хотел бы выжить в войне, чтобы «увидеть конец этого фильма». «Сценарий, который пишет история, не имеет конца», — ответил ему тогда Черчилль[33]. Человеческая жизнь, напротив, конечна. И каждый рано или поздно подойдет к черте, за пределами которой одни канут в безвестности, а другие обретут бессмертие. Черчилль никогда не испытывал ужаса перед смертью: ни в молодости, когда сражался на Кубе, в Индии и в Африке, ни в зрелые годы, пойдя в окопы Первой мировой, ни на посту премьера, лично наблюдая за воздушными боями и посещая горячие точки. Не страшился он неизбежного конца и в старости. По крайней мере, ему хотелось таким казаться. «Любой, кто скажет, что он не боится смерти, — лжец», — заметит он однажды своему секретарю[34]. Хотя самым популярным его высказыванием на этот счет станет: «Я готов к встрече с Творцом, другой вопрос, готов ли Он к такому тяжелому испытанию, как встреча со мной»[35].
Эта шутливая ремарка передает не только готовность Черчилля к неизбежному, но и отсутствие у него страха за свершенное. «Когда я достигну врат рая, я уверен, святой Петр будет мне рад», — скажет он Вальтеру Грабнеру[36]. Были у него и другие комментарии на этот счет. Наблюдая в 1930 году затем, как Артур Бальфур «спокойно, твердо и весело» ожидает своего конца, он чувствовал, «насколько глупы были стоики, разведя столько суеты вокруг этого естественного и необходимого для человечества события». Но вместе с тем, Черчилль осознавал и происходящую «трагедию», которая «лишала мир всей мудрости и опыта» Бальфура. Теперь он «передавал светильник мудрости импульсивной и неподготовленной молодежи». Или же, что хуже, — светильник «упал и разбился»[37].
Но до Рубикона у Черчилля еще было время окинуть взглядом собственную жизнь и ответить на последние фундаментальные вопросы. Он всегда внимательно подходил к планированию своего жизненного пути, считая, что отведенный человеку отрезок времени имеет значение и должен быть наполнен содержанием и достижениями. Однако проблема заключается в другом: даже вдохнув в каждое мгновение своей жизни смысл, даже добившись многого, наступит ли удовлетворение от сделанного, не появятся ли сомнения и сожаления о неэффективном использовании выделенного времени? Оценивая пройденный жизненный путь, Черчилль говорил на публике, что его жизнь «была долгой и не совсем бессодержательной», что «все честолюбивые цели», которые он ставил в юности, «давно достигнуты, намного превзойдя» даже «самые смелые ожидания»[38].
Верил ли он сам в то, что говорил? В своем единственном романе «Саврола», описывая протагониста, он указывает, что его «жизнь казалась несчастливой; в ней чего-то явно недоставало». Автор задается вопросом, что же «все-таки осталось» после того, как «были подведены итоги всей жизни» Савролы; жизни, в которой «было все — честолюбие, исполнение долга, энтузиазм и слава». И сам же дает ответ — осталась «бесконечная полная пустота». Даже «цель, ради которой Саврола так долго и упорно трудился», «теперь казалась незначительной»[39]. Черчиллю не исполнилось и двадцати пяти, когда он писал эти строки. Но уже тогда он увидел, что даже великие свершения не приносят удовлетворения. Тот, кто всю жизнь к чему-то стремится, каждый раз ставя новые цели и покоряя новые вершины, неспособен наела-ждаться успехами. Он всегда увлечен новыми задачами, а когда сил или возможностей для этого не остается, сокрушение над тщетностью достигнутого заполняет пустоту, образовавшуюся от неизбежного бессилия и бездействия. «Я достиг много, чтобы в итоге не достигнуть ничего», — подытожил Черчилль свой жизненный путь за несколько лет до кончины[40].
Трагизм подобного высказывания заключался в том, что у Черчилля уже не было времени и сил что-либо исправить. Каким бы исполинским здоровьем ни наградила его природа, настал момент, когда и его каркас ослаб, а сам он вступил в последний этап — дожития. В последнем томе «Мальборо», объясняя, что «продолжительность жизни смертных коротка, а конец — универсален», он указывал, что «глупо жаловаться на завершающую фазу человеческой жизни»[41]. Эти изречения могли бы подойти и для описания последних лет жизни самого Черчилля. Но действительность была менее романтична. В октябре 1958 года, отдыхая на вилле Ля-Пауза, Черчилль жаловался супруге на «серость и скуку» последних лет[42]. За двадцать лет до этого он заметил Клементине, что «никогда не следует оставлять надежду на внезапный конец до наступления упадка»[43]. Медленный закат его жизни все настойчивее говорил, что «внезапный конец» не для него. Если обратиться к литературному наследию нашего героя, то куда лучше его состояние в эти годы описывают слова из эссе об Арчибальде Розбери: «Розбери, может, и нравилась неспешная жизнь из недели в неделю, но он уже думал о смерти, как об избавлении»[44]. Черчилль так же воспринимал смерть как избавление. «Какой кошмар жить вечно, — признается он в июле 1960 года. — У меня уже нет аппетита к жизни. Когда придет время умереть, я не стану жаловаться. Я не буду мяукать»[45]. «Моя жизнь подошла к концу, но пока еще не оборвалась», — скажет он своей дочери Диане в том же году[46].
До поры до времени Черчилль пытался получать удовольствие. Читал книги, в том числе собственные — автобиографию «Мои ранние годы», ходил в казино. Спустя годы один из сотрудников игорного заведения вспоминал, что отчетливо помнит грузную фигуру знаменитого британца, медленно двигавшуюся в сторону игорных столов. Свои ставки он обычно делал на красные номера 18 и 22. «Месье, как правило, не везло», — констатировал местный крупье[47].
В августе 1961 года на борту яхты «Кристина» Черчилль появился в США. Это было шестнадцатое и последнее посещение родины его матери. Так же, как и во время первого путешествия на пароходе «Этрурия» в 1895 году, бушевал сильный шторм. Черчилля всегда тянуло к опасности. Не изменил он себе и в старости, попросив четырех матросов посадить его на рояль, чтобы он мог с высоты наблюдать за буйством стихии. Когда шторм усилился и яхта начала качаться на волнах, словно щепка, он вместе с Онассисом и Монтагю Брауном переместился в каюту. Черчилль расположился на кровати, зажав бутылку любимого шампанского
Летом 1962 года во время очередного отдыха в Монте-Карло с восьмидесятисемилетним Черчиллем произошел несчастный случай. Слезая с кровати в пентхаусе
Пострадавшего осмотрел доктор Робертс, живший на Ривьере и практиковавшийся в лечении местных англоязычных пациентов. По его рекомендации Черчилля разместили в больнице в Монако. Но он отказался проходить лечение в этом заведении. «Помни, я хочу умереть в Англии», — заявил он Монтагю Брауну[49]. В срочном порядке глава британского правительства направил во Францию самолет ВВС, на котором экс-премьера перевезли в Лондон. Черчилля разместили в больнице Миддлсекс, где под чутким руководством профессора Герберта Седдона (1903–1977) ему была сделана операция. Несмотря на удовлетворительное состояние, Черчилль проведет в больнице три недели. По воспоминаниям медсестер, он был в хорошем расположении духа, особенно после киносеансов, проходивших в его палате ежедневно[50].
В апреле 1963 года Клементина отмечала свой семьдесят восьмой день рождения. Черчилль написал поздравление, как он это делал последние пятьдесят четыре года их совместной жизни.
Моя дорогая!
Признаюсь тебе в своей наивысшей любви и шлю сотни поцелуев. Хотя я изрядно глуп и похож на мелкого бумагомарателя, карандашом, что я пишу тебе, водит мое сердце.
Твой любящий, У.[51]
Это письмо станет одним из последних, написанных сэром Уинстоном собственной рукой.
Физическая слабость, болезни и немощь не единственные спутники старости. Чем больше живешь на белом свете, тем меньше друзей и сверстников сопровождают на жизненном пути. Частыми попутчиками становятся утраты и похороны тех, кого знал, любил и уважал. В декабре 1946 года скончался генерал-майор Реджинальд Барнс (род. 1871), с которым Черчилль отправился в свое первое волнительное путешествие на Кубу в 1895 году, а затем вместе делил бунгало в гарнизонном городе Бангалор. На следующий год почил другой сослуживец по Индии Реджинальд Хор (род. 1865).
В том же 1947 году не стало брата нашего героя Джона (род. 1880), которого все знали, как Джека. Он прожил тихую спокойную жизнь в тени Уинстона, и современники описывали, что у них были «идеальные отношения»[52]. После того как дом Джека был разрушен во время одного из авианалетов люфтваффе, он переехал на Даунинг-стрит. В 1941 году не стало его любимой супруги Гвенделин (род. 1885). Последние годы Джек страдал от сердечных приступов, один из которых оказался фатальным. «Я чувствую себя одиноким», — признался Уинстон Хью Сесилу, который был у него на свадьбе шафером. «Единственное, о чем беспокоился Джек, так это об Англии, — описывал Черчилль последний период общения со своим братом. — Я сказал ему, что с Англией все будет хорошо»[53].
Тринадцатого января 1953 года скончался бессменный редактор, преданный друг и незаменимый помощник Эдвард Марш. «Вся его долгая жизнь была безмятежной, я надеюсь, что он покинул этот мир без боли, и я уверен — что без страха», — продиктовал Черчилль слова для некролога, опубликованного на следующей день в
В декабре 1956 года умер упоминаемый выше Хью Сесил (род. 1869). В июле 1957 года не стало профессора Линдемана. Не следующий год после безуспешной борьбы с раком горла ушел из жизни Брендан Брекен. Черчилль был потрясен, однако, учитывая характер заболевания своего друга, а также жуткие мучения после лучевой терапии, Черчилль считал, что «так лучше для Брендана»[55].
В 1963 году Черчилля ждал новый удар. В ночь с 19на 20 октября, приняв большую дозу снотворного, скончалась его старшая дочь Диана, ей не было и пятидесяти пяти. Диана обладала легко возбудимой натурой, унаследованной от матери, и склонностью к депрессии, перешедшей от отца. Неудачи на личном фронте подливали масла в огонь нервных треволнений, вызывая перепады настроения и частые срывы. Непростая судьба будет ожидать и ее сестру Сару, ставшую пленницей Бахуса, а также брата Рандольфа, несдержанный нрав которого приводил к тому, что он мог «поссориться даже со стулом». Жизнь обоих не будет отличаться продолжительностью. Сара скончается в возрасте шестидесяти семи лет в 1982 году, Рандольф переживет отца всего на два года, покинув грешную землю в пятидесятисемилетнем возрасте.
В момент смерти Дианы Клементина находилась в Вестминстерской больнице, Черчилль — на Гайд-парк-гейт, 28. Мэри вспоминала, что когда она сообщила отцу о случившемся, он сначала немного встрепенулся, после чего «на него нашло долгое и безжизненное молчание»[56]. Стоически спокойная реакция была характерна для состояния Черчилля в последние годы его жизни. «Несмотря на хорошую для своего возраста физическую форму, сэр Уинстон стал вялым и безразличным в отношении целого ряда событий», — констатировал Монтагю Браун[57].
Еще через год, в июне 1964-го, не стало Макса Бивербрука, с которым наш герой поддерживал отношения на протяжении почти шести десятилетий. В
За много лет до описываемых событий, в октябре 1927 года, Черчилль встретил друга своего отца Ланселота Ролл стона (1847–1941). Роллстон, вспоминая свою дружбу с лордом Рандольфом, рассказывал о забавных эпизодах. Черчилль с удовольствием слушал его, а про себя отметил, насколько необычно беседовать с пожилыми людьми, которые «полностью теряют чувство времени». Роллстон так говорил о лорде Рандольфе, будто видел его на этой неделе, а сами реминисценции напомнили Черчиллю прожекторы из другого мира, ярко освещающие пропасть времени[59]. Пройдут годы, и Черчилль будет поражаться удивительному для себя открытию: «Дойти до конца жизни и чувствовать себя таким же, как пятьдесят лет назад»[60].
Став пожилым человеком, Черчилль рассуждал о своих давно почивших друзьях еще из той, Викторианской эпохи, как будто встречался с ними вчера за обедом. Он будет непринужденно рассказывать о событиях, свидетелем которых был, но о которых его нынешние современники могли прочитать лишь в мемуарах или исторических трудах. Затем период ностальгии сменит грустное молчание. Оживленным дискуссиям он будет предпочитать спокойное сидение в кресле перед камином либо, в хорошую погоду, на лужайке в Чартвелле. Временами он любил сыграть партию в безик, но необходимые в игре подсчеты уже давались ему с трудом. Но все же он не любил одиночества, предпочитая, чтобы рядом с ним всегда кто-то находился, хотя и предупреждал иногда: «Прошу меня простить, но сегодня я не самый занимательный собеседник»[61]. Он мог часами сидеть и молчать, мог спросить: «Который час?» и через некоторое время снова задать тот же вопрос. Когда ему отвечали, он тяжело вздыхал и произносил: «О боже!» По словам его дочери Сары, он молчал, «потому что понимал, что сказал все, что мог сказать, написал все, что мог написать, сделал все, что мог сделать, и теперь с должным терпением ожидал наступление конца». «Должно быть, это было очень трудно для него», — считала Сара[62].
Джон Колвилл выступил с предложением, сделать Черчилля пожизненным депутатом палаты общин, но занимающий на тот момент пост премьер-министра Александр Дуглас-Хьюм (1903–1995) ответил отказом. Оно и к лучшему. Черчилль слишком чтил обычаи парламентского института, чтобы нарушить их в конце жизни. В мае 1963 года он объявил о прекращении своей парламентской деятельности. Следующие британские выборы станут первыми в XX веке, которые пройдут без его участия.
Летом 1963 года Черчилль в последний раз отправился в круиз на яхте «Кристина». В августе с ним случится очередной инсульт. Навестивший Черчилля фельдмаршал Монтгомери отметил, что его старый товарищ уже «не в состоянии читать», он «лишь лежит целый день в постели и ничего не делает»[63]. Когда Черчилль восстановился, у него хватало сил лишь на просмотр книг с картинками, а также на прослушивание военных маршей и любимых мелодий из мюзиклов Гилберта и Салливана.
Двадцать восьмого июля 1964 года Черчилль в последний раз посетил палату общин. Двое депутатов помогли ему пройти в зал заседаний и почтительно придержали, когда он, как положено, сделал приветственный поклон спикеру. Черчилль улыбнулся и сел на свое место. «Жизнь человека, которого мы сейчас чтим, уникальна, — произнес Макмиллан, которому самому уже исполнилось семьдесят лет и это выступление стало для него последним в палате общин. — Пожилые члены парламента не смогут вспомнить что-либо сравнимое с этим явлением. Молодые же члены, как бы долго ни продлилась их жизнь, вряд ли увидят что-либо достойнее»[64].
Осень 1964 года Британия провела в подготовке новых всеобщих выборов. Они прошли в октябре и принесли победу лейбористам, которые будут удерживать позиции следующие шесть лет. Черчилль отдыхал в Чартвелле; покинув его в середине октября, больше он в свое любимое поместье не вернулся. В один из вечеров после игры с Монтагю Брауном в безик он откинулся в кресле; неожиданно его голова наклонилась вперед, и он потерял сознание. Секретарь подбежал к нему и стал прощупывать пульс. Удары едва различались. Браун вызвал медсестру — они постоянно дежурили в доме. В этот момент Черчилль пришел в себя; он крепко сжал руку молодого человека и, посмотрев на него проницательным взглядом, отчетливо произнес: «Все, хватит». После чего вновь впал в беспамятство. Монтагю Браун думал, что это конец. Так думал и сам Черчилль[65], но его жизненный путь еще не закончился. Судьба дала ему еще одну возможность появиться на сцене общественного внимания.
В последний день ноября 1964 года Черчилль отмечал юбилей. Ему исполнилось девяносто лет! За день до знаковой даты у дома на Гайд-парк-гейт стали собираться люди, с тем чтобы засвидетельствовать свое почтение юбиляру. Черчилль появился в окне гостиной в знаменитом костюме-сирена и, поприветствовав всех, дал фотокорреспондентам возможность запечатлеть себя последний раз.
На следующее утро, в день торжества, Клементина пригласила в спальную супруга обслуживающий персонал — прислугу, медсестер и секретарей. Разнесли шампанское. Хозяйка дома поблагодарила людей за их преданность и заботу. Своему любимому мужу она подарила золотое сердечко с выгравированными на нем цифрами —
Вечером для узкого круга был накрыт праздничный стол. В меню — консоме, уитстейблские устрицы, куропатка, сыр, мороженное, фрукты и бисквиты. Присутствовали в основном члены семьи, исключение было сделано только для Колвилла и Монтагю Брауна, которых пригласили с супругами, был также приглашен фельдмаршал Монтгомери, но он не смог приехать по состоянию здоровья.
«Несмотря на праздник, в глубине души мы все чувствовали, что конец уже близок», — вспоминала дочь Черчилля Мэри[66]. Ее отцу хватило жизненной энергии, чтобы встретить Новый год. Шестого января он подарил Монтагю Брауну четырехтомное издание своих речей. Решив оставить автограф на каждом из томов, на первом томе политик расписался: «Уинстон С. Черчилль», но на последнем вывел лишь литеру
Вечером 9 января по заведенному обычаю Кристофер Соамс предложил Черчиллю шампанского. Отодвинув бокал, тот прошептал: «Как мне все надоело!», а затем после продолжительной паузы добавил: «Путешествие было приятным и стоящим его предпринять, но только один раз»[68]. Это были его последние слова. На следующий день у Черчилля произошел обширный инсульт, и он впал в кому.
В августе 1934 года в статье о Гинденбурге, рассказывая о последних мгновениях жизни фельдмаршала, Черчилль писал: «Сумерки сгущаются, и наступает ночь. Пора спать. Старик впадает в оцепенение, которое тревожат кошмары, уродливые видения, неразрешимые загадки, пистолетные выстрелы. Куда же идти? Только вверх. Будет хуже?
Первая информация об ухудшении здоровья экс-премьера появилась только 16 января.
Британия погрузилась в траур. Несколько сотен людей сутками дежурили на подходах к улице, выражая своим присутствием уважение и преданность умирающему. В воскресенье 17 января Елизавета II посетила утреннюю службу в церкви Святого Лоуренса, на которой были прочитаны молитвы за ее самого известного подданного. В тот же день много прихожан пришли помолиться за здоровье Черчилля в Вестминстерское аббатство. Ведущий службу архиепископ Йоркский доктор Дональд Когган (1909–2000) сказал собравшимся: «Снова и снова он находил правильные слова для правильных действий, вдохновляя народы в час испытания»[70].
В течение следующих нескольких дней внимание прессы было приковано к состоянию здоровья Черчилля. В среду 20 января
В свое время Черчилль признался лечащему врачу: «Я не боюсь смерти, но хочу уйти достойно»[72]. Ему удастся осуществить свое желание. Для большинства людей, следивших за его кончиной, столь длительное сопротивление болезни было более чем символичным: и на смертном одре Черчилль продолжал оставаться все тем же неумолимым борцом. Заголовок «К бою!», опубликованный 19 января на первой полосе
Черчилль и правда продолжал бороться, только уже не за жизнь, а за смерть. Однажды, в середине 1920-х годов, выступая в палате общин, он сказал, что «никому не дано предсказать дату своей смерти, которая является тайной, сокрытой от каждого из нас»[74]. Сам он не слишком переживал по поводу этой даты, например, своему телохранителю в годы войны он заявил: «Когда мое время придет, значит, так тому и быть»[75]. В 1953 году он скажет Колвиллу: «Сегодня 24 января. День смерти моего отца. Я также умру в этот день». Не зная, что сказать, Колвилл кивнул, но про себя запомнил этот диалог. Когда спустя двенадцать лет 10 января ему позвонят и сообщат, что у Черчилля произошел инсульт и все ожидают кончины с минуты на минуту, он скажет: «Сэр Уинстон не умрет до 24-го числа». Он окажется прав.
Двадцать третьего января состояние Черчилля резко ухудшилось. Рандольф, Мэри, Сара и Клементина постоянно находились у его постели. В ночь на 24-е стало понятно, что конец близок. Дыхание больного стало поверхностным и затрудненным. В восемь часов утра оно прекратилось. Ровно за семьдесят лет до этих событий скончался лорд Рандольф. Рой Дженкинс назовет это «жутким совпадением», а Колвилл будет вспоминать о мистическом прозрении Черчилля, как о «самом необъяснимом и странном переживании» своей жизни[76].
Вечером Монтагю Браун направился в муниципалитет Кенсингтона для регистрации случившегося. Процедура была стандартной, но один вопрос заставил его задуматься. «Что указать в качестве рода занятий сэра Уинстона»? — спросил клерк. Обычно указывали, что «пенсионер», но в случае с Черчиллем это было слишком банально. «Государственный деятель», — ответил секретарь после некоторого размышления[77].
В тот же день на другой стороне Атлантики, в Вашингтоне, Берлинский филармонический оркестр под управлением Герберта фон Караяна (1908–1989) исполнил Шестую «Патетическую» симфонию П. И. Чайковского. Перед началом выступления дирижер объявил, что посвящает исполнение памяти великого человека. Как вспоминает присутствовавший на концерте руководитель одной из радиостанций Поль Робинсон: «Это был прекрасный жест со стороны Герберта. Исполнение симфонии также превратилось в одно из самых трогательных и запоминающихся посвящений»[78].
Со смертью Черчилля заканчивалась последняя глава многовековой книги о величии Британской империи. Недаром, услышав новость о кончине Черчилля, генерал де Голль произнес: «С этого момента Англия уже не является великой державой»[79]. Для эпитафии он выбрал следующую характеристику своего современника: «В величайшей драме он был самым великим среди нас»[80]. Но речь шла не только о Британии. Как выразился историк Артур Брайант (1899–1985), «завершился век гигантов»[81]. Великое прошлое, которому служил Черчилль, ушло вместе с ним[82]. Даже скорбь к Черчиллю стала, по словам журналистов, «контрастом к общей незначительности современной жизни»[83].
Двадцать пятого января в половине третьего дня в палате было зачитано послание королевы: «Приказываю провести для сэра Уинстона государственные похороны — его тело должно быть расположено в Вестминстерском зале, после чего перенесено для отпевания в кафедральный собор Святого Павла»[84]. За всю историю Великобритании лишь единицы, не являвшиеся членами королевской семьи, были удостоены государственных похорон — Нельсон (1805 год), Питт-младший (1806 год), Веллингтон (1852 год), Гладстон (1898 год), фельдмаршалы Робертс (1914 год) и Хейг (1928 год). Черчилль превзошел всех. Организацией его похорон занимался специальный комитет, а сам план похорон, который выдержал восемь редакций, получил название «Оставь надежду». Столь значительное число редакций было, в том числе, связано с обновлением штата. В то время, пока Черчилль продолжал жить, некоторые из тех, кто планировали его последний путь, сами уходили в мир иной. Аналогичная ситуация произошла со специальной операторской группой, сформированной для подготовки документального фильма. К январю 1965 года трое из кинооператоров приказали долго жить.
Свою лепту в многочисленные редакции внес и сам Черчилль. Так, например, по его просьбе во время прощания в Вестминстере были использованы шесть массивных подсвечников, которые в 1852 году стояли возле гроба Веллингтона. Кроме того, он просил, чтобы на церемонии было как можно больше духовых оркестров. Всего их будет девять. Возможно, он вспоминал, как в своем очерке про Розбери писал, что его друг требовал поставить в последний час граммофонные записи любимых мелодий. «Он хотел, чтобы веселые юношеские воспоминания сопровождали его в последний миг, — объяснял Черчилль. — Так он поставил смерть на место, доказав, что это процесс неизбежный и безобидный»[85]. В музыкальной программе, выбранной Черчиллем, будут Траурный марш из Третьей симфонии Л. Бетховена, Похоронный марш из оратории Г. Ф. Генделя «Саул» и «Боевой гимн Республики», написанный в самый разгар Гражданской войны в США и тронувший Линкольна. Черчилль впервые услышал это музыкальное произведение в его первоначальной редакции — «Тело Джона Брауна»[171] — в ноябре 1888 года, во время лекции в школе Хэрроу о фонографе, и пронес любовь к нему на протяжении всей своей жизни[86].
Непростым вопросом оказалось место захоронения. Другие выдающиеся представители истории Британии были погребены в Вестминстерском аббатстве (Питт-младший и Гладстон) и соборе Святого Павла (Нельсон и Веллингтон). Черчилль не желал следовать примеру великих предшественников. Он объяснил, что среди захороненных в Вестминстерском аббатстве есть неприятные ему личности, с кем он не хотел бы делить место своего упокоения[87]. Он выразил желание быть кремированным и похороненным в Чартвелле на крикетной площадке. Но организаторы церемонии сочли, что это слишком. «Что мы должны благословить? Дерн?» — возмутился Макмиллан, занимавший на момент обсуждений пост премьер-министра[88].
В конце 1959 года Черчилль посетил могилы своих родителей и брата на небольшом приходском кладбище Бледон рядом с церковью Святого Мартина. Вспоминал ли он посещение этого кладбища солнечным утром в июне 1895 года? Он зашел в церковь, где пел детский хор, добавлявший «красоту и умиротворенность», затем направился к могиле отца. Зелень и распустившиеся кусты розы радовали глаз. «Отец наверняка выбрал бы это место для последнего приюта», — писал он тогда в письме своей матери[89]. С того дня прошло больше шестидесяти лет. Размышляя над тем, где лучше быть погребенным, Черчилль решил последовать за своим отцом. Постояв некоторое время над его могилой, он постучал тростью по земле и сказал: «Вот мое место»[90].
Кладбище Бледон находится в полутора километрах к югу от Бленхеймского дворца. Должно быть, Черчиллю было бы приятно узнать, что сегодня название «Бленхейм» больше ассоциируется не со знаменитой победой 1704 года и не с подвигами 1-го герцога Мальборо, а с его именем — именем Уинстона Черчилля, который появился на свет в одной из многочисленных комнат огромного дворца 30 ноября 1874 года.
Учитывая масштаб личности и достижений британца, его заслуги будут также отмечены и в соборе Святого Павла, и в Вестминстерском аббатстве. И если в крипте первого рядом с саркофагами Нельсона и Веллингтона появится отдельный мемориал в честь премьера военных лет, то в Вестминстерском аббатстве в паре метров от западных дверей будет помещена плита из полированного зеленого мрамора с красноречивым своей лаконичностью призывом: «Помните Уинстона Черчилля».
Похороны Черчилля, подготовка к которым велась уже двенадцать лет, не просто стали венцом уходящей эпохи — они сами по себе обрели статус исторического события, или, как выразились журналисты одной газеты: «Стали чем-то таким, что сегодняшние маленькие дети запомнят навсегда и, состарившись, будут рассказывать своим внукам»[91]. Выражая соболезнование, многочисленные организации — ООН, Конгресс США, Совет Европы — временно приостановили свою работу. С момента, когда было впервые объявлено о болезни Черчилля — 16 января, до дня его похорон — 30 января премьер-министр Великобритании отменил несколько зарубежных поездок и два радиовыступления. Королева Елизавета II также изменила свои планы. Еще пара важных штрихов — в день похорон были отменены все футбольные матчи и закрыто большинство магазинов. А Национальная ассоциация школьных учителей отказалась проводить забастовку, считая, что обстановка для этого явно не подходящая.
Траурная церемония началась 26 января. Тело покойного было положено в гроб из древесины вековых бленхеймских дубов. Во время прощания в доме на Гайд-парк-гейт рыжий кот Черчилля Джок вбежал в спальную, запрыгнул в гроб, приблизился к лицу хозяина, посмотрел на него некоторое время, затем спрыгнул на пол и выбежал. Больше Джок никогда не появится в этой комнате. После прощания близких гроб с телом Черчилля был перевезен в Вестминстерский зал. Почетный караул, менявшийся каждые двадцать минут, состоял из пяти офицеров. Первыми караульными стали Луис Маунтбэттен и члены Комитета начальников штабов.
Несмотря на сильный ветер и дождь, на всем пути следования траурной процессии стояли сотни людей. В течение следующих трех с половиной суток неиссякаемый поток шел в Вестминстер, чтобы отдать дань своему великому современнику. Для того чтобы проститься смогли как можно больше желающих, лондонское метро работало круглосуточно, а на улице были организованы пункты бесплатной раздачи горячего супа, бутербродов и чая. Вестминстер был открыт двадцать три часа в сутки, и лишь один час отвели для уборки. Всего за эти три дня поклониться Черчиллю пришли свыше трехсот двадцати тысяч человек. Двадцать девятого января Вестминстерский зал посетили королева, члены королевской семьи, премьер-министр, лидеры оппозиции и спикер палаты общин.
Тридцатого января в девять часов сорок пять минут гроб, накрытый «Юнион Джеком», поверх которого лежала черная бархатная подушка с регалиями ордена Подвязки, был вынесен из Вестминстерского зала. Биг-Бен пробил четверть и замолчал до утра следующего дня. На всем пути следования процессии собралось свыше полумиллиона человек; люди занимали места с ночи. Многие наблюдали за церемонией у экранов телевизоров. Подсчеты показали, что за прямой трансляцией следили триста пятьдесят миллионов телезрителей, одна десятая населения планеты.
Для регулирования дорожного движения был разработан специальный документ на 59 страницах под названием «Операционное распоряжение № 801». В церемонии были задействованы свыше семи тысяч военных. Первыми траурный катафалк приняли уланы 21-го полка, в составе которого лейтенант Черчилль шел в атаку в битве при Омдурмане в 1898 году. Они передали гроб гренадерам, с которыми покойный сражался в окопах Первой мировой войны. Гренадеры поставили гроб на специальный лафет, использовавшийся еще при похоронах королевы Виктории в 1901 году. Все замерли в ожидании, пока главный церемониймейстер граф-маршал Англии взмахнет жезлом. После того как взмах был сделан, процессия тронулась в сторону Трафальгарской площади.
Траурное шествие возглавил оркестр британских вооруженных сил. За ним шла сотня матросов Королевского ВМФ в сопровождении почти сотни гвардейцев в меховых киверах, которые медленно везли лафет с гробом. За лафетом следовали члены семьи покойного — супруга, дети, внуки и Кристофер Соамс. Мужчины шли пешком, женщины ехали в карете, запряженной шестеркой лошадей, предоставленных лично королевой. Далее шли кавалеристы конной гвардии, кавалерийский оркестр, королевские морские пехотинцы, офицеры ВВС и сотрудники лондонской полиции. Когда процессия поравнялась с Кенотафом — памятником жертвам Первой мировой войны, расположенным в центре Уайтхолла, представители французского движения Сопротивления замахали триколорами. Неподалеку от французов находились норвежцы и датчане, которые также приехали почтить память великого британца. В Сент-Джеймском саду прозвучали первые из девяноста пушечных выстрелов — по одному выстрелу на каждой год жизни покойного.
Достигнув Трафальгарской площади, траурная процессия, растянувшаяся к тому времени на полтора километра, повернула на восток и сначала по Стрэнд, а затем по Флит-стрит направилась в сторону собора Святого Павла. У входа процессию ждали лорд-мэр Лондонского Сити, фельдмаршалы Александер, Слим, Темплер, адмирал флота Маунтбэттен, маршал авиации Портал, экс-премьеры Эттли, Иден, Макмиллан, Мензис генерал Исмей, экс-секретари кабинета Бриджес и Н. Брук, которым во время церемонии предстояло держать концы гробового покрывала. Когда гвардейцы Гренадерского полка с гробом на плечах поднялись по первой группе ступенек, ведущих в собор, встречающие направились им на встречу. В этот момент гренадеры, идущие впереди, немного замешкались, в результате чего центр тяжести гроба сместился назад, увеличив нагрузку на двух последних гвардейцев. Несмотря на неприятный инцидент, они смогли удержать тяжелую ношу (вес гроба составлял четверть тонны) и продолжить движение. В 10:49 гроб был внесен в собор и помещен на постамент под куполом. Когда в ходе церемонии во время исполнения «Боевого гимна Республики» тучи рассеялись и яркий луч солнца, пробившись через купол, осветил гроб, у присутствующих мурашки пробежали по спине от неожиданного знамения.
Черчиллю была оказана особая честь — на его отпевании присутствовала Елизавета II. Во время похорон Веллингтона и Гладстона королева не была на отпевании, а в случае с Гладстоном статус государственных похорон был определен парламентом и навязан августейшей особе. Помимо членов королевской семьи и первых лиц государства в соборе также присутствовали около трех тысяч человек из ста двенадцати стран. Среди приглашенных были генерал де Голль и генерал Эйзенхауэр, четыре короля и одна королева, три президента и два вице-президента, одиннадцать премьер-министров и два канцлера, а также шестнадцать министров иностранных дел. СССР представлял рыцарь-командор ордена Бани маршал Иван Степанович Конев (1897–1973).
Из собора Святого Павла траурный кортеж направился в Тауэр, где его встретили шеренги солдат шотландского полка и бифитеры, одетые в парадные красно-золотые мундиры. На Тауэрской пристани гроб под звуки волынок был установлен на катер «Хейвенгор»[172], с тем чтобы доставить тело усопшего на пирс у Королевского фестивального зала, а оттуда — на вокзал Ватерлоо. Когда катер под звуки «Правь, Британия!» стал подниматься вверх по Темзе, крановщики Хэйской верфи склонили к реке стрелы кранов, почтя память великого соотечественника. Над катером пролетели четыре звена реактивных истребителей, напомнив своим ревом о суровых днях Битвы за Британию. Пока «Хейвенгор» следовал по Темзе, Эйзенхауэр выступил с трогательной речью для телевизионной трансляции Би-би-си.
На вокзале Ватерлоо траурный кортеж был встречен Королевским ирландским гусарским полком Ее Величества, объединившим в себе 4-й гусарский (в котором сэр Уинстон начинал свою службу) и 8-й королевский ирландский гусарский полк. Гроб был помещен в специальный состав с локомотивом класса «Уинстон Черчилль» № 34051 и шестью пульмановскими вагонами. В 13:28 поезд двинулся с платформы № 11 в сторону станции Лонг Хэндбороу. Время в пути заняло сто двадцать пять минут. На пути следования поезд встречали тысячей людей. С целью облегчить подступ к железнодорожным перронам для свободного входа были открыты двадцать одна станция. Личный секретарь Черчилля в годы Второй мировой войны Лесли Роуэн, сопровождавший гроб с телом покойного, вспоминал, что после шумного Лондона две одинокие фигуры стали для него олицетворением того, что на самом деле значил Черчилль для обычных людей. Сначала он увидел на плоской крыше дома мужчину в форме военно-воздушных сил. Незнакомец внимательно всматривался в железную дорогу. Увидев поезд, он поднес ладонь к фуражке, замер по стойке «смирно» и отдал честь. Дальше по ходу следования Роуэн обратил внимание на фермера, который, заметив состав, приостановил свою работу, снял кепку и низко поклонился[92].
От станции кортеж проследовал в Бледон, где его встретили местные мальчишки, каждый из которых нес большую свечу. Погребение состоялось в узком кругу близких родственников и друзей.
Великий Цезарь! Ты лежишь во прахе?
Ужели слава всех побед, триумфов
Здесь уместилась? Так покойся с миром.[173]
После захоронения на могилу были возложены два венка: «Моему дорогому Уинстону, Клемми» и «От благодарной Родины и Содружества наций, Елизавета Р».
Жизненный путь Черчилля подошел к концу. Чего нельзя сказать о влиянии его поступков и его творчестве. В 1965 году, разбирая архив отца, Рандольф нашел текст с необычным заголовком «Частная статья». Он начал читать и вспомнил, как в ноябре 1947 года во время одного из обедов в Чартвелле Сара спросила отца, указав на пустой стул за столом: «Если бы ты мог сделать так, чтобы на этом стуле появился любой человек, которого бы ты только пожелал увидеть, кого бы ты выбрал»? Черчилль и сам задавался аналогичным вопросом. Примерно в это же время, беседуя со своим лечащим врачом, он сказал: «Я бы хотел, чтобы некоторые люди дожили и увидели последние годы войны». Затем, немного подумав, добавил: «Немногие: мой отец, мать, Ф. Э., Бальфур и Санни[174]. Мы были с Санни, как братья»[93]. Теперь, отвечая на вопрос дочери, у Черчилля была возможность назвать только одно имя. Сара думала, что ее отец назовет кого-то вроде Юлия Цезаря или Наполеона, но он, вздохнув, ответил: «Конечно, моего отца». Несмотря на все достигнутые успехи и пережитые события, несмотря на общение со многими выдающимися современниками и уважение к героям прошлого, лорд Рандольф навсегда остался для Черчилля главным кумиром. Согласно его указанию, бумаги отца в случае пожара нужно было спасать в первую очередь[94].
Что произошло, если бы Черчилль действительно смог встретиться с отцом? Чему была бы посвящена их беседа? Черчилль не был чужд подобным фантазиям, и однажды он рассказал детям, как во время работы в студии ему явился призрак отца. Это звучало настолько необычно, свежо и увлекательно, что Сара и Рандольф в один голос попросили отца записать историю. Разговор вскоре забылся, и вот спустя восемнадцать лет обнаружился текст, подтверждающий, что Черчилль серьезно отнесся к идее написания рассказа.
Произведение, ставшее известным под названием «Сон», настолько поразило Рандольфа, что он не преминул придать его огласке. Первая публикация состоялась в номере
Чем же привлекательно это произведение? Начнем с названия. Не придуманное лично автором, оно оказалось очень точным. Тема сна занимала особое место в творчестве Черчилля. Взять, к примеру, последний абзац первого тома «Второй мировой войны», описывающий состояние политика после назначения на пост премьер-министра: «…когда я около трех часов утра лег спать, я испытал чувство большого облегчения. Наконец-то я получил право отдавать указания по всем вопросам. <….> Я считал, что знаю очень много обо всем, и был уверен, что не провалюсь. Поэтому, с нетерпением ожидая утра, я, тем не менее, спал спокойным глубоким сном и не нуждался в ободряющих сновидениях. Действительность лучше сновидений»[98].
В отличие от вагнеровского Тристана, Черчилль не пел гимнов ночи. Он любил солнечный свет, и даже все его картины посвящены разнообразию и величию дня. Кроме того, они изображают действительность, а не загадочный мир сновидений, как на шедеврах Дали. Тем не менее было бы ошибочно полагать, что Черчилль считал сновидения и синонимичные им понятия бесполезными. В его понимании, в них нет проку, когда в руках сосредоточена власть «отдавать указания по всем вопросам». А в целом, жизнь невозможна без сновидений. Да и реальность порой бывает настолько суровой, что убежать в мир грез бывает единственным способом сохранения психического здоровья. Кроме того, сновидения предлагают разнообразный инструментарий для творчества, которым и решил воспользоваться Черчилль при написании своего короткого произведения.
Сюжет рассказа такой. В один из ноябрьских вечеров 1947 года Черчилль захотел написать портрет своего отца, используя в качестве источника одно из прижизненных изображений лорда Рандольфа. После полутора часов увлеченной работы, пытаясь передать завиток усов, герой рассказа (сам Черчилль) испытал нечто необычное. Он обернулся и увидел, что в красном кожаном кресле сидит человек — это был лорд Рандольф. Между отцом и сыном завязалась беседа, в ходе которой Уинстон поведал об основных изменениях, произошедших за последние полвека. Получив исчерпывающую информацию о современной эпохе, лорд Рандольф исчез также необычно, как появился.
Казалось бы банальный сюжет. Но не будем торопиться с выводами. Тем более что речь идет об авторе, который отнюдь не был графоманом, да и само произведение, в отличие от других работ, не предназначалось для публикации. В тексте много мест, наводящих на размышления. Взять, например, первый абзац. В первом же предложении автор сообщает, что в один из ноябрьских вечеров он занимался в своей студии живописью. С одной стороны, ничего необычного. Но присмотримся внимательнее: перед нами человек, который больше сорока пяти лет был депутатом парламента, возглавлял множество ключевых министерств и ведомств, а всему миру он был известен, как один из лидеров антигитлеровской коалиции, как военный премьер, приведший страну к победе в самой страшной и масштабной войне. И после всех этих достижений в каком образе он себя изображает? В образе художника! Даже не литератора!
Зачем автор использует этот прием, попытаемся разобраться чуть позже, а пока обратим внимание на другой принципиальный момент, содержащийся в первом абзаце. В тексте сообщается, что для работы использовался портрет, который был «написан в одном из клубов Консервативной партии в Белфасте», во время посещения лордом Рандольфом Ольстера в 1886 году. Также упоминается важная деталь, что за прошедшие с момента создания портрета шестьдесят лет холст был сильно порван. Впоследствии историки установят, что речь идет о реально существовавшей картине. Она была найдена Яном Стюартом, работавшим в свое время в школе Хэрроу и также возглавлявшим одну из школ в Эннискиллене, графство Фермана, Северная Ирландия. Стюарт обнаружил этот портрет на одном из аукционов и купил его за один фунт. Картина действительно находилась в ужасном состоянии. Помимо порванного холста, сильно потемнели краски. Обладая весьма скромными возможностями в реставрации, Стюарт сделал все, что было в его силах, дабы очистить портрет, и подарил его Черчиллю в конце мая 1945 года.
Почему, имея столько хороших изображений своего отца, Черчилль решил копировать именно этот портрет? Выбирая постаревший холст, он хотел показать, что, с одной стороны, собирается оставить потомкам собственный образ отца, более чистый и привлекательный, а с другой — подчеркнуть огромный потенциал художника, который своим талантом способен продлить жизнь, передав желаемый образ в века.
Теперь перейдем к рассмотрению самого диалога между героями. Беседа начинается с расспросов лорда Рандольфа, причем первые вопросы касаются близких Черчиллю-старшему сфер. Сцена отличается психологической убедительностью. Как еще в 1947 году может быть построен диалог с человеком, жизнь которого оборвалась в 1895 году? Разумеется, если лорду Рандольфу предоставлено право первого слова, он должен начать спрашивать о том, что ему хорошо знакомо. Так, он интересуется семью темами, представляющими для него основной интерес: монархия, Карлтон-клуб, Клуб любителей скачек, сами скачки, Лига Первоцвета, англиканская церковь, а также тем фактом, заседают ли епископы по-прежнему в палате лордов. Совпадение ли, что все вышеперечисленное, хотя и подверглось изменениям, сохранилось в общественной, политической и клерикальной жизни Британии? И это при том, что за прошедшее с 1894 года время
в стране и во всем мире произошли колоссальные перемены. Но о них лорду Рандольфу неизвестно ничего. Знания о постигших мир метаморфозах потрясают его.
Интересно, как Черчилль знакомит своего отца с новыми реалиями. Действительность начинает проявляться не в конкретных эпизодах или свершениях, а посредством языка. Причем сразу в двух направлениях. С одной стороны, Уинстон произносит неизвестное собеседнику слово
Показав, как быстро меняется язык, Черчилль переходит к непосредственным преобразованиям, выбирая для этого область, которую знает лучше всего, — политику. Занавес поднимается, и новая реальность начинает появляться после вопроса лорда Рандольфа: «Какая партия сейчас у власти? Либералы или тори?» В ответ следует: «Ни та, ни другая. У нас социалистическое правительство». После этого викторианский политик выражает удивление: как уживаются социалисты и монархия? Но сын его успокаивает: в понимании социалистов, о которых идет речь, монархия является «не национальным, а национализированным институтом». Последнее замечание сказано с иронией, и в том же духе Черчилль продолжает, заявляя, что британские социалисты ходят на приемы в Букингемский дворец, а те из них, которые «придерживаются крайних принципов, носят свитера». Пользуясь случаем, Черчилль также выражает свои политические взгляды, заявляя, что социалисты, несмотря на громкие заявления, на самом деле немногого добились — они лишь «национализировали шахты, железные дороги и несколько других учреждений». Они мало похожи на убежденных революционеров и выглядят «вполне респектабельно и буржуазно».
Черчилль рассказывает отцу о частичном решении ирландского вопроса, а также о победе всеобщего избирательного права с предоставлением права голоса прекрасной половине человечества. Слушая сына, лорд Рандольф восклицает:
— Должно быть, ты живешь в очень счастливую эпоху. Я бы сказал, в золотом веке!
Кто как не Черчилль знал, каким багровым оттенком отдавало это золото? Не одергивая восхищения своего отца, он произносит главное:
— После того как демократия одержала верх, мы не имеем ничего кроме войн.
Но лорд Рандольф не понимает, о чем идет речь.
— Ты имеешь в виду настоящие, а не пограничные войны? — переспрашивает он.
— О да! Самые настоящие.
Черчилль начинает перечислять военные конфликты первой половины XX столетия, в которых ему довелось принять личное участие: Вторая англо-бурская, Первая и Вторая мировые. Характеризуя две последние, он заявляет, что это были «народные войны, вызванные демагогами и тиранами». Также, отвечая на вопрос отца «Одержали ли мы победу?», он говорит: «Мы победили во всех войнах, разбили всех врагов и даже провели безоговорочную капитуляцию». После чего лорд Рандольф произносит: «Не следовало это делать. Великие люди забывают страдание, но помнят оскорбление».
В реальной жизни масштабные общественные и военные события разворачиваются одновременно с жизнью отдельных индивидов, аналогичная конструкция выдерживается и в рассказе. Помимо обсуждения захлестнувших мир войн и трансформаций на политической сцене, лорд Рандольф также интересуется частной жизнью своего сына. Он узнает, что Уинстон женат, что у него четверо детей и четверо внуков. Эта часть диалога также интересна. Особенно — повышенной учтивостью героя к своему отцу. Черчилль вообще проявляет достаточную самокритичность, сознательно принижая свои достижения. Например, когда лорд Рандольф удивляется, что сын копирует его портрет, Уинстон, словно оправдываясь, поизносит: «Я это делаю лишь для забавы», не упоминая при этом, что является автором сотен картин и в прошлом 1946 году был избран в Королевскую академию художеств. Также, отвечая на предположение отца: «Я надеюсь, ты сумел сделать успешную военную карьеру», Черчилль, словно забывая о своем руководстве в годы Первой мировой 6-м батальоном Королевских шотландских фузилеров из 9-й дивизии, скромно указывает, что является лишь майором йоменов.
Несмотря на подробные расспросы, лорд Рандольф не догадывается, кем стал его сын и каких успехов добился. В этом отношении автору пригодился рассмотренный вначале прием с представлением себя в образе художника-любителя. Также Черчиллю подыгрывает и его собеседник, который не задает прямого вопроса о роде деятельности своего сына, интересуясь лишь, чем он зарабатывает себе на жизнь. Уинстон отвечает, что своим достатком он обязан написанию книг и статей, тем самым подчеркивая, что профессией считает не политику, а литературу.
Если продолжать развивать тему взаимоотношений отца и сына, то нельзя не заметить, что этот рассказ не относится к произведениям со счастливым концом. Не нужно быть профессиональным психологом, чтобы признать — Черчилль не просто дорожил мнением отца, он всю жизнь мечтал, чтобы тот узнал о его успехах и признал их. «Я бы очень хотел, чтобы мой отец прожил достаточно долго и смог бы увидеть все, чего я добился в жизни», — сказал он однажды своей младшей дочери Мэри“. Но именно этого признания заслуг в фабуле и нет. Лорд Рандольф не только не высказывает своего мнения относительно достижений сына, но даже не ведает о них. И в этом отношении автор вводит читателей в заблуждение, дав им завязку без развязки.
Черчилль делает это вполне осознанно, поскольку диссонанс между ожидаемым и реальным сюжетом касается не только взаимоотношений отца и сына, но и самой жанровой композиции рассказа. Обращение к призракам — довольно распространенный прием в мировой литературе. Появление персонажа из «страны, откуда ни один не возвращался» предоставляет автору достаточно возможностей для выражения чего-то важного или описания поступка, который невозможен в реальном мире. Но в том-то и заключается парадокс «Сна», что за исключением своего появления и исчезновения лорд Рандольф не делает ничего сверхъестественного. Почему? Потому что автору это не нужно. Главным персонажем этого произведения является не Черчилль-старший и не его сын, а диалог, который состоялся между ними.
Эта беседа не ограничивается внутриполитической составляющей. Герои затрагивают вопросы геополитики и высказывают мысли, имеющие принципиальное для автора значение. Отвечая на вопрос «какая страна является сейчас ведущей мировой державой», Уинстон указывает — США, добавляя, что всегда стремился к установлению с бывшей британской колонией дружественных отношений. Затем они переходят к родному континенту, констатируя, что «Европа лежит в руинах»: Германия и Франция сокрушены, и «единственной надеждой» на их возрождение является совместное движение вперед.
Касаются Черчилли и России.
— В России до сих пор правит царь? — спрашивает лорд Рандольф.
— Да, — отвечает Черчилль. — Но его фамилия не Романов. Он гораздо более могущественен и гораздо более деспотичен.
Далее наш герой выражает свою обеспокоенность тем, что будущее, несмотря на две страшные и кровопролитные войны, не защищено от начало нового, еще более жуткого противостояния.
— Далеки те дни королевы Виктории, когда во всем был заданный мировой порядок, — говорит он. — Но, даже перенеся столь многое, мы не отчаиваемся.
Отец не разделяет оптимизма сына.
— Уинстон, ты рассказал мне ужасные вещи. Я никогда не мог поверить в такое. Я рад, что не дожил до них.
Не имея понятия, кем является его сын, лорд Рандольф выражает сожаление, что Уинстон не пошел в политику.
— Ты бы мог многое сделать и многое улучшить. Ты бы даже смог сделать себе имя.
Произнеся последние слова, лорд Рандольф по-доброму улыбнулся, зажег спичку, поднес ее к сигарете, раздалась вспышка, и он исчез. Черчилль хотел было закончить изображение усов, но почувствовал себя слишком усталым, решил прерваться[100].
Примечательно, что этот рассказ был найден и опубликован после смерти политика. Человек смертен, но написанное им остается и продолжает жить. На протяжении семи десятилетий своей активной политической и общественной деятельности Черчилль с большим трепетом относился к своему месту в истории. Он добился желаемого, войдя в исторические летописи и на многие годы оставшись в памяти человечества. Его поступки, идеи, замыслы и стремления подверглись тщательному изучению и осмыслению. Не все сделанное им вызывает сегодня одобрение. Но сама его неординарная личность продолжает приковывать к себе внимание. В каждой эпохе каждый исследователь найдет что-то свое в произведениях и решениях Черчилля, но для сегодняшнего дня личность британского политика полезна тем, что является ярким примером огромного потенциала человеческих возможностей. Главное — верить в себя и работать над собой, достигать большего и стремиться к лучшему, преодолевать страх и рутину, не изменять себе и другим, уважать прошлое, ценить настоящее и сражаться за будущее.
Книги и рукописи
История российской внешней разведки. В 6 т. Т. 4: 1941–1945 годы. М.: Международные отношения, 2014.
История российской внешней разведки. В 6 т. Т. 5:1945–1965 годы. М.: Международные отношения, 2014.
Статьи
Официальная биография Уинстона Спенсера Черчилля
Основные тома
Сборники документов
Сочинения Уинстона Спенсера Черчилля
— Vol. I. The Birth of Britain.
— Vol. II. The New World.
— Vol. III. The Age of Revolution.
— Vol. IV. The Great Democracies.
— Vol. I. The Gathering Storm.
— Vol. II. Their Finest Hour.
— Vol. III. The Grand Alliance.
— Vol. IV. The Hinge of Fate.
— Vol. V. Closing Ring.
— Vol.VI. Triumph and Tragedy.
— Vol. 11.1915.
— Vol. III. 1916–1918. Parti.
— Vol. III. 1916–1918. Part 2.
— Vol. IV. The Aftermath.
— Vol. V. The Eastern Front.
Другие книги
Foreign Relations of the United States: Diplomatic Papers. 1944. Vol. IV.
Статьи и эссе
Churchillian Frank //
Hansard
Обсуждения в палате общин 12 февраля 1907 года: «Речь короля». Hansard. Series 4. Vol. 169. Col. 58-152.
Обсуждения в палате общин 26 марта 1913 года: «Заявление мистера Черчилля». Hansard. Series 5. Vol. 50. Col. 1749–1800.
Обсуждения в палате общин 22 апреля 1926 года: «Экономический законопроект (различные положения)». Hansard. Series 5. Vol. 194. Col. 1413–1531.
Обсуждения в палате общин 21 июня 1926 года: «Новая статья». Hansard. Series 5. Vol. 197. Col. 169-1973.
Обсуждение в палате общин 22 февраля 1933 года: «Радиовещание». Hansard. Series 5. Vol. 274. Col. 1811–1870.
Обсуждения в палате общин 7 февраля 1934 года: «Неадекватные меры по защите Великобритании и империи от нападения иностранных государств». Hansard. Series 5. Vol. 285. Col. 1145–1209.
Обсуждения в палате общин 19 марта 1935 года: «Расходы на военно-воздушные силы, 1935; дополнительные расходы на военно-воздушные силы, 1934». Hansard. Series 5. Vol. 299. Col. 1015–1117.
Обсуждения в палате общин 7 июня 1935 года: «Воздушная оборона». Hansard. Series 5. Vol. 302. Col. 2247–2266.
Обсуждения в палате общин 6 апреля 1936 года: «Международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 310. Col. 2479–2511.
Обсуждения в палате общин 16 ноября 1937 года: «Законопроект о мерах против воздушных налетов». Hansard. Series 5. Vol. 329. Col. 243–307.
Обсуждения в палате общин 21 декабря 1937 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 330. Col. 1793–1887.
Обсуждения в палате общин 14 марта 1938 года: «Международные дела (Австрия)». Hansard. Series 5. Vol. 333. Col. 45-169.
Обсуждения в палате общин 5 октября 1938 года: «Политика правительства Его Величества». Hansard. Series 5. Vol. 339. Col. 337–454.
Обсуждения в палате общин 11 апреля 1940 года: «Война на море». Hansard. Series 5. Vol. 359. Col. 733–764.
Обсуждения в палате общин 13 мая 1940 года: «Правительство Его Величества». Hansard. Series 5. Vol. 360. Col. 1501–1525.
Обсуждения в палате общин 4 июня 1940 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 361. Col. 787–798.
Обсуждения в палате общин 18 июня 1940 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 362. Col. 51–64.
Обсуждения в палате общин 20 августа 1940 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 364. Col. 1132–1274.
Обсуждения в палате общин 5 сентября 1940 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 365. Col. 28–48.
Обсуждения в палате общин 12 ноября 1940 года: «Мистер Невилл Чемберлен». Hansard. Series 5. Vol. 365. Col. 1617–1623.
Обсуждения в палате общин 22 января 1941 года: «Производство, поставки и рабочая сила». Hansard. Series 5. Vol. 368. Col. 191–270.
Обсуждения в палате общин 9 сентября 1941 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 374. Col. 67-156.
Обсуждения в палате общин 11 декабря 1941 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 376. Col. 1686–1700.
Обсуждения в палате общин 27 января 1942 года: «Военная ситуация». Hansard. Series 5. Vol. 377. Col. 569–690.
Обсуждения в палате общин 11 ноября 1942 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 385. Col. 8-56.
Обсуждения в палате общин 17 декабря 1942 года: «Министерские должности (названия)». Hansard. Series 5. Vol. 385. Col. 2109.
Обсуждения в палате общин 11 февраля 1943 года: «Военная ситуация». Hansard. Series 5. Vol. 386. Col. 1453–1531.
Обсуждения в палате общин 28 октября 1943 года: «Восстановление зала заседаний палаты общин». Hansard. Series 5. Vol. 393. Col. 403–473.
Обсуждения в палате общин 22 февраля 1944 года: «Военное и международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 397. Col. 663–795.
Обсуждения в палате общин 21 апреля 1944 года: «Единство империи и Содружества наций». Hansard. Series 5. Vol. 399. Col. 495–586.
Обсуждения в палате общин 2 августа 1944 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 402. Col. 1459–1568.
Обсуждения в палате общин 28 сентября 1944 года: «Военное и международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 403. Col. 421–604.
Обсуждения в палате общин 31 октября 1944 года: «Пролонгация парламентского законопроекта». Hansard. Series 5. Vol. 404. Col. 662–712.
Обсуждения в палате общин 27 февраля 1945 года: «Крымская конференция». Hansard. Series 5. Vol. 408. Col. 1267–1345.
Обсуждения в палате общин 16 августа 1945 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 413. Col. 70-133.
Обсуждения в палате общин 22 октября 1945 года: «Демобилизация». Hansard. Series 5. Vol. 414. Col. 1688–1810.
Обсуждения в палате общин 30 октября 1945 года: «Победа в мировой войне». Hansard. Series 5. Vol. 415. Col. 249–266.
Обсуждения в палате общин 7 ноября 1945 года: «Международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 415. Col. 1290–1390.
Обсуждения в палате общин 13 декабря 1945 года: «Англо-американские финансовые и экономические споры». Hansard. Series 5. Vol. 417. Col. 641–739.
Обсуждения в палате общин 14 февраля 1946 года: «Экс-министры (авторские заработки, налогообложение)». Hansard. Series 5. Vol. 419. Col. 521–522.
Обсуждения в палате общин 5 июня 1946 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 423. Col. 2011–2122.
Обсуждения в палате общин 12 марта 1947 года: «Экономическое положение». Hansard. Series 5. Vol. 434. Col. 1332–1449.
Обсуждения в палате общин 11 августа 1947 года: «Расширение власти». Hansard. Series 5. Vol. 441. Col. 1927–2157.
Обсуждения в палате общин 11 ноября 1947 года: «Парламентский законопроект». Hansard. Series 5. Vol. 444. Col. 203–321.
Обсуждения в палате общин 23 января 1948 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 446. Col. 529–622.
Обсуждения в палате общин 16 ноября 1948 года: «Законопроект о стали». Hansard. Series 5. Vol. 458. Col. 215–326.
Обсуждения в палате общин 12 мая 1949 года: «Северо-Атлантический договор». Hansard. Series 5. Vol. 464. Col. 2011–2131.
Обсуждения в палате общин 21 июля 1949 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 467. Col. 1585–1586.
Обсуждения в палате общин 29 сентября 1949 года: «Обменный курс стерлинга». Hansard. Series 5. Vol. 468. Col. 309–447.
Обсуждения в палате общин 16 марта 1950 года: «Оборона». Hansard. Series 5. Vol.472. Col. 1264–1399.
Обсуждения в палате общин 28 марта 1950 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 473. Col. 189–333.
Обсуждения в палате общин 27 июня 1950 года: «План Шумана». Hansard. Series 5. Vol. 476. Col. 2104–2159.
Обсуждения в палате общин 30 ноября 1950 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 481. Col. 1330–1440.
Обсуждения в палате общин 14 декабря 1950 года: «Визит премьер-министра в США». Hansard. Series 5. Vol. 482. Col. 1350–1464.
Обсуждения в палате общин 15 февраля 1951 года: «Оборона (политика правительства)». Hansard. Series 5. Vol. 484. Col. 623–670.
Обсуждения в палате общин 10 мая 1951 года: «Экспорт в Китай». Hansard. Series 5. Vol. 487. Col. 2157–2182.
Обсуждения в палате общин 6 ноября 1951 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 493. Col. 54-170.
Обсуждения в палате общин 30 января 1952 года: «Англо-американские обсуждения». Hansard. Series 5. Vol. 495. Col. 195–205.
Обсуждения в палате общин 11 февраля 1952 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 495. Col. 958–968.
Обсуждения в палате общин 28 мая 1952 года: «Корея (военное положение)». Hansard. Series 5. Vol. 501. Col. 1360–1369.
Обсуждения в палате общин 24 июня 1952 года: «Забой лошадей». Hansard. Series 5. Vol. 502. Col. 2035–2037.
Обсуждения в палате общин 1 июля 1952 года: «Корейская кампания». Hansard. Series 5. Vol. 503. Col. 255–380.
Обсуждения в палате общин 5 марта 1953 года: «Оборона». Hansard. Series 5. Vol. 512. Col. 567–693.
Обсуждения в палате общин 11 мая 1953 года: «Международное положение». — Hansard. Series 5. Vol. 515. Col. 883-1004.
Обсуждения в палате общин 3 ноября 1953 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 520. Col. 7-136.
Обсуждения в палате общин 5 апреля 1954 года: «Водородная бомба». Hansard. Series 5. Vol. 526. Col. 36-153.
Обсуждения в палате общин 1 декабря 1954 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 535. Col. 159–290.
Обсуждения в палате общин 1 марта 1955 года: «Оборона». Hansard. Series 5. Vol. 537. Col. 1893–2012.
Обсуждения в палате общин 28 июля 1964 года: «Сэр Уинстон Черчилль». Hansard. Series 5. Vol. 699. Col. 1237–1249.
Как правило, премьерство Черчилля в период с мая 1940 по июль 1945 год рассматривается как один период руководства правительством. Однако, если быть точным, то за эти пять лет британский политик занимал пост премьер-министра дважды, являясь с мая 1940 по май 1945 года главой национального правительства, а с мая по июль 1945-го руководителем так называемого переходного правительства. —
В феврале 1945 года удовлетворение деятельностью У. С. Черчилля на посту премьер-министра выразило 85
Любовь толпы — не всегда контролируемое явление, порой приводящее к эксцессам. Под конец избирательной гонки в Лондоне один из молодых людей бросил в Черчилля петарду. Заряд взорвался, не долетев до премьер-министра. Шокированный произошедшим инцидентом отец нарушителя спокойствия написал политику письмо с извинениями. Черчилль это послание не только прочитал, но и подготовил на него ответ. Его реакция была великодушной. Он считал, что главная опасность угрожала не ему, а несчастному юноше. Если бы петарда достигла своей цели и ранила политика, он бы не смог защитить обидчика от гнева толпы. «В любом случае, все хорошо, что хорошо кончается, — заключил Черчилль. — Я надеюсь, что карьера вашего сына не пострадает и он окажет настоящую помощь старой Англии»51.
Для сравнения, зарплата Черчилля как лидера оппозиции составляла всего две тысячи фунтов в год.
Составляет примерно 1,7 млн фунтов в эквиваленте 2017 года.
На протяжении более чем сорока лет имена этих шестнадцати джентльменов были скрыты от публики. Завесу тайны сорвал в июле 1989 года сын Камроуза лорд Хэртвелл, опубликовав в
Синоним предательства; образован от фамилии норвежского премьер-министра (позже, министра-президента) Видкуна Квислинга (1887–1945), сдавшего свою страну Гитлеру.
В разных странах количество издаваемых сборников варьировалось. Все шесть сборников были изданы в Чехословакии (1946–1948); в Швеции (1941–1947); в Швейцарии, на немецком языке (1946–1950); в Британии на французском языке (1943–1945).
К моменту этого диалога Арчибальд Уэйвелл уже отметился на литературном поприще. Он перевел с русского языка две книги генерал-лейтенанта Андрея Георгиевича Елчанинова (1868–1918) о Николае II, а также увлекательно рассказал об истории военных операций в Палестине в годы Первой мировой войны и написал биографию фельдмаршала Эдмунда Алленби (1861–1938), под началом которого ему довелось служить.
1 фунт стерлингов равен 20 шиллингам. В настоящее время, после введения в 1971 году десятичной денежной системы, 1 шиллинг равен 5 пенсам, а 1 фунт — соответственно 100 пенсам. До 1971 года 1 шиллинг равнялся 12 пенсам, а 1 фунт — 240 пенсам.
Под норвежской кампанией понимаются совместные действия союзников в апреле — июне 1940 года, направленные на прекращение поставок в Германию шведской руды. Не путать с Датско-Норвежской операцией, связанной с захватом Третьим рейхом Дании и Норвегии в аналогичный период.
В 1943 году А. Уэйвелл произведен в звание фельдмаршала.
Свое название это устройство получило путем сокращения от английского
Анцио-Неттунская операция — высадка англо-американских войск в Италии в январе 1944 года.
Сэр Томас Данхилл был хирургом Георга V, старшим хирургом Георга VI и главным хирургом Елизаветы II.
Речь идет о Десмонде Мортоне и Ральфе Фоллете Виграме (1890–1936). Последний скончался при загадочных обстоятельствах. Многие исследователи сходятся во мнении, что имел место суицид, спровоцированный тяжелой депрессией.
Речь идет о первых изданиях. Всего в одних только США к июлю 1951 года было продано свыше полумиллиона экземпляров «Надвигающейся бури». Причем большая часть (377,5 тысячи) пришлась на тиражи, изданные в серии
Как сказал сам Черчилль: «Это война, которую было легче предотвратить, чем одержать в ней победу»244.
Исключение составил только военно-морской министр Дафф Купер, подавший в отставку.
Если быть точным, то военные планы составлялись, правда, они были направлены не против Германии, а против СССР. Французские военные разработали, а французские политики утвердили планы по бомбардировкам Баку и Батуми под предлогом прекращения поставок нефти в Третий рейх. При этом разработчиков этой операции не смутило, что Германия в основном импортировала нефть из Румынии.
Впоследствии дослужился до адмирала. Известны две версии дневников Эдвардса, одна первоначальная (версия 1), вторая переработанная (версия 2).
Несмотря на значительное численное превосходство, англо-американским войскам потребовалось тридцать восемь дней, чтобы справиться после высадки на побережье Сицилии с тремя дивизиями вермахта.
Например, описывая во втором томе неудачу с высадкой англо-французских сил в Дакаре в сентябре 1940 года, Черчилль указывает, что этот эпизод «заслуживает внимательного изучения» поскольку «является яркой иллюстрацией не только непредвиденных случайностей войны, но и трудности десантных операций, особенно в тех случаях, когда участвуют несколько союзников»280.
Выделенный курсивом фрагмент был удален из окончательной редакции.
1978 году книга Уинтерботэма была переведена на русский язык П.Н. Видуэцким и вышла в издательстве «Воениздат» под названием «Операция, Ультра“».
На знаменитом заседании Большого фашистского совета 24 июля 1943 года Чиано поддержал резолюцию отстранения Муссолини. После того как новое правительство под руководством маршала Пьетро Бадольо (1871–1956) отказалось от услуг Чиано, он бежал с супругой в Мюнхен. Чиано был схвачен нацистами и передан Итальянской социальной республике — марионеточному государству, сформированному немцами на севере Италии после вызволения Муссолини из-под ареста. Под давлением Гитлера дуче согласился судить своего зятя вместе с другими врагами режима, приговорив его к смертной казни путем привязывания к стулу с последующим расстрелом в спину. Комментируя это бессмысленное проявление жестокости, Черчилль напишет, что все осужденные «умерли мужественно»312.
Исключение составляли лишь продажи в Великобритании, которые оставались стабильными на протяжении публикации всей серии.
Сын графа Четэма, Уильям Питт-младший (1759–1806) возглавлял правительство во время противостояния с Наполеоном.
Галифакс, в частности, назвал в мае 1940 года французскую армию «единственной твердыней, на которую все возлагали надежды в последние два года»332.
Стоп-приказ
Хотя в первоначальных редакциях имя Галифакса встречалось. По настоянию Исмея, Черчилль обезличил некоторые предложения. Правда, не все. В приводимых документах остались упоминания о «формуле, подготовленной прошлым воскресеньем лордом Галифаксом» (письмо Полю Рейно от 28 мая 1940 года)348.
Эту телеграмму будет ждать необычная судьба. На следующий день после ее отправки британская разведка арестовала сотрудника посольства США Тайлера Кента. В его квартире были обнаружены тридцать папок с документами (примерно 1500 наименований), украденными из посольства. Среди обнаруженных документов была и настоящая телеграмма, которую Кент планировал передать в США изоляционистам. Последние должны были использовать ее в борьбе против Рузвельта и его пробританской политики.
Известный ученый, президент Гарвардского университета Джеймс Конант был отправлен Рузвельтом в Британию во главе специальной миссии.
Подход Черчилля со ставкой на психологический эффект прослеживается также при описании других событий Второй мировой войны. В частности, в эпизоде с затоплением знаменитого линкора «Бисмарк»: «Если бы он ускользнул, моральное действие самого факта его существования, а также материальный ущерб, который он мог бы причинить нашему судоходству, были бы катастрофическими. Возникло бы много сомнений относительно нашей способности контролировать океаны, и об этом раструбили бы по всему свету, к большому ущербу для нас»374.
13 августа — День орла, начало массированного воздушного наступления на Британию; 18 августа — Самый трудный день, отметившийся упорными боями.
Впоследствии Гудвин стал профессором современной истории в Манчестерском университете, а также видным специалистом французской истории конца XVIII столетия.
Реальный риск был еще больше, поскольку в целях экономии времени премьер настоял на отправке танков более опасным путем через Средиземное море.
В итоге запланированный объем увеличился вдвое: двадцать глав — первая книга и семнадцать — вторая.
Ян Христиан Смэтс (1870–1950) — премьер-министр Южно-Африканского Союза в период с 1919 по 1924 и с 1939 по 1948 годы.
Джейн Джиллиан Портал, после замужества баронесса Уильямс Элвел (род. 1929), племянница Р. Батлера и маршала авиации Ч. Портала. Пришла на работу к Черчиллю в декабре 1949 года.
«Решение помочь Греции» (глава шесть), «Югославия» (глава девять) и «Греческая кампания» (глава двенадцать).
«Человеком столетия» стал Альберт Эйнштейн. Это был первый случай в истории номинации
В русскоязычном переводе — «Африка освобождена».
Как уже упоминалось выше, приведенная дата — июнь 1942 года — указана неверно.
Свыше тысячи страниц американского издания и почти девятьсот сорок страниц — британского. Почти триста девяносто тысяч слов (из них в приложении — пятьдесят восемь тысяч). Для сравнения: самый небольшой по объему пятый том был на четверть меньше — двести восемьдесят четыре тысячи слов. В среднем объем тома составлял — триста восемнадцать тысяч слов.
«Год Сталинграда», 1946 год, автор — журналист и историк Александр Верт (1901–1969).
«Кувалда» и «Окружение» соответственно
Описывая действия французов, Черчилль использовал редкое прилагательное
Основным ударным формированием в этой операции были канадские пехотинцы (пять из шести тысяч солдат принимавших участие в высадке), Британия предоставила военно-морской флот и поддержку с воздуха.
Оружие возмездия
Планировалось также, что в Венецию приедет Денис Келли, но он отказался, отчасти по личным причинам, отчасти из-за понимания того, что в Англии он будет более полезен.
Из-за своей фамилии — Маркиз, когда в 1939 году ему было пожаловано пэрство, он был вынужден сменить фамилию, выбрав в качестве титула название района в Ливерпуле, где проживал на тот момент. В 1953 году Вултон был произведен в виконты, а в 1956 году — в графы.
К выборам 1950 года этот партийный документ был опубликован под названием «Вот эта дорога».
В 1960-е и 1970-е годы Р. Модлинг будет занимать ряд крупных постов в правительстве, в том числе канцлера Казначейства и министра внутренних дел.
В период с середины 1945 до начала 1950 года Черчилль произнес более двухсот речей, общим объемом четыреста тысяч слов, основная масса которых была продумана, продиктована и отредактирована им лично.
Черчилль использует игру слов, обыгрывая «утопия» и
Доведение до абсурда
Большинство историков считают, что эти отношения носили платонический характер.
Текст послания был составлен Н. Бруком.
В Токио располагалась ставка генерала Макартура.
Перевод А.В. Шараповой.
Энтони Иден страдал рецидивирующей язвенной болезнью.
3-й маркиз Солсбери возглавлял правительство, когда Черчилль начинал свою парламентскую карьеру.
Сокращенно от премьер-министра.
Выделено мной.
Здесь и далее перевод этого произведения В. В. Левика.
Перевод В. Я. Брюсова.
Перевод автора.
Перевод автора.
Титул Б. Дизраэли, пожалован королевой Викторией в 1876 году.
Свой псевдоним один из величайших авторов эпохи Просвещения выбрал как анаграмму латинского написания своего имени — Аруэ-младший:
Черчилль вначале планировал привести факсимиле сохраненного документа, однако, работая над этим фрагментом в августе 1953 года, он отказался от этой идеи, к большому неудовольствию сотрудников
В конечной редакции эта фраза будет выглядеть следующим образом: «Нацистская Германия была разгромлена, разделена и оккупирована»233.
Указан год присуждения премии.
В современном эквиваленте соответствует 1,65 миллиарда шведских крон.
Первоначально Нобель написал
Сам Марк Твен номинировался на премию девять раз, но неудачно. В этом отношении Твен стоит в одном ряду с другими выдающимися писателями, которые неоднократно рассматривались Нобелевским комитетом, но так и не стали лауреатами престижной премии: Олдос Хаксли (семь раз), Максим Горький (пять раз), Герберт Джордж Уэллс (четыре раза).
«Тем, кто украсил жизнь, создав искусства для смертных». Перевод С. А. Ошерова.
Управление стратегических служб.
Строго говоря, уход из жизни Ф. Д. R, не был таким уж неожиданным. В черновиках к шестому тому встречается упоминание о «болезненном» внешнем виде президента, а также приводится (позже удаленная из финальной версии) телеграмма Галифакса, в которой сообщалось, что Гопкинс сомневается, «понимал ли президент хотя бы половину того, что обсуждалось за столом заседаний».
В частных беседах он оценивал нежелание Рузвельта подготовить своего преемника, как «огромную ошибку»274.
Текст для этой публикации будет компоноваться из изданий различных лет: тома 1–4 — 1949-го, 1950-го (исправленные британские издания «Надвигающейся бури» и «Их звездного часа»); тома 5–6 — 1950-го (первое британское издание «Великого альянса»), том 7-1951-го (первое британское издание «Поворота судьбы»), том 8-1968-го (четвертое издание, вторая допечатка «Поворота судьбы»), тома 9-10-1966-го (четвертое издание «Кольцо смыкается»), тома 11-12-1954 года (второе издание «Триумфа и трагедии»).
Иоил. 2:25.
Основной текст — более 1,6 миллиона слов, приложения — почти триста тысяч слов, плюс различные указатели — чуть более ста тысяч слов.
«Сумма теологии» — главный трактат Фомы Аквинского (1225–1274), содержащий изложение основных богословских учений того времени.
Речь идет о сражениях во Франции в мае — июне 1940 года.
Джулио Мазарини (1602–1661) — первый министр Франции в период с 1643 по 1651 и с 1653 по 1661 годы; князь Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838) — глава внешнеполитического ведомства при Директории, Наполеоне и Людовике XVIII (1755–1824), первый премьер-министр Франции; князь Клеменс Венцель Лотар фон Меттерних-Виннебург-Бейлыитейн (1773–1859) — на протяжении почти сорока лет министр иностранных дел, более четверти века — государственный канцлер Австрийской империи.
В первоначальной редакции толщина стекла составляла один дюйм с четвертью, затем она была сокращена до половины дюйма. Посчитав это значение недостаточно убедительным, толщина стекла вновь была увеличена — до двух дюймов352.
Этот портсигар принадлежал близкому другу Черчилля Фредерику Эдвину Смиту, 1-му графу Биркенхеду (1872–1930) и был подарен политику после кончины Ф.Э. Смита.
На самом деле Черчилль рассказал не обо всех опасных минутах, которые ему пришлось пережить в годы войны. Он не упомянул, что во время конференции в Касабланке в январе 1943 года гостиничный комплекс, где расположились участники, был обнесен двумя рядами колючей проволоки и весь периметр дополнительно охранялся несколькими сотнями американских пехотинцев. Однажды после прогулки по побережью Черчилля и его телохранителя высадили на противоположной стороне от входа на закрытую территорию. Не желая обходить весь комплекс, британский премьер занес ногу над колючей проволокой, и тут же раздался звук ружейного затвора и резкий приказ: «Стоять». «Это Черчилль», — вовремя успел крикнуть телохранитель, предотвратив несчастье. Возможность поведать эту и множество других аналогичных историй наш герой предоставил своему телохранителю Вальтеру Томпсону, что тот с удовольствием и сделал в своих мемуарах360.
Эдвард Хайд, 1-й граф Кларендон (1609–1674) — советник английских королей Карла I (1600–1649) и Карла II (1630–1685), также известен написанными в изгнании историческими работами об Английской революции 1640-1650-х годов.
Ради справедливости следует заметить, что хотя «Мировой кризис» и уступает «Второй мировой войне» в своей целостности, это произведение отличается более живым и увлекательным стилем изложения.
В ходе подготовки этого сборника обсуждались разные названия. Помимо упомянутого выше Рандольф предложил: «Борьба за выживание», «Против течения», «Взвалив на себя ответственность». Сам Рандольф считал все перечисленные названия «не вдохновляющими», но последнее ему понравилось больше всего. Черчиллю больше понравилось «В борьбе с приливом», на котором и решили остановиться1.
Среди молодой аудитории, внимавшей Черчиллю в тот день, было два будущих короля: Фейсал II бен Гази (1939–1958) — последний из династии Хашимитов правитель Ирака, и его троюродный брат Хусейн ибн Талал (1935–1999) — король Иордании.
В первоначальной редакции последними словами были: «в высокой степени невероятным событием».
Так называемая Конвенция о статусе проливов, принятая в июле 1936 года в Монтрё (Швейцария) и определяющая для черноморских и нечерноморских государств режим прохода торговых и военных судов в мирное и военное время.
Черчилль был не единственным, кто споткнулся на понимании русского менталитета и характера. Внимательно готовясь к противостоянию с СССР, американские военные заказали проведение подробного исследования русской национальной психологии. Вывод был неутешителен: «Точного определения и рационального объяснения не может быть дано — по меньшей мере, нерусскими»59. Американский дипломат Джордж Фрост Кеннан (1904–2005), проведший в СССР больше десяти лет, признавался в сентябре 1944 года, что «сегодня Россия больше чем когда-либо остается для западного мира загадкой»60.
Подобные призывы оказались весьма своевременны. Активное распространение коммунистических движений во многих странах послевоенной Европы создало проблемы не только для западных демократий, но и для Сталина. Хозяин Кремля был вынужден признать, что неспособен контролировать всех лидеров левых движений. Большинство из них отказалось от умеренных методов ведения политической борьбы. Кроме того, некоторые из них не брезговали и территориальными претензиями (например, Тито в отношении Триеста). Правда, по мере эскалации напряженности и раскручивания маховика «холодной войны» Сталин станет отдавать предпочтение не сторонникам умеренных взглядов, а приверженцам более активных форм распространения коммунизма.
До 1923 года даже США придерживались принципа «целостности территории русского народа» и не признавали самостоятельность Литвы, Латвии и Эстонии, как образований, отторгнутых от России кайзеровской Германией75.
Выступление на съезде Консервативной партии в Лландудно, Северный Уэльс, во время которого Черчилль призвал западные страны во избежание «кровопролития» «сформулировать свои требования, пока они владеют атомной энергией и пока русские не смогли еще использовать» секреты атома аналогичным образом121.
Государственный секретарь Джеймс Фрэнсис Бирнс (1882–1972).
В последующих планах количество населенных пунктов, которые должны подвергнуться ударам, как и количество используемых атомных бомб только возрастало: в плане «Клещи» (июль 1946 года) речь шла о 20 городах, в плане «Испепеляющий удар» (конец 1948 года) — о 70 городах с применением 133 атомных бомб, план «Молниеносный удар» (начало 1950 года) вообще предусматривал ликвидацию СССР как государства с уничтожением 200 городов и использованием 300 атомных бомб135.
Слова Николая Васильевича Новикова (1903–1989), посла СССР в США.
Презрение к аппаратным и партийным методам в распространении своих идей носило настолько выраженный характер, что вызвало настороженность среди заднескамеечников, которые не понимали сути отстаиваемых предложений. Во избежание неприятных последствий близкое окружение советовало Черчиллю провести элементарный ликбез с изложением своей позиции по европейскому вопросу, чтобы однопартийцы смогли осознанно поддерживать своего лидера159.
С этим выступлением связана одна небольшая загадка. Заключительными словами Черчилля стали: «Поэтому я скажу вам, возродись Европа!» Эта фраза быстро обрела популярность и была увековечена на памятных досках. Но произносил ли ее Черчилль на самом деле? Строго говоря, да. Она отчетливо слышна в аудиозаписи. Тогда почему ее нет в сборнике «Мускулы мира» и в полном восьмитомном собрании текстов выступлений политика, изданном после его кончины? Для ответа на этот вопрос необходимо обратиться к первоисточнику. В архиве Черчилля сохранилось три копии текста знаменитой речи. Одна копия использовалась автором на торжественном мероприятии. В ней известная фраза отсутствует. Другие две копии, напротив, ее содержат. Правда, в отличие от остального текста, напечатанного на машинке, заключительная фраза дописана рукой. Причем, судя по почерку, приписку сделал не сам Черчилль. Скорее всего, черновики были дополнены потом, а сама фраза появилась во время выступления и стала своего рода импровизацией160.
Сам термин введен не У. С. Черчиллем, а принадлежит Уильяму Гладстону.
4 Дар. 4:13.
Первым значимым послевоенным заявлением на этот счет стало выступление Черчилля в палате общин 7 ноября 1945 года. Тогда же впервые он использовал термин «особые отношения»199. Дальнейшее развитие высказанные тезисы получили во время обсуждений в британском парламенте 13 декабря того же года200.
Фонд утвержден в 1936 году в память о выпускнике колледжа юристе Джоне Финдли Грине (1864–1932).
Перевод В. В. Левика.
Ачесон все-таки встретится с Черчиллем на частном ланче в посольстве, во время которого выразит свою поддержку. В основном его поступок объяснялся глубоким уважением к личности экс-премьера. Размышляя о его персоне, Ачесон считал, что величие Черчилля проистекало не только из-за его «удивительных качеств сердца и ума, неукротимой смелости, энергии, великодушия и здравомыслия, но и от несравненного мастерства и взвешенной политики», позволявшей ему «подвигнуть народы свободных стран на то, чего нельзя добиться приказом»214.
В международный лексикон «саммит» вошел во время совещания руководства СССР, США, Великобритании и Франции, состоявшегося 18–23 июля 1955 года в Женеве.
По странному совпадению, подобная характеристика была дана в день смерти И.В. Сталина.
Второй генерал, о котором шла речь в этом эпизоде, был Марк Уэйн Кларк (1896–1984).
Бермудские острова, несмотря на свою относительную близость к Северной Америке (900 километров) входят в состав британских заморских территорий, и Черчилль выступал хозяином конференции.
Больше известен, как Закон Макмахона, названного в честь автора, активного сторонника расширения атомного арсенала США и создания водородной бомбы сенатора Брайена Макмахона (1903–1952).
Договоренности Рузвельта и Черчилля относительно дальнейшего использования атомной бомбы имели много оппонентов среди американских военных и политиков, поэтому, подписывая соответствующие документы, Ф. Д. Р. сохранил их втайне, не только не передав на ратификацию в Конгресс, но и оставив в неведении свое ближайшее окружение. Конгрессмены узнали о подписанном соглашении лишь весной 1947 года и были потрясены правом вето на использование атомной бомбы, которое было передано американским президентом Великобритании. Что касается Черчилля, то, не желая обострять отношения с США, он исключил из пятого тома своих мемуаров все упоминания об имевших место договоренностях с Рузвельтом относительно щекотливой темы.
Мощность первой атомной бомбы «Малыш», сброшенной на Хиросиму, была почти в два раза меньше «Толстяка», 11 килотонн.
Характеристика Энтони Монтагю Брауна.
Джон Хэмпден (ок. 1595–1643) — британский политик, активный сторонник развития парламентского института, сражался на стороне Кромвеля, смертельно ранен в плечо в битве при Чалгрове. Алджернон Сидней (1623–1683) — член Долгого парламента, противник абсолютизма, автор знаменитого трактата «Рассуждения о правительстве», которое оказало огромное влияние на развитие политической системы Запада, но самому автору стоило жизни.
Пальмерстон скончался на боевом посту, не дожив двух дней до своего 81-го дня рождения. Этой же участи для своего супруга боялась Клементина, опасавшаяся, что нагрузка премьерства сократит жизнь ее благоверного.
Если быть точным, то Елизавета II вступила на престол за два с половиной месяца до своего двадцатишестилетия, в то время как Елизавета I стала королевой Англии и Ирландии в возрасте двадцати шести лет и двух месяцев.
Главный кнут — в политической системе Великобритании главный организатор парламентской фракции, следящий за соблюдением партийной дисциплины, поддержкой политики партии, а также присутствием ее членов на заседаниях парламента.
23 апреля, день рождения многих выдающихся личностей, также стал и днем основания знаменитого ордена. Произошло это знаковое событие в 1348 году, когда король Эдуард III (1312–1377) учредил Благороднейший орден Подвязки с целью «соединить некоторое число достойных лиц для совершения добрых дел и оживления военного духа». По преданию, появление ордена связано с некой графиней Солсбери. Во время танцев с королем с ее ноги слетела подвязка, вызвав смех окружающих. Король поднял подвязку и завязал ее на собственной ноге, произнеся по-французски:
Кавалер орденов Заслуги (
Среди друзей «Кэй» Хэйл были композитор Джордж Гершвин (1898–1937), журналист Рандольф Черчилль, дипломат и бизнесмен Уильям Аверелл Гарриман, бизнесмен и политик Джозеф Патрик Кеннеди, писатель и журналист Уолтер Липпман (1889–1974), архитектор и изобретатель Ричард Бакминстер Фуллер (1895–1983).
Необычайно красивая (фр.).
Перевод Б. Л. Пастернака.
По трагическому стечению обстоятельств, за исключением юбиляра, Клемент Эттли был единственным здравствовавшим на тот момент экс-премьером. Для сравнения, за тридцать лет до описываемых событий — в 1925 году, в Великобритании проживало шесть государственных мужей, возглавлявших в разное время правительство; спустя тридцать лет после описываемых событий — в 1985 году, также были живы шесть политиков, успевших похозяйничать в комплексе зданий № 10 на Даунинг-стрит.
Исключение составили лишь двадцать шесть из шестисот двадцати пяти парламентариев, пожелавших показать своей непреклонностью глубину противоречий с премьер-министром.
Здесь и далее приведен номер в каталоге, составленном ведущим специалистом по живописи У. С. Черчилля Дэвидом Комбсом.
Рене Жюль Густав Коти (1882–1962) — французский государственный деятель, второй и последний президент Четвертой республики.
К 1949 году объемы продаж этого сочинения превысили двести тысяч экземпляров.
Роберт Харли, 1-й граф Оксфорд (1661–1724).
В русском издании — «Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Сравнительное жизнеописание».
Альфред Теннисон (1809–1892) воспел этот эпизод в «“Ривендж“: Баллада о флоте».
Пилтдаунский человек — костные фрагменты из части черепа и челюсти, обнаруженные в 1912 году в городе Пилтдаун (Восточный Суссекс, Англия) археологом Чарльзом Доусоном (1864–1916). Первоначально Пилтдаунский человек рассматривался, как «недостающее звено» в эволюции между обезьяной и человеком. Проведенное в 1953 году исследование позволило с большой долей достоверности утверждать, что найденный реликт не более чем подделка: череп современного человека, специально соединенный с подпиленной челюстью орангутанга; Кассивелаун (он же Кассибелаун и Кассиваллан) — вождь бриттов. Сражался против римлян во время их второго похода на Британию в 54 году до н. э.; Тильда Премудрый (ок. 500/516-569/570) — британский святой, древнейший историк бриттов, автор
Наше море
Больше известен, как Этельред Неразумный (968-1016).
Перевод Е. Ф. Корш
Больше известна по сценическому псевдониму Максин Эллиот.
Отрекшийся от престола король Эдуард VIII.
Для трех других линкоров были предложены — «Король Ричард I», «Король Генрих V» и «Королева Елизавета».
В своей восторженной характеристике генерала Монтгомери Черчилль сказал, что победитель при Эль-Аламейне относится к личностям «кромвелевского типа»: «аскетичный, строгий, стремящийся к совершенству, неутомимый»130.
В мировой литературе Дж. М. Барри больше известен, как «отец» Питера Пэна.
Великая хартия вольностей (лат.
Король должен подчиняться не людям, а Богу и закону
Констанций I родился в Верхней Мезии.
Речь идет о Тюдорах. В историографии существует версия, что знаменитое убийство малолетних принцев Эдуарда и Ричарда в Тауэре было совершено по приказу не Ричарда III, а основателя династии Тюдоров Генриха VII.
Джейн Сеймур (род. 1508/1509) — третья супруга Генриха VIII, мать Эдуарда VI. Скончалась в 1537 году от родильной горячки.
Используемое во времена Генриха I для подсчетов и проверки финансовых поступлений клетчатое сукно (.
Роберт Клайв (1725–1774) — главнокомандующий армией Ост-Индийской компании.
Уолпол возглавлял правительство с 4 апреля 1721 по 11 февраля 1742 года.
Речь идет о Генрихе IV Болингброке.
Есть версии, что указанные монархи не были убиты: Эдуард II скончался от депрессии, Ричард II уморил себя голодом, Генрих VI испустил дух от меланхолии. В любом случае, смерть произошла при трагических обстоятельствах после свержения и ареста указанных августейших особ.
Действие 3 Картина 1. Перевод Б. Н. Лейтина.
Глориана — главная героиня аллегорической поэмы Эдмунда Спенсера (ок. 1552–1599) «Королева фей».
«История англоязычных народов» состоит из двенадцати книг.
Восторг выражался в одном из так называемых Чартвелльских бюллетеней, которые предназначались исключительно для Клементины, а свое название взяли от «известных бюллетеней Наполеона, составляемых императором после катастрофы в России»373.
Карл XII (1682–1718), король Швеции, потерпел поражение от русской армии в Полтавском сражении в 1709 году. Погиб при осаде крепости Фредрикстен, став последним европейским монархом, который пал на поле боя.
В своей статье для
Ради справедливости следует заметить, что Черчилль, разумеется, признавал пользу изобретений. В частности, после своей пессимистичной реплики он отдельно выделил достижения в медицине.
На момент встречи с Черчиллем Темплер находился в звании полного (четырехзвездного) генерала.
Носил титулы 1-го герцога Кларенса, 1-го графа Солсбери и 1-го графа Уорика.
Несмотря на то что Черчилль решил поспорить с немецким поэтом (эти слова Гёте привел в своей автобиографии «Поэзия и правда» в качестве эпиграфа к третьей части), само высказывание ему нравилось. В период с 1926 по 1956 год он обращался к нему дюжину раз, в том числе в «Истории англоязычных народов», с приставкой: «как мудро было замечено».
Так звали волнистого попугайчика Черчилля.
Обращает на себя внимание тот факт, что даже в 1917 году популярность Черчилля была настолько высокой, что некоторые родители называли в честь него своих детей.
Помимо часов и подарков Клементины на цепочке были знак
Вперед
«Боевой гимн Республики» написан на основе песни «Тело Джона Брауна», посвященной аболиционисту Джону Брауну (1800–1859), который одним из первых среди белокожего населения США выступил за отмену рабства и отдал жизнь за свои взгляды.
«Хейвенгор» был спущен на воду в 1956 году. В 2005-м катер принял участие в праздновании двухсотлетней годовщины битвы при Трафальгаре, в 2012-м участвовал в торжественной церемонии бриллиантового юбилея — шестидесятилетней годовщины восшествия на престол королевы Елизаветы II.
Ф. Э. — Фредерик Эдвин Смит, 1-й граф Биркенхед ближайший друг Черчилля в период с 1906 по 1930 год. Санни — двоюродный брат Черчилля, 9-й герцог Мальборо (1871–1934).
Не путать с главным героем. Редактором указанного сборника речей является внук британского премьер-министра Уинстон Спенсер Черчилль (1940–2010).
См.:
См.:
См.:
См.:
Цит. no:
См.: Номер
Выступление в Мэншн-хаус, Лондон, 10 ноября 1942 года.
Записи в дневнике от 20 сентября 1944 года, 8 и 14 июля 1945 года.
Запись в дневнике от 7 мая 1945 года. Ibid. Р. 305.
Телеграмма Яну Смэтсу от 3 декабря 1944 года. Цит. по:
См.: Запись в дневнике от 24 мая 1945 года.
Меморандум от 19 октября 1943 года. См.:
См.: Обсуждения в палате общин 31 октября 1944 года: «Пролонгация парламентского законопроекта». Hansard. Series 5. Vol. 404. Col. 667.
Письмо Арчибальду Синклеру от 19 марта 1945 года. См.:
Письмо Клементу Эттли от 22 мая 1945 года. См.:
Записи в дневнике от 20 и 8 июля 1945 года.
См.:
См.:
Запись в дневнике от 25 июля 1945 года.
Письмо от 27 апреля 1908 года. Цит. по:
См.:
Цит. по: Запись в дневнике от 28 июня 1950
Об этом рассказывает Ричард Пим в беседе с Мартином Гилбертом, 1975 год. Цит. по:
Письмо от 31 июля 1945 года. Ibid. Р. 114.
Письмо Алану Ласеллю от 1 августа 1945 года. Ibid. Р. 109.
Цит. по:
См.:
См.:
Цит. По: Запись в дневнике от 1 августа 1945
См.:
Цит. по: Запись в дневнике от 27 июля 1945 года.
См.:
См.:
Запись в дневнике от 26 июля 1945 года.
Об этом рассказывает Ричард Пим в беседе с Мартином Гилбертом, 1975 год. Цит. по:
См.:
См.:
Цит. по:
Запись в дневнике от 16 мая 1945 года.
Выступление по радио 4 июня 1945 года.
См.:
Цит. по:
Выступление по радио 4 июня 1945 года. См.:
Письмо от 5 июня 1945 года. Цит. по:
См.:
Цит. по:
Письмо от 7 июля 1945 года. Цит. по:
См.: Запись в дневнике от 26 августа 1945 года.
Цит. no:
См.:
Цит. по:
Запись в дневнике от 27 июля 1945 года.
Выступления по радио 21 октября и 23 декабря 1940 года, 9 февраля 1941 года, 10 мая 1942 года; Выступление в Эшер-холле, Эдинбург, 12 октября 1942 года; Выступление на совместном заседании сената и палаты представителей в здании сената, Вашингтон, США, 26 декабря 1941 года; Выступление по радио 29 ноября 1942 года. См.:
См.:
Письма от 3 и 5 сентября 1945 года. Цит. по:
Письмо Роберту Грейвзу от 11 сентября 1945 года. Цит. по:
Письмо от 8 сентября 1945 года. Цит. по:
Письмо от 8 сентября 1945 года. Цит. по:
См.:
Письмо Генри Люса Дэниелу Лонгвеллу, без даты. Ibid. Р. 188.
Цит. по:
См.:
Цит. no:
Цит. no:
См.: Обсуждения в палате общин 14 февраля 1946 года: «Экс-министры (авторские заработки, налогообложение)». Hansard. Series 5. Vol. 419. Col. 521–522.
См.:
См.:
См.:
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 22 апреля 1926 года: «Экономический законопроект (различные положения)». Hansard. Series 5. Vol. 194. Col. 1516–1517.
Письмо Арчибальду Синклеру от 27 мая 1940 года. См.:
См.:
См.:
См.:
См.: Письмо от 18 октября 1933 года. Documents. Vol. 12. Р. 668.
Письмо от 28 сентября 1939 года. Ibid. Vol. 14. Р. 172–173.
82
См.: Запись в дневнике от 12 декабря 1940 года.
Письмо Уильяма Камроуза Сеймуру Камроузу от 14 ноября 1941 года. Цит. по:
Запись в дневнике от 21 июня 1941 года.
Цит. по:
См.: Запись в дневнике от 24 октября 1946 года.
Письмо от 29 июля 1945 года. Цит. по:
См.:
Письмо от 17 сентября 1939 года. Цит. по:
Запись в дневнике Хью Дальтона от 28 мая 1945 года. Цит. по:
Выступление по радио 21 марта 1943 года. См.:
См.:
Пресс-конференция, Каир от 1 февраля 1943 года.
См.: Запись в дневнике от 31 мая 1943 года.
Запись в дневнике от 5 января 1953 года.
Обсуждения в палате общин 12 ноября 1940 года: «Мистер Невилл Чемберлен». Hansard. Series 5. Vol. 365. Col. 1617.
См.:
Письмо от 26 января 1946 года. Цит. по:
Ibid. P.40.
Цит. no:
См.:
Запись в дневнике от 8 августа 1946 года.
Цит. по:
См.:
Письмо Максвеллу Бивербруку от 11 ноября 1946 года. Цит. по:
Цит. по:
См.:
См.:
Цит. по:
Цит. по:
См.: Обсуждения в палате общин 21 апреля 1944 года: «Единство империи и Содружества наций». Hansard. Series 5. Vol. 399. Col. 579.
Выступление в Обществе Цинциннати, Вашингтон, 16 января 1952 года. Цит. по:
Обсуждения в палате общин 23 января 1948 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 446. Col. 557.
См.: Обсуждения в палате общин 12 февраля 1907 года: «Речь короля». Hansard. Series 4. Vol. 169. Col. 133; Выступление в Альберт-холле, Лондон, 21 апреля 1948 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 2 сентября 1945 года.
См.:
Цит. no:
Письмо от 19 ноября 1934 года. См.: Documents. Vol. 12. Р. 925.
Письмо от 15 июня 1935 года. Ibid. Р. 1195–1196.
Письмо от 18 июня 1935 года. Ibid. Р. 1198–1199.
Письмо от 27 июня 1935 года. Ibid. Р. 1203–1204.
Письмо Мориса Хэнки Томасу Инскипу от 19 апреля 1936 года. Ibid. Vol. 13. Р. 106.
Цит. по: Запись в дневнике от 2 сентября 1945 года.
См.:
Ibid. Р. 54–55.
Письмо от 29 мая 1946 года. Цит. по:
Письмо от 23 сентября 1946 года. Ibid. Р. 268.
Письмо от 24 сентября 1946 года. Цит. по:
Письмо от 10 октября 1946 года. Ibid. Р. 269.
Цит. по:
Ibid. Р. 16–18,7.
Ibid. Р. 19, 59–63;
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
Письмо Клементу Эттли от 26 февраля 1948 года. Цит. по:
См.:
См.: Запись в дневнике от 6 июня 1957 года.
См.:
Письмо Гастингсу Исмею, Генри Паунэллу, Гордону Аллену и Биллу Дикину от 14 апреля 1948 года. Цит. по:
Об этом рассказывает Билл Дикин в беседе с Мартином Гилбертом от 15 марта 1975 года. Ibid. Р. 274.
Цит. по:
См.:
Цит. по:
См.:
Об этом рассказывает Джеймс Джолл в беседе с Мартином Гилбертом от 7 октября 1987 года. Цит. по:
Ibid. Р. 270, 273,315,345,356–357,373;
См.:
См.:
Ibid. P. 79.
Ibid. P. 98.
Воспоминания Дениса Келли. Цит. по:
Воспоминания Дениса Келли. См.:
См.:
См.: Воспоминания Билла Дикина. См.:
Цит. по:
Цит. по:
См.:
См.:
Письмо от 20 мая 1946 года. Цит. по:
См.:
Письмо Оливеру Стэнли от 29 августа 1946 года. Ibid. Р. 261.
Письмо от 31 октября 1946 года. Ibid. Р. 262–263.
Письмо от 15 октября 1946 года. Ibid. Р. 270.
См.:
См.:
См.: Запись в дневнике от 5 сентября 1945 года.
Запись в дневнике за июнь 1947 года. Ibid. Р. 30–31.
Об этом рассказывает Денис Келли в беседе с Мартином Гилбертом от 26 января 1987 года. Цит. по:
Письмо от 18 ноября 1947 года. Ibid. Р. 357.
Письмо от 22 ноября 1947 года. Ibid. Р. 357–358.
Телеграмма от 14 декабря 1947 года. Ibid. Р. 379.
Письмо от 18 декабря 1947 года. См.:
В беседе с Мартиным Гилбертом от 15 марта 1975 года. См.:
Письмо от 24 декабря 1947 года. Цит. по:
Письмо от 24 декабря 1947 года. См.:
См.:
Письмо от 22 декабря 1947 года. Цит. по:
Письмо от 5 января 1948 года. Ibid. Р. 393.
Хапись в дневнике от 7 декабря 1947 года. См.:
Письмо от 4 января 1948 года. См.:
Телеграммы без даты. Цит. по:
Телеграмма от 14 января 1948 года. Ibid.
Цит. по:
Письмо без даты. Цит. по:
См.:
Письмо без даты. См.:
См.:
См.:
Письмо от 29 января 1936 года. См.: Documents. Vol. 13. Р. 26.
Письмо от 30 января 1936 года. Ibid. Р. 27.
См
См.:
См.:
См.:
См. там же. Т. 1. С. 176.
См.:
Письмо Эмери Ривза Уинстону Спенсеру Черчиллю от 7 января 1948 года. См.:
Телеграмма, полученная 17 января 1948 года. См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
Ibid. Р. 136–142;
См.:
См.:
Письмо Эдварду Маршу от 18 июля 1948 года. Ibid. Р. 418.
См.:
См. там же. С. 280.
См.:
См.:
См.:
См.:
Там же. С. 8.
См.:
Записи в дневнике от 30 октября 1940 года и 29 декабря 1943 года. См.:
Выступление в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, 5 марта 1946 года. См.:
Выступление по радио 21 марта 1943 года. См. там же. С. 398.
Выступление на совместном заседании бельгийского парламента, Брюссель, 16 ноября 1945 года. См.:
Выступление в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, 5 марта 1946 года.
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 19 марта 1935 года: «Расходы на военно-воздушные силы, 1935; дополнительные расходы на военно-воздушные силы, 1934». Hansard. Series 5. Vol. 299. Col. 1062; Обсуждения в палате общин 20 августа 1940 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 364. Col. 1132;
См.:
См. там же. Т. 1. С. 27, 19.
См.:
См.:
См. там же. С. 62–64, 70–71.
См. там же. С. 121–123,229.
Там же. С. 88.
Запись в дневнике от 30 октября 1940 года.
См.:
См.:
См.:
Cm
См.:
См. там же. С. 132, 134.
См. там же. С. 72.
См. там же. С. 87. См. также упоминания о том, что в конце 1936 года «можно и нужно было добиться гораздо большего ценой напряженных усилий». Там же. С. 105.
Там же. С. 162.
См. там же. С. 156–158, 183; о важности морали см.: Там же. С. 229–230.
См. там же. С. 310, 151,150.
См. там же. С. 162, 153.
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 14 декабря 1950 года: «Визит премьер-министра в США». Hansard. Series 5. Vol. 482. Col. 1367.
См.:
См. там же. Т. 2. С. 196.
См. там же. Т. 1. С. 230–231.
См. там же. С. 202.
См. там же.
См. там же. С. 202, 269,237,279,318.
См.:
Письмо от 11 декабря 1939 года. См.: Documents. Vol. 14. Р. 497.
См.:
См. там же. С. 292, 293.
Обсуждения в палате общин 11 апреля 1940 года: «Война на море». Hansard. Series 5. Vol. 359. Col. 746.
Цит. no:
См.:
См.:
Запись в дневнике от 16 декабря 1939 года.
Воспоминания Яна Джейкоба. См.:
Цит. по:
См.:
О «тучах Дарданелл» см.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
Для сравнения См.:
Ibid. Р. 19, 18; См. Также:
Письмо Уинстону Спенсеру Черчиллю от 25 мая 1948 года. См.:
См.:
Запись в дневнике от 23 мая 1940 года.
Письмо в Литературный фонд, декабрь 1948 года. Цит. по:
Список ошибок на трех страницах представлен в первом британском издании. См.:
Письмо Биллу Дикину и Джо Старди от 29 сентября 1948 года. См.:
Цит. по воспоминаниям Дениса Келли. Ibid. Р. 344–345.
Ibid. Р. 601–603.
Ibid. Р. 450.
Письмо от 10 ноября 1948 года. Ibid. Р. 445.
См.:
См.:
См.:
Ibid. P. 150–151.
Цит. no:
Цит. no:
См.:
См. там же. Т. 2. С. 30, 31,33.
Цит. по:
Письмо от 20 мая 1946 года. См.: Documents. Vol. 15. Р. 64.
Ibid.P.214.
Ibid. P. 188–189.
Ibid. P. 152–153. Один из примеров правок (от 12 января 1949 года) см.:
См.: Обсуждения в палате общин 4 июня 1940 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 361. Col. 789.
См.:
См.:
Ibid. Р. 206–208. Проект предисловия См.:
Письмо от 27 июня 1950 года. Ibid. Р. 548.
См.:
Ibid.P.211.
Ibid.P.212.
Ibid.P.213.
Выступление в Гарвардском университете, Кембридж, штат Массачусетс, США, 6 сентября 1943 года. Цит. по:
Цит. по:
См.:
Запись в дневнике от 25 мая 1940 года. Цит. по:
См.:
См. там же. С. 57, 56.
Цит. по:
См. там же. С. 85;
См.:
См. там же. С. 21, 80, 37,109.
См.:
См.:
См.:
См. там же. С. 88, 61,83,62.
См. там же. С. 93, 112,246,137,84;
Ibid.P. 205, 157.
См.:
См.: CAB 65/13. P. 149, 151,179–180.
См.:
См.:
Цит. по:
САВ 65/13. Р. 179–180,187.
Ibid. Р. 179–180,187.
Письмо Невиллу Чемберлену от 9 октября 1939 года. См.: Documents. Vol. 14. Р. 224–226.
Запись в дневнике от 28 мая 1940 года. Ibid. Vol. IS. Р. 183.
См.:
См. там же. С. 50.
См.:
Письмо от 4 июня 1940 года. Documents. Vol. 15. Р. 248.
Исмей рассказал об этом диалоге Р. Шервуду. Когда Шервуд попросил разрешения использовать этот эпизод в своей книге «Рузвельт и Гопкинс», помощник Черчилля отказал: «Я бы предпочел, чтобы этот частный и откровенный разговор никогда не был бы обнародован». Цит. по:
См.:
Обсуждения в палате общин 21 декабря 1937 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 330. Col. 1838.
См.:
Письмо от 18 октября 1938 года и меморандум от 27 марта 1939 года. См.: Documents. Vol. 13. Р. 1231, 1414–1417.
Цит. по:
Письмо от 5 июня 1940 года. См.: Documents. Vol. 15. Р. 251.
См.
Воспоминания Рандольфа Спенсера Черчилля. Documents. Vol. 15. P. 70–71.
Телеграммы от 18 и 19 мая 1940 года. Ibid. Р. 71, 93; Запись в дневнике от 19 мая 1940 года.
См.: Рейнолдс Д. Указ. соч. С. 42.
См.:
Цит. по:
Телеграмма от 15 июня 1940 года. См.: Documents. Vol. 15. Р. 341;
См.:
Там же. Т.1. С. 211.
См. там же. Т. 2. С. 17; Т. 3. С. 279;
См.:
Письмо от 15 июня 1940 года. Documents. Vol. 15. Р. 341.
См.:
См.:
См.:
См.:
Цит. по:
Меморандум Дэвида Ллойд Джорджа от 12 сентября 1940 года. Цит. по:
См.: WM 141 (40). Р. 269. (САВ 65/7. Р. 172).
Письмо от 28 июня 1940 года. Documents. Vol. 15. Р. 436.
Письмо от 20 декабря 1940 года. Ibid. Р. 1265.
Стенограмма заседания военного кабинета от 22 августа 1940 года. Ibid. Р. 703.
См.:
См.:
См.:
Обсуждения в палате общин 30 января 1952 года: «Англо-американские обсуждения». Hansard. Series 5. Vol. 495. Col. 200.
См.:
Цит. no:
Ibid. P. 186–189.
Ibid. P. 191–192;
Письма от 26 и 31 августа 1940 года. Documents. Vol. 15. Р. 728, 748;
См.:
Там же. Т. 2. С. 270–280.
См.:
См.:
Записка Исмею, Паунэллу, Аллену и Дикину от 19 мая 1948 года. Цит. по:
Цит. по:
Письмо от 5 мая 1949 года. Цит. по:
Ibid. Р. 474.
См.:
Ibid. Р. 429–431;
См.:
Цит. no:
Ibid. P. 493–494; См.:
Воспоминания Дениса Ричардса от 16 декабря 1987 года. См.:
Письмо Исмею, Паунэллу, Аллену, Дикину и Келли от 8 ноября 1949 года. См.:
Цит. по:
Запись в дневнике от 24 августа 1949 года.
Цит. по:
Письмо Максу Бивербруку от 16 октября 1946 года. Цит. по:
Запись в дневнике от 24 января 1950 года.
Беседа Гарольда Макмиллана с Рандольфом Черчиллем от 17 мая 1962 года. См.:
Беседа баронессы Уильямс Элвел с Пирсом Диксоном от 17 марта 1987 года. Ibid. Р. 514.
Выступление по радио 29 ноября 1942 года.
См.:
См.:
См.:
См.:
См. там же. С. 35, 38.
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
Там же. С. 299.
См. там же. Т. 3. С. 70–71.
Там же. С. 194.
Цит. по:
См.:
Цит. по:
Там же.
Выступление по радио 24 августа 1941 года.
См.: Обсуждения в палате общин 9 сентября 1941 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 374. Col. 77; Обсуждения в палате общин 11 декабря 1941 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 376. Col. 1693; Выступление на совместном заседании сената и палаты представителей в здании сената 26 декабря 1941 года, Вашингтон, США.
Выступление по радио 10 мая 1942 года. Там же. С. 328, 327.
Выступления в Эшер-холле, Эдинбург, 12 октября; Выступление по радио 10 радио, 29 ноября 1942 года. Там же. С. 351, 364.
См.: Обсуждения в палате общин 22 февраля 1944 года: «Военное и международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 397. Col. 680, 687–688; Обсуждения в палате общин 27 февраля 1945 года: «Крымская конференция». Hansard. Series 5. Vol. 408. Col. 1277; Обсуждения в палате общин 28 сентября 1944 года: «Военное и международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 403. Col. 477.
Цит. по:
Выступление по радио 13 мая 1945 года. См.:
См.: Обсуждения в палате общин 22 февраля 1944 года: «Военное и международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 397. Col. 680.
Цит. no:
См.:
См.:
См.:
См. там же. С. 187–188.
См. там же. С. 177–178;
См.:
См.:
См. там же. С. 206;
См. там же. С. 230, 228,248,330
См. там же. С. 229–230, 203–204, 207–208;
См.:
Ibid.P.285–288.
Беседы с Мартином Гилбертом от 1 июля и 12 июня 1987 года. Цит. по:
См.:
См.:
Запись в дневнике от 23 августа 1950 года.
Письмо от 22 августа 1950 года. Ibid. Р. 548.
См.:
Ibid. Р. 227.
См.:
См.:
Ibid.P.349–350,352.
См.:
Ibid. P. 350–354.
Запись в дневнике от 18 февраля 1942 года.
См.:
См. там же. С. 73–76.
Там же. С. 179, 180.
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См. там же. С. 165–166,152,196–197.
См. там же. С. 153.
Цит. по: История российской внешней разведки. Т. 4. С. 268.
См.:
См.:
См.: История российской внешней разведки. Т. 4. С. 267, 268.
См.:
Там же. С. 260.
Более подробно об активности на этом поприще в 1942 году см.:
См.:
Памятная записка от 10 июня 1942 года. Цит. по:
См.:
Письмо Нойелу Холмсу от 23 ноября 1942 года. Цит. по:
Письма Комитету начальников штабов от 29 ноября и 3 декабря 1942 года. Ibid. Р. 266, 270–271.
Запись в дневнике от 3 декабря 1942 года.
См.:
См.:
См.:
Цит. по:
См.: Обсуждения в палате общин 21 июля 1949 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 467. Col. 1585–1586.
См.:
См.: История российской внешней разведки. Т. 4. С. 271.
Письмо от 2 августа 1950 года. Цит. по:
См.: письмо Гастингса Исмея Уинстону Спенсеру Черчиллю от 14 августа 1950 года. Ibid. Р. 550–551.
Личная записка премьер-министра от 21 декабря 1950 года. Ibid. Р. 551.
Письмо Билла Дикина Уинстону Спенсеру Черчиллю от 29 августа 1950 года. Ibid.
Письмо от 5 сентября 1950 года. Ibid. Р. 552.
См.:
См.:
См.:
Письмо Гастингсу Исмею, Генри Паунэллу, Гордону Аллену, Брендану Брекену, Денису Келли от 1 мая 1951 года. Цит. по:
См.:
Выступление в Эшер-холле, Эдинбург, 12 октября 1942 года.
См.:
Письмо от 6 августа 1951 года. Цит. по:
Письмо от 3 августа 1951 года. Ibid. Р. 627–628.
См
Об этом рассказывает баронесса Уильямс Элвел в беседе с Мартином Гилбертом от 7 июля 1987 года.
Цит. по:
См.:
Телеграмма от 24 августа 1951 года. Ibid. Р. 632.
Письмо от 24 августа 1951 года. Цит. по:
Об этом рассказывает баронесса Уильямс Элвел в беседе с Мартином Гилбертом от 7 июля 1987 года. Ibid. Р. 632–633.
См.:
Письмо от 20 сентября 1951 года. Цит. по:
См.:
См.:
См.:
Цит. no:
Цит. no:
Выступления в кинотеатре «Форум», Девенпорт, 9 февраля 1950 года, и на съезде Шотландской юнионистской партии, Перт, Шотландия, 28 мая 1948 года. См.:
См.: Обсуждения в палате общин 22 октября 1945 года: «Демобилизация». Hansard. Series 5. Vol. 414. Col. 1703–1704.
Выступление по радио 8 октября 1951 года. См.:
Цит. по:
См.:
См.:
Выступление в кинотеатре «Форум», Девенпорт, 9 февраля 1950 года. См.:
Манифест Консервативной партии на всеобщих выборах 1951 года. Цит. по:
Выступление в Высшей школе для девочек, Вуд форд, 28 января 1950 года. Цит. по:
Выступление в кинотеатре «Форум», Девенпорт, 9 февраля 1950 года. См.:
См.: Обсуждения в палате общин 12 марта 1947 года: «Экономическое положение». Hansard. Series 5. Vol. 434. Col. 1349; Обсуждения в палате общин 11 августа 1947 года: «Расширение власти». Hansard. Series 5. Vol. 441. Col. 1971; Обсуждения в палате общин 16 ноября 1948 года: «Законопроект о стали». Hansard. Series 5. Vol. 458. Col. 228; Выступление в Ёрлкорте, Лондон, 14 октября 1949 года. См.:
Выступление в Альберт-холле, Лондон, 21 апреля 1948 года. См.:
Цит. no:
Выступление в Белвью, Манчестер, 6 декабря 1947 года. См.:
См.: Обсуждения в палате общин 11 ноября 1947 года: «Парламентский законопроект». Hansard. Series 5. Vol. 444. Col. 213; Выступление на съезде Консервативной партии, Брайтон, 4 октября 1947 года. См.:
Выступление в Эшерхолле, Эдинбург, 18 мая 1950 года. Там же. С. 589.
Выступление на съезде Консервативной партии, Брайтон, 4 октября 1947 года. Там же. С. 570; Обсуждения в палате общин 16 августа 1945 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 413. Col. 85; Выступление в Сити-холле, Осло, 13 мая 1948 года. См.:
См
Ibid.P.219.
Выступление в кинотеатре «Форум», Девенпорт, 9 февраля 1950 года. См.:
Запись в дневнике Джеймса Скримжера-Уэддербёрна от 23 сентября 1928 года. См.: Documents. Vol. 11. Р. 1346.
Цит. по:
Письмо от 24 октября 1951 года. Ibid. Р. 648.
Письмо от 26 октября 1951 года. Цит. по:
Письмо Рональду Три от 4 ноября 1951 года. Цит. по:
См
Ibid.P.424.
См.:
См.:
См.:
Письмо Франклину Делано Рузвельту от 23 октября 1943 года. См.:
См.:
См.:
См.:
Запись в дневнике от 19 августа 1943 года.
Письмо от 11 декабря 1939 года. См.: Documents. Vol. 14. Р. 497.
См.:
См.:
Цит. по:
Цит. no:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
Цит. по:
См.:
Письмо Гастингсу Немею, Генри Паунэллу, Гордону Аллену, Брендану Брекену, Денису Келли от 1 мая 1951. См.:
См.:
Запись «Мистер Черчилль, Ялтинская конференция» от 10 мая 1951 года. Ibid.
См.:
См.:
См.:
Письмо Гастингсу Исмею, Генри Паунэллу, Гордону Аллену, Брендану Брекену, Денису Келли от 1 мая 1951. См.:
См.:
Ibid.P.435.
Запись в дневнике от 1 января 1953 года.
См.:
См.:
См.:
См.:
Запись в дневнике от 20 июня 1953 года.
Запись в дневнике от 23 июня 1953 года.
Воспоминания Джона Колвилла. Запись в дневнике от 24 июня 1953 года. Ibid. Р. 117;
Цит. по:
Запись в дневнике от 24 июня 1953 года.
См.:
Выступление 10 сентября 1947 года. См.:
Запись в дневнике от 24 июня 1953 года.
См.:
См.:
Записи в дневнике от 24 и 25 июня 1953 года.
Воспоминания Джона Колвилла от 8 июня 1965 года. Цит. по:
Воспоминания Джона Колвилла от 8 июня 1965 года. Ibid. Р. 849–850.
См.:
Запись в дневнике от 26 июня 1953 года.
Ibid. Р. 121.
См.:
См.:
Запись в дневнике от 27 июня 1953 года.
Письмо Энтони Идену от 29 июня 1953 года. Цит. по:
См.:
Запись в дневнике от 30 июня 1953 года.
См.:
Запись в дневнике от 3 июля 1953 года.
Запись в дневнике от 6 июля 1953 года. Ibid. Р. 136, 137–138.
Записи в дневнике от 19 и 24 июля 1953 года.
Запись в дневнике от 25 июля 1953 года.
См.:
См.:
Запись в дневнике от 25 августа 1953 года.
Цит. по:
Цит. по:
Запись в дневнике от 23 марта 1952 года.
Письмо от 5 июля 1951 года. Цит. по:
См.:
Письмо от 5 июля 1951 года. Цит. по:
См.:
Воспоминания Джейн Портал от 29 июля 1987 года. Цит. по:
Записи в дневнике от 8 и 3 июля 1953 года.
Записи в дневнике от 27 и 13 июля 1953 года, от 23 июня 1957 года. Ibid. Р. 144–145,424.
Цит. по:
См.:
Письмо от 21/24 декабря 1941 года. Цит. по:
Цит. по:
Записи в дневнике от 14 и 15 декабря 1940 года, 25 ноября 1944 года и 20 июля 1941 года.
См.:
Телеграмма от 30 января 1944 года. Цит. по:
См.:
См. там же. Т. 6. С. 149–150.
Запись в дневнике от 6 апреля 1945 года.
Черновик пресс-релиза от 8 апреля 1939 года. Documents. Vol. 13. Р. 1436.
Documents. Vol. 13. Р. 1436.
Запись в дневнике от 1 ноября 1940 года.
Documents. Vol. 15. Р. 193.
Запись в дневнике от 19 марта 1941 года.
Обсуждения в палате общин 9 сентября 1941 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 374. Col. 82.
Письмо от 18 сентября 1953 года.
Письмо от 21 сентября 1953 года. Цит. по:
См.: письмо от 5 июня 1957 года. Цит. по:
Запись в дневнике от 27 июля 1953 года
Письмо от 21 сентября 1953 года. Цит. по:
Письмо от 18 января 1958 года. Цит. по:
См.:
Запись в дневнике от 19 февраля 1953 года. Могал С. Op.cit.P. 108. О том, что Черчилль читал «1984», см. также:
Цит. по:
См.:
См.:
См.:
См. там же. С. 12; Запись в дневнике от 16 августа 1953 года.
См.:
См. там же. С. 125, 126,135.
Воспоминания Дениса Келли от 15 марта 1987 года. Цит. по:
Официальный сайт Нобелевского комитета. http://www. nobelprize.org/
Цит. no:
Письмо Уинстону Спенсеру Черчиллю от 4 октября 1937 года. Documents. Vol. 13. Р. 776.
См.:
Ibid.P.351.
См.:
Письмо от 16 октября 1953 года. Цит. по:
Письмо от 13 октября 1953 года. Цит. по:
См.:
Письмо от 16 октября 1953 года. Цит. по:
Цит. по:
См.:
Цит. no:
Запись в дневнике от 21 августа 1953 года.
См.:
См.:
См. там же. Т. 5. С. 360–361; Т. 6. С. 22.
См.:
См.:
См.:
Ibid. P. 597.
Цит. по:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
Телеграмма от 14 апреля 1945 года. Цит. по:
Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 1 января 1953 года.
См.:
Цит. no:
См.:
Ibid.P.251.
Ibid. P. 350.
Цит. no:
См.:
Цит. по: Запись в дневнике от 24 февраля 1953 года.
Запись в дневнике от 8 июня 1959 года. Ibid. Р. 444–445.
См.:
См.:
Выступление по радио 13 мая 1945 года.
Письмо министру общественного строительства и работ от 6 января 1941 года.
Выступление по радио 21 марта 1943 года.
Более подробно см.:
Там же. С. 19.
См.:
См. там же. Т. 2. С. 228; об успехах британцев в противовоздушной обороне с помощью радара см. там же. Т. 3. С. 28–29; об отсутствии «научно разработанных средств» для борьбы с подводными лодками см. там же. С. 70.
См. там же. Т. 2. С. 138.
См. там же. С. 227; Т. 3. С. 334; Т. 4. С. 312; схожие мысли высказаны также в письмах Яну Смэтсу от 27 июня 1940 года, Фредерику Линдеману от 29 июня 1940 года и Максвеллу Бивербруку от 8 июля 1940 года. См.: Documents. Vol. 15. Р. 429, 441,492–493.
См.:
См.:
См.:
См.:
Обсуждения в палате общин 16 ноября 1937 года: «Законопроект о мерах против воздушных налетов». Hansard. Series 5. Vol. 329. Col. 246–247.
Цит. по: Запись в дневнике Гарольда Николсона от 17 октября 1940 года. Documents. Vol. 15. Р. 960.
См.:
См.:
Запись в дневнике Ричарда Кейси от 27 июня 1943 года. Цит. по:
Цит. по:
См.:
Письмо Кингсли Вуду от 5 августа 1939 года
Цит. по:
См.:
См.: Запись в дневнике от 23 июля 1945 года.
См.:
Анализ этого неопубликованного фрагмента представлен в кн.:
Письмо Фредерику Линдеману от 10 января 1953 года. Цит. по:
См.:
Письмо от 10 января 1953 года. Цит. по:
См.:
Цит. по:
См.:
См.:
Запись в дневнике от 23 июля 1945
Цит. по:
Обсуждения в палате общин 30 октября 1945 года: «Победа в мировой войне». Hansard. Series 5. Vol. 415. Col. 255.
См.:
См. там же. С. 131.
См.:
См.:
См. там же. Т. 3. С. 17.
См.:
См.:
См. там же. Т. 4. С. 213; см. также заявление Черчилля во время Ялтинской конференции. Там же. Т. 6. С. 202.
См. там же. Т. 3. С. 203; Т. 2. С. 284.
См. там же. Т. 4. С. 213.
См. там же. Т. 6. С. 134; об аналогичных упоминаниях в черновиках Черчилля и в переписке с Рузвельтом см.:
См.:
Цит. по:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См. там же. Т. 2. С. 306, 308.
См.:
Цит. по:
См. там же. С. 278. Т. 4. С. 54;
См.:
См.:
См.:
См. там же. С. 162–163.
См. там же. Т. 5. С. 239–240; Т. 6. С. 221; Т. 4. С. 163.
Цит. по:
См.:
См.:
Ibid.Vol.III.P.612;
См.:
См.:
См.:
См.:
Ibid.Vol.III.P.435.
См.:
См. там же. Т. 4. С. 251–252; Т. 5. С. 241.
См. там же. Т. 5. С. 241. Развитие этой темы в «Мальборо» см.:
См.:
См.:
См. там же. Т. 3. С. 175; Т. 2. С. 263, 264.
См. там же. Т. 4. С. 88.
См.:
См.:
Там же. Т. 6. С. 189, 286–287,327,138.
Запись заседания «Другого клуба» от 27 января 1944 года. Цит. по:
См.:
Выступление 10 октября 1953 года на Съезде Консервативной партии, Маргейт. Цит. по:
Запись в дневнике от 1 октября 1953 года. См.:
Обсуждения в палате общин 18 июня 1940 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 362. Col. 60.
См.:
См.:
Цит. no:
См.:
См.:
См.:
Обсуждения в палате общин 29 сентября 1949 года: «Обменный курс стерлинга». Hansard. Series 5. Vol. 468. Col. 310.
Ibid.Vol.I.P. 15, 451,339;Vol.III.P. 347, 21,210,607,60S;Vol. II.P. 57, 135, 340; Vol. IV. P. 646, 711–712; Vol. V. P. 146; Vol. VI. P. 208.
См.:
См. там же. С. 10, 15,72,19,37;
См.:
См. там же. Т. 1. С. 58, 153,154.
Письмо от 22 ноября 1947 года. Цит. по:
См.:
См. там же. Т. 4. С. 153.
См.:
См.:
Об этом рассказывает Уильям Дикин в беседе с Мартином Гилбертом от 15 марта 1975 года. См.:
См.:
См.:
Цит. по:
См.:
См.:
См.:
Ibid. P. XXI, 526.
См.:
См.:
Меморандум от 9 августа 1940 года. См.: Documents. Vol. 15. Р. 636.
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
Ibid.
Письмо Уинстону Спенсеру Черчиллю от 20 января 1957 года. Цит. по:
См.:
Письма Уинстону Спенсеру Черчиллю от 13 декабря 1952 года и Рандольфу Спенсеру Черчиллю от 15 декабря 1952 года. См.:
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 11 ноября 1942 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 385. Col. 39. Указанное выступление представлено в кн.:
Записка премьер-министра от 8 февраля 1945 года. Цит. по:
Запись в дневнике от 6 июля 1946 года. См.:
См.:
См. там же. С. 1003, 1043,1041.
Письма от 8 сентября 1945 года и 12 декабря 1947 года. Цит. по:
Запись в дневнике от 30 ноября 1947 года. См.:
См.:
См.: Запись в дневнике от 16 января 1952 года.
См.: Запись в дневнике от 20 июня 1952 года.
См.: Запись в дневнике от 16 сентября 1956 года.
Выступление в Высшей школе Лоутон, графство Эссекс, 6 октября 1951 года.
См.: Запись в дневнике от4января 1952
Выступление в Мэншн-хаусе, Лондон, 9 ноября 1942 года.
Выступление по радио 21 марта 1943 года. См.:
См. там же. С. 375.
См.:
Выступление в Гарвардском университете, Кембридж, штат Массачусетс, США, 6 сентября 1943 года. См.:
Письмо от 11 июля 1943 года. См.:
Выступление в Гарвардском университете, Кембридж, штат Массачусетс, США, 6 сентября 1943 года. См.:
Письмо от 10 сентября 1943 года. Цит. по:
Цит. по:
Запись в дневнике Нормана Брука от 12 июля 1945 года. Цит. по:
См.:
Выступление по случаю вручения литературной премии
См.:
См.:
Выступление по радио 16 июня 1941 года.
Выступление на съезде Консервативной партии в Лландидно, Уэльс, 9 октября 1948 года. См.:
Выступление по радио 22 декабря 1951 года.
См.: Обсуждения в палате общин 22 февраля 1944 года: «Война и международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 397. Col. 690.
См.:
См.:
Стенограмма заседания Комитета начальников штабов от 16 мая 1945 года, 11 часов 30 минут. Цит. по:
См.:
См.: Запись в дневнике от 24 мая 1945 года.
См.:
Ibid. P. 253, 238.
См.:
См.: Запись в дневнике от 21 августа 1944 года.
Письмо от 24 сентября 1945 года. Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 1 августа 1945 года.
Воспоминания бригадира Гарольда Эдвардса, 1968 год. Ibid. Р. 141
Запись беседы с У. С. Черчиллем от 7 августа 1945 года. Ibid. Р. 119.
См.:
Там же. С. 145; о переговорах в Мюнхене осенью 1938 года и замечании У. С. Черчилля: «Россия не была приглашена» см. там же. С. 145.
См. там же. Т. 6. С. 328–329; Т. 1.С. 134, 135; Обсуждения в палате общин 28 сентября 1944 года: «Война и международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 403. Col. 489–490.
Выступление по радио 1 октября 1939 года. См.:
См.: Обсуждения в палате общин 27 февраля 1945 года: «Крымская конференция». Hansard. Series 5. Vol. 408. Col. 1277.
См.:
См.:
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 22 февраля 1944 года: «Война и международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 397. Col. 690. Схожее высказывание встречается в кн.:
Цит. по:
Меморандум «Россия — семь лет спустя», сентябрь 1944 года. Foreign Relations of the United States: Diplomatic Papers. 1944. Vol. IV. P.911.
Выступление по радио 1 октября 1939 года. См.:
См.:
См.: Запись в дневнике от 23 февраля 1945 года.
См.:
См.:
Записка премьер-министра от 12 апреля 1943 года. Ibid. Р. 238, 239.
См.:
См.:
Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 6 сентября 1945 года.
См.: Обсуждения в палате общин 27 февраля 1945 года: «Крымская конференция». Hansard. Series 5. Vol. 408. Col. 1284.
Цит. no:
Цит. по: Запись в дневнике от 6 сентября 1945 года.
См.:
См.:
Выступление в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, США, 5 марта 1946 года.
См. там же. С. 481.
См.:
См.: Запись встречи президента США и премьер-министра Великобритании с конгрессменами от 26 июня 1954 года. Ibid. Р. 1004.
Выступление в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, США, 5 марта 1946 года. См.:
Выступление в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, США, 5 марта 1946 года. См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
Запись в дневнике Макензи Кинга от 26 октября 1945 года. Цит. по:
См
Выступление от 28 ноября 1945 года. Цит. по:
Цит. по:
Запись заседания премьер-министров Содружества наций от 3 июня 1953 года; Выступление в Массачусетском технологическом институте, Кембридж, штат Массачусетс, США, 31 марта 1949 года. См.:
Выступление в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, США, 5 марта 1946 года. См.:
Выступление в Нью-Йорке, США, 25 марта 1949 года. Цит. по:
Пресс-релиз от 20 марта 1946 года и выступление в Вудфорде 16 мая 1955 года. Цит. по:
Цит. по:
Выступление в Бленхеймском дворце 4 августа 1947 года. См.:
См.: Запись в дневнике от 1 января 1953 года.
Цит. по:
См.:
См.:
См.:
Выступление в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, США, 5 марта 1946 года.
См.:
Запись в дневнике от 8 августа 1946 года.
См.:
Запись в дневнике от 24 октября 1946 года.
Выступление в Альберт-холле, Лондон, 14 мая 1947 года. См.:
См.: Обсуждения в палате общин 23 января 1948 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 446. Col. 561.
Цит. no:
Выступление в Цюрихском университете, Швейцария, 19 сентября 1946 года. См.:
Воспоминания Алана Кэмпбелл-Джонсона, без даты. Цит. по:
Беседа Кларка Клиффорда с Ричардом Лэнгвортсом. См.:
Запись в дневнике от 26 ноября 1947 года. Ibid. Р. 362–363.
См.:
Выступление на съезде Консервативной партии в Лландудно, Северный Уэльс, 9 октября 1948 года. Цит. по:
См.:
Номер от 11 октября 1948 года. Ibid.
См.:
См.:
Выступление в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, США, 5 марта 1946 года. См.:
См.: Обсуждения в палате общин 1 марта 1955 года: «Оборона». Hansard. Series 5. Vol. 537. Col. 1893,1897.
См.:
См.:
Письмо от 20 марта 1946 года. Цит. по:
См.:
Цит. по: Запись в дневнике от 17 июля 1945
Цит. по:
См.: История российской внешней разведки. Т. 5. С. 36–38.
См. там же. С. 35;
Цит. по: История российской внешней разведки. Т. 5. С. 22.
Русскоязычный перевод «длинной телеграммы» Дж. Кеннана представлен в кн.:
См.:
Цит. по:
Письмо от 13 ноября 1945 года. Цит. по:
Пресс-релиз от 29 октября 1946 года. Ibid. Р. 281.
См.: Обсуждения в палате общин 27 февраля 1945 года: «Крымская конференция». Hansard. Series 5. Vol. 408. Col. 1284.
Элизабет Нел в письме Мартину Гилберту от 6 ноября 1984 года. См.:
См.:
См.:
Ibid.P.43.
Выступление по радио 21 марта 1943 года. См.:
См.:
Выступление в Цюрихском университете, Швейцария, 19 сентября 1946 года. См.:
См.:
См.:
Выступление в федеральном парламенте Бельгии, Брюссель, 16 ноября 1945 года. Цит. по:
Выступление в парламенте Нидерландов, Гаага, 9 мая 1946 года. См.:
Выступление в Альберт-холле, Лондон, 14 мая 1947 года. См.:
Выступление в Цюрихском университете, Швейцария, 19 сентября 1946 года. См.:
См.:
Письмо Дункана Сэндиса Уинстону Спенсеру Черчиллю от 17 апреля 1947 года. См.:
См.:
См.:
Выступление в Цюрихском университете, Швейцария, 19 сентября 1946 года. См.:
Выступления в Альберт-холле, Лондон, 14 мая и 18 апреля 1947 года. См.:
Выступление в Цюрихском университете, Швейцария, 19 сентября 1946 года. См.:
См.:
Запись беседы Дункана Сэндиса с Шарлем де Голлем от 29 ноября 1946 года.
Выступление в Цюрихском университете, Швейцария, 19 сентября 1946 года. См.:
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 22 февраля 1944 года: «Война и международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 397. Col. 689; Обсуждения в палате общин 27 февраля 1945 года: «Крымская конференция». Hansard. Series 5. Vol. 408. Col. 1274.
Выступление в Альберт-холле, Лондон, 14 мая 1947 года. См.:
Выступление от 7 мая 1948 года. Ibid. Р. 310–317.
См.:
Обсуждения в палате общин 27 июня 1950 года: «План Шумана». Hansard. Series 5. Vol. 476. Col. 2157.
Выступление в Альберт-холле, Лондон, 14 мая 1947 года. См.:
См.:
Выступление в Мэнш-хаусе, Лондон, 23 июля 1951 года. См.:
См.:
См.:
Ibid. P. 329.
Письмо от 22 мая 1898 года. См.: Documents. Vol. 2. Р. 937.
См.: Выступление от 12 февраля 1921 года. Ibid. Vol. 9. Р. 1352.
Письмо от 14 февраля 1921 года. Ibid. Р. 1353.
См.: Письмо леди Рандольф Черчилль от июня 1898 года. Ibid. Vol. 2. Р. 947.
Цит. по:
См.:
См.:
См.: Меморандум от 29 июня 1927 года. Цит. по
Меморандум от 20 июля 1927 года. Documents. Vol. 11. P. 1033.
Запись в дневнике от 21 сентября 1928 года. Ibid. Р. 1342.
См.:
См.:
Выступления по радио 24 августа 1941 года и 21 марта 1943 года. См.:
Выступление в Гарвардском университете, Кембридж, штат Массачусетс, США, 6 сентября 1943 года. См.:
Цит. no:
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 7 ноября 1945 года: «Международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 415. Col. 1299.
См.: Обсуждения в палате общин 13 декабря 1945 года: «Англо-американские финансовые и экономические споры». Hansard. Series 5. Vol.417.Col. 720.
Письмо от 29 ноября 1945 года и выступление 15 марта 1946 года. Цит. по:
См.: Письмо от 29 ноября 1945 года. Ibid. Р. 173.
См.:
Телеграмма Клементу Эттли от 17 февраля 1946 года. См.:
См.:
Письмо от 3 октября 1945 года. См.:
Письмо Гарри Трумэну от 8 ноября 1945 года. Цит. по:
См.:
Письмо Фрэнку Макклюру от 14 февраля 1946 года. См.:
Выступление в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, США, 5 марта 1946 года.
Цит. по:
Выступление в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, США, 5 марта 1946 года. См.:
См.:
Цит. по:
См.:
Номер от 6 марта 1946 года. Цит. по:
См.:
См.:
Цит. no:
См: Письмо Уинстона Спенсера Черчилля Клементу Эттли и Эрнесту Бевину от 7 марта 1946 года. Ibid. Р. 197.
См.: Письмо от 25 февраля 1946 года. Ibid. Р. 193.
См.: Телеграмма от 17 февраля 1946 года. Ibid. Р. 192.
См.:
Выступление в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, США, 5 марта 1946 года. См.:
Цит. no:
См.:
См.: Ibid. P.184.
Цит. no:
Выступление 15 марта 1946 года. Цит. по:
См.:
Цит. no:
Выступление в Гилдхолле, Лондон, 9 ноября 1954 года.
См.:
См.:
Выступление в Эшер-холле, Эдинбург, 12 октября 1942 года. См.:
Выступление 7 мая 1946 года. Цит. по:
См.: Обсуждения в палате общин 23 января 1948 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 446. Col. 561.
Выступление от 31 марта 1949 года. Цит. по:
См.:
Письмо Дениса Келли Мартину Гилберту от 4 декабря 1987 года. См.:
См.: Обсуждения в палате общин 16 марта 1950 года: «Оборона». Hansard. Series 5. Vol. 472. Col. 1297–1298; Выступления в отеле «Дорчестер», Лондон, 4 июля 1950, года и на стадионе «Хоум парк», Плимут, 23 октября 1951 года. См.:
См.: Обсуждения в палате общин 30 ноября 1950 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 481. Col. 1334,1338; Обсуждения в палате общин 14 декабря 1950 года: «Визит премьер-министра в США». Hansard. Series 5. Vol. 482. Col. 1367.
Запись беседы с французскими политиками в британском посольстве в Париже, 10 сентября 1951 года. Цит. по:
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 3 ноября 1953 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 520. Col. 29.
См.: Выступление в Высшей школе Лоутон, графство Эссекс, 6 октября 1951 года.
См.: Выступление в отеле
См.: Обсуждения в палате общин 6 ноября 1951 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 493. Col. 79.
См.: Обсуждения в палате общин 5 марта 1953 года: «Оборона». Hansard. Series 5. Vol. 512. Col. 569.
Телеграмма от 5 ноября 1951 года. См.:
Цит. no:
Цит. no:
Письмо Уинстону Спенсеру Черчиллю от 21 января 1947 года. Цит. по:
См.: Письма от 23 января и 3 февраля 1947 года. Ibid. Р. 309–310.
Сообщено В. М. Фалину И. И. Ильичевым, лично присутствовавшим при объяснениях Сталина. См.:
См.: Запись в дневнике от Юянваря 1952 года. Могал С. Churchill. The Struggle for Survival 1945-60. P. 71.
См., например:
См.: Запись в дневнике от 13–15 июня 1952 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 7 марта 1953 года.
См.:
Письмо от 6 марта 1953 года. Цит. по:
См.:
См.: Запись в дневнике от 7 марта 1953 года. Могал С. Op. cit. Р. 112.
См.: Письмо Дуайту Эйзенхауэру от 12 апреля 1953 года.
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 11 мая 1953 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 515. Col. 897.
См.: Записи в дневнике от 25 и 26 июня 1953 года.
Выступление на стадионе «Хоум парк», Плимут, 23 октября 1951 года. См.:
См.: Запись в дневнике от 10 июля 1953 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 25 июля 1953 года.
См.: Запись в дневнике от 26 июня 1954 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 11–12 августа 1953 года.
См.: Выступление на съезде Консервативной партии, Маргейт, 10 октября 1953 года.
См.: Обсуждения в палате общин 3 ноября 1953 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 520. Col. 31.
См.: Записи в дневнике от 3 ноября 1953 года, 26 июня и 3 июля 1954 года.
См.: Запись в дневнике от 31 июля — 4 августа 1953 года.
См.: Запись в дневнике от 2 июля 1954 года. Ibid. Р. 697–698.
См.:
См.:
См.: Запись в дневнике от 13–15 июня 1952 года.
Телеграммы от 5 и 6 ноября 1952 года. Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 9 ноября 1952 года.
Письма от 24 апреля, 4 и 5 мая, а также телеграмма от 5 мая 1953 года. См.:
Цит. по:
См.: Запись в дневнике от 6 декабря 1953 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 19 июля 1953 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 24 июля 1953 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 18 июля 1953 года.
Ibid.
Цит. по: Записи в дневнике от 16 июня и 7 декабря 1953 года. Ibid. Р. 116, 228.
Цит. по: Запись в дневнике от 7 января 1953 года.
Цит. по: Записи в дневнике от 14 июля и 7 декабря 1953 года.
См.: Запись в дневнике от 27 июня 1954 года.
См.: Запись беседы с мистером Черчиллем от 27 июня 1954 года. Цит. по:
См.:
См.:
Дневниковые записи Д. Эйзенхауэра за январь 1953 года. Цит. по:
Цит. по: Записи в дневниках от 3 декабря 1953 года.
См.: Запись в дневнике от 4 декабря 1953 года.
Записка премьер-министра от 3 декабря 1953 года. Цит. по:
См.: Письмо от 27 марта 1954 года. Ibid. Р. 962.
Цит. по: Запись в дневнике от 4 декабря 1953 года.
Стенограмма № 1 пленарной сессии 4 декабря 1954 года, 18 часов 00 минут. Цит. по: См.:
Цит. по: запись в дневнике от 4 декабря 1953 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 27 июня 1954 года. Ibid. Р. 693.
Письмо от 8 сентября 1953 года. Цит. по:
Там же.
См.: Письмо Энтони Идену от 7 декабря 1953 года.
См.: Запись в дневнике от 6 декабря 1953 года.
См.: Запись в дневнике от 6 декабря 1953 года.
Запись в дневнике Джеймса Лис-Мил на от 15 сентября 1957 года. Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 14 мая 1956 года.
См.:
См.:
Письмо от 8 января 1951 года. Цит. по:
См.: Обсуждения в палате общин 10 мая 1951 года: «Экспорт в Китай». Hansard. Series 5. Vol. 487. Col. 2162.
Выступление в Гилдхолле, Лондон, 9 ноября 1951 года.
Запись от 31 декабря 1951 года. Цит. по:
См.:
Выступления на стадионе «Хоум парк», Плимут, 23 октября 1951 года; в Гилдхолле, Лондон, 9 ноября 1951 года; в отеле
Запись в дневнике Эвелина Шукбурга от 8 января 1952 года. Цит. по:
Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 30 июня 1953 года.
Номер
Цит. по:
См.:
Цит. по:
Там же.
Цит. по:
Письмо от 18 августа 1946 года. Цит. по:
Пресс-конференция от 1 февраля 1946 года, Гавана, Куба. Цит. по:
Письмо Фредерику Линдеману от 15 ноября 1951 года. Цит. по:
См.: Обсуждения в палате общин 15 февраля 1951 года: «Оборона (политика правительства)». Hansard. Series 5. Vol. 484. Col. 630–631.
Цит. по: Запись в дневнике от 16 августа 1953 года.
Цит. по: Записи в дневнике от 14, 15 и 17 августа 1953 года.
Цит. по: Записи в дневнике от 6 декабря 1953 года и 12 апреля 1954 года.
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 11 ноября 1947 года: «Парламентский законопроект». Hansard. Series 5. Vol. 444. Col. 206–207.
См.:
См.: Выступление в Ассамблее, Гамильтон, Бермуды, 15 января 1942 года.
См.: Обсуждения в палате общин 5 июня 1946 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol.423. Col. 2032–2033;
См.: Обсуждения в палате общин 31 октября 1944 года: «Пролонгация парламентского законопроекта». Hansard. Series 5. Vol. 404. Col. 667.
Встречается в нескольких источниках. Цит. по:
Цит. no:
См.:
Выступление в здании муниципалитета, Хаддерсфилд, 15 октября 1951 года.
Выступление от 23 мая 1955 года. Цит. по:
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 6 ноября 1951 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 493. Col. 68–69; Выступление на съезде Консервативной партии, Маргейт, 10 октября 1953 года.
См. высказывание на этот счет Г. Макмиллана. Ibid. Р. 176.
См.: Запись в дневнике от 1 июня 1952 года
Цит. по:
См. признание на этот счет самого У. С. Черчилля во время выступления в Плимуте 23 октября 1951 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 15 октября 1951 года.
Э. Джиллиат в беседе с Мартином Гилбертом от 12 июня 1987 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 15 ноября 1951 года. Nicolson N.. (ed.). Harold Nicolson, Diaries and Letters 1945–1962. P. 212.
Цит. по: Запись в дневнике от 21 июня 1950 года.
См.:
См.:
Ibid. P.118.
См.:
См.:
См.: Беседа с Мартином Гилбертом от 17 июля 1987 года.
См.:
См.: Письмо Мартину Гилберту от 22 ноября 1984 года.
См.: Записи в дневнике от 6 декабря и 27 октября 1953 года.
См.:
Цит. по: Запись в дневнике от 21 февраля 1952 года.
См.: Записи в дневнике от 16 и 20 мая 1952 года.
См.: Запись в дневнике от 9 ноября 1952 года. Ibid. Р. 654.
Цит. по: Запись в дневнике от 4 июля 1953 года.
О рассуждениях Дж. Коллвила и Р. Батлера см.: Запись в дневнике от 16 июля 1953 года.
Цит. по:
О жалобах Дж. Коллвила, что Черчилль «с трудом просмотрел» срочные документы МИД, см.: Запись в дневнике от 14 июля 1953 года.
См.: Записи в дневнике от 30 декабря 1953 года и 25 мая 1954 года. Ibid. Р. 238, 270.
Цит. по: Запись в дневнике от 19 марта 1954 года. Ibid. Р. 247.
Письмо от 5 июня 1954 года. Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 15 июня 1954
См.: Запись в дневнике от 28 ноября 1954 года. Ibid. Р. 332; см. также мнение лорда Морана: «Вчера он был в своей лучшей форме, сегодня — в худшей». Запись в дневнике от 1 декабря 1954 года. Ibid. Р. 338.
См.:
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 11 мая 1953 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 515. Col. 889–890.
Цит. no:
См.:
См.: Воспоминания P. Мензиса и P. Кейси.
См.: Выступление в восстановленном помещении палаты общин 26 октября 1950 года. Цит. по:
См.:
См.:
См.: Запись в дневнике от 29 августа 1954 года.
Цит. по:
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 28 мая 1952 года: «Корея (военное положение)». Hansard. Series 5. Vol. 501. Col. 1366–1367.
См.:
Цит. no:
Выступление по радио 7 февраля 1952 года.
См.:
Цит. no:
Цит. по: Запись в дневнике от 7 февраля 1952 года.
Цит. по:
Выступление по радио 7 февраля 1952 года. См.:
Выступление по радио 7 февраля 1952 года. См.:
См.: Обсуждения в палате общин 11 февраля 1952 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 495. Col. 959–962.
См.:
Воспоминания Джона Колвилла от 8 июня 1965 года. См.:
Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 24 апреля 1953 года.
Цит. по:
Выступление 27 мая 1953 года. Цит. по:
См.:
См.:
Об этом рассказывает леди Уильямс Элвел в беседе с Мартином Гилбертом от 29 июля 1987 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 28 мая 1953 года.
См.:
См.:
См.:
Характеристику У. С. Черчилля см.: в кн.
Цит. no:
Цит. по: Запись в дневнике от 24 февраля 1953 года.
Слова А. Ласелля цит. по: Запись в дневнике от 22 февраля
1952 года. Ibid. Р. 87.
См.:
1953 года и 26 октября 1954 года.
Цит. по:
Цит. no:
Цит. по: Запись в дневнике от 4 ноября 1953 год a.
Цит. по:
См.: Запись в дневнике от 4 февраля 1954 года.
См.:
Цит. по:
См.:
См.: Запись в дневнике от 19 марта 1954 года.
См.:
Запись в дневнике от 11 августа 1952 года. Ibid. Р. 653.
Запись воспоминаний Джона Колвилла от 8 июня 1965 года. Цит. по:
Запись в дневнике от 30 ноября 1954 года.
Выступление в Вестминстер-холл, Лондон, 30 ноября 1954 года.
См.:
Выступление в Вестминстер-холл, Лондон, 30 ноября 1954 года.
Цит. по:
Цит. по:
См.:
Выступление в Вестминстер-холл, Лондон, 30 ноября 1954 года.
См.:
Письмо Максвеллу Бивербруку от 13 октября 1957 года. Цит. по:
См.:
Цит. по:
См.:
Ibid. Р. 770–771,1147.
См.:
См.: Обсуждения в палате общин 1 марта 1955 года: «Оборона». Hansard. Series 5. Vol. 537. Col. 1893–1905; об удаленном фрагменте см.:
Цит. по:
Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 1 марта 1955 года.
Цит. по:
Ibid. Р. 1103.
См.: письмо от 12 марта 1955 года. Ibid.
Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 21 марта 1955 года.
См.: Запись в дневнике от 29 марта 1955 года.
См.:
См.: Запись в дневнике от 1 апреля 1955 года.
См.:
Цит. по:
Цит. no:
Другие варианты с производным от Чартвелла см.: Обсуждения в феврале 1947 года.
См.: Заметки Джона Колвилла от 8 июня 1965 года. Цит. по:
См.: Заметки Уинстона Спенсера Черчилля, без даты. Цит. по:
См.:
См.: Запись в дневнике от 6 апреля 1955
Цит. по:
Цит. по:
Письмо от 11 апреля 1955 года. Цит. по:
Письмо от 18 апреля 1955 года. Ibid. Р. 1127–1128; Перевод последнего абзаца письма — А. И. Уткин. Цит. по:
Цит. по:
Письмо от 18 апреля 1955 года. Цит. по:
Цит. по:
Цит. по:
Письмо от 14 апреля 1955 года. Цит. по:
См.: Записи в дневнике от 20 декабря 1953 года, 16 декабря 1954 года, 27 апреля 1955 года, 14мая и 22 ноября 1956 года. Могап С. Ор. cit. Р. 235, 340,376,406,415.
Выступление в Вестминстер-холл, Лондон, 30 ноября 1954 года.
Цит. по:
Цит. по:
См.:
См.:
См.:
Ibid.P.210.
Ibid.P.210–211.
См.: Documents.Vol. 12.P.468;
Ibid.P. 150–151,152.
Письмо от 7 декабря 1932 года. См.: Documents. Vol. 12. Р. 502.
Письмо от 16 декабря 1932 года. Ibid. Р. 505.
Письмо от 7 марта 1933 года. Ibid. Р. 541.
Письмо от 8 марта 1933 года. Ibid.
Письмо от 11 апреля 1933 года. Ibid.
Письмо от 20 мая 1933 года. Ibid. Р. 605–606.
См.:
Письмо от 12 июня 1933 года. См.: Documents. Vol. 12. Р. 616.
Ibid. Vol. 12. P 653–654.
См.: Письмо от 7 августа 1933 года. Ibid. Р. 640.
См.: Письмо от 11 августа 1933 года. Ibid. Р. 641–642.
См.: Письмо от 28 августа 1933 года. Ibid. Р. 640.
См.: Письмо от 22 сентября 1934 года. Ibid. Р. 875.
См.:
См.: Письмо от 8 февраля 1936 года. Documents. Vol. 13. Р. 38–39.
См.:
См.:
См.: Письмо от 18 апреля 1936 года. Documents. Vol. 13. Р 104.
См.: Письмо Ньюмену Флауэру от 24 апреля 1936 года. Ibid. Р. 114.
См.: Письмо от 7 августа 1936 года. Ibid. Р. 310.
См.: Письмо от 2 февраля 1937 года. Ibid. Р. 576.
См.: Письмо от 16 июня 1937 года. Ibid. Р. 705.
См.:
См.: Номер от 15 мая 1938 года. Documents. Vol. 13. Р. 1004.
См.: Запись в дневнике от 8 апреля 1955 года.
См.:
Цит. по: Запись в дневнике от 8 апреля 1955 года.
Письмо Уинстона Спенсера Черчилля Эдварду Маршу от 24 июня 1939 года. Documents. Vol. 13. Р. 1533.
См.: Письмо от 17 февраля 1939 года. Ibid. Р. 1373;
См.:Письмо от 15 апреля 1939 года. Documents.Vol. 13.Р. 1456–1457.
См.:
См.:
Ibid.P.9.
См.:
Ibid. P. 212–213;
См.:
См.:
См. там же. С. 237;
Ibid. P. 16–17.
См. там же. Т. 3. С. 144.
См. там же. Т. 4. С. 27.
Там же. Т. 1. С. 58.
Там же. Т. 3. С. 13.
См. там же. С. 312, 163.
См.:
См.:
См. там же. Т. 1. С. 155–156.
См. там же. С. 266, 489,492.
См. там же. Т. 4. С. 200–201,238,236,285.
Письмо от 10 июля 1938 года. Цит. по:
См.: Письмо от 4 июля 1938 года. Documents. Vol. 13. Р. 1089.
Номер от 4 июля 1938 года. Ibid. Р. 1088–1089.
См.:
См.: Там же. С. 153.
Письмо от 25 августа 1938 года. Цит. по:
Письмо от 1 сентября 1938 года. Ibid. Р. 139.
Письмо от 20 августа 1938 года. Documents. Vol. 13. Р. 1123.
См.: Письмо от 11 декабря 1925 года. Ibid. Vol. 11. Р. 618.
См.: Письмо от 11 декабря 1925 года. Documents. Vol. 11. Р. 618.
См.:
См. там же. С. 66, 23.
Там же. С. 76.
См. там же. С. 76, 61,100.
См. там же. С. 80, 83.
См.: Письмо от 19 сентября 1938 года. Documents. Vol. 13. Р. 1166.
Обсуждения в палате общин 5 октября 1938 года: «Политика правительства Его Величества». Hansard. Series 5. Vol. 339. Col. 367. Цит. по:
Цит. по:
Ibid.P.212.
См.: Письмо от 19 сентября 1938 года. Documents. Vol. 13. Р. 1166.
См.: Письмо от 12 августа 1938 года. Ibid. Р. 1116.
Письмо от 2 сентября 1938 года. Цит. по:
См.:
См.:
См.: Письмо от 18 октября 1938 года. Ibid. Р. 208–209.
См.: Письмо от 29 декабря 1938 года. Documents. Vol. 13. Р. 1328.
См.:
См.: Письмо от 19 декабря 1938 года. Ibid. Р. 1316.
См.: Письмо от 16 декабря 1938 года. Ibid. Р. 1313–1314.
См.: Письмо от 23 декабря 1938 года. Ibid. Р. 1325.
См.:
См.: Расписание на 6 и 7 января 1939 года, составленное Мэри Пенман. Documents. Vol. 13. Р. 1337; Запись в журнале Мэри Пенман от 7 января 1939 года. Ibid. Р. 1337–1339.
Письмо от 8 января 1939 года. Ibid. Р. 1340.
См.: Письмо от 18 января 1939 года. Ibid. Р. 1346–1348.
См.: Записи в журнале Мэри Пенман от 23–25 января 1939 года. Ibid. Р. 1352–1354.
См.: Письмо от 21 января 1939 года. Ibid. Р. 1350–1351.
См.: Письмо от 27 февраля 1939 года. Ibid. Р. 1381–1382.
См.: Письмо от 1 февраля 1939 года. Ibid. Р. 1359.
См.: Письмо от 1 февраля 1939 года. Ibid. Р. 1359;
См.: Письмо от 22 февраля 1939 года. Documents. Vol. 13. Р. 1378.
См.: Письма Джеймсу Янгу и Морису Эшли от 24 марта 1939 года. Ibid. Р. 1404, 1406.
См.: Телеграммы от 27 ноября 1911 года. Documents. Vol. 4. Р. 1345.
См.: Письмо от 28 октября 1912 года. Ibid. Vol. 5. Р. 1664.
См.: Письмо от 29 октября 1912 года. Ibid.
См.: Письма от 1 ноября 1912 года. Ibid. Р. 1665–1666.
См.: Письмо от4 ноября 1912 года. Ibid. Р. 1666–1667.
См.:
См.: Письмо от 6 ноября 1912 года. Documents. Vol. 5. P. 1669.
См.: Письмо от 6 ноября 1912 года. Ibid.
См.: Письмо барону Стэмфордхему от 16 ноября 1912 года. Ibid. Р. 1670.
См.: Письмо от 20 ноября 1912 года. Ibid. Р. 1670–1671.
См.: Письмо барону Стэмфордхему от 20 ноября 1912 года. Ibid. Р. 1671.
См.:
См.: Письмо Морису Эшли от 24 марта 1939 года. Documents. Vol. 13. Р. 1404; Письма Джорджу Янгу от 17 мая и 18 июля 1939 года. Ibid. Р. 1501, 1568.
См.:
См. там же. С. 315–316.
См. там же. С. 299.
Там же. С. 300–301.
См. там же. С. 323.
См. там же. С. 322, 349.
См. там же. Т. 4. С. 35.
См.: Обсуждения в палате общин 11 февраля 1943 года: «Военная ситуация». Hansard. Series 5. Vol. 386. Col. 1482.
См.:
См. там же. С. 312, 313,324.
См. там же. С. 325.
См.: Письмо от 24 марта 1939 года. Documents. Vol. 13. Р. 1405.
См.: Письма от 24 и 27 марта 1939 года. Ibid. Р. 1405, 1412.
См.: Письмо от 28 марта 1939 года. Ibid. Р. 1419.
См.:
См.: Письмо от 30 марта 1939 года. Documents. Vol. 13. P. 1423.
См.: Письмо от 6 апреля 1939 года. Ibid. Р. 1431.
См.: Письмо Морису Эшли от 12 апреля 1939 года. Ibid. Р. 1445.
См.: Расписание секретарей. Ibid. Р. 1558.
См.: Письмо Джорджу Янгу от 24 мая 1939 года. Ibid. Р. 1507.
См.: Письма от 1,6и7 июня 1939 года Ibid. Р. 1511–1514.
Слова У. С. Черчилля, См.: Письмо Джорджу Янгу от 7 июля 1939 года. Ibid. Р. 1555.
См.: Письмо Морису Эшли от 12 апреля 1939 года; Письмо Джорджу Янгу от 16 апреля 1939 года; Письма Джорджу Янгу от 2 и 17 мая 1939 года; Письмо Эдварду Маршу от 11 июня 1939 года; Письмо Джону Уэлдону от 13 июня 1939 года; Письмо Джорджу Янгу от 7 июля 1939 года. Ibid. Р. 1445, 1457,1487,1501,1516,1518,1555.
См.: Письма Джеймсу Эдмондсу от 11 и 15 июня 1939 года. Ibid. Р. 1516, 1520.
См.: Письмо Джорджу Янгу от 13 июня 1939 года. Ibid. Р. 1517.
См.: Письмо от 15 июня 1939 года Ibid. Р. 1520.
См.: Письма Джорджу Янгу от 22,24,28 июня и Уильяму Дикину от 10 июля 1939 года. Ibid. Р. 1532, 1536,1537,1559.
См.: Письмо от 24 июня 1939 года. Ibid. Р. 1533.
См.: Письмо Эдварду Маршу от 6 июня 1939 года. Ibid. Р. 1513.
См.: Письмо от 19 июля 1939 года. Ibid. Р. 1570.
См.: Письмо от 9 июля 1939 года. Ibid. Р. 1558.
См.: Расчет от 21 июля 1939 года. Ibid. Р. 1581.
См.: Письма от 18,20 и 24 июля и 13 августа, а также от 18 и 20 июля 1939 года. Ibid. Р. 1567, 1571–1572,1574,1589,1567,1571.
См.: Письма от 29 и 31 августа 1939 года. Ibid. Р. 1599, 1601.
См.: Запись в дневнике от 18 июля 1939 года. Ibid. Р. 1567;
См.: Письма Морису Эшли от 24 марта и Ньюману Флауэру от 9 июля 1939 года. Documents. Vol. 13. Р. 1404, 1558.
См.: Письмо Морису Эшли от 12 апреля 1939 года. Ibid. Р. 1445.
См.:
Письмо Дж. Муру Бэйли от 23 декабря 1901 года. Documents. Vol. 3. Р. 104.
Выступление в Гарвардском университете, Кембридж, штат Массачусетс, США, 6 сентября 1943 года. См.:
См.:
См. там же. Т. 1. С. 29, 285,282.
См. там же. С. 131.
Цит. по:
См.:
См.: Письмо от 12 апреля 1939 года. Documents. Vol. 13. Р. 1445.
См.:
См.:
См.:
См.: Письмо от 31 августа 1939 года. Documents. Vol. 13. Р. 1601.
См.: Письмо от 31 августа 1939 года. Ibid.
Письмо от 20 июля 1939 года. Ibid. Р. 1572.
Письмо от 24 марта 1939 года. Ibid. Р. 1404.
См.:
См.: Письмо от 7 сентября 1939 года. Ibid. Р. 49.
См.: Письмо от 10 сентября 1939 года. Ibid. Р. 67–69.
См.: Письма от 19 сентября 1939 года. Ibid. Р. 121–122.
См.: Запись беседы с Мартином Гилбертом от 14 июля 1991 года. Ibid. Р. 191.
Письмо от 1 октября 1939 года. Ibid. Р. 191.
См.: Выступление по радио 1 октября 1939 года.
См.: Письма от 11 сентября и 5 октября 1939 года. Documents. Vol. 14. P. 76, 211–212.
См.: Письма от 6 и 20 октября 1939 года. Ibid. Р. 215–216,271.
См.: Письмо Кэтлин Хилл Уильяму Дикину от 8 ноября 1939 года. Ibid. Р. 345.
См.: Письмо от 10 ноября 1939 года. Ibid. Р. 355.
См.: Письмо от 18 ноября 1939 года. Ibid. Р. 380.
См.: Письмо Алана Баллока Мартину Гилберту от 24 июля 1991 года. Ibid. Р. 86.
См.: Письмо от 19 ноября 1939 года. Ibid. Р. 392.
См.: Письмо Джорджу Янгу от 10 декабря 1939 года. Ibid. Р. 490.
См.: Письма от 27 и 29 декабря 1939 года. Ibid. Р. 577.
См.: Письмо Каспера Свинли Мартину Гилберту от 5 декабря 1981 года. Ibid. Р. 609–610.
См.: Сообщение Уинстону Спенсеру Черчиллю от 4 января 1940 года. Ibid. Р. 611.
См.: Письмо от4 января 1940 года. Ibid. Р. 611.
См.: Сообщение Брендана Брекена Уинстону Спенсеру Черчиллю от 4 января 1940 года; Письмо Брендана Брекена Десмонду Флауэру от 4 января 1940 года. Ibid. Р. 611–612.
См.:
См.: Письма от Юянваряи 22 февраля 1940 года. Documents. Vol. 14. P. 622, 791.
Письмо от 9 марта 1945 года. Цит. по:
Письмо Дэнису Брогану от 10 января 1946 года. Цит. по:
См.:
Ibid. Р. 276–277.
Ibid.P.270–271.
Запись беседы Дениса Келли с Мартином Гилбертом от 11 апреля 1987 года. Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 19 августа 1953 года.
Цит. по: Записи в дневнике от 21 августа и 16 сентября 1953 года.
Письмо от 11 сентября 1953 года. Цит. по:
См.: Письмо от 26 сентября 1953 года. Ibid. Р. 890.
См.: Письмо за сентябрь 1953 года. Ibid. Р. 891.
Цит. по: Записи в дневнике от 8 апреля и 17 июня 1955 года.
Заметка от 26 мая 1955 года. Цит. по:
Письма от 13 и 28 августа 1955 года. Цит. по:
Письмо Джейн Ходж Мартину Гилберту от 6 июля 1987 года. Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 31 мая 1955 года.
См.: Запись в дневнике от 3 июня 1955 года.
Письмо Алану Ходжу и Денису Келли от 12 июня 1955 года. Цит. по:
См.:
См.: Письмо от 10 октября 1955 года. Ibid. Р. 1163.
Письмо Алану Ходжу от 10 ноября 1955 года. Ibid. Р. 1166–1167.
Письмо от 23 апреля 1956 года. Цит. no:
См.:
См.:
Письмо от 30 января 1956 года. Цит. по:
См.: Письмо Энтони Монтагю Брауну и Алану Ходжу от 4 марта 1956 года. Ibid. Р. 1185.
Цит. по: Запись в дневнике от 1 августа 1956 год a.
Письмо от 11 августа 1956 года. Цит
См.:
См.:
Письмо от 29 ноября 1956 года. Цит. по:
Письмо от 20 января 1957 года. Ibid. Р. 1229.
Цит. по: Запись в дневнике от 19 июня 1956 года.
См.:
См.: Письма от 30 и 31 августа 1957 года.
См.: Письмо от 22 мая 1958 года. Ibid. Р. 1267.
См.:
См.: Письмо от 9 июля 1939 года. Documents. Vol. 13. P. 1558.
См.: Письмо от 29 декабря 1938 года. Цит. по:
См.: Письмо от 18 августа 1946 года. Цит. по:
См.:
См.:
См. там же. С. 451.
См. там же.
См. там же. С. 454.
См. там же. С. 56, 454–456.
См.: Письмо от 2 октября 1956 года. Цит. по:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
Ibid. P. 286.
См.: Запись в дневнике от 9 августа 1955
См.:
См.:
См.:
См.:
Цит. no:
Цит. по:
Cm
См.:
См. там же. Т. 1. С. 469; Т. 3. С. 356.
См.: Письмо Алану Ходжу от сентября 1953 года.
См.:
Выступление в Альберт-холле, Лондон, 14 мая 1947 года.
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
Там же. С. 208.
См. там же. С. 208.
См. там же. С. 257, 245; Т. 3. С. 274; Т. 2. С. 252.
См. там же. С. 349; Т. 4. С. 16, 19.
См.:
См.:
См.:
См.:
См. там же. Т. 1. С. 527; Т. 4. С. 278.
См. там же. Т.1. С. 220, 240.
Там же. С. 307–308.
См.:
См
См.:
См.:
См.:
См.:
Письмо от 13 августа 1955 года. Цит. по:
См.:
Цит. по:
См.:
См. там же. Т. 2. С. 259, 376–377; Т. 3. С. 114, 115. При описании Дж. Пима Черчилль опирался на работы Леопольда фон Ранке.
См. там же. С. 158, 165,167,229,166.
См. там же. Т. 2. С. 312; Т. 3. С. 326, 377; Т. 4. С. 54, 14,47, 36; Т. 3. С. 15, 181.
См. там же. Т. 4. С. 78–79,239–240,292,390,308.
См. там же. С. 55, 67,394; Т. 3. С. 279.
Там же. Т. 1. С. 147; Т. 4. С. 240.
См. там же. Т. 1. С. 244; Т. 3. С. 262;
См.:
См. там же. Т. 1. С. 232; Т. 3. С. 253.
См.:
Обсуждения в палате общин 13 мая 1940 года: «Правительство Его Величества». Hansard. Series 5. Vol. 360. Col. 1502.
См.:
См. там же. Т. 1. С. 213; Т. 2. С. 34, 35,41–42,116.
См. там же. Т.1. С. 317.
См. там же. Т. 4. С. 301; Т. 2. С. 54, 43.
Там же. Т.1. С. 345.
См. там же. С. 345, 51,226.
См. там же. С. 176, 177,459,465.
См. там же. С. 276; Т. 2. С. 133.
См. там же. Т. 1. С. 194, 195.
См. там же. С. 220, 426.
См. там же. С. 61; Т. 2. С. 323; Т. 4. С. 288, 278.
См. там же. Т. 1. С. 492, 532,59, 355,356.
См. там же. С. 467; Т. 2. С. 277; Т. 1. С. 346, 185,309,320; Т. 2. С. 317.
См. там же. С. 162, 65,69.
См. там же. Т. 3. С. 266.
См. там же. Т. 4. С. 360, 308; Т. 1. С. 351, 420, 353.
Там же. Т. 2. С. 226.
См. там же. Т. 4. С. 313; Т. 1. С. 244, 245,276.
См. там же. Т. 2. С. 33, 35.
См. там же. Т. 1. С. 316, 338.
См. там же. С. 276; Т. 2. С. 194; Т. 3. С. 229.
См. там же. Т. 1. С. 231, 336, 391, 390, 392,431,428,430,443,444–445,515.
См. там же. С. 242, 430–431.
См.:
Номер
Цит. по: Запись в дневнике от 22 декабря 1940 года.
Цит. по:
См.:
Цит. по: Запись в дневнике от 9 января 1952 года.
См.:
См.:
См.:
Цит. по: Запись в дневнике от 12 июля 1955 года.
См.:
См. там же. Т. 4. С. 310; Т. 1. С. 28, 169–170,103,104; 113; Т. 2. С. 350, 386–387; Т. 4. С. 361, 366,382; Т. 3. С. 223; Т. 1.301; Т. 3. С. 222; Т. 1. С. 134.
См. там же. Т. 1. С. 189, 227; Т. 3. С. 381, 351,156,157,165.
См. там же. С. 167; Т. 1. С. 228; Т. 2. С. 167.
См. там же. Т. 4. С. 312.
См. там же. С. 287, 288.
Высказывание от 10 августа 1940 года. Цит. по::
См.:
Там же. Т. 1. С. 113.
См.: Обсуждения в палате общин 11 декабря 1941 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 376. Col. 1688;
См.: Выступление по радио 7 февраля 1952 года.
См. там же. С. 218, 488,487.
Там же. Т. 4. С. 97–98.
См.:
Цит. по:
См.:
См.: Номер от 19 октября 1914 года. Цит. по:
См.: Запись в дневнике от 19 мая 1917 года. Ibid. Vol. IV. Р. 18.
См.:
Письмо от 10 августа 1934 года. Documents. Vol. 12. P. 844.
Письмо от 27 августа 1934 года. Ibid. Р. 862.
См.: Письмо от 8 сентября 1938 года. Ibid. Vol. 13. Р. 1153.
Письмо от 11 октября 1937 года. Ibid. Р. 790.
См.: Письмо Клементине Спенсер Черчилль от 27 августа 1934 года. Ibid. Vol. 12. P.862.
Письмо Эдварду Маршу от 6 февраля 1936 года. Documents. Vol. 13. P.37.
См.: Письмо от 15 февраля 1936 года. Ibid. Р. 42.
См.: Воспоминания Р. К. Шериффа и Эрика Уинн-Оувена. Ibid.
См.:
См.: Письмо Клементине Спенсер Черчилль (Чартвелльский бюллетень № 1) от 1 января 1935 года. Documents. Vol. 12. Р. 979.
См.: Письмо Клементине Спенсер Черчилль от 8 марта 1935 года (Чартвелльский бюллетень № 8). Documents. Vol. 12. Р. 1108.
Письмо от 25 мая 1936 года. Documents. Vol. 13. Р. 171.
См.:
См.:
Там же.
Там же. Т.З. С. 340–341.
Обсуждения в палате общин 4 июня 1940 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 361. Col. 793–794.
Обсуждения в палате общин 5 сентября 1940 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 365. Col. 40.
Цит. no:
См.: Выступление 19 декабря 1940 года.
См.: Обсуждения в палате общин 28 сентября 1944 года: «Военное и международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 403. Col. 481–482. Цит. по:
См.:
Цит. по:
См.:
Выступление по радио 24 августа 1941 года.
См.: Выступление по радио 24 августа 1941 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 20 сентября 1944 года.
Выступление 6 сентября 1952 года, школа Святой Варнавы, Вудфорд.
Ibid. P. 332.
См.:
Обсуждения в палате общин 17 декабря 1942 года: «Министерские должности (названия)». Hansard. Series 5. Vol. 385. Col. 2109; Выступление в Массачусетском технологическом институте, Бостон, США, 31 марта 1949 года.
См.: Письмо от 16 декабря 1896 года. Documents. Vol. 2. P. 1896.
Цит. по: Запись в дневнике от 16 июля 1953 года.
Обсуждения в палате общин 7 июня 1935 года: «Воздушная оборона». Hansard. Series 5. Vol. 302. Col. 2248.
Выступление 16 января 1952 года в Обществе Цинциннати, Вашингтон, США. Цит. по:
Цит. по: Запись в дневнике от 11 января 1952 года.
См.: Обсуждения в палате общин 6 апреля 1936 года: «Международное положение». Hansard. Series 5. Vol. 310. Col. 2482; Обсуждения в палате общин 14 марта 1938 года: «Международные дела (Австрия)». Hansard. Series 5. Vol. 333. Col. 98; Обсуждения в палате общин 18 июня 1940 года: «Военное положение». Hansard. Series 5. Vol. 362. Col. 52.
См.: «Прошлое — единственный проводник в будущее». Выступление в Оттаве, Канада, 14января 1952 года
Первое упоминание встречается в октябре 1938 года. См.: Обсуждения в палате общин 5 октября 1938 года: «Политика правительства Его Величества». Hansard. Series 5. Vol. 339. Col. 367.
См.:
Цит. по:
См.:
См.:
См.:
См.:
См. там же. С. 90.
См.:
См.:
См. там же. С. 92.
См.: Выступление 6 декабря 1947 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 6 апреля 1954 года.
См.: Запись в дневнике от 21 ноября 1955 года. Ibid. Р. 398.
См.: Выступление 10 июля 1951 года, Королевский колледж терапевтов, Лондон.
См.: Обсуждения в палате общин 24 июня 1952 года: «Забой лошадей». Hansard. Series 5. Vol. 502. Col. 2037; Обсуждения в палате общин 7 февраля 1934 года: «Неадекватные меры по защите Великобритании и империи от нападения иностранных государств». Hansard. Series 5. Vol. 285. Col. 1197; Запись в дневнике от 24 июня 1954 года.
Цит. по:
Цит. по:
См.:
См.:
Обсуждения в палате общин 26 марта 1913 года: «Заявление мистера Черчилля». Hansard. Series 5. Vol. 50. Col. 1756.
Выступление 9 ноября 1953 года. Цит. по:
Обсуждения в палате общин 22 января 1941 года: «Производство, поставки и рабочая сила». Hansard. Series 5. Vol. 368. Col. 264.
Выступление 31 марта 1949 года. Цит. по:
См.: Выступление 31 марта 1949 года. Ibid; Обсуждения в палате общин 1 марта 1955 года: «Оборона». Hansard. Series 5. Vol. 537. Col. 1893; Запись в дневнике от 3 декабря 1953 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 26 марта 1954 года.
См.: Обсуждения в палате общин 3 ноября 1953 года: «По повестке дня». Hansard. Series 5. Vol. 520. Col. 30; Обсуждения в палате общин 1 марта 1955 года: «Оборона». Hansard. Series 5. Vol. 537. Col. 1893–1899.
Выступление по радио 8 октября 1951 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 5 января 1953 года.
Цит. по:
Цит. по:
Выступление 17 апреля 1953 года в Глазго. Цит. по:
Обсуждения в палате общин 28 марта 1950 года: «Международные дела». Hansard. Series 5. Vol. 473. Col. 201–202.
Цит. no:
Ibid. P. 471, 490;
См.: Записи в дневнике от 4 мая и от 3 июля 1954 года.
См.: Запись в дневнике от 22 сентября 1943 года.
Цит. по: Запись в дневнике от 21 мая 1954 года.
См.:
Цит. no:
См.: Письма Уинстона Спенсера Черчилля Клементине Спенсер Черчилль от 7 и 11 октября 1957 года.
См.: Письмо от 11 октября 1957 года. Ibid. Р. 621.
Цит. по:
Ibid. P. 230, 232.
См.: Письмо от 17 января 1956 года. Цит. по:
См.:
См.: Churchillian Frank//
См.:
См.:
Цит. no:
Цит. no:
Cm.:
Письмо от 1 августа 1957 года. Цит. по:
Письмо от 28 мая 1951 года. Цит. по:
См.:
См.: Письмо от 7 сентября 1930 года. Documents. Vol. 12. P. 183.
Там же. С. 79.
Выступление в Карлтон-клубе, Лондон, 28 июня 1939 года.
См.: Выступление по радио 21 марта 1943 года. Ibid. P. 56.
См.: Выступления в Университете Лондона 18 ноября 1948 года и в Университете Осло 12 мая 1948 года.
См.:
См.: Беседа с Джоном Рамсденом от 14 марта 1997 года.
Ibid. P. 80, 142,84,86,93–94.
Ibid. P. 346, 348–350,357.
Письмо Джона Мартина Уинстону Спенсеру Черчиллю от 25 апреля 1954 года. Цит. по:
Беседа Лесли Грэм-Диксона с Мартином Гилбертом от 15 марта 1982 года. Ibid. Р. 308.
Цит. по:
Цит. по:
См.:
См.: Выступления на совместном заседании сената и палаты представителей в здании сената в Вашингтоне 26 декабря 1941 года и в Вестминстерском колледже, Фултон, штат Миссури, США, 5 марта 1946 года.
См.:
Цит. по:
См.:
Письмо от 14 октября 1958 года. Цит. по:
См.: Письмо от 20 декабря 1938 года. Documents. Vol. 13. Р. 1318.
См.:
Цит. по:
Запись в дневнике Пирса Диксона от 17 января 1965 года. Цит. по:
См.:
См.:
Цит. по:
См.:
Письмо от 8 апреля 1963 года. Цит. по:
Письмо Эдварда Марша Уинстону Спенсеру Черчиллю от 24 февраля 1947 года. Цит. по:
Письмо Хью Сесилу от 16 марта 1947 года. Ibid. Р. 317.
См.: Номер
Письмо от 8 августа 1958 года. Цит. по:
Письмо сэру Фрэнку Робертсу от 13 февраля 1963 года. Цит. по:
Письмо от 15 июня 1964 года. Ibid. Р. 1353.
См.: Письмо Клементине Спенсер Черчилль от 22 октября 1927 года. Documents. Vol. 11. Р. 1066.
См.: Письмо Клементине Спенсер Черчилль от 20 декабря 1938 года. Ibid. Vol. 13. P.1318.
Цит. по:
См.:
Письмо Мэри Соамс от 1 сентября 1963 года. Цит. по:
См.: Обсуждения в палате общин 28 июля 1964 года: «СэрУинстон Черчилль». Hansard. Series 5. Vol. 699. Col. 1248.
См.:
См.:
См.:
Цит. no:
Цит. no:
Цит. по: Запись в дневнике от 11 октября 1951 года.
Цит. по:
См.: Обсуждения в палате общин 21 июня 1926 года: «Новая статья». Hansard. Series 5. Vol. 197. Col. 172.
Цит. no:
См.:
Цит. no:
Цит. no:
Номер
Оценка Дж. Пламба. См.:
Цит. по:
Цит. по:
См.: Письмо леди Рандольф Черчилль от 7 ноября 1888 года. Documents. Vol. l.P. 174.
См.:
Цит. по:
Письмо леди Рандольф Черчилль от 23 июня 1895 года. Documents. Vol. l.P. 578.
Цит. по:
Цит. по:
См.:
Цит. по: Запись в дневнике от 7 декабря 1947 года.
См.:
Более подробно об этом издании см.:
Цит. no:
Мэри Соамс в беседе с Максом Гастингсом от 23 мая 2004 года.
Рассказ «Сон» цит. по: