Капитализм сформировался в XIV–XVII веках, прежде всего как экономическая система производства товаров, основанная на рынке и на частной собственности в общественных отношениях. Массовое изготовление вещей и предметов в XVII веке ознаменовало начало индустриального капитализма. С этого момента, словами Манифеста коммунистической партии,

«всё возникающее оказывается устарелым, прежде чем успевает окостенеть».

В череде беспрерывных социально-производственных переворотов в производстве капитализм заменял символическую систему феодальных отношений холодным расчетом и чистой рациональностью. Однако, едва рациональный расчет захватил всё пространство хозяйственной деятельности, как капитализм изменил своему курсу против символического, но сохранил свой статус перманентной революции. В очередной раз капитализм произвел «новейшую формацию». Эту формацию можно назвать «символическим капитализмом» на том основании, что наиболее вознаграждаемыми являются сферы производства и воспроизводства функций, операций, программ; далее – знаков, в том числе денежных, и, наконец, фантастических виртуальных образов.

Новый поворот капитализма предопределен всей логикой его развития от изобретения полезных вещей и предметов к процессу их производства и, наконец, символизации, пронизывающей вещественное (предметы и факты) и опреациональное (функции и алгоритмы). Начало выхода капитализма на символический уровень мы находим в конце XX века, когда повышение производительности за счет разделения труда, внедрение конвейера и стандартизации процессов и процедур приблизилось к насыщению: значительные усилия производили незначительный результат. В это же время переход от массовых потребностей к индивидуализации потребностей (консьюмеризм) ознаменовал завершение индустриального капитализма и переход капитализма в новую стадию, которую за неимением дефиниций обозначили термином «постиндустриальный» капитализм. Если смыслом индустриализации было удовлетворение массовых потребностей, то смыслом постиндустриального производства стало создание новых потребностей, заранее не существующих. Новые потребности приходится постоянно изобретать «в духе времени».

Дух времени (Zeitgeist) – новый императив, согласно которому «быть современным» означает быть уникальным, – сегодня это основное достоинство, с которым соотносятся все остальные ценности и которое стимулирует неуемную тягу ко всему новому. Представление о «новизне» появилось сравнительно недавно, в конце XVIII века. Средневековый человек подобными категориями не мыслил. Ларе Свендсен в «Философии моды» указывает, что в средневековой живописи библейские персонажи изображаются в одежде Средних веков. Святое семейство облачают в одежды, вполне подходящие членам семьи итальянского купца. Маловероятно, что тогда существовало какое-либо ясное понимание того, что эти персонажи на самом деле носили «старую» одежду, в то время как их изображали в «новой».

Естественно, люди всегда понимали, что определенные предметы новее других.

Мы можем обнаружить примеры употребления латинского выражения «modernus» (которое значит «новый» или «новее» и от которого происходит понятие «современность») уже в VI веке. Тогда оно употреблялось для обозначения разницы между эпохой язычества и новым христианским периодом. Однако различие между «новым» и «старым» получило широкое применение гораздо позже, в эпоху просвещения.

Новизна привлекательна.

Этот тезис Канта стал актуальным, когда городская буржуазия укрепила свои позиции и начала завоевывать власть, принадлежащую феодальной аристократии. В этой борьбе буржуазия находит опору в технической модернизации и моде. Техническая модернизация девальвирует ценность земельных наделов, а мода обесценивает знаки принадлежности к аристократии. Модернизация и мода стимулируют отход от традиций, освобождение от авторитетов и авторитаризма, девальвацию патриархальных укладов. В XX веке этот отход от традиций ускорился. Появление средств массовых коммуникаций привело к сближению и столкновению ранее автономных культур. Возникла поп-культура, стирающая любые культурные и культовые знаки. Когда модернизация, мода и поп-культура поставляют изменения ради изменений, они под видом иррационального проводят рациональный курс на глобализацию и гомогенизацию социальной среды. В череде перманентных технологических революций, в атмосфере непрерывной смены стилей и модных коллекций, в бесконечной комбинаторике тривиальных мэшапов (mesh-up) поп-культуры можно рассмотреть существенное – то, что символическая реальность утверждает себя по всему фронту общественно-производящей деятельности. И прежде всего растет символическое производство – серийный выпуск различительных знаков. Серийное производство девальвирует символическую ценность вещественных знаков.

Символический капитал, как и любой другой, подвержен инфляции.

Идентичность, основанная на символических ценностях, так же нестабильна, как и эти символические ценности. Потребитель, пристрастившись к новизне, впадает в зависимость от чувственных стимуляторов – новых товаров и новых впечатлений. Элементом привлекательности товара новой волны становится обещание того, что он скоро будет заменен, – обещание новой дозы эмоционального возбуждения. Сбытовая политика компании Apple служит тому иллюстрацией – iPhone 3, iPhone 4, iPhone 4 s…

Квантовое излучение модельных рядов производит возбуждение по всему пространству символического обмена. К символическим товарам относятся те, которые вполне могли быть абсолютно иными. Однако потребительское пространство, искаженное символическим товаром, провоцирует появление сходных символических товаров. Так, популярность модельного ряда Apple привела к появлению аналогичного модельного ряда от Samsung – линейки продуктов Galaxy. Символический обмен между объектом и пространством искажает пространство потребления уже на стадии представления товара.

Когда, в середине XIX века, появились первые торговые центры, они создавались таким образом, чтобы основным стало переживание процесса покупки. Поэтому в их богато украшенных залах проводились выставки произведений искусства и концерты живой музыки. В 1909 году в Лондоне открылся магазин Selfridges. Процесс приобретения в нем был организован таким образом, чтобы избежать прямого приобретения столь тривиальных предметов, как товары. Прежде всего продается не столько продукт, сколько представление о продукте, а потребитель платит заоблачные цены за собственную принадлежность к этому представлению. Предметы в большей степени становятся символами, нежели традиционными товарами. Люди покупают не вещь, но символ.

Современные торговые площадки организованы словно лыжная трасса: подъемы, спуски и виражи. Изысканные рестораны, разнообразные кафе, гастрономы в стиле купца Елисеева – все это встроено в торговые залы без барьеров, где вся атмосфера расчетливо подчинена климат-контролю. Освещение, музыка, запах – все призвано снизить порог расчетливой сдержанности и ввести человека в импульсивное состояние покупательского драйва. Постиндустриальный рынок напоминает базар, на котором человек может легко потеряться. Но этого не происходит. Покупатель не кажется растерянным и не теряет самоконтроль. Он не покупает больше обычного, но и не изменяет своим предпочтениям. Покупательское поведение легко адаптируется к сложной топологии торговых пространств прежде всего благодаря символам, облегчающим навигацию. В процессе потребления символических товаров навязывается представление о такой реальности, которую сами символы и реализуют в реальности. Уклониться от этого захватнического символического потока можно только уклонившись от реализации самого себя. Но об этом не стоит и говорить.

Индивидуальность и креативность – это современные мантры.

Никто не имеет сил заявить о потере своей индивидуальности или признать себя плагиатором. Человек персонализирует себя, заявляя себя миру своим внешним видом. До «выхода в свет» мы погружаемся в процесс тщательного отбора коллекционной одежды, выбора модных аксессуаров и поиска своего модельного ряда гаджетов. Выбор фиксирует покупка. Через этот процесс создания себя как витрины мы все вовлечены в сферу интенсивного символического потребления. Выбор вещей стал частью процесса личной персонализации. Мы не можем доверить выбор слуге или жене. Мы вынуждены обслуживать себя сами. Самообслуживание нарастает, деформируя сложившееся разделение труда, стирая раздел между рациональным и эмоциональным. Теперь, в процессе самообслуживания, мы не только отбираем и взвешиваем свой товар в универсаме, но вовлекаемся в гонку за новейшими моделями – символами моды. Этот добровольный и неоплачиваемый труд распределяется в обществе «по потребностям», и в него вовлечены все «по способностям».

Результат этого труда – формирование связного, гетерогенного, фрактального по своей структуре общества, в котором эмоции неотделимы от расчета. Приоритет образа – вот отличительный признак новой стадии капитализма. В условиях массового производства и массового обмена ориентиры, создаваемые рекламой, служили для опознания продукта, произведенного определенной компанией. В новой экономике рекламные ролики и постеры, изображающие красивое тело, желанную мечту или пугающий недуг, всё реже указывают на продукт и его свойства, всё чаще отсылают к бренду. Эфирное, эфемерное, виртуальное всё чаще становится предметом приобретения. Рынок нового типа требует большого объема работы с образами. Компании и потребители теперь взаимодействуют не в условиях конкуренции отдельных продуктов и их производителей, а в условиях конкуренции брендов.

Бренд – это яркий и броский символ. Благодаря рекламным ассоциациям, он воспламеняет эмоции. Он – огонь. Собственно, само слово «бренд» произошло от древнескандинавского «brandr». Это слово означало раскаленное на огне тавро, которым владельцы скота помечали своих животных. Каждый независимый хозяин имел свой brandr. Сегодня каждый независимый производитель стремится иметь свой бренд. Независимых производителей становится все меньше, а брендов все больше. В отличие от материальной реальности со свойственным ей «сопротивлением материала», в среде виртуальных фантазий и фикций нет сопротивления, нет трения, нет инерции. Здесь образы строятся и перестраиваются легко и свободно. Ничто не тормозит измышление новых потребностей. Феерия фантазийных потребностей ведет в новую страту, эфирную и эфемерную, – в «страну чудес без тормозов».

Так называется роман Мураками – «Страна Чудес без тормозов и Конец Света». Атмосфера невесомости провоцирует отрыв образа от его праобраза. Марка создается для навигации потребителя в потоках товаров и производителей. Но она тут же отрывается и от товара, и от производителя. Марка превращается в символический знак и начинает функционировать согласно своей собственной логике. Показательным примером является торговая марка «Jil Sander», названная по имени дизайнера Жиль Сандер. В 1999 году «Prada» приобрели уЖиль Сандер контрольный пакет компании. Пять месяцев спустя дизайнер Жиль Сандер покинула компанию «Jil Sander», a «Prada» продолжила производить новые коллекции под маркой «Jil Sander», хотя Жиль Сандер в этом никакого участия не принимала. Марка полностью потеряла связь со своей прародительницей.

И это всего лишь частный случай того общего тренда, который описал Жан Бодрийяр в «Символическом обмене и смерти»:

«В постиндустриальном обществе надстройка определяет базис, труд не производит, а социализирует, представительные органы власти никого не представляют, денежный знак легко порывает с производством и даже с золотым эталоном, пускается в ничем не ограниченные спекуляции, провоцирует инфляцию, плавающий курс валют, утверждает зыбкость, стирает любую материальную или операционную опору».

Пределом ловкости бренд-менеджеров, маркетологов и рекламистов выглядит продажа мотоциклов и детской одежды с одним логотипом – «Harley-Davidson» или туфель, мобильного телефона и аксессуаров с общим логотипом «Dolce&Gabbana». Приобретая такую одежду или гарнитуру, потребители платят премию не за качество кроя или функциональность, но за имидж «богатых и сильных, красивых и успешных». Пластичность «зонтичных» брендов позволяет охватить длинную линейку разнородных продуктов, но эффективность таких глобальных брендов линейна: чем больше ресурс, тем больше результат. Наряду с глобальными брендами повсеместно вспыхивают новые, яркие, сиюминутные бренды, которые оттягивают деньги покупателей и инвесторов нелинейно, благодаря тонкой игре на чувствах и эмоциях потребления.

Ричард Аведон, фотограф журнала «Vogue», в 1984 году декларировал, что его цель

«в продаже мечты, а не одежды».

А Ренцо Россо из «Diesel Jeans» заявляет:

«Мы продаем не продукт, мы продаем стиль жизни».

Оторвавшись от реальности, бренды возносятся к облакам. И происходит то, чему следует быть, – возврат аутентичности (греч. αυθεντικός), «правильности начал» – расчетливости, функциональности, целесообразности.

Приземленное «Das Auto» от Volkswagen становится привлекательнее, чем эфемерная «Toyota Dream».

Дискаунтеры, производители лекарств-дженериков, поставщики copy-cat косметики, пираты стали преуспевающими игроками на рынках, поскольку предлагают потребителям товары и услуги с оптимальным сочетанием: не очень высокое качество и очень низкая цена. Эта цена исключает взвинченную без оснований виртуальную наценку, ограничивает рост сверхприбыли, возвращает бренд в поле притяжения реальности.

Винтаж – вот новая мода (mode), символизирующая возврат к «старому, доброму, вечному». Само слово «винтаж» (фр. vintage) стало означать предметы обихода прошлого в современной интерпретации – в стиле ретро.

Противоположные тенденции – воспарение и конденсация – приводят к концентрации брендов в тонком турбулентном слое между фантазией и фактом – в виртуальном пространстве. Физики ввели понятия «виртуальных перемещений» и «виртуальных частиц». «Виртуальные перемещения» настолько малы, а «виртуальные частицы» настолько мимолетны, что их невозможно наблюдать.

Фрагмент из статьи в российской газете «The Moscow Tmes» о Пиратской партии России

Остается их воображать. Именно на этом основании понятие «виртуальной реальности» стало применяться ко всему «воображаемому и изображаемому». В своем истоке понятие «виртуальное» отсылает к возможному и вероятному. Виртуальное означает вымышленное, но не всякое вымышленное виртуально. Только вымышленное по правилам явно сформулированной логики может стать виртуальным. Это не обязательно должна быть программная логика компьютеров. Это может быть логика создания имиджа, дизайна, маркетинга, политологии и прочих процессов производства соблазняющих целей. Именно логика связывает ряд брендов в единый согласованный кластер – тренд.

Слово «тренд» происходит от английского trend и означает «общую направленность».

Появление тренда есть результат действия петли обратного влияния, которая возникает там и тогда, где и когда продукт перестает быть означаемым и становится приманкой к соблазняющему символическому ряду.

Товарный знак перестает означать товар и производителя. Он становиться своего рода дорожным указателем в направлении тренда. Тренд захватывает любые новые потребности, навязывает продукт из своей коллекции и одновременно программирует потребности покупателя в продукте «своего» ряда. Тренд соединяет расчетливость и эмоциональность. Как заметил Бодрийяр,

«наши слова и жесты возвращаются в пустоту, но некоторые, прежде чем исчезнуть, улучают миг и в предвосхищении конца вспыхивают ярчайшим соблазном».

Тренд нельзя предсказать и тем более гарантировать, но его можно стимулировать. Яркие символы восхищают, захватывают внимание, увлекают, вызывают ответную реакцию, которая тут же становится новым стимулом. За то короткое время, которое отведено символу, он успевает произвести сдвиг бытия, память о котором останется в Бытии навеки. Так, эфемерное искусство актера, резонируя, посредством миллиона маленьких поступков его поклонников, изменяет течение жизни.

Формулу Уотсона «стимул – реакция» (S – R) следует рассматривать как фрагмент серии (S – R) – (S1 – R1)… (Sn – Rn).

Однако каждый фрагмент этой серии окружен символическим пространством, в котором, словами Хюбнера из его книги «Смыслв бес-СМЫСЛЕННОЕ время»:

«свое-нравие, свое-волие и свое-корыстие придают знакам автономный смысл».

Автономные смыслы стягивают знаки смежных серий, производя знак, стягивающий смежные автономные смыслы. Мы оказываемся в поле действия петли обратного влияния. С самого начала человек был захвачен символической петлей. Свидетельства тому мы находим в архаические времена. Первые люди оставили наскальные рисунки. Эти изображения переводили индивидуальное восприятие в общинные представления. Они устанавливали племенной норматив для автономных помыслов. Сокровенные мысли о сексе, смерти, вакханалии отменяются сакральным изображением убегающей лани на стене пещеры – устанавливается объединяющее все племя стремление – охота.

Племена охотников уступили место поселениям земледельцев. Объединяющим символом стали новые знаки. Например, священная корова. По мере накопления материальных ценностей грабеж и защита от грабежа, захват и оборона вышли на передний план, и им сопутствовали новые символы – орёл и лев. В Средние века символизм проник во все поры социальной материи, и символический способ восприятия достиг наивысшей плотности и пошел на убыль. В эпоху Возрождения и Просвещения установилось верховенство естественнонаучного метода.

Развитие естественных наук шло рука об руку с ростом индустриальной формации. В рамках этой формации зародился новый способ управления процессами и процедурами – менеджмент в его исходном смысле. Таким образом, в конце XX века все три магистрали воздействия на реальность – символическая, научно-техническая и операциональная оформились, но так, что символическая оставалась несколько в стороне от столбового пути капиталистического производства. В этот период капиталисты индустрии мод, быть может, первыми почувствовали, что «деньги делаются не на продукте и даже не на бренде, а на тренде». Если бренд может сформироваться по случаю как результат мимолетного увлечения (соблазнения), то тренд есть результат группового поведения, в котором соблазн неотделим от расчета. Искусное комбинирование брендов позволяет манипулировать трендом.

Стремление влиять на тренды производит спрос на бренды. Бренды теперь представляют нематериальный, но реальный актив. Так, основанное в 1974 году агентство InterBrand стало первым оценивать бренды как ценные нематериальные активы. По оценке агентства, в 2010 году наиболее дорогим оказывается бренд Coca-Cola, оцененный в 70,452 млн. долларов. За ним следуют IBM ($64,727 млн.), Microsoft ($60,895 млн.), GoogleMicrosoft ($60,895 млн.), Google ($43,557 млн.), General Electric ($42,808 млн.), McDonalds (33.578 млн.), Nokia ($29,495 млн.), Packard ($26,867 млн.).

Тренд сильнее бренда, его капитализация выше настолько, что он не подпадает под контроль ни одной из корпораций, но может оказаться под властью более сильных структур, государственных или транснациональных.

Тренд формирования брендов указывает на доминирующее влияние США: девять из десяти лидирующих брендов являются американскими.

Если бренд берет свое начало в логотипе компании, превращая его в символ, означающий продукт, качество, сервис, то тренд берет свое начало в потребности покупателя, продолжает вектор желания, увлекает, навязывает, стимулирует новые желания из своего собственного ряда. Если бренд наполняет знак определенными автономными смыслами, то тренд сводит автономные смыслы к стильным, модным, имиджевым тенденциям. Тенденции развиваются в сопровождении отличающих их знаков – символов. Символы, возникшие на одной смысловой волне, подобно индуцируемому излучению в лазере, усиливают влияние друг друга по всему фронту автономных смыслов, устанавливая верховную власть собственного ряда. При этом каждый отдельный символ, «будто случайно пробежавший по лесу зверь», захватывает внимание и стимулирует произведение автономного смысла. Автономные смыслы в форме желаний, ожиданий, прогнозов изменяются по мере их собственной реализации.

В такой атмосфере притворство неотличимо от намерения, а прогнозы перманентно изменяют сами себе. Обмана не существует. Истина непотаенна. Случай, эмоция и арифметический расчет находятся в одинаково близком родстве с истиной, и нет оснований предпочитать беспристрастность, избегать соблазна и обольщений. Тут мы вплотную подходим к той точке, в которой символ и символический обмен становятся частью реальности.

Символ в его исходном значении – священен. Он есть связующее звено между божественным миром и миром людей. В Древнем Египте существовала особая должность – пастофор – «хранитель священных символов». А в Древнем Китае «хранителем символов» называли самого императора.

По учению Пифагора – символ – связующее звено между мирской и божественной реальностями бытия. Наше восприятие символа зародилось в Средние века. Средневековый символ многослоен. Идейное, художественное и знаковое соединяются в символе.

Символизм нового времени появился в конце XIX века. В 1886 году в газете «Le Figaro» был опубликован манифест французского поэта Жана Мореаса «Le Symbolisme». В манифесте заявлено, что символ облекает идею в чувственно постижимую форму и противится ее замыканию на самой себе. Сто лет спустя философы-постмодернисты открыли, что абсолютной, вечной и трансцендентной истины не существует. Любая автономная идея, поддержанная верой, эмоцией или расчетом, может стать истиной. Реалистичная идея не просто неотличима от истины, но она и есть истина. Объективность освободилась от объекта. Объект стал активным и маневренным отражателем осматривающего его взгляда.

В интенсивном настоящем между намерением и результатом исчезает демаркационная черта. Так, в коконе, из которого вот-вот выпорхнет восхитительная бабочка, нет ни границ, ни страт, ни структур – только однородная масса. В таком волшебном состоянии теряют смысл анализ и осмысление реальности. Остается одно – с упорством на грани абсурда, с верой в успех производить свою собственную реальность.

Финансовые рынки одними из первых вошли в этот режим. Брокеры по факту оперируют вне реального сектора экономики – в сфере прогнозов, ожиданий, технических манипуляций. Средства массовой информации уже не столько фиксируют события, сколько их режиссируют; реклама не информирует, но формирует желание; политики не столько выражают идеи, сколько заражают идеями.

И в этом нет ничего неожиданного. В IV веке до и. э. китайский мудрец Чжуан-цзы в притче «Рыболов» заметил:

В древнем толковании, восходящем к Платону, совершенный образ (эйдос) есть образец подражаний.

Верные подражания характеризуются своим сходством, а неверные подражания – своим отличием от оригинала. Неверные подражания Платон назвал симулякрами (simulacrum). Надолго позабытый, симулякр Платона реинкарнировал Жиль Делёз в 1967–1969 гг. По Делёзу, симулякр есть не просто фантом, способный к реализации, но симулякр есть сама реальность. Жан Бодрийяр развил идеи Делёза. Понятие симулякра Бодрийяр приписал Екклезиасту:

Всё началось 13,7 миллиардов лет тому назад. Большой взрыв привел к появлению материи, времени и пространства. Всё возникло из сингулярности.

Здесь сингулярность – это точка бесконечно малого радиуса, с бесконечно большой плотностью и бесконечно большой температурой.

Прежде всего из сингулярности в момент большого взрыва появились элементарные частицы вещества. Хаотическое движение элементарных частиц в ранней и еще очень тесной Вселенной вело к интенсивному взаимодействию между ними. Частицы «задевали» друг друга.

Всякое воздействие на них приводит к ответной реакции с их стороны. В череде реактивных взаимодействий по случаю появляются устойчивые петли обратного влияния. Едва сформировавшись, петли обратного влияния закрепляют себя в устойчивых материальных структурах. Эти структуры сохраняют свою метрику и топологию, несмотря на хаос, царящий вокруг них.

Эти структуры ведут себя как единое неделимое целое, хотя и состоят из отдельных элементов. Они представляют собой «сингулярность» в исходном смысле этого слова.

Сегодня мало кто знает, что термин «sigularitas» для обозначения целого, состоящего из неделимых частей, ввел в XI веке французский схоласт Гильберт Порретанский (Gilbert de la Рогге).

Для того, чтобы связать отдельные части в одно целое, нужно иметь «нечто» связывающее. И мы повсюду обнаруживаем недостающее связующее – петли обратного влияния. Они не просто соединяют, но, подобно плотной шнуровке, стягивают разобщенные и обособленные элементы в одно связное целое. Единое целое («сингулярность») возникает внезапно, как бы из ничего.

Появление петель обратного влияния происходит внезапно. В начале 20-х гг. XX века теоретики эмерджентной эволюции ввели термин «внезапные свойства». Этим термином обозначают свойств сложных систем, которые отсутствуют на более низком уровне системной иерархии. Например, из атомов углерода, водорода и кислорода может образоваться молекула сахара. Вкус сахара – новое качество системы. Его нет ни в атоме углерода, ни в атоме водорода, ни в атоме кислорода. Температура есть у всякого тела. Но на молекулярном уровне этот параметр отсутствует.

Еще пример. Двухмерное существо видит точку на плоскости своего обитания. Но двухмерному существу не увидеть того, что эта точка есть лишь след от линии в трехмерном пространстве.

Новые свойства выделяют систему из ее окружения. Они возникают как бы внезапно, вследствие появления новых устойчивых петель обратного влияния. Петли обратного влияния существуют не в отрыве, но вне материального. Присущие материи трение и сопротивление к ним отношения не имеют. Петли появляются и исчезают, не нарушая законы сохранения вещества и движения. Однако их появление или исчезновение не остаются незамеченными, поскольку при этом изменяется энтропия системы. И это еще раз указывает на то, что

Отличительная черта символа – его уникальность. В разных местах пространства по воле случая появляются уникальные структуры. Они обособлены и самоорганизованы. Они представляют собой сингулярности. Рано или поздно они вступают во взаимодействие друг с другом. Между ними формируются петли обратного влияния. Эти петли стягивают обособленные структуры в одно целое.

Такой процесс идет в логике булевой алгебры:

1+1=1.

Объединение двух сингулярностей есть сингулярность.

Сингулярность имеет отношение, прежде всего, к представлениям о единстве и цельности. Само слово «сингулярность» происходит от латинского singularis – единственный, особенный. Сингулярность как состояние неотделима от сингулярности как процесса. Сингулярность как процесс представляет собой «вертикальную фазу» трансформации системы. Эту фазу предваряет экспоненциальный рост. Экспоненциальный рост довольно обманчив. Вначале он мало отличается от линейного роста. Затем он становится лавинообразным.

Сингулярность – это обособленная система, это «вертикальная фаза» экспоненциального развития и это знамение непредсказуемых преобразований системы.

Лавинообразное развитие системы создает заслон для наблюдения за горизонтом сингулярности. В процессе перехода через сингулярность система радикально изменяется. Появляются новые параметры порядка. Из кокона, в который погрузилась гусеница, вылетает – вдруг – яркая бабочка.

Вид Homo sapiens появился на Земле более 100000 лет назад. Люди научились обрабатывать землю и создали первые оседлые поселения 10000 лет назад. Последние 300 лет происходит быстрый экспоненциальный рост населения и капитала.

В 1972 году был опубликован доклад Римскому клубу под названием «Пределы роста». Доклад был посвящен ключевым параметрам поведения системы «население – капитал»: численность населения Земли, индустриализация, производство продуктов питания, истощение природных ресурсов и загрязнение окружающей среды. Каждый из этих параметров имеет свою динамику развития и влияет на остальные параметры.

Последняя обновленная версия доклада была опубликована в 2004 г. под названием «Пределы роста: 30 лет спустя». В обновленном докладе показано, что количественные параметры роста в основном ведут себя так, как это было предсказано в 1972-м году. Согласно этому прогнозу в 2020-х параметры количественного развития окажутся в фазе «вертикального роста». Количественное развитие достигнет предела. В системе появятся новые параметры порядка. Система радикально изменится.

Мы приближаемся к сингулярности. Нас подстерегают многочисленные угрозы. Технический прогресс – источник опасностей. Он же – наша надежда на спасительное. В 1983 году писатель фантаст Вернер Виндж писал:

«Скоро история человечества достигнет своеобразной сингулярности и мир выйдет за границы нашего с вами понимания».

Скорость технического прогресса увеличивается. Мощность информационных технологий растет экспоненциально и в настоящее время удваивается каждый год. Нарушение закона Мура предрекают на регулярной основе, но каждый раз появляются новые технологии. Современные технологии открывают даже больше возможностей для поддержания закона Мура, чем это было раньше. Графеновые и квантовые процессоры повысят тактовую частоту и снизят энергоемкость компьютеров. Потом, на горизонте, – появление квантового компьютера.

Настоящий технический переворот произойдет с появлением наномашин. Представьте себе робота размером с клетку человеческого тела. Они способны к самовоспроизводству. Это – та самая серая слизь, которой пугали нас фантасты. Представьте себе, что эти нанороботы будут внутри вашего тела и будут уничтожать болезнетворные бактерии, ускорять заживление ран, уничтожать вредные вещества внутри организма, постоянно сообщать доктору о вашем здоровье для скорейшего лечения. Нанороботы будут работать в связке с нашими нейронами. Виртуальная реальность будет создаваться внутри нервной системы.

Фантастика? Не совсем. Для людей, связанных с искусственным интеллектом, это не кажется далеким и невозможным. Всё чаще говорят о сверхчеловеческих образованиях, будь то ноосфера, коллективный разум (hive mind) или цифровое облако. Интернет становится книгой знаний и интерпретаций. В процессе несчетных мешапов и референций авторство растворяется, придавая интернет-текстам сверхчеловеческую достоверность. В цифровом облаке формируется новая иерархия.

Считается, что веб-страница представляет собой более высокий уровень описания, чем буква, а мозг – более высокий уровень, чем веб-страница. Всё более распространенным расширением такого представления является идея о том, что сама сеть уже занимает более высокий уровень, чем мозг, – ну, или скоро займет. Веб-технократы верят в то, что компьютеры эволюционируют, порождая новую форму жизни, которая будет понимать людей лучше, чем люди понимают сами себя. Вернер Виндж полагал, что мы создадим разум могущественнее нашего собственного. Тогда наступит «технологическая сингулярность». Но это далеко не единственная возможность. Технологии скорее могут изменить наше биологическое тело. Наш вид может расщепиться на множество разумных, но биологически различных видов разумных существ. Такое распространение разума не менее реально, чем техническое моделирование собственно разума.

Сегодня человек выходит за границы своего биологического тела. Предвестники этого – современные протезы и импланты, которые встраивают по медицинским причинам. Они являются своего рода заменителем естественных органов. Но уже сейчас некоторые из них лучше их естественных прототипов. Совсем скоро можно будет заменить свою ногу на искусственную не хуже настоящей. Всё это техническое развитие отражает наше приближение к точке сингулярности.

В состоянии сингулярности многочисленные риски и разнообразные возможности уравновешиваются небывалой сплоченностью системы. Система в состоянии сингулярности становится в высшей степени однородной. Так, в коконе, из которого сформируется бабочка, все органы гусеницы еще размыты и там нет ничего, кроме однородной массы. Глобализация есть прежде всего гомогенизация всего национального, этнического и расового. В результате глобализации мир становится более однородным, более сплоченным и в высшей степени взаимозависимым. Впервые слово «глобализация» ввел Карл Маркс. В одном из писем Энгельсу он писал:

«Теперь мировой рынок существует на самом деле.

С выходом Калифорнии и Японии на мировой рынок глобализация свершилась».

До глобализации существовали локальные рынки. Они были погружены в локальную культуру. Неписанные правила, по большей части, регулировали хозяйственную деятельность. Но все смешалось. Интенсивный обмен товарами и трудовыми ресурсами перемешал локальные «универсальные ценности». Неписанные правила потеряли свою былую строгость и перестали эффективно регулировать хозяйственную деятельность. Их заместили регламенты, стандарты и сертификаты. Теперь нормативы стали более явными и более четкими. Нынешняя глобальная культура заменила разнообразные этические нормы универсальным штрих-кодом. Мы все оказались в одной сети.

Основоположник теории информации Клод Шенон в 1987 году придумал модель киберпространства:

На языке философов постмодернистов – Делёза, Гваттари, Бодрийяра – прежде всего существуют страты – «феномены сгущения», во-вторых, есть сборки – «силы и функции», в-третьих, есть форма – ризома. В известной книге «Тысяча плато: капитализм и шизофрения» Жиль Делёз и Феликс Гваттари так описали ризому:

«Ризома, как подземный отросток, абсолютно отлична от корней и корешков… Ризома разветвлена во всех направлениях, кончая конкретизацией в луковицах и клубнях… Животные в форме стаи – это ризомы. Норы – тоже. В ризоме есть наилучшее и наихудшее: картофель и пырей, сорняк, ползучий сорняк – crab-grass. Ризома сделана из линий стратификации. В ризоме нет начала и нет основания. Ризома состоит также из плато. Плато – непрерывный, сам по себе вибрирующий регион интенсивности. Плато – любое множество, соединимое с другими посредством близких к поверхности подземных стеблей. Ризома не сводится к локальным отношениям, идущим от одного к другому и обратно; в ней есть ортогональный план – движение и силы, создающие сборку каждой точки ризомы с любой другой ее точкой. Ризома не воспроизводит себя, но подвергает себя метаморфозам и становлению. Становление ризомы происходит благодаря интенсивности омывающего ее потока, но также благодаря ”захвату или уколу”…

Ризома прирастает ризомами».

Ризома служит для иллюстрации того, что вещественное и динамическое организованы в единое целое. Признание организующей структуры объясняет эффекты «невидимой руки», самоорганизацию и «лад в сущем». И это возвращает нас на орбиту Хайдеггера. Ведь лад в сущем был тем основанием, по которому Хайдеггер измыслил «Бытие». Бытие Хайдеггера поставляет лад и согласие в сущее. Лад и согласие стимулируют воображение, а воображаемые цели захватывают внимание настолько, что воздействуют на сущности вещей и явлений, производя новый лад и согласие в сущем.

В современной реальности идеи становятся актуальными настолько, что нельзя больше выводить их из сущего, но приходится, наоборот, производить из них сущее посредством точных, эмоциональных, запоминающихся заклинаний. Именно заклинания – слова, знаки, символы – производят захват внимания и на следующем шаге трансформацию сущего. Новый «переворот» в понимании реальности утверждает равенство неоспоримого факта, конструктивной операции и яркого символа. И это ведет к новой трактовке пост-хайдеггеровского Бытия.

Бытие есть результат взаимодействия трех ортогональных друг другу (и в этом смысле автономных) «суперстрат» реальности. Прежде всего есть вещественная суперстрата, во-вторых, динамическая суперстрата, в третьих – символическая суперстрата.

Делёз и Гваттари указывали «на порыв, увлекающий по ту сторону страт». Они использовали термин «мета-страты», но никак его не расшифровывали. Вместо слова «метастраты», на мой взгляд, целесообразно использовать слово «суперстраты». С одной стороны, термин «суперстраты» имеет прямое отношение к стратам Делёза и Гваттари (физико-химическая; органическая; антропоморфическая). С другой стороны, термин «суперстрата» созвучен с понятиями суперструн, суперсимметрии и суперфракталами.

Суперстрата есть многообразие. Большинство измерений туго свернуты (компактифицированы) и вложены друг в друга. Они раскрываются, развертываются, проявляют себя на разных масштабах. Эти измерения обеспечивают простор для многочисленных вложенных в суперстрату автономных страт.

Суперстрата состоит из страт. Страты встроены друг в друга так, что образуют одно единое целое. Иллюстрацией этому может служить суперструна. Суперструна есть одномерный объект. Согласно теории суперструн все элементарные частицы состоят из свернутых и соединенных концами в петли струн микроскопических размеров. Аналогично струнам музыкальных инструментов, моды колебаний элементарной струны порождают ее свойства, которые мы можем наблюдать: массу и константы различных взаимодействий, присущих элементарным частицам.

Элементарные струны сворачиваются в петли, имеющие различные моды колебаний. В отличие от обычных трехмерных петель и морских узлов, элементарные струны могут формировать петли в пространстве одиннадцати измерений.

Суперструна – некий одномерный объект, в котором стянуто много измерений на разных масштабах его структуры.

Большинство этих измерений «компактно упакованы» и не обнаруживают себя в обычных экспериментах. Так называемый эффект компактификации пространственных измерений обнаруживает себя в масштабах планковской длины. Согласно теории струн каждая точка пространства-времени раскрывается как компактно свернутое на малых масштабах многообразие типа многообразия Калаби-Яу.

Теория струн объясняет квантовые свойства вещества. Ансамбли струн, управляемые квантовой механикой, создают более крупные частицы – атомы, молекулы – ив конечном итоге вещи. Вещественную Вселенную пронизывает ритм струнных колебаний. Поющая струнная Вселенная подобна космической симфонии, в которой все созвучно, связанно и согласовано между собой. Эту элегантную Вселенную описал Брайан Грин. По его образному выражению, элементарные частицы возникают из «тумана», расстилающегося над «ревущим океаном» энергичных и четко организованных струн.

Аналогия с туманом очень удачная. В тумане, как и в атмосфере, имеется распределение массы и энергии частиц по уровням плотности. Между любыми двумя плотными слоями всегда найдется место для нового слоя. А пространство между крайними уровнями от 10-³³ см до 10²⁷ см составляет 60 порядков! Здесь всему хватает места. Естественно предположить, что суперстраты, по аналогии с суперструнами, обладают свойством суперсимметрии. Это означает, что существуют преобразования, в результате которых элемент одной суперстраты замещается элементом другой суперстраты без изменения реальности.

Квант вещества может быть замещен квантом действия или символическим элементом так, что при этом замещении ничего в реальности не изменится.

Это звучит фантастически, но мы живем в самой гуще этой виртуальной фантастики. Суперстраты взаимодействуют между собой, но не смешиваются друг с другом. Это как длина и ширина на двухмерном листе. Они неотделимы от листа. И вместе с тем они различны. Ортогональные оси координат математики называют некоммутативными в том смысле, что они не зависимы друг от друга. Суперстраты также по отношению друг к другу некоммутативны. Это означает, что они не могут влиять друг на друга непосредственно. Элементы любых двух суперстрат взаимодействуют при посредничестве элементов третьей суперстраты.

Взаимодействие любых двух суперстрат реализуется при посредничестве третьей суперстраты.

Наличие третьей отражающей суперстраты есть необходимое условие взаимодействия любых двух суперстрат.

Суперстраты уклоняются от прямого действия друг на друга. Взаимное влияние двух суперстрат всегда осуществляется посредством отражения от третьей суперстраты. Отражения элементов суперстрат пронизывают реальность. Там, где отражение, там и повторение.

Но всякое отражение содержит хоть мельчайшее отличие от отражаемого. Древние с надеждой и тревогой наблюдали, как реальность повторяет себя не вполне. Ограничение Гераклита запрещает точный повтор событий. И все же в атмосфере тотальной неповторимости есть и то, что повторяется. И это повторяющееся есть общий лад всего, что становится реальностью. Этот лад и строй вне предметного и вне операционального.

Организующая реальность структура формируется вне вещественного и вне динамического. Она проявляет себя в законах. Закон – это символическая категория.

Законы стратифицированы. Они вложены один в другой. Между соседними стратами законов всегда достаточно места для новых законов. Закон есть своего рода манифест сложившейся устойчивой петли обратного влияния. Верно и обратное. Петля обратного влияния есть производная своего закона.

Окружающий мир постоянно меняется, поэтому в нем могут успешно жить лишь те, кто быстро и целесообразно отвечает на эти изменения. Механизм формирования новых ответных петель обратных связей в живой материи открыл Иван Петрович Павлов. Он показал, что новый условный стимул может сформировать петлю рефлекторных связей. Например, если собаке дать понюхать мясо, то у нее выделяется желудочный сок (это уже существующая рефлекторная петля – безусловный рефлекс). Если же одновременно с появлением мяса звенит звонок, то нервная система собаки ассоциирует этот звук с пищей, и желудочный сок будет выделяться в ответ на звонок, даже если мясо не предъявлено.

Эти идеи лежат в одной канве с идеями психоанализа, основы которого примерно в то же время заложил Зигмунд Фрейд. В одной из своих ранних работ Фрейд описал случай невроза у девушки, которая много лет перед тем должна была ухаживать за больным отцом, обреченным на смерть, которого она очень любила и старалась поэтому казаться веселой, скрывая от него опасность болезни. Психоанализом Фрейд установил, что это легло в основу позже развившегося невроза. Рассматривая это как трудную встречу процессов возбуждения и торможения,

Иван Петрович Павлов как раз и положил в основу метода вызывания экспериментальных неврозов на собаках это трудное столкновение двух противоположных процессов.

Фрейд узнал об этом интересном факте от нейрофизиолога Ральфа Джерарда. В своей публикации последний свидетельствует:

«Я посетил Павлова незадолго до его кончины, и он сказал мне, что его эксперименты по изучению условнорефлекторно вызываемых неврозов были стимулированы чтением одной работы Фрейда».

На это Фрейд сухо ответил:

«Это могло бы мне чрезвычайно помочь, если бы он сказал это несколькими десятилетиями раньше».

Между сознательным и бессознательным нет пропасти. Формирование устойчивых петель обратного влияния пронизывает и то, и другое. Бессознательный опознавательный знак ничем не отличается от преднамеренного и осознанного опознавательного знака. Оба служат отражающей поверхностью для формирования устойчивой петли обратной связи. Устойчивая петля усиливает рефлексии своего ряда, которые с ней не конфликтуют и ее поддерживают.

Иллюстрацией этому механизму может служить лазер. Усиление света через стимуляцию излучения (лазер) предсказал Эйнштейн еще на заре квантовой теории. Луч света состоит из элементарных волн различной частоты. Световые волны, проницая атомы, активируют (возбуждают, индуцируют) электроны. Электроны переходят на новые орбиты. В результате электронных переходов высвобождается, излучается энергия, которая усиливает волны. Прежде всего система подвергается стимулирующему излучению. Атомы излучают энергию на частоте, близкой частоте стимулирующей это излучение волны. Волны предпочитают излучения атомов на частотах, близких к их собственной частоте. Волны различной частоты конкурируют за получение энергии электронов. Случайным образом формируется предпочитаемая волна.

Оказавшись в роли распорядителя, она заставляет все вновь активированные электроны колебаться вместе с ней с той же частотой. Процесс ее усиления отныне идет лавинообразно. В этом примере исходный импульс поступает в систему извне. Окружающую нас реальность черпает исходный импульс из себя самой. Из собственного хаоса. Хаос, конечно, исключает всякую регулярность. Но, по иронии, хаос производит алеаторные возмущения с завидной регулярностью.

Хаос – вечный двигатель случая.

Всё случается из хаоса. Но не всё, что случается, становится реальностью. Случившееся делает существующим отражающая поверхность. Только в ходе многократных рефлексий случай становится событием. В процессе многократных рефлексий то, что случилось, трансформируется, мутирует, прилаживаясь ко всему, стоящему в наличие. Событие включается в строй событий, резонирует, поддерживает общий тренд. Теперь оно будет влиять на становление нового события, будет искажать и склонять любой и всякий случай к своему тренду.

Петля обратного влияния может появиться, только если есть отражающая поверхность – экран. Словами Джилла Пурели, консультанта IBM,

«экран есть экран есть экран».

Мы уже погрузились в общество, где экран встроен в экран, встроенный в экран. Такая общественная организация копирует природную. Это естественно, поскольку наш мозг, будучи приспособлен к восприятию природной организации, воспроизводит ее в общественном устройстве.

Подобным свойством обладает голограмма. Голограмма создается двумя когерентными лазерными лучами и объектом – яблоком, например. Один луч падает на яблоко, рассеивается, отклоняется и отражается от него. Другой луч рассеивается линзой и взаимодействует с рассеянным первым лучом, создавая на экране интерференционный узор.

Реальность реализуется на пересечении суперстрат – вещественной, динамической и символической. В узловой области пересечения суперстрат формируется нечто подобное интерференционному узору – структура реальности. При этом сама реальность вне материального (яблока), вне динамического (луч света) и вне символического (интерференционный узор). В этом смысле реальность есть четвертый элемент, существование которого определено и связано с материальным, динамическим и символическим.

Реальность реализуется в петлях суперстрат. Петля – наиболее удачная геометрическая интерпретация для трехмерного многообразия, каждый фрагмент которого есть своего рода сплетение вещественной, динамической и символической ипостасей. Эти ипостаси проницают друг друга так, что между любыми двумя из них всегда обнаруживается третья. И между любыми двумя всегда есть просвет. Просвет этот достаточно просторен. В нем довольно места для расширяющейся реальности. В просветах всегда хватает места для хаоса. Хаос регулярно производит случайные возмущения, которые в петлях суперстрат преобразуются в неслучайные события. События в реальности совершаются по случаю, но повторяются не как попало. События происходят с разной вероятностью. Суперстраты формируют своего рода активную матрицу, которая позволяет неслучайным образом комбинировать случайные возмущения.

Для примера сошлемся на теорию каталитических циклов Манфреда Эйгена, нобелевского лауреата и директора Института физической химии имени Макса Планка в Геттингене. В начале 1970-х гг. Манфред Эйген разработал модель, согласно которой катализатор создает топологию воздействия, результатом которой является пространственная организация материи. Катализатор есть некая матрица, которая позволяет неслучайным образом суммировать случайно попавшие на нее частицы. Благодаря определенной пространственной организации каталитической поверхности инициируется редупликация, например, ДНК. Ферменты или энзимы – катализаторы метаболических процессов в клетках – очень чувствительны к состоянию окружающей среды. Постоянно изменяющаяся окружающая постоянно изменяет каталитические циклы. Это приводит к деформации катализатора, который меняется постоянно, каждое мгновение, словно сито, отверстия в котором постоянно меняют свое расположение.

Суперстраты демонстрируют аналогичную реактивность и маневренность по отношению к алеаторным возмущениям. Квантовые события происходят не «а бы как», но с определенной вероятностью. Вероятность, как и любая другая мера, выражается числом. Порядок в реальности имеет вероятностную (символическую) природу. Сильное алеаторное возмущение может деформировать или разрушить страту. Такие события называют чудом или апокалипсисом. Но суперстраты сохраняют инвариантность относительно любых алеаторных возмущений, и это подтверждает целая серия универсальных констант. Прежде всего таких, как число Пифагора π, основание натурального логарифма е, золотое сечение Фидия Φ и другие.

Возьмите четвертый том Берклеевского курса физики (издательство «Наука», 1977 г.), и на стр. 84 вы найдете то, что при первом чтении рекомендовано пропустить, – перечень фундаментальных инвариантов – безразмерных комбинаций, не связанных друг с другом физических констант: инвариант тонкой структуры α = е²/ħ с = ≈ 1 / 137; отношение масс электрона и протона β = m / M ≈ 1 / 1836; гравитационная постоянная в естественных атомных единицах , и прочие.

Мировые константы не принадлежат ни к вещественному, ни к динамическому. Они просто числа. Числа есть символы, элементарные символы третьего символического плана реальности.

Окружающая нас реальность непрерывна и одновременно дискретна; она разнообразна при том, что сохраняет подобие частей и целого; ограничена так, что границу невозможно определить; она имеет множество форм, оставаясь незавершенной. Всё вещественное пронизано силовыми полями, которые обнаруживают себя только опосредованно, в динамике. Динамическое связано с вещественным. Эта связь обнаруживает себя в символической структуре реальности. Эта структура стратифицирована наподобие русской матрешки: меньшее встроено в большем. Эта структура не просто симметрична, но суперсимметрична: наибольшее может совпасть с наименьшим. Представьте жизнь между двумя конгруэнтными поверхностями ленты Мёбиуса. Оптика этого пространства такова, что в направлении выгнутой поверхности явления предстают в космическом масштабе, а в направлении вогнутой поверхности – уменьшаются до микроскопических масштабов.

Один и тот же объект, совершая движение вдоль ленты Мёбиуса, видится треком элементарной частицы на экране осциллографа и позже – хвостом новой кометы на экране телескопа.

Целая и единокупная реальность состоит из фрагментов. Однако нет ни завершенного целого, нет и завершенных фрагментов. Нет фундаментальных элементов, но есть универсальная сетевая структура реальности. И эта структура имеет символическую природу.

В своей рациональной ипостаси символ есть пароль. Греческое слово symballein означает «бросать вместе»: две части единого целого как бы разлетаются в разные стороны, но остаются частями единого целого. В Древней Греции symbolon – опознавательный знак. Монету или кусок кости – пароль, знак, символ – разламывали и передавали незнакомым людям, чтобы они, встретившись, могли распознать друг друга, чтобы отличать своих от чужих. Опознавательные предметы различить могут те, кто их назначал, а другие их даже не увидят. Издавна символ служил для того, чтобы отличать людей своего племени от всех прочих. Один из племенных символов дошел до нас под названием «тотем» (на наречии североамериканских индейцев «его род»). Тотем – это зверь-родственник. Он же – магический защитник человека. Человек носил при себе оберег – фигурку или изображение своего зверя или птицы. Вот наиболее распространенные типы зверей и птиц, используемые в племенной символике:

Фрагментарность служит основанием для обмена. Символический обмен возможен благодаря дроблению, когда истории распадаются на фразы, фразы – на слова, слова – на знаки. Процессы распадаются на отдельные операции. Стиль поведения распадается на позы и жесты. Строй мысли дробится на точки зрения. В известной книге «Символический обмен и смерть» Жан Бодрийяр приходит к выводу, что в символическом мире всё подлежит обмену – факт и фикция, объект и субъект, добро и зло, жизнь и смерть. Любой гаджет, жест и мнение – все становится simbolo de estatus social – символом социального статуса. Эмблемы и другие статусные знаки существовали всегда и всегда «растекались вниз». Представители более низких социальных слоев всегда пытались подняться до уровня вышестоящих, используя для этого отличительные знаки последних. Это наблюдение мы можем найти уже у Адама Смита в «Теории нравственных чувств» (1759):

«По причине нашей склонности к восхищению богатыми и великими, а следовательно, и к подражанию им последние имеют возможность определять то, что зовется модой. Их одежда, стиль языка, который они используют в своем общении, выражения их лиц и позы являются определяющими в вопросах моды. Даже их сумасбродства и пороки обусловливают моду; и большинство людей суверенностью подражают им и приобретают те же качества, которые позорят богатых и великих».

Появляясь в высших слоях, символы статуса распространяются и на низшие в силу того, что последние стремятся достигнуть положения первых, однако более низкие социальные слои всегда в этом процессе отстают. Нескончаемый символический поток сверху вниз не исчезает, но разбивается у нас на глазах. От удара о поверхность возникают реверсивные потоки символов. Мы оказываемся в атмосфере у подножия Ниагарского водопада – в тумане из символов.

Ничто не является столь низким, чтобы не вознестись, ознаменовав собой нечто возвышенное.

Стратификация статусных символов рассеивается у нас на глазах. Прежде всего, из-за стратификации классов на множество социальных слоев. Каждый новый социальный строй взвинчивает потребление знаковых товаров своего ряда и своего стиля. Оргия потребления, в свою очередь, стимулирует появление новых потребительских слоев, но одновременно этому сопутствует их истончение. Потребительский слой становится всё тоньше, всё фиктивней. Вырождаясь в плоскость, он достигает границ индивидуального – последнего социально неделимого элемента. В пределах столь тонкого слоя индивиду становится тесно, и происходит сдвиг, диффузия, дрейф потребления товаров смежного слоя. В этом процессе восстанавливается трехмерное потребление – потребление материального, потребление в сфере услуг (операциональное потребление) и, наконец, потребление знаков и символов. Параллельно происходит радикальный сдвиг потребительского поведения.

Индивидуализм приходит на смену коллективизму.

Когда-то общество было стратифицировано по сословиям, потом – по классам. Класс – это довольно просторная страта, которая оставляет достаточно места для самовыражения отдельного человека. Но вот классы рассыпались на множество социальных слоев. Каждый социальный слой поддерживает потребление знаковых товаров своего ряда и своего стиля. Это ограничивает индивидуальное самовыражение, которое по Маслоу есть высшая и самая сильная естественная потребность человека. Стремление к самовыражению взрывает социальный слой изнутри. Он распадается на части. Эти части представляют собой слои все более тонкие. Чем тоньше социальный слой, тем строже кодекс знаковых символов. В пределах истонченного социального слоя индивидуальности становится тесно. И слой снова дробится. Наконец, естественный процесс социального дробления достигает своего предела – последнего социально неделимого элемента – индивидуума. В этой точке происходит радикальный сдвиг потребительского поведения от идентификации – к индивидуализации.

Потребительский индивидуализм пришел на смену потребительскому коллективизму, и вместе с этим символ пришел на смену знаку. Покупки теперь совершаются не для того, чтобы удовлетворить физические потребности, и не для того, чтобы идентифицировать себя, но, более всего, чтобы создать свою идентичность – самого себя изобрести. Фуко утверждает, что теперь каждый из нас создает самого себя как произведение искусства. Индивид, как социальная конструкция, обладает способностью конструировать сам себя. Стиль поведения, внешность, характер потребления приобретают решающее значение для персонализации. В процессе персонализации центральное место занимают символы, будь то крест с распятием, английская булавка, торговая марка или модный фасон платья.

Эти символы не столько реферируют к социальному статусу, сколько подчеркивают индивидуальную уникальность их обладателя. Пусть каждый из этих отличающих предметов производится серийно, их комбинация сохраняет уникальность – идентифицирует личность. Спрос на символическое ведет к тому, что цена товара определяется его символическими качествами наряду с полезностью и функциональностью, присущими вещам. Ларе Свендсен в «Философии моды» пишет:

«Мы покупаем не для того, чтобы удовлетворить уже возникшие потребности, но для того, чтобы создать определенную идентичность… Мы покупаем не для того, чтобы соответствовать, но, скорее, чтобы формировать индивидуальность».

Обвал цен на вещественное и сопутствующий ему взлет цен на символическое мог нанести удар по серийному производству. Но этого не случилось. Символическое, реализовав себя в торговых марках, стало поддерживать рост серийного производства. Уникальные платья (от кутюр) заменяются бесконечным множеством репродуцируемых копий (прет-а-порте). Платье от кутюр обладает аурой, которая отсутствует у прет-а-порте. Но фактически продаются и покупаются модели из коллекций прет-а-порте, которые имитируют эффект присутствия ауры «от кутюр» через торговую марку.

Если раньше одежда массового производства была запоздалым вариантом «настоящей» моды, то есть моды от кутюр, то начиная с 60-х годов XX века прет-а-порте становится «полноценной» модой, несмотря на то, что речь идет об одежде массового производства.

Власть моды имеет своим основанием массовый захват эмоций и их конвертацию в желание воспроизвести ту эмоцию восхищения, которую провоцирует модель, идущая по подиуму «летящей» походкой. Технически эмоция влечения и наслаждения конвертируется в символический обмен денежных знаков на символический предмет, способный повторить эмоциональную провокацию подиума. Стратегически механизм массовой моды напоминает механизм власти. В их основе – отрицательная петля обратного влияния. На смену пламенному ажиотажу приходит ледяная апатия.

Сами по себе торговые марки не имеют никакой ценности, если они не вовлечены в символический обмен. Само по себе неуемное потребление не имеет никакого смысла, если оно не служит символическому обмену. Значение и смысл приобретает всё, что вовлекается в символический обмен. Бодрийяр еще в 1968 году заметил:

«Если потребление вообще имеет какое-нибудь значение, то значение это состоит в систематической манипуляции знаками. Объект сначала должен быть трансформирован в знак, с тем чтобы стать объектом потребления. Квинтэссенция такова: суть объекта – его марка».

Теперь в процессе обмена образы стоят в одном ряду с вещами, факты – с фикциями, виртуальное – с реальным, воспроизведение – с игровой симуляцией, симулякры становятся символами. Это новое восприятие реальности в поле трех ортогональных суперстрат – вещественной, операциональной и символической, быть может, более всего созвучное тому символическому восприятию, которое средневековое сознание освоило в совершенстве. Нам следует прислушаться к истине, которая заключена в словах Послания апостола Павла к Коринфянам:

«Видим нынче, как бы в тусклом зеркале и гадательно, тогда же лицеем к лицу».

В эпоху позднего Средневековья формализм подавил символическое причинно-следственное мышление, которое позже возродилось в формате рационального научного метода. Рационализм сопутствовал индустриальной цивилизации, в рамках которой зародился и развивался капитализм. Однако в самой глубине эта прагматичная, рациональная формация, всегда хранила чувственное восприятие реальности. Со второй половины XX века рационализм индустриального производства постепенно уступает место чувственному началу в производственно-производящей деятельности, чему сопутствует трансформация капитализма индустриального в капитализм символический.

Пионеры дизайна и цифровых технологий уже вторглись и совершили молниеносный захват (Blitzkrieg) части символической территории. В зоне нашей технической оккупации теперь пространства медийной и виртуальной реальностей. Их колонизация идет полным ходом. Трафик символических знаков возрастает год от года по экспоненциальному закону. Большие числа всё труднее обрабатывать и осмыслять. Логистика данных становится «узким горлышком». Возникает опасение, что нам не справиться с этим потоком символов.

Тысячу лет тому назад наш первый средневековый «крестовый поход» в область символического захлебнулся. Тогда символы, как сорняк, просто заполонили реальность. Им уже не успевали придавать смысл, их не успевали встраивать в существующий порядок вещей.

На горизонте новейшего времени уже ясно обозначилась по существу та же опасность. Огромные массивы данных надо успевать осмыслить и обработать. Создание алгоритмов обработки данных требует огромных интеллектуальных ресурсов. Ресурсы надо сконцентрировать. Демократический режим правления очень эффективен в зоне неопределенных внешних угроз. Но когда возникает главная опасность, ему на смену приходят другие режимы правления.

Логика перехода к новому режиму обнаруживается в последовательном смещении акцентов от вещественного, к деятельному (операциональному) и, наконец, – к символическому. Так, эллинская цивилизация известна, прежде всего, своим внимательным отношением к вещественному миру. Римская цивилизация была прежде всего деятельной цивилизацией. Средневековье выделяется расцветом символизма. В эпохи Возрождения и Просвещения естественно-научный метод возобладал, и внимательное отношение к материальному миру вышло на передний план. В период развитого индустриального капитализма в фокусе внимания оказались процессы и процедуры. Согласно этой логике, мы можем ожидать ренессанс символизма и формирование неофеодализма.

Неофеодализм – вот та социальная формация, которая «становится ближе с каждым днем».

В основании этого строя лежит тот тип мышления, который господствовал в Средние века. Средневековое мышление сформировалось под влиянием прагматического реализма, эмоционального восприятия и персонифицирования. Все три волны снова набирают силу и предвещают новый символический вал.

В средневековом понимании символ – это, во-первых и прежде всего, знаковый код, «облекающий идею в чувственно постижимую форму».

Во-вторых, символ есть своего рода «кодекс поведения», «чистая функция, интегратор опыта, динамическое начало».

Наконец, в-третьих, символ есть определенное направляющее кредо, указывающие на то, чему должно быть. Такое триединое понимание символического в Средние века создавало атмосферу слаженного символического универсума, в которой воображению было легко и свободно.

После эпохи индустриального рационализма и сопутствующего ей процесса десимволизации мы повсеместно ощущаем «недостаток символизма». Дело в том, что мы воспринимаем символы как логические знаки и считаем, что они существуют, чтобы пополнять наши знания. Мы переводим «символы сознания в знаки культуры». Превращаясь в знак, символ утрачивает свою направленность. Теряя свою ориентацию, символ становится знаком «неизвестно чего». В итоге символов становится всё меньше и меньше. Возникает естественная тяга к эпохе, в которой символов было более, чем достаточно.

Средние века входят в моду.

Они еще не стали блистающими, но уже перестали быть темными. И это не случайно. Свет проникает из будущего. Вступая на зыбкую почву, открывая виртуальные джунгли, мы сталкиваемся с тем, что средневековый человек освоил в совершенстве. Речь идет о способности так приспособить свое зрение, чтобы воображаемое искусно соединялось с действительным, не отвлекая, но питая воображение, побуждая и стимулируя деятельность, которая чудесным образом преображает действительность. Референция к феодализму обещает открыть в прошлом смутные контуры будущего и затем, если повезет, инкорпорировать из прошлого стратегии и тактики успешного поведения в будущем.

Феодализм складывался в VI и VII вв. как общество, в котором соединение бенефиций и вассалитета, собственности и власти, землевладения и администрирования привело к формированию эффективной социальной и политической организации. Локальное землевладение стало основанием мини-государств для проживающих, по большей части зависимых, крестьян. На этом основании появилось множество структур, имеющих черты разом и хозяйственного, и государственного организма. Эти структуры были подвластны, но только в определенных пределах, государю более высокого, чем местный землевладелец, ранга. Но и этот государь является вассалом государя еще более высокого ранга, а тот, в свою очередь, подвластен монарху. Возникает феодальная лестница или, лучше сказать, пирамида. Гельмут Кёнигсбергер, описывая Средневековую Европу, заметил, что в ее структуре

Феодализм есть и формация, и цивилизация. Феодальная цивилизация отличается от других цивилизаций по образу мышления, по способу восприятия таких важнейших аспектов бытия, как пространство, время, событие. Современный смысл этих понятий созвучен более всего, быть может, именно средневековым представлениям. Расширяющая Вселенная, в контексте нашей картины мира, ограничена.

На протяжении всей истории можно выделить два представления о пространстве. Для Платона пространство – вместилище тел – непрерывное, неограниченное, трехмерное пространство само по себе. В таком пространстве отсутствует какое-либо различение точек. Для Аристотеля пространство – это отношения между телами, их взаимное расположение. Понятие расположения Аристотель связывает с представлениями о двух телах, одно из которых, «объемлющее», является необходимым условием для второго «объемлемого»:

Эпоха XII–XIII вв. обладает чарующим воздействием на воображение. Бесчисленные мифы и легенды, полные исторических подробностей, словно по взмаху, зазвучали из всех земель. Забытая технология совмещения истории с мифом возродилась загадочно, спонтанно, вдохновенно. Сказания бриттов и лэ о Мерлине, короле Артуре и Круглом столе, пришедшие через уста кормилиц и жонглеров, покорили Францию, потом Европу. И явились сказители: Уэйс, что из Джерси, Мария Французская, Тома и Беруль, Кретьен де Труа, Роббер де Борон и прочие. Они искусно плетут паутину артурианских романов о поиске Грааля на основе реальных событий и персонажей, взятых большей частью из V столетия от Рождества Христова, в самом начале эпохи Меровингов, во времена крещения Хлодвига. «Книга о Граале» – это не что иное, как Книга Блэза. В ней происходит то, что Блэз услышал от Мерлина и написал в книге, где написано, что Блэз услышал от Мерлина и написал в книге… И книгу эту чувствуют и понимают, кладут на пергамент, и она – чистый симулякр – обретает ракурс некоего оригинала. Она сама по себе – дар, который граф Филипп Фландрский преподнес Кретьену де Труа, и тот поведал об этом в прологе.

Сквозь леса символов, населенные единорогами, василисками, грифонами, путешествуют странствующие рыцари. В сказочном Логрском королевстве легко заблудиться. Передвижения рыцарей, как и топография королевства, следуют странным законам деформаций. На неразличимых тропинках взаимозаменяемых мест, меж замков, что названы, но никак не расположены, маршруты рыцарей пересекаются и совпадают причудливым образом; и каждый рыцарь движется, сокрытый латами. Друзья не узнают друзей и с ними бьются, они меняются доспехами, их считают убитыми и принимают за других.

В этих путешествиях проверяется рыцарский характер и проявляется рыцарская этика поведения. Когда рыцарь погибает, в легендах и сагах сохранялось его имя – символический знак. Символ – это, прежде всего, сократительный знак. Символ возникает для идентификации и персонализации, он уникален, неповторим, обмену не подлежит. Однако, едва оформившись, символ утрачивает свою исходную персонификацию. Новые рыцари принимают или присваивают имя-знак и тем самым клонируют его без ограничения. Их мирские поступки могут не только дополнять, но даже полностью изменять смысл символического имени.

Символы изменяют своему значению легко и пластично. В конце концов, пройдя через многие руки, символическая функция имени-знака стирается. Знаки теперь могут цепляться за первую попавшуюся связь с любым предметом, с любым замыслом, с любой мыслью, производя новые образы, метафоры и аллегории. Этот дайджест сам по себе теряет смысл, становится пустой забавой.

Но тут, вдруг, происходит нечто странное. Сама собой формируется иерархия знаков. И это указывает на присутствие некоторого организующего начала, которое вне знаков и вне правил их обмена. Это организующее начало – вне предметного и вне динамического планов реальности. Оно – в символическом плане. Гавейн непревзойден, но он равен Ивейну. Иное дело король Артур. Он всегда над игрой, подобен Богу. Он возводит в рыцарское достоинство, но рыцарству никак не принадлежит, он не состязается на турнирах, он щедр, доброжелателен, бездеятелен. И он присутствует в каждом рыцарском действии. Артур – не просто знак, но единственный, всё соединяющий символ. В одном ряду с ним чаша Грааля и Остров Авалон. Они всегда вместе. Остров Авалон – то место, где предположительно похоронены (сохранены) король Артур и чаша Грааля.

Эпоха Высокого Средневековья была пропитана культом символов. Символическое толкование всему находило смысл. Так, из поучений преподобного отца аввы Дорофея мы узнаем назидательное значение монашеских одежд: куколь, подобно детскому чепчику, выражает незлобливость и незлопамятность инока, пояс – готовность к подвигу, а также умерщвление плоти, коль скоро он изготовлен из шкуры мертвого животного. А вот шарф на шее византийского эпарха символизирует длинный ряд его трудов, белый конь – возвышенность и добродетель, желтые сапоги – светозарный путь. Всякой детали находилась своя правдивая и точная интерпретация.

Каждая вещь со своими разнообразными свойствами может быть символом множества других вещей, и одно и то же свойство может обозначать различные вещи. Это связное восприятие создает образ мира, пестрый и строгий в своем единстве и внутренней обусловленности благодаря тому, что символ многослоен.

Средневековое мышление воспринимает абстрактные понятия столь же осязаемо и конкретно, как чувственно постигаемые вещи. К примеру, если существуют теплые дни, теплые руки или теплые камни, то есть и собственно теплота – самая теплая вещь на свете. Возьмем для примера фразу из артурианского цикла:

Эмоциональное восприятия жизни – вот отличительная особенность Средневековья от других эпох. Нидерландский историк культуры Йохан Хёйзинга пишет («Осень Средневековья»):

Средневековое воображение стремилось рассмотреть порядок и строй за яростным бурлением средневековой жизни. Окружающие вещи не вызывали доверия – они случайны, они быстротечны, – и они вовсе не таковы, какими кажутся. Незыблемость, порядок и гармония – вот та модальность на которой Господь Бог собеседует с человеком.

Из потребности в таком диалоге с Богом появилась схоластика. Слово «схоласт» происходит от латинского scholasticus – ритор, учитель красноречия, студент. По какой-то причине образованные горожане или духовные лица посвящали большую часть своей жизни написанию ученых книг и продвижению своих идей. Они были движимы внутренней потребностью в ясных и определенных представлениях. Эти представления формируются из авторитетных источников (auctoritates): в первую очередь – из канонических книг Библии, представлявших аргументы «надежные и неопровержимые» (proprie et ex necessitate), затем – из учений отцов Церкви, представлявших аргументы «надежные», но лишь «вероятные», а также из трудов «философов», представлявших аргументы «не вполне надежные» (extranea) и по этой причине не более чем вероятные.

Из Аристотеля схоласты заимствовали рациональную классификацию по сущностям, в отличие от естественной эмоциональной классификации по свойствам. Объясняя ребенку, что за зверь тигр, родители могут сказать, что это четвероногое существо, похожее на большую полосатую кошку. Они могут сказать, что тигр по имени Шерхан был врагом Маугли в «Книге джунглей» Киплинга. Они также могут сказать, что существуют различия между сибирским, бенгальским или малайским тиграми. Они могут рассказать, что гладиаторы сражались с голодными тиграми на арене Колизея. Всё это будут определения по случайно подобранным свойствам или ассоциациям – по акциденциям, как говорят философы. Аристотель выделял из случайно отмеченных свойств только те, которые были существенны, и на их основании классифицировал предметы и явления.

Благодаря этому подходу появилось дерево наподобие генеалогического – упорядоченная система классов и подклассов, в которой по своим местам распределены частные факты и категории – иерархически строго и точно. Этот принцип поступенчатого дробления действовал по нарастающей в любом деле. В эпоху раннего Средневековья книги начали разделять на нумерованные главы, а с XIII века солидные трактаты стали оформляться по общему плану (secundum ordinem disciplinae), с тем, чтобы шаг за шагом вести читателя от одного суждения к другому и постоянно информировать его о ходе развития этого логического процесса. Целое разделяется на части (partes), которые могли подразделяться на более мелкие partes, те – на еще более мелкие membra (части), quaestiones (вопросы) или distinctiones (разделы), а эти – уже на articuli (пункты). В пределах articuli рассуждение ведется в соответствии с диалектической схемой, предполагающей последующее подразделение, причем почти каждое понятие распадается на два и более смысла в соответствии с его изменяющимся соотношением с другими понятиями. Данте в «Новой жизни» (Vita Nuova) усердно разлагает текст каждого сонета и каждой канцоны (canzone) на «части» и «части частей».

Тот же принцип – в архитектуре. Опоры теперь разделяют и подразделяют на основные столбы, большие колонны, малые колонны и совсем маленькие колонки; узорные переплеты окон, трифории и декоративные аркады – на первичные, вторичные и третьестепенные тяги и профили, а нервюры и арки – по типам лепных украшений. При этом все части, находящиеся на одном «логическом уровне», осмыслялись теперь как элементы одного класса. Американский историк и теоретик искусства Эрвин Панофский пишет («Перспектива как ’’символическая форма”»):

«В Средние века от богатого разнообразия в очертаниях балдахинов, в орнаментовке цоколей, архивольтов, в форме столбов и капителей стали отказываться в пользу стандартных типов, допускающих лишь незначительные отклонения, подобные тем, что встречаются в природе среди особей одной породы».

Основой средневекового рационализма стал принцип подобия. Его в наиболее общем виде сформулировал Фома Аквинский (Sum&Theol., 1,16, 1):

«Никто не станет сомневаться в том, что предметы гораздо охотней познаешь, если они представлены в подобиях… Вещи истинны в той мере, в какой они обретают подобие тех образов, которые суть в Божественном уме».

Григорий Богослов учил, что человек есть

«как бы некий второй мир, великий в малом».

Прочитывая мироздание как единый символ, средневековый человек, словами Максима Исповедника, сводит

«в себе воедино то, что по природе удалено на большое расстояние».

Человек отражает в себе Космос, Человек вмещает в своей душе всё небесное Царство. И потому всякий, стремящийся познать Бога, должен, прежде всего, углубиться внутрь самого себя.

В средневековой Европе ходило множество трактатов на латинском языке, приписываемых Гермесу Трисмегисту. Он – и маг, и философ, и пророк. Он, Гермес, посланец богов, оставил «Изумрудную скрижаль», состоящую из тринадцати заповедей. Заповеди выгравированы на изумрудной пластине, найденной Аполлонием Тианским в первом столетии нашей эры. Как бы то ни было, текст появился на заре христианской эпохи и чудесным образом оказался в ладу с христианской доктриной и с произведениями платоников. В первой заповеди «Изумрудной скрижали» сказано:

«Это верно, без обмана, истинно и справедливо. То, что внизу, как то, что вверху, пребывают в соответствии, чтобы совершать чудеса каждой единственной вещи».

Согласно Евангелию от Матфея, когда ученики приступили к Иисусу и спрашивали, что больше в Царстве Небесном, Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал:

«Истинно говорю Вам, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном». (Мф. 18:3; 18:4)

И еще сказал Иисус:

«Истинно говорю вам, что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе». (Мф. 18:18)

Это великое указание, которое в Средние века было понято и прочувствовано в полной мере. В средневековом мире Бог творит природу. Человек создан «по образу и подобию» Бога. В определенных духовных условиях человеку, Богом сотворенному, самому позволено природой повелевать. Иоанн Златоуст говорил:

«Бог не только положил на природе стихий знак их несовершенства, но и соизволил рабам своим – человекам повелевать. И вот Иисус Навин говорит: да станет солнце прямо Гавеону, и луна прямо дебри Елон… И Моисей повелевал воздуху, и морю, и земле, и камням…»

Процесс творения как бы замыкается на самом себе. Творение происходит из творения. Согласно средневековой доктрине о «преобразовании» (богословской типологии) многие события, описанные в «Ветхом Завете», являются символическими прообразами фактов новозаветной истории, а те, в свою очередь, могут пророчествовать грядущие события. По определению Василия Великого («О Святом Духе к св. Амфилохию, епископу Иконийскому»):

«Преобразование есть выражение ожидаемого уподобления, которым знаменательно предсказуется будущее».

В соответствие с типологической доктриной Иисус Навин, один из великих вождей древних евреев, служил прообразом Иисуса Христа. Совпадение их имен указывает на сходство их миссий: если первый ввел избранный народ в обетованную землю, то Господь вводит новый Израиль в Царство Небесное. Евсевий Памфила писал:

«Моисей по внушению духа Божия, предвидя имя Иисуса, счел Навина достойным особого отличия… Иисус, сын Наве, был образом Спасителя нашего».

Принцип подобия и доктрину о «преобразовании» дополняет принцип бережливости, получивший название «бритвы Оккама». Его сформулировал монах-францисканец, родом из деревушки Ockham, что в графстве Суррей, Англия. Кратко этот принцип гласит:

«Не должно множить сущее без необходимости».

Однако одним из важнейших схоласты считали принцип триединства. Триединство – древний концепт. Средневековые философы заимствовали его от греков. В свою очередь, греки заимствовали его у древних жрецов и магов. Индуистские боги – Брахма, Вишну и Шива – существуют в триединстве – тримурти (санскр. , «три лика»).

Тримурти – «три лико»

На основе первого христианского догмата о Троице схоласты сознательно стремятся свести всякую тему к тринитарной форме. И не случайно к любой интерпретации схоласты предъявляют три требования: завершенность, четкая логическая структура и ясность изложения предмета. К этим основным требованиям Фома Аквинский добавлял ряд приемов: сжатость речи, параллелизм частей (parallelismus membrorum) и рифму слога. Он писал:

«Чувствам приятны вещи в должной степени со-размерные – как нечто себе подобное, ибо и чувство есть своего рода разум, как и всякая познавательная способность».

Простота изложения, воздействие на чувства и легкость запоминания оттачивались в нескончаемых диспутах, которые схоласты вели по всей Западной Европе. Цель диспута – «финальное определение» – убедительный вывод. Получить логический точный и чувственно ощутимый вывод следовало путем выдвижения аргументов и контраргументов – sic et non – «за и против». Роджер Бэкон, трезво проанализировав различные истоки этого метода, свел его к трем следующим компонентам:

«разделение на множество частей, как у диалектиков; ритмические созвучия, как у грамматиков; принудительное согласование, как у юристов».

Всё это отнюдь не означает, что схоласты мыслили более упорядоченно и логично, чем Платон и Аристотель, но это означает, что, в отличие от Платона и Аристотеля, они чувствовали себя обязанными сделать ход своей мысли доступным и понятным. Важен был сам процесс «разъяснения ради разъяснения». Не открытие, но интерпретация является целью средневековой мысли. Результатом этого процесса популяризации идей становится Manifestatio – проявление идеи в доступной форме.

Нельзя не заметить, что в Средние века во всех стратах общественной жизни доминирует универсализм. И среди книг есть одна – та, которая вмещает все знания, настоящие и будущие, – книга, созданная коллективным сознанием, – Библия. В ней нет ничего сокрытого, всё явлено и всё имеет право на новые и новые интерпретации. На свете есть много уникальных вещей. Но схоласты без устали сводят их в бесконечные древовидные классификации наподобие генеалогического дерева – упорядоченные системы классов и подклассов, а средневековые философы стремятся свести многообразия к универсалиям.

Универсалии есть символические линии, общие многим вещам.

Последователи Платона считали, что общее есть идея. Идеи существуют до вещей (ante res) и вне их. Номиналисты полагали, что общее существует после вещей (post res). Их кредо: «Назвать – значит узнать». Последователи Аристотеля считали, что общее существует лишь в вещах (in rebus), но не вне вещей. Фома Аквинский признает все три рода универсалии: ante res (до вещей) – поскольку они суть мысли Бога, in rebus (в вещах) – поскольку они составляют общую сущность вещей, и post res (после вещей) – поскольку ум человека извлекает их из предметов и образовывает понятия.

Теологи с беспокойством размышляли над тем, не ведет ли признание извечной умопостигаемой структуры творения к отрицанию безграничной творческой мощи Бога.

И на этот вопрос отвечали различно. Согласно Дунсу Скоту, воля Божья свободна лишь в выборе возможностей (Идей), предсуществующих независимо от воли в Божественном мышлении. Согласно Уильяму Оккама, воля Бога не ограничена ничем. Правда, Богу присуща «интеллектуальная интуиция идей» и потому всё, что делает Бог, существует в гармонии между собой и со всем миром.

В XV веке несчетные диспуты на тему универсалий зашли в тупик. Никола д Отрекур подвел итог:

«Нельзя утверждать, что какая-то вещь является причиной другой; мы не можем обнаружить иерархии степеней бытия; не существует вещей более или менее совершенных относительно других; суждения об иерархиях выражают лишь наши личные предпочтения. Нет никакой возможности проповедовать органичность, гармоническую взаимозависимость вещей, соответствие предназначению, пропорциональный порядок, причинную зависимость совершенства вторичного (perfectio secunda) от совершенства первичного (perfectio prima) или же возможность усовершенствования одного через другое».

Универсализм элитарной прослойки образованных и квалифицированных людей мог сохраниться в Европе лишь при условии экономического застоя и интеллектуальной стагнации. Успешное экономическое развитие европейского общества стимулировало отход от универсализма. Экономический и культурный рост способствовали рифлению Европы и подрывали элитарный универсализм. Рифление проявлялось в образовании новых региональных центров, которые усиливали динамизм и ускоряли развитие феодальной цивилизации за счет интенсивной конкуренции, вынуждающей жертвовать традицией в пользу рациональности и изобретательности.

Уникальность стала универсальным качеством реальности.

Рациональные древовидные классификации, линейные, сухие и мертвые, всё меньше соответствовали средневековому восприятию «цветущей сложности Бытия». В эпоху Высокого Средневековья осознание скудости древовидных классификаций побудило к поиску альтернатив. И средневековый символизм открыл новый тип классификаций.

Сегодня мы бы поставили его в один ряд с сетевыми классификациями. Суть его в том, что каждый образ со всеми своими свойствами может быть символом множества других образов и каждое свойство может обозначать различные вещи.

Эммануэле Тезауро в трактате «Подзорная труба Аристотеля» (1665) описывает «подлинно секретный, чудодейственный метод». Тезауро предлагает модель метафоры как способа раскрытия неприметных связей между известными явлениями. Суть метода – в умении уловить аналогии и сходства, которые остались бы незамеченными, если бы каждый предмет оставался в той категории, куда попал при классификации. Этот метод иллюстрирует Джузеппе Арчимбольдо. Он берет элементы возможного списка (все существующие фрукты и овощи, или же все плоды) и облекает их в форму, но не ту, которой ждут. При таком подходе, помимо линий «вид – род», моделью классификации выступает уже не древо, но нечто, весьма напоминающее ризому Делёза и Гваттари или фрактал.

Случайность теперь – это не просто досадная ошибка или результат неосведомленности. Регулярная случайность – это одно из самых рациональных качеств реальности. В XV веке итальянский поэт Доменико Буркьелло (Domenico di Giovanni) прославился «насмешливыми» сонетами «alia burchia». Название указывает на французскую традицию «лодочных» стихов («burchia» означает «суденышко», «лодка»), т. е. буквально слова, «набросанные как попало», как товар на речных судах.

Кортино-перевертыш Джузеппе Арчимбольдо

В этих сонетах поэт «собирает» воедино самые разные предметы, расположенные произвольно и соединенные между собой в тексте при помощи «правильных» синтаксических связей. Предметы описания у поэта являются фрагментами расчлененной реальности, перечисленные совершенно произвольно, лишенные их естественного контекста – в беспорядке. «Иль буркьелло» – буквально это и значит: «в спешке, в беспорядке». Этот стиль предполагает импровизацию, допускает жаргон и жонглирование идеями из самых разных сфер, почти несовместных. В нем могут соприкасаться и перемешиваться «Грета Гарбо, жареная картошка, ситроен DS-19 и Ролан Барт».

Нонсенс оказывает сильное стимулирующее действие на воображение.

Столкновение понятий однажды производит эмоцию (удивление, восхищение или раздражение). Эмоция запускает процесс внимательного созерцательного осмысления, в результате которого производится идея. В этом смысле метод «иль буркьелло» напоминает «игру в бисер» – игру со всеми смыслами и нелепостями человеческой культуры, с параллельным синтезом методик и стилей, естественных и гуманитарных наук, музыки, искусства, мастерства, мистики. Игрок проявляет почтение ко всему, что можно обнаружить при поверхностном наблюдении, разумеется, если это наблюдение достаточно продолжительно и беспристрастно.

В конце XX в. вирус «иль буркьелло» проник в самую сердцевину научного метода. Во времена охоты за кварками стало привычным наделять эти неуловимые частицы свойствами цветов и ароматов, привнося эмоцию. Очаровательная странность элементарной материи в том, что, исчезая, она оставляет чистую геометрию – паттерн – форму, приятную для восприятия в любом и всяком масштабе. При таком положении дел метод восприятия реальности, сформулированный Фейгенбаумом, не выглядит чудачеством. Митчелл Фейгенбаум – один из тех, кто создал теорию хаоса, – выразил весь смысл метода кратко и поэтично:

«Можно сосредоточиться на чем угодно, на островке водяной пены, на облаке, на морской волне, на любом объекте. Если быстро поворачивать голову, можно разглядеть всю внезапно ставшую различимой структуру поверхности и как бы почувствовать ее внутри себя… любой, кто хоть немного понимает в математике, при взгляде на бурную воду, или на облака, клубящиеся одно над другим, или на море во время шторма чувствует, что на самом деле не знает ровным счетом ничего».

Это чувственное различение структуры реальности основано на ощущении ее элементов. Зернистость структуры сетевой реальности не нуждается в фундаментальных основаниях – элементарных частицах. Структурная зернистость, согласно новейшим представлениям, имеет своим основанием петли взаимного влияния. Любое наше действие находится под контролем петель обратной связи. Хайдеггер напрасно опасался, что, выбирая направления развития на основе краткосрочных предпочтений, мы блокируем альтернативные возможности и можем стать на гибельный путь. Спасительное в том, что не всякий результат нашей деятельности остается в памяти системы. Мы можем творить всё, что угодно. То, что грозит системе гибелью, будет безжалостно стерто и забыто. В памяти системы сохранится только то, что безопасно и благоприятно для системы. То, что сохранилось, поддерживает символические петли обратного влияния. Эти петли слаженно вложены друг в друга, и все вместе функционируют как одно единое целое, уникальность которого определяется даже самой маленькой петлей обратного влияния. Эти воззрения были бы легко восприняты средневековым сознанием, привыкшим видеть великое в малом.

Во избежание гонений первые христиане изображали Спасителя с помощью криптографии как рыбу. Ихтис (Ίχθύς – рыба, древн. греч.) – это тайный опознавательный знак – символ веры. Это древняя монограмма имени Иисус

Христос. Она состоит из начальных букв греческих слов: Ἰησοὺς Χριστὸς Θεoὺ Υιὸς Σωτήρр – «Иисус Христос Божий Сын Спаситель».

Одной из первых и самой распространенной монограммой Христа считается ХР (Хи-Ро), или христограмма, представляющая собой две первые буквы греческого написания имени Христос: «хи» и «ро». Сочетание этих букв сразу дает форму креста. Более того, поскольку «ро» напоминает «р», а «хи» напоминает «х», эту монограмму можно прочитать по-латыни как «рах», что означает «мир».

На заре христианства Святому Бернардино Сиенскому явилось видение, в котором на Солнце, ярче самого Солнца, сияла надпись IHS – Iesus Hominum Salvator – «Иисус – Спаситель Человечества». В Средние века эта латинская аббревиатура понятна всем христианам. Она изображается на иконах и стенах соборов. И все понимают, что она означает Спасителя.

По законам символической логики у этой надписи появляются другие интерпретации. Одна из них, наиболее распространенная, соотносит инициалы IHS с первыми буквами латинской фразы «In Hoc Signo». Эта историческая фраза из легенды, согласно которой Константина накануне битвы, состоявшейся перед его крещением, посетило видение знамени, на котором были начертаны слова: «In Hoc Signo Vinces» («Сим знаком победишь»). Одержав победу в этой битве, Константин обратился в христианство.

Не менее распространенной в Средние века становится аббревиатура INRI. Эти четыре буквы являются начальными буквами слов латинской фразы «Jesus Nazarenus Rex Judaeorum», означающей «Иисус Назорей, Царь Иудейский». Согласно Евангелию от Иоанна, после того, как Христос был распят,

«Пилат написал и надпись и поставил на кресте.

Написано было: Иисус Назорей, Царь Иудейский»

(Ин. 19:19).

Еще одна древняя монограмма, символизирующая Христа Победителя, – IС ХС NICA. I и С – первая и последняя буквы греческого слова lhcuc (Иисус); X и С – первая и последняя буквы слова Xpictoc (Христос); Nika – по-гречески означает «победа».

Буква в средневековом понимании представляла собой экстракт чистого символа.

В XII веке Иоанн Сольсберийский служил секретарем и переписчиком архиепископа Кентерберийского. Он искусно владел пером и пытался изучить сам процесс письма и свойства слов. Он писал:

«В основе своей буквы – это голоса, облеченные в формы… Часто они беззвучно говорят об отсутствующем».

Письменная речь всё еще оставалась неотделимой от речи устной. Из-за смешения видимого и слышимого возникали трудности. Трудности письма возникали из-за смещения прошлого и будущего: речь шла об отсутствующем.

Пренебрежение буквой Писания не поощрялось, так как скрывало в себе угрозу уклонения в ересь. Нельзя искажать слова, «нельзя разорять и буквы» Писания. Алфавит рассматривался как своего рода код, служащий ключом к пониманию Творца. Поэт-иезуит Роберт Саутвелл незадолго до того, как был повешен и четвертован в 1595 году, поучал так:

«Читай Eva наоборот, и Ave обнаружишь».

Когда в IX веке равноапостольный Кирилл создавал славянскую азбуку, он сделал так, что символическое обозначение Христа стало началом славянского алфавита. Крестообразная «аз», первая буква глаголицы, символически знаменовала своей формой распятие, а созвучие с первым слогом первого слова в Евангелии «Исконни» (…было Слово) перекликалось с сокращенной записью слова «Иисус». Во всяком случае, на это указывает А. В. Карабыков в замечательной монографии «Логос и глагол». Высоко ставя символический смысл буквы, человек Средневековья не мог пренебречь числом. Исидор Севильский учил (Etym., Ill, 4):

«Нельзя пренебрегать значением (ratio) чисел».

В Средние века мы обнаруживаем особое, почти мистическое восприятие чисел.

Числа, согласно средневековым представлениям, организуют Вселенную.

Светила и планеты, вращаясь согласно математически точным правилам, создают сладчайшую гармонию, которую может уловить ум. И если бы кто-то смог изъять число из творения, мир бы рухнул, утонув в какофонии. Согласно схоласту первой половины XII века Теодориху Шартскому,

«сотворение чисел и есть сотворение вещей».

Одним из важнейших цифровых символов христианства становится «ТроицаЖивотворящая».

Учение о Святой троице стало первым догматом христианства. Потребовались недюжинные усилия мысли, чтобы преодолеть соблазн субординации и признать единство и равенство Бога Отца, Бога Сына и Бога Святаго Духа. До сих пор в христианстве нет полного согласия по вопросу эманации божественных Лиц. Православное христианство считает источником Святого Духа лишь Бога-Отца. Святой Августин к формуле из «символа веры»

«Дух исходит от Отца»

добавил слова

«и от Сына».

Именно это добавление слов «и от Сына» стало позднее частичной причиной и поводом для разделения христианства на западную (римско-католическую) церковь и восточную (греко-православную) церковь.

Блаженный Августин пришел к пониманию Бога как Отца, Сына и Святого Духа. Но в конце своего труда «О Троице» Августин восторженно признал, что потерпел славное поражение и не постиг Самого Бога. Постигнуть Бога, согласно Августину, мы сможем только после того, как покинем этот мир. Цель жизни – вне жизни. В свою очередь, по жизни, следует принять Божественную Троицу за начало и конец религиозного пути.

В XV веке в русской православной трактовке Троицы происходит радикальный поворот. Постановление Стоглавого собора (1515 год) устанавливает:

«Писати иконописцам иконы како греческие иконописцы писали и как писал Ондрей Рублев, а от своего замышления ничтоже предтворяти».

Сравните икону XIV века – «Троицу Новозаветную» и икону XV века кисти Андрея Рублева – «Троицу Животворящую». Первая содержит три Лица. Их соотнесение друг с другом и эманация – в центре внимания иконы. В центре иконы Андрея Рублева – Чаша. Это новый – четвертый элемент.

Слева: икона «Отечество (Троица Новозаветная)». Новгород. XIV в.

Над плечами Бога-Отца в сфере над голубем повторена надпись ІСХС. Это, возможно, попытка обхода запрета на изображение Бога-Отца: Христос-старец, существующий предвечно во Отце.

Справа: икона «Троица Животворящая», Андрей Рублев, ок. 1410 г.

Образ Святой троицы Андрей Рублев выразил равенством трех фигур, изображенных в полном единстве (почти зеркальном), при том, что лица Их и одежды на Них разные. И все Их внимание замыкается на Чаше. Ангелы образуют круг так, что взгляд не может остановиться ни на одной из трех фигур и пребывает, скорее, внутри того пространства, которое они собой ограничивают. В центре – Чаша, но силуэт, напоминающий чашу, образуют также фигуры левого и правого ангелов. Вокруг чаши разворачивается безмолвный, недвижный диалог жестов. Левый ангел, символизирующий Бога Отца, благословляет чашу и как бы передает ее. Центральный ангел, символизирующий Бога Сына, как бы благословляет и принимает чашу, но тут же позволяет ей уклониться и обратиться к правому ангелу, символизирующему Бога Святого Духа. Жест третьего ангела обозначает точку завершения цикла, после которой Чаша недвижимо соскальзывает в поле внимания Левого ангела. Изображение палат Авраама над Левым ангелом символизирует творящую способность Бога Отца. Гора – символ «восхищения духа» указывает на Бога Духа Святого. Дуб Маврийский символизирует дерево жизни и указывает на Бога Сына. Форма дерева не совсем обычна. Она напоминает крест, указующий за пределы видимого, и содержит фрагмент, который напоминает форму всего дерева. Идеи встроенное™, подобия и тонкой согласованности пронизывают всю композицию иконы.

При такой трактовке начало и конец как бы оказываются вне композиции. Первопричина не имеет значения. Ее и вовсе может не быть. Нет фундаментального элемента, но есть универсальный символ – Троица. Символическая Троица одновременно есть и Единица. Одно и то же соединено и раздельно. Догмат о Пресвятой Троице есть догмат таинственный и на уровне бытовой логики непостижимый, ведь

«Единица одинаково и Троица».

Этот теологический тезис противоречит повседневному опыту. Богословие призывает нас изменить наш ум так, чтобы он стал способен к созерцанию Божественной логики. И современное естествознание вплотную подошло к той же необходимости. По законам булевой алгебры верно то, что

1 + 1 + 1 = 1.

Эта запись показывает, что три базовых ипостаси вместе образуют четвертый элемент. Этот элемент отделен и выделен. Он сам по себе уникален и он Един. Этот уникальный четвертый элемент имеет свою собственную структуру. Его структура не сводится к структурам исходных элементов.

И если мы вернемся к модели трех равноправных суперстрат – вещественной, динамической и символической, то придем к заключению, что четвертый элемент возникает в узловой точке пересечения суперстрат. Это «Чаша Бытия», которую мы видим на иконе Андрея Рублёва. И это представление оказывается продолжением более раннего, интуитивночувственного понимания мира, восходящего к «Изумрудным скрижалям» Гермеса Трисмегиса. Тайны нет. Суть вещей проста. Есть три сферы. Одна из них – сфера вещей и явлений, оформленных материально; вторая – сфера движений вверх и вниз, по кругу, по спирали в пространстве ограниченном и беспредельном; третья – сфера символического, божественного, солнечного. В средневековой традиции Солнце – это не просто знак божественного света, это сам Бог.

Sic et simpliciter – Так и без оговорок.

Новая интерпретация реальности оказывается всё тем же более ранним, чувственным, интуитивным пониманием мира, который никогда и не был потаен, напротив, всегда открыт перед нами.

Новая интерпретация, будучи в ладу со старым воззрением, не отрывает нас от земли, не лишает точки опоры, позволяет «держаться корней» и тем уже заслуживает право «быть».

Операциональная реальность стоит в одном ряду с вещественной реальностью предметов и явлений. Их связность реализуется при посредничестве третьей суперстраты, им обеим ортогональной, – символической реальности. Таким образом, теперь каждая из суперстрат реальности взаимодействует с любой другой при посредничестве третьей, производя при этом Бытие. В этой точке следует указать на созвучие новой трактовки старым идеям и прежде всего идее четвертого элемента. Уже в XV веке был символически фиксирован факт: животворящая чаша (бытие) в поле трех друг другу равных в своем единстве ипостасей Бога.

Золотая осень Средневековья поражает своим творческим изобилием. Люди, которым порой не хватает хлеба, тратят значительную часть своих сил на строительство и перестройку церквей. Бродячие артисты собирают толпы зрителей на базарных площадях. Ученые устраивают публичные интеллектуальные турниры. И это вызывает массовый интерес. Растет число монахов, вовлеченных в переписывание книг. Религиозность есть основа средневековой духовности. Самыми большими тиражами выпускается Библия. Среди светских книг самые большие тиражи у чувственных изданий. Это иллюстрированное эротическое оккультное приключение «Любовное борение во сне Полифила» и «Декамерон». Такая поляризация интересов не только не нарушает, но скорее усиливает христианский вектор в духовной жизни средневекового человека.

Высокие духовные устремления выражают себя в стрельчатых сводах многочисленных Соборов, возникших по всей Европе словно из-под земли, по взмаху волшебной палочки. Собор – символ средневековой Вселенной. Структура Собора мыслилась во всем подобной космическому порядку. Собор – это образец целостности христианского мира, каждая мельчайшая частица которого несет в себе благодать и гармонически воплощает божественную славу, являясь подобием совершенного Бога. Готический Собор великолепен в своем многообразии форм, в своей завершенности и в своей ограниченности.

Строительство соборов соединяло в себе эмоциональную и рациональную составляющие средневекового миропонимания. Эмоциональное выражало себя в религиозном рвении. Власть имущие даром поставляли на стройку необходимые стройматериалы. Зачастую на строительстве Собора трудились бесплатно, будь то строители из подневольных людей, безвозмездно выделенные сеньорами, или из свободных, посвящавших свой труд Богу. Это эмоциональный порыв.

Рациональное проявило себя в деловой сфере. Во Франции появились fabrica, а в Италии – opera. На fabrica возлагались задачи инкассировать подати и пожертвования, в основном нерегулярные и разного размера; обеспечивать регулярную оплату стройки; разрабатывать бюджет, определявший общие контуры и уточнявший детали последних статей. Постройка больших соборов обходилась дорого. Регулирование финансовых поступлений и трат в условиях довольно анархической реальности представляло собой сложную экономическую задачу.

Экономика в средневековом обществе была как бы встроена (embedded) в лабиринт социальных отношений. Собственно, самого понятия «экономика» в Средние века еще не существовало. Было понятие «домашней хозяйственности», унаследованное от Аристотеля.

И были деньги. Вокруг денег концентрировались отношения «по расчету». Деньги еще не столько «капитал», сколько «оборотные средства». Различных денег было множество. Обычный средневековый человек в повседневной жизни сталкивался с разнообразными монетами. И всякий имел представление о «курсе валют». Постепенно деньги становились важным активом, как надел земли. Церковь смягчила свое отрицательное отношение к деньгам. Использование денег всё чаще оправдывалось идеей справедливой цены.

Но, даже перестав быть проклятыми, в течение всего Средневековья деньги неизменно вызывали подозрения. Окончательно отношение к деньгам переменилось только в капиталистическую эпоху. Деньги окончательно обрели статус капитала наряду с плодородной землей и индустриальной фабрикой.

Однако интенсивная деловая активность постиндустриального капитализма требует от денег высокой мобильности. Только отрываясь от инерционного материального основания денежные потоки могут оборачиваться со скоростью электронных трансакций. Утратив свою привязанность к материальному, деньги теряют свое значение капитального актива и возвращаются к своему средневековому статусу «оборотных средств». Они служат скорее для обмена, чем для накопления. Отрыв денег от материального основания есть главный тренд современной финансовой системы.

Джарон Ланир, автор термина «виртуальная реальность», как-то заметил, что между элитным инвестором технологичного хэдж-фонда и реальными событиями так много уровней абстракций, что инвестор больше не имеет никакого понятия о том, что реально было сделано в результате инвестиций. Абстрактные, никак не связанные с реальностью категории становятся актуальными. Абстрактное мышление было свойственно средневековому образу жизни. Средневековая мысль демонстрирует настойчивую потребность обособлять каждую идею, объединять одни идеи с другими в иерархические сочетания.

Средневековый человек постоянно строит и перестраивает соборы и храмы, подобно тому, как это делают дети при игре в кубики. Средневековые схоласты играют с отдельными знаниями, как с бисером, собирая из них, как из бусинок, то одно, то другое ожерелье. Проистекая вначале из поэтического воображения и упоения, символизм, отрываясь от земли, становился пустой забавой, комбинаторикой поверхностных знаков, аллегорий, метафор.

Постоянные религиозные и мистические упражнения провоцировали отказ от кропотливого поиска скрытых витков причинной зависимости в пользу внезапного прозрения смысла и цели соотношений между вещами и явлениями. Как только две вещи обнаруживают общее свойство, которое соотносится с некоторыми всеобщими ценностями, логика их связи считается установленной. Любая ассоциация может служить установлением скрытой связи на том основании, что у Бога нет ничего ни пустого, ни лишенного знаменования. В практической плоскости такое ассоциативное мышление позволяло экономить массу времени для обоснования управленческих решений. Хёйзинга приводит этому чудную иллюстрацию:

В эпоху позднего Средневековья к неурожаям, кострам инквизиции и крестовым походам добавилась еще одна напасть – крупные эпидемии. Одна за другой вспыхивают «горячка», проказа, чума и черная оспа. Где-нибудь вспыхнув, эпидемия шла по земле, как огонь.

Столь крупные эпидемии древнему миру неизвестны. Тому есть несколько причин. Прежде всего – это ставшее регулярным перемещение товаров между Западом и Дальним Востоком, великое переселение народов с Востока на Запад и крестовые походы с Запада на Восток (восемь походов за период с 1096 по 1291 г.). Во-вторых – это высокая плотность населения. В сжатых со всех сторон крепостными стенами городах, за которыми во время осад укрывалось также и население предместий, плотность населения достигала того уровня, при котором инфекции распространяются подобно лавине. Наконец, это полное невежество в отношении гигиены при высокой скученности людей в городах, не имевших ни канав, ни мостовых.

В конце X века возникла эпидемия «горячки». Считается, что ее вызывало употребление в пищу зерна, испорченного грибком спорыньи. Именно горячечная болезнь привела к основанию нового монашеского ордена госпитальеров. Представление об этой страшной болезни может дать «Хроника» Сигеберта Жамблузского, в которой говорилось следующее:

«1090 год был годом эпидемии, особенно в Западной Лотарингии. Многие гнили заживо под действием "священного огня” который пожирал их нутро, а сожженные члены становились черными как уголь. Люди умирали жалкой смертью, а те, кого она пощадила, были обречены на еще более жалкую жизнь с ампутированными руками и ногами, от которых исходило зловоние».

На рубеже XI–XII вв. эпидемия «горячки» постепенно сошла на нет. Однако на смену горячечной болезни пришла не менее страшная эпидемия другой болезни – проказы или лепры. Проказу принесли в Европу крестоносцы, заразившиеся ей на Востоке. Из прокаженных крестоносцев образовался рыцарский орден святого Лазаря для призрения прокажённых. Отсюда – лазареты.

Страшные следы, оставляемые на теле болезнью, и необъяснимые причины выбора жертвы вызывали мысли о Божьей каре. Болезнь никого не щадила, ни сирых и убогих, ни сильных и знатных. Ничто не спасало. Ни богоугодные дела, ни чистые помыслы. Это вызывало ужас и безумный протест. Мистический страх охватил Францию в 1320-е годы. По всей стране прокатилась волна отравления колодцев. Жертвой этого «безумия» пал, как свидетельствуют хронисты, и король Филипп V, напившийся во время охоты из отравленного колодца.

Следствием распространения проказы стало появление специальных изоляторов для больных – лепрозориев, организованных специально учрежденным католической церковью орденом св. Лазаря. Всего в Западной Европе в XIII в. насчитывалось около двадцати тысяч лепрозориев для больных проказой. Лепрозории устраивались хотя и за пределами городской стены, но невдалеке от нее. Больные представляли опасность, но их не выпускали из поля зрения. К прокажённым общество испытывало двойственное чувство – христианское сочувствие и страх.

Вот что пишет по этому поводу Мишель Фуко:

«Начиная с эпохи Высокого Средневековья и до конца Крестовых походов количество проклятых селений – лепрозориев по всей Европе неуклонно росло. Согласно Матвею Парижскомув христианском мире в целом их насчитывалось до 19 тысяч. Во всяком случае, во Франции к 1266 г., когда Людовик VIII ввел в действие свои правила для лепрозориев, их было более двух тысяч.

В одном только Парижском диоцезе их число доходило до 43; среди них были Бур-ла-Рен, Корбей, Сен-Валер и зловещий Шан-Пурри, Гнилое Поле; к ним принадлежал и Шарантон. Два самых крупных лепрозория – Сен-Жермен и Сен-Лазар находились в непосредственной близости от Парижа…»

В конце XII века по Европе распространилась черная оспа. Неделями лежали люди в жару, покрывались болячками, слепли и очень часто умирали. А кто выздоравливал, у того на всю жизнь оставались следы этого страшного заболевания – обезображенное, как бы исклеванное лицо. Эта эпидемия то стихала, то снова вспыхивала на протяжении трех столетий! Европа превратилась в сплошную оспенную больницу, так что английский врач Кильвай в своем трактате об оспе (1593 год) считал

«излишним вдаваться в подробное описание этой болезни, так как она хорошо известна почти каждому».

В середине XIV в. в Европу пришла еще более страшная болезнь, поставившая западный мир на грань жизни и смерти, – чума. Европа обезлюдела, прекратились войны, так как некому стало воевать. В крупных европейских городах вымерло тогда от половины до девяноста процентов населения. Морис Дрюон в книге «Когда король губит Францию» пишет:

«Чума, великая чума, пришедшая из глубины Азии, обрушила свой бич на Францию злее, чем на все прочие государства Европы. Городские улицы превратились в мертвецкие предместья – в бойню. Здесь унесло четвертую часть жителей, там третью. Целые селения опустели, и остались от них среди необработанных полей лишь хижины, брошенные на произвол судьбы… У Филиппа Валуа был сын, но его, увы, не пощадила чума…»

По утверждению личного врача папы Климента VI, Гюи де Шолиака, в Европе были распространены две формы чумы: лёгочная и бубонная. Де Шолиак дает яркое описание этих недугов:

«Лёгочная форма свирепствовала два месяца, сопровождаясь постоянной лихорадкой и кровохарканьем, и через три дня больной умирал. Бубонной формой люди страдали до конца эпидемии, она также сопровождалась постоянной лихорадкой, нарывами и карбункулами на теле, в основном под мышками и в паху. Заразившись этой формой болезни, человек умирал через пять дней».

Очаг «черной смерти» вспыхнул в 1320 г. в пустыне Гоби. Путь чумы – это путь караванов. Вместе с купеческими караванами она шла на Запад. Все европейские хроники того времени сходятся в том, что чуму в Европу занесли гэнуэзские корабли. О том, как это случилось, существует рассказ очевидца, генуэзского нотариуса Габриеля де Мюсси (Gabriele de‘ Mussi). В 1346 году он оказался в генуэзской фактории в Каффе (ныне Феодосия в Крыму). В ходе осады в лагере монголов началась эпидемия чумы. Монголы были вынуждены прекратить осаду, но предварительно они начали забрасывать трупы умерших от чумы за крепостные стены, и эпидемия распространилась внутри города. Осада окончилась ничем, так как ослабленное болезнью войско вынуждено было отступить, в то время как генуэзские корабли из Каффы продолжили плавание, разнося чуму далее по всем средиземноморским портам.

В начале ноября 1347 года часть генуэзской эскадры нашла приют в Марселе, распространив чуму в гостеприимном городе. Уже в середине следующего 1348 года на западной части парижского неба взошла необыкновенно яркая звезда. Она стала предвестием чумы. Именно в расположении планет усматривали причину эпидемии врачи медицинского факультета Парижского университета. Они были бессильны остановить бедствие.

Все попытки остановить «черную смерть» были безуспешны, поскольку никто не знал, как передается это заболевание. Большинство понимали, что контакт с больным или с его одеждой опасен. Некоторые боялись даже взгляда тех, кто был заражен! А жители Флоренции винили в этой болезни кошек и собак. Истребляя этих животных, они не подозревали, что тем самым дают полную свободу истинным виновникам эпидемии – крысам.

Многие в панике спасались бегством. Бежали знатные, богатые и образованные люди. Духовенство запиралось в монастырях. В самый разгар паники Папа Римский объявил 1350 год святым. Паломникам в Рим обещался прямой путь в рай, минуя чистилище! Сотни тысяч паломников отозвались на этот призыв – по пути разнося инфекцию.

Многие пытались найти «противоядие» в талисманах, изображениях Христа и церковных амулетах. Другие прибегали к суевериям, магии и псевдомедицинским средствам. Считалось, что ароматы, уксус или особые микстуры способны защитить от болезни. Кровопускание стало еще одним излюбленным способом лечения.

Когда нависла угроза смерти, люди привычно обращались за помощью к Богу. Многие жертвовали церкви всё свое имущество, надеясь, что Бог защитит их и дарует им жизнь на небе. Так в руках церкви скапливались несметные богатства.

Другие, напротив, потеряли доверие к церкви, поскольку священники не смогли предотвратить «черную смерть». У многих появилось чувство, что церковь их предала. Мораль пришла в страшный упадок. Очумелые и полуголодные люди естественно впадали в состояние «блуждания разума». В галлюцинациях и видениях им являлись дьявол, ангелы, святые и сам Бог. Всё это для них происходило как бы наяву, без посредничества и без участия духовников. Авторитет Католической церкви пошатнулся. По мнению французского историка Жаклина Броссолле,

«упадок важнейших религиозных и образовательных центров стал одной из причин, вызвавших Реформацию».

Дух Реформации способствовал развитию индивидуализма и предпринимательства, а также сделал общество более подвижным социально и экономически, что стало предпосылкой для перехода к капитализму. Сопутствующее капитализму естественнонаучное познание раскрыло бактериальную природу страшных эпидемий. Когда враг налицо, мы можем использовать средства защиты: щит против стрелы, кольчуга – против копья, крепостная стена – против ядра, броня – против снаряда, антибиотик – против бактерий. Все эти средства хороши при фронтальном противостоянии.

Сложнее, когда враг – диссидент. Ваш лагерь – и их лагерь. Они обитают в «просветах и щелях» вашего дома. Их можно дезинфицировать и депортировать, но прежде всего их нужно выявить. В Средние века люди столкнулись с таким скрытым врагом – бактериальной инфекцией. Они оказались беспомощны. Фронтальная атака не имеет смысла. Нет фронта. Однако борьба становится еще более запутанной, когда сущность врага не столько материальная, сколько функциональная.

В 1981 году был обнаружен синдром приобретенного иммунного дефицита (СПИД). Носитель СПИД пришел к нам от африканских обезьян. Он пересек биологическую границу и вторгся в нашу страту. За последние тридцать лет от СПИД умерло 50 миллионов человек. И еще 50 миллионов стали носителем этого страшного вируса.

Если бактерия – это еще настоящая клетка, пусть и без ядра, то вирус – это уже даже не клетка. Вирус – это упакованный в белковую оболочку генетический код (ДНК или РНК). У вируса нет собственного метаболизма. Белковая оболочка прикрепляется к мембране живой клетки, и вирус «вводит» в нее свой генетический материал. Там вирусная ДНК или РНК «размножается» с помощью клеточных ферментных систем, а на ее матрице клетка начинает синтезировать вирусные белки. Из нуклеиновых кислот и белков происходит сборка новых вирусных частиц и их высвобождение путем разрушения клетки. Новое поколение вируса поражает новые клетки, вызывая лавинообразный процесс копирования вирусных структур.

Вирус, умножая одни и те же клетки, убивает организм. Единообразие – идеальная среда обитания вируса. Создавая глобальное общество, мы поощряем единообразие и тем привлекаем вирусы. Глобализация поддерживает однообразие не только во вкусах и в моде. Глобализация формирует одинаковое техническое окружение, одну платформу виртуальной реальности. Здесь, на границе материального и виртуального, мы всё чаще сталкиваемся с техногенными вирусами.

Вирус есть, прежде всего, программа. Компьютерные вирусы создает программист. Будучи созданным, вирус способен копировать себя, заражая компьютеры посредством заражения программ. Простые вирусы могут уничтожать или портить файлы.

Компьютерные «черви» – это такие вирусы, которые распространяются с одного компьютера на другой по сети. Они не столько портят файлы, сколько используют захваченные компьютеры для рассылки спама или для DDoS-атак.

«Трояны» – это вирусы, которые прячутся в других программах для проникновения в компьютеры. Трояны созданы, чтобы воровать пароли.

История компьютерных вирусов довольно туманна. Возможность создания компьютерной программы, способной к размножению, предположил Джон фон Нейман еще в 1949 году в статье «Теория и организации сложных автоматов».

Автором первого вируса, возможно, был калифорнийский студент Фред Коэн, который в 1983 году создал программу, способную к размножению. Скорее всего, Фред Коэн стал автором термина «компьютерный вирус». По мнению «The Times», сегодня он считается одним из наиболее авторитетных специалистов в области компьютерной безопасности. В 1987 году он доказал, что невозможно создать алгоритм для 100 %-ного обнаружения всех возможных компьютерных вирусов.

Первые вирусы, распространяемые по сетям, создали пакистанцы, братья Амджат и Базит Алви. Они создавали и продавали программы. В 1986 году для того, чтобы их программы не распространялись незаконно, они написали небольшую служебную программу BRAIN, которую они незаметно вставляли в свои продукты. Эта программа активизировалась при попытке незаконного копирования. Обнаружили вирус спустя год после его запуска, когда вирусом оказалось заражено свыше 18 тысяч компьютеров.

С тех пор количество вредоносных программ растет подобно снежной лавине: «Brain», «Vienna», «Cascade», «Code Red», «Morris» и t. д. Все вирусы похожи друг на друга – лезут в память, цепляются к файлам, периодически убивают программы и воруют пароли. Всё это неприятно, но еще не смертельно. Только в процессе глобализации и растущей зависимости от сетевых сервисов опасность вирусных атак может стать смертельной угрозой. Но когда глобальное однообразие достигает опасной черты, петли обратного влияния запускают процессы, обратные глобализации. Наряду с унификацией и стандартизацией набирают силу толерантность и маргинальность.

Собор и рыцарский замок – вот архитектурные символы феодальной эпохи. И если Собор символизирует открытость (его двери всегда открыты для всех и каждого), то замок, напротив, есть символ закрытости и замкнутости (он неприступен).

Символический замок Средневековья – это крепость. Это жилая крепость сеньора, которую предпочитают возводить на природных возвышенностях – на холмах и на скалах. Замок неотделим от окружающей его среды. Французский историк-медиевист Жак Ле Гофф в книге «Герои и чудеса средних веков» пишет:

Открытость современного мира не подлежит сомнению. Мы живем на открытом пространстве. Свободное движение товаров и услуг, идей и капиталов повышает всеобщую взаимозависимость. В череде взаимных влияний, словно под воздействием «невидимой руки», формируется глобальное пространство, на котором процветает универсализм. Универсализм предполагает открытость – условность национальных границ и проницаемость социальных барьеров. Благодаря универсализму открытость стала главным нравственным предписанием.

Идея открытого общества была высказана Анри Бергсоном. Карл Поппер в книге «Открытое общество и его враги» обосновал идею Бергсона следующим образом. Абсолютная истина и модель идеального общества человеку недоступны. Следовательно, мы должны довольствоваться хотя бы такой формой организации общества, которая пусть несовершенна, но открыта для улучшения и совершенствования.

Открытое общество – естественная организация социальной материи. Естественная, поскольку общественные структуры появляются из биологического материала, а биологические структуры являются открытыми системами. Такое понятие, как «жизнеспособность» общественных структур, заимствовано из биологии.

Жизнеспособность биологических структур обеспечивается иммунитетом. Иммунная система отражает вторжения. Она повышает температуру тела, чтобы затруднить жизнь агрессоров, и вырабатывает смесь антител и клеток-убийц. Ваше тело автоматически переходит в режим сопротивления и отторжения. Вы испытываете жар, усталость, головную боль и расстройство пищеварительной системы. Сопротивление и отторжение могут нарушить биологическое равновесие организма настолько, что это приведет к тяжелым хроническим последствиям и даже к смерти самого организма.

Это положение дел так же справедливо для общественных структур, как и для отдельных людей. Организации постоянно атакуют внутренние и внешние враги. Атаки изнутри исходят от отдельных личностей или групп лиц, которые не желают подчиняться режиму. Неважно, насколько их цели благородны или бесчестны. Атаки исходят извне. Всё чаще для захвата и подчинения конкурирующей организации используются инсайдеры и рэкет, диссиденты и вирусы. Новая тактика агрессора – развал конкурента изнутри. Слом порядка и организация локального хаоса – вот новая техника захвата.

Идея открытого общества есть идея свободы воли. Хайдеггер и Гейзенберг видели в этом опасность. Их тревожило то, что наши технические решения принимаются по случаю. Такие случайные решения, встроенные в сеть технических решений, формируют платформу, которую практически невозможно изменить. Мы оказываемся замкнутыми в скорлупе, которую мы сами создали. Мы лишаемся свободы навигации.

Гейзенберг сравнил созданный человеком мир с большим металлическим кораблем, в котором столько металла, что магнитная стрелка уже не реагирует ни на что, только на сам корабль. Лишенные навигации, мы можем оказаться в эволюционном тупике. Когда мы это осознаем, может так случиться, что единственным выходом окажется переформатирование самой платформы нашего существования. Но это может означать уничтожение всего, что мы создали, вплоть до самих себя.

В ответ на это опасение парадигма «открытого общества» утверждает, что вокруг нас всегда есть простор. Нет тупиков эволюции. Всегда найдется свободное пространство – среда обитания. Вокруг нас нет границ, есть только горизонт. Мы никогда не упремся в стену потому, что все наши решения, реализованные в реальности, прилажены к реальности петлями обратных влияний.

И сами петли обратного влияния прилажены друг к другу так, что петли более высокого, более абстрактного уровня агрегируют петли предыдущих уровней, вплоть до самой абстрактной и самой иллюзорной петли, напрямую соединяющей часть и целое – суперпетли обратного влияния.

Элементарные петли обратного влияния встроены в современные представления об окружающем мире. Они, быть может, представляют собой единственное основание той зернистой структуры реальности, которую замечали древние атомисты и которую изучают специалисты по квантовой механике.

Эти представления могли бы быть легко и свободно восприняты в Средние века. Для средневекового сознания привычно выделять фрагменты так, чтобы, будучи различными, они все-таки оставались ассоциативно связанными. Для средневековой культуры анаморфоз, анаграмма или афоризм – естественные образования. Они представляют собой отдельные символические фрагменты, ассоциированные в структуру всей реальности.

Сегодня таким фрагментом стал файл. Первоначально в Англии XVI века файл был проволокой, на которую навешивали для сохранения и простого поиска квитанции, счета, записки и письма. Потом появились папки файлов, ящики файлов и шкафы файлов. Как только кусочек информации попадает в файл, статистически маловероятно, что человеческий глаз на него наткнется…

Слово «файл» происходит от file, что по-английски значит «папка».

Однокоренное французское слово filer означает «нанизывать (документы) на нить для сохранения их последовательности». Файл – это некий завершенный и сохраненный фрагмент. Файл легко может быть вложен в файл или встроен в сеть файлов. Между файлами формируются отношения и петли обратного влияния. Они определяют положение файла в сети файлов. Файл – фрагмент.

Но это такой фрагмент, в котором обособленность и открытость сосуществуют в чудном единстве.

Мир всегда был фрагментарным. Фрагментарным всегда было общественное устройство. Особая зернистая структура феодального общества сложилась в процессе «оклеточивания». Наличие множества феодальных центров притяжения, совершенно различного уровня и масштаба, но при этом подобных, есть основная черта феодальной организации.

Фрактальная геометрия появилась и оформилась в конце 70-х годов прошлого века с появлением достаточно мощных компьютеров. По определению Лаверье:

«Фрактал – это геометрическая фигура, в которой один и тот же фрагмент повторяется при каждом уменьшении масштаба».

Еще в 1990 году в статье «Язык фракталов» (Юргенс X., Пайтген X. О., Заупе Д.) было замечено, что:

«фракталы выражаются в первичных геометрических формахно также, в равной мере, в алгоритмах, наборах математических процедур».

Основные дефиниции фрактала – транс-масштабное подобие, вложенность, асимметрия. Фрактал организует свое пространство так, как фуга Баха организует звуки, в строгой и точной гармонии. Фрактал, конечно, геометрический объект, но такой, который неотделим от процесса, создающего фрактал по заданному алгоритму. Из фрактала невозможно исключить форму (конфигурацию), формулу (операцию) и число (символ) – фрактальную размерность.

Пыль Кантора: между разрывным и бесконечно делимым не существует противопоставления – канторова пыль представляет собой и то, и другое. Ковры и сыры Кантора

Рассмотрим, например, фрактал «пыль Кантора». Георг Кантор в 1877 году построил «математическую пыль». Он использовал идею построения геометрической формы путем «перезаписи» или замены частей начального объекта по некоторым правилам. Для начала возьмем отрезок единичной длины (исходный шаг п = 0), затем разделим его на три части и изымем среднюю треть (n = 1). Далее будем поступать точно так же с каждым из образовавшихся отрезков. В результате бесконечного количества повторений операции получаем искомое множество – пыль Кантора.

В результате бесконечного количества повторений этой операции получаем разрывное множество, причем между любыми точками этого множества обязательно есть точка этого же множества! Более того, множества Кантора совсем не занимают места! Удивительно, но это факт!

Стрела, пущенная наугад, вряд ли поразит хоть один элемент этого бесконечного множества.

Обратите внимание на то, что при построении пыли Кантора повторяется одна и та же операция раз за разом.

Собственно разрыв заложен в самом процессе. Мы совершаем построение первого шага. Стоп. Разрыв. Затем мы совершаем построение второго шага. Снова – стоп, разрыв и т. д. Операциональный разрыв отражается в разрыве формы. Благодаря непрерывному повторению по кругу одной и той же операции обеспечивается ассоциативность пыли Кантора. Результат предыдущей операции становится начальной точкой следующей операции. И это по определению представляет собой петлю обратной связи.

Петля обратной связи лежит в основании структурной зернистости фрактала.

Фрактальные формы напоминают природные формы (облака, пена, молния или лист папоротника), в которых естественно совмещаются непрерывная дискретность, ограниченная беспредельность, разнообразная цельность. Подобные логические «несуразности» чрезвычайно занимали умы людей в Средние века. В романе «Маятник Фуко» герои Умберто Эко фантазируют об «университете сравнительных ненужностей» с кафедрой оксюмористики. В качестве предметов изучения этой кафедры автор приводит «урбанистику кочевых племен», «народную олигархию», «новаторские традиции», «диалектику тавтологии» и пр.

Средневековому сознанию было бы легко освоить фрактальную оксюмористику. Фрактальная логика близка средневековому сознанию. В той мере, в которой общественные отношения копируют отношения в природе, феодальная организация копирует ветвистое дерево или паутину прожилок на кленовом листе. Во фрактале каждый фрагмент состоит из подобных фрагментов. И в феодальном обществе каждый сеньор обычно был сервом своего сеньора. Каждый из сервов имел свой надел, который, если не считать податей и отработок в пользу сеньора, он эксплуатировал так, как если бы был его хозяином. И весь этот порядок был словно окольцован единой петлей веры:

«Многие же будут первые последними, и последние первыми» (Мф. 19: 30).

Земное положение человека причудливо и нелинейно отражается в Царстве Небесном. Вселенная отражалась в человеке. Бог отражался в природе. И, всматриваясь в природу, человек легко находил в ней человеческие черты, порядок и подобия.

Средневековый человек жил в турбулентное время. Мы, как и люди Средних веков, попали в зону турбулентности. Мы вышли на турбулентные поля. Эпидемии, локальные войны, социальные потрясения – обычное дело. Турбулентность вокруг нас повсюду. Турбулентность обнаруживается в капризах погоды, и в биржевых сводках и в том, как струится нефть по нефтепроводу. Ураганы и торнадо – вихри бешено вращающегося воздуха – перемещаются на огромные расстояния и высвобождают разрушительные силы, не проявляя значительных изменений в собственной структуре. Вода непрерывно проходит сквозь водоворот, и все же его характерная форма, хорошо известные спирали и сужающаяся воронка остаются замечательно устойчивыми. Когда Льюис Ричардсон всматривался в турбулентные потоки воды, он замечал:

«В больших круговоротах – малые, рождающие скорость, а в малых – меньшие и меньшие, рождающие вязкость».

Размеренное (ламинарное) течение жизни – в прошлом. Впереди – напряженная турбулентная альтернатива. И безальтернативный выбор очевиден:

лучше быть быстрым, чем мертвым.

В 90-х годах прошлого века вышла книга Майкла Хаммера и Джеймса Чампи «Реинженеринг корпорации: манифест революции в бизнесе». Реинжинеринг сразу стал модным течением. Бизнесс-процесс оказался в фокусе внимания. Но после первой эйфории стало ясно, что бизнесс-процесс есть не единственный, но только один из ключевых ингредиентов успеха. Новая книга Хаммера «Beyond reengineering» уже своим названием указывает на это. Рациональный подход к организации труда фокусирует внимание на трех магистральных линиях деловой активности – производство продукта или услуги (вещественное), управление бизнес-процессами (операциональное) и на символическом обмене (символическое).

На первой линии оказываются те подразделения компании, которые разрабатывают, производят и внедряют продукцию, на второй линии – те подразделения, которые организуют, управляют и контролируют деятельность компании, наконец, на третьей линии – те подразделения, которые реализуют продукцию или снабжают компанию сырьем и расходными материалами.

Анри Бергсон в «Творческой эволюции» заметил, что картезианская парадигма производства сводится к фабрикации:

«Фабрикация идет, следовательно, от периферии к центру, или, как сказали бы философы, от множественного к единому».

В процессе роста серийного производства и сетевого накопления капитала произошел сдвиг от фабрикации кфрактализации.

Фрактал начинается в одной, почти математической точке и распространяется вовне, образуя единый кластер. Фабрикация ведет к монополизации, стягиванию идей и ресурсов от периферии к центру. Фрактализация, напротив, начинается в одной, определенной по случаю, точке и распространяется вокруг этой точки концентрическими и постоянно расширяющимися волнами.

Если капиталистическая организация начиналась с фактории, то символическая организация начинается с фрактории™.

Термин «фрактория» созвучен словам factor (лат.) – «деятель»; factory (англ.) – «фабрика»; factori (лат.) – «пункт для скупки добычи и снабжения охотников» и, конечно, слову fractal. Фрактория представляет собой новую организацию производственных отношений, в известном смысле мануфактуру XXI века. Фрактория, таким образом, есть организованное скопление самостоятельно действующих сетевых единиц (предприятий), удовлетворяющих трем признакам, любые два из которых, по-видимому, производят третий:

• единство цели;

• самоорганизация;

• фрактальное подобие.

Признак: единство цели. Современные организации имеют ограниченные ресурсы, материальные (капитал, товар, активы) и нематериальные (идея, патент, know-how). Это сдерживает их естественную экспансию. Организации вынуждены определять и переопределять свою систему целей. Цели отделов и подразделений могут быть различны. Отдел продаж может быть нацелен на увеличение сбыта, а контролирующие службы бухгалтерии – на повышение доходности и оборачиваемости. Но в системе целей они согласованы. Краткосрочные цели дополняют стратегические цели. Все эти цели формируются внутри организации, и все они служат для достижения цели всех целей – суперцели. Суперцель одна, и центр ее формирования – вне организации.

В качестве примера рассмотрим командование регулярными войсками и координацию «спецназа». В первом случае только высшее руководство знает цель того или иного перемещения войсковых частей – это секретная информация. В случае со «спецназом» каждый знает конечную цель операции, каждый свободен в выборе тактики ее достижения, формируемой в зависимости от обстоятельств. Стратегическая цель при этом формируется в политической сфере, куда военные имеют лишь ограниченный доступ.

Признак: самоорганизация. Любой, кто пытался составить команду в соответствии с предварительным планом, определяющим роли каждого участника, знает, как трудно это осуществить. Гораздо проще сказать команде, что делать, и предоставить людям право самим распределить роли и определить способ достижения цели.

В основе эффекта самоорганизации лежит обратная связь, которая предполагает наличие общей знаковой системы. Люди спонтанно координируют свои усилия, ориентируясь на установленные знаки. Так, после трех-четырех хлопков аудитория аплодирует в такт. Если предоставить организацию самой себе, она сформируется достаточно эффективно – но в своих собственных интересах, стремясь к равновесному состоянию, увеличится в размерах и обрастет жиром, что сильно затрудняет достижение поставленных перед ней экономических целей. Таким образом, процесс самоорганизации необходимо направлять. Такое направляющее воздействие достигается постановкой суперцели «извне».

Признак: фрактальное подобие. Единство цели и ресурсов обусловливает структурное подобие элементов фрактории. Подобие допускает отклонения, и во фрактальной геометрии всегда имеются лишь похожие структуры, редко – те же. Всё должно быть сделано для того, чтобы отдельные части организации отражали целое.

Фрактория – это сетевая структура. Фрагмент фрактории – «бизнес-фрактал» вводится для обозначения самостоятельно действующих структурных единиц (предприятий), которые, как и фрактория, в целом удовлетворяют следующим признакам: общая цель, управляемая самоорганизация и структурное подобие.

Слово может означать вещь или действие или всё, что угодно. Слово своим появлением извлекает информацию из окружающего мира. Благодаря слову информация обретает свою собственную ткань. Слово есть символ.

В Древней Греции «symbolon» – опознавательный знак. Монету или кусок кости разламывали и часть ее передавали незнакомым людям, чтобы они, встретившись, могли распознать друг друга, чтобы отличать своих от чужих.

Знак предназначен для хранения и передачи информации. Состоя в близком родстве со знаком, символ все-таки не знак. Как и знак, символ производится в процессе обозначения чего-либо кем-либо. Но далее, в отличие от знака, символ предполагает интерпретацию как-то и кем-то. Оба процесса – означаемое и означающее – связаны между собой. Эта связность указывает на то, что символ содержит не только означающее и означаемое, но еще ядро – сердцевину символа, логическую нить, которая соединяет символ со всей символической структурой реальности.

Язык есть символическая структура. Комбинация слов может содержать и выражать информацию. Посредством слов человек может оформить и выразить довольно сложные мысли. Другой человек смысл слов может понять. Что значит понять? А это значит интерпретировать – выбрать тот смысл, который будет в ладу с опытом, с окружением и с намерением человека. У одного и того же словесного утверждения может быть множество значений. Язык неоднозначен. При передачи информации посредством слов смысл и значения информации зависят от ее интерпретации. Отсутствие четкости в естественном человеческом языке оказывается полезным преимуществом. Оно обеспечивает своего рода естественный отбор смыслов и эволюцию мысли.

Этот механизм передачи смысловой информации сродни гендерному механизму передачи наследственной информации. Успешная бактерия, размножаясь бесполым путем – почкованием, передает потомству точную копию своего генетического кода. Но если окружение изменится, бактерия внезапно оказывается во враждебном окружении. Ее потомку, в точности похожему на нее, теперь будет сложно выжить.

Единственный способ адаптации для бесполой бактерии – мутация, вызванная репродуктивной ошибкой или вредными факторами окружающей среды. Если бы мутации были целенаправленными – тогда другое дело. Случайные же мутации по большей части своей неудачны, и они делают бактерию еще менее успешной. Но если гены организма смешиваются с генами партнера, то их потомок получает новый набор генов. Этот процесс называется рекомбинацией. Рекомбинация генов приводит к большой изменчивости, и при этом поддерживается генетическая целостность.

Символы, как знаки различия, привлечения и предупреждения существуют в природе. Цветы распускаются с восходом солнца. Бабочка летит на распустившийся цветок. Привлекающий или отпугивающий знак, будь то свет, цвет, звук или запах, со временем включается в структуру отношений и становится символическим знаком.

Бессознательные символы формируются в природе сами по себе на поверхности вещественного и явленного. Их образования служат тем основанием, на котором формируется сознание.

Из символического бессознательного проистекает сознание, которое начинает производить осознанные символы, способные влиять на физическую реальность. Джарон Ланир, создавший первого аватара для помощи хирургам, пишет в известном бестселлере «Вы не гаджет»:

Абак и счеты – первые цифровые машины. Они оперируют целыми числами. Это первый технический уровень четкой логики. Следующий прорыв в технике вычислений связан с появлением аналоговых счетных машин.

В XVII веке Джон Непер нашел способ заменить умножение сложением. Он вырезал из слоновой кости палочки, нанес на них логарифмические отметки, соответствующие десятичным числам, и стал выполнять умножение, сдвигая палочки друг относительно друга. Суммарная длина двух палочек в логарифмических единицах давала произведение двух чисел. Это была первая логарифмическая линейка.

Двумя столетиями позже, в начале XIX века, Чарлз Бэббидж создал механическую вычислительную машину. Положение каждой шестерни задавало то или иное число, вращение шестерен позволяло обрабатывать информацию непрерывным образом.

В 1940-х годах появились счетные электронные машины на основе цифровых переключателей – электронных ламп и цифровых реле. Первую простую счетную электронную машину в 1941 году создал немецкий ученый Конрад Цузе. Затем появились большие компьютеры, построенные в США и Великобритании.

В 1960-х годах электронные лампы заменили транзисторами – полупроводниковыми переключателями, которые были надежнее, меньше по размеру и потребляли меньше энергии. С этого времени компьютеры уменьшались в размерах примерно вдвое каждые восемнадцать месяцев благодаря развитию фотолитографии – технологии изготовления сложных интегральных схем.

В 1965 году соучредитель компании «Интел» Гордон Мур предсказал, что мощность компьютера будет удваиваться каждые восемнадцать месяцев. И это предсказание подтвердилось настолько точно, что его стали называть законом Мура.

В настоящее время магистральная технология – это создание миниатюрных интегральных схем с помощью все более тонкого и точного лазерного ножа и использование арсенида галлия вместо кремниевых и силиконовых чипов. По мнению профессора Ал-Халили (Университет Суррея, Англия), мощность полупроводниковых компьютеров достигнет своего логического насыщения к 2020-му году. К этому времени точность микросхем достигнет молекулярных размеров. Закон Мура сохранит свою силу только в том случае, если к этому времени будут открыты совершенно новые компьютерные технологии.

Сегодня толщина соединений в обычных схемах электронного компьютера составляет 1000 атомов. В обозримом будущем технология потребует локализовать бит информации в пределах атома вещества. И это полностью изменит вычислительную технику.

Тем более, что процесс разработки «квантового компьютера» уже идет полным ходом. Еще в 1985 году Дэвид Дойч, физик из Университета Оксфорда, опубликовал статью, которая показывала, как на практике можно создать атомный транзистор.

Такой транзистор представляет собой электрон, помещенный в «квантовый колодец», размер которого не больше размера атома.

На сегодня созданы еще очень маленькие квантовые компьютеры. Самые большие из них содержат от семи до десяти квантовых битов. Они могут выполнять тысячи логических операций в секунду. В 2011 году компания D-Wave Systems объявила о создании коммерческого компьютера со 128 квантовыми битами. Эту волну человеческой изобретательности уже ничто не остановит. Закон Мура имеет все шансы пройти ограничения атомного барьера.

Прежде чем описать суть «квантового компьютера», мы должны вернуться к истокам.

Информация в ее техническом понимании соткана из битов – четких альтернатив (горячий/холодный, черный/белый, сильный/слабый). Бит представляет собой знак, который принимает одно из двух значений – либо «0», либо «1». Бит – это самая маленькая и неделимая единица информации. Бросив монету, мы получим один бит: орёл или решку. Два бита представляют немного больший фрагмент информации. Подбросив монету два раза, мы получим одну из четырех (два раза по две) альтернатив: орёл-орёл, орёл-решка, решка-орёл, решка-решка.

Три броска монеты дадут нам одну из восьми альтернатив (два раза по два раза по две). Как видно даже на этих простых примерах, если мы будем продолжать бросать монету, то количество возможных исходов серии бросков быстро растет. С каждым последующим броском количество альтернатив удваивается. Поэтому, чтобы вычислить количество различных исходов в определенном сценарии, мы просто умножаем два на два столько раз, сколько у вас битов.

Например, десять битов – это два умножить на два десять раз, или 1024 варианта:

Цифровая революция совершилась. Бит стал реальностью. Бит – это самая маленькая и неделимая единица информации. Сколь угодно большие массивы данных и любые операции с данными могут быть представлены записью или строкой, состоящей из битов. Бит может просто хранить информацию. Бит может быть элементом инструкции или команды по обработке и передаче информации. Функциональная значение бита зависит от контекста, в котором он используется.

Сам по себе отдельный бит не имеет никакой структуры. Он либо есть, либо его нет. И, если он есть, то его размер не превышает фундаментальный квантовый размер Макса Планка:

1,616252 (81) × 10^-35 м.

Великий перелом произошел в разных местах почти одновременно – в VI в. до н. э. Внезапно появились разбросанные по Земле группы людей, идей, мысленных и духовных построений, устанавливающих способы жизни. Это стало называться потом мировыми религиями. В Персии, в Индии и в Китае возникают религии в новом метафизическом формате.

Новые религии отличаются от этнических, локальных, архаических религий тем, что в исходном своем пункте являются религиями личностного спасения. Эти религии фиксируют имена их создателей – Заратустра в Персии, Будда в Индии, Лао-цзы в Китае. Примерно в это же время в Греции возникают философские школы. Прежде всего – Элейская (Ксенофан, Парменид, Зенон). Парменид из Элеи был политическим деятелем. Свои взгляды он выразил в поэме «О природе». Суть его учения лаконична:

«Бытие есть, а небытия нет».

Размышляя и взвешивая, он пришел к выводу, блестяще и неопровержимо доказанному в сорока апориях его учеником Зеноном: истинно сущее не наблюдаемо, наблюдаемое не существует. Простая логика языка – бытие есть, небытия нет – влечет к неопровержимому выводу: всё, что причастно к небытию, к смене форм, к движению, всё, что бренно, текуче, всё, что то есть, то нет, всё, что различно, множественно, – всё немыслимо, внелогично, в конечном счете, неистинно. Есть поистине лишь бытие, пусть потаенное, но вечное, неизменное, целокупное, бесчастное, однородное. Остальное – иллюзия. Видимое не есть бытие, бытие невидимо. Вещественное и явленное не могут свидетельствовать о существовании бытия. Остается уповать на то, что бытие умопостигаемо.

Учение Фалеса из Милета положило основание ионийской или милетской философской школе (Фалес, Анаксимен, Анаксимандр). Фалес был философом. Но в реальной жизни он был купцом, инженером, изобретателем астрономических приборов. Он прославился в Греции тем, что сделал удачное предсказание солнечного затмения 585 г. до н. э. Его последователь Анаксимандр был профессиональным картографом. Первые философы, как видим, люди практические. В отличие от пророков, шаманов и жрецов, мыслители Древней Греции не были уполномочены своими общинами активировать потайные силы природы и духа. Цицерон («О государстве» 1, 7) утверждал:

«Те семеро, кого греки называли мудрецами, почти все, как я вижу, вращались в центре государственных дел».

Зная цену расчету не понаслышке, они игнорировали строгость прямолинейной логики. Они интуитивно чувствовали, что логика нелинейна и много сложней логики здравого смысла. Их высказывания часто недосказаны и звучат, скорее, как вдохновенные пророчества. Их прозрения, еще не оформленные в системы, их допущения, логически едва обоснованные и часто противоречивые, сходятся в одном пункте.

Хаос – это то, что само по себе возможно, а порядок – почти невозможен. Но он бывает.

Их главное прозрение в том, что под хаосом наших ощущений лежит единый порядок и, более того, что этот порядок можно почувствовать и понять. Мир пластичен, и, помолившись богам, его можно прогнуть. Можно изменить этот мир «под себя». Законы можно познавать и можно их устанавливать. В процессе многократных заклинаний и повторений могут появится и закрепиться новые устойчивые связи. В этом смысле закон способен изменить мир. И, главное, такое изменение создает условия для новых законов, о которых и помыслить до того было невозможно.

Интерпретация реальности изменяет саму реальность.

Учение о становлении Гераклита продолжает это направление греческой мысли. По традиции считается, что благодаря Гераклиту появилась диалектика. Греки понимали, что есть такие явления, которые не могут возникнуть как звено причинно-следственной цепи. Словом «диалектика» они обозначали те условия, при которых явление возникает в воронке, окруженной натяжениями противоречий. Противоположности сопрягаются в вихревом движении. Вихрь производит просвет, проблеск, в котором может случиться вспышка. И если вспышка случается, то только целостно – всё и сразу предстает в новом свете. Гераклит считал, что мысль нельзя разложить на фразы, мысль можно только навеять. Гераклит – философ для философов. Он не формулировал мысли, но как бы подготавливал акт понимания, используя все средства для активизации мыслительной деятельности. Он ошарашивает, он озадачивает, он выбивает опору из-под ног.

Гераклит оставил короткие афоризмы. Он говорил:

«Из всех вещей одно и из одного все вещи. Единство – по ту сторону всего».

«Нельзя дважды войти в одну и ту же реку: на входящих в одну и ту же реку течет в один раз – одна, в другой раз – другая вода».

«Ослы солому предпочитают золоту».

Всё видимое относительно, всё зависит от ракурса обзора. Наблюдаемое переменчиво. И все же по ту сторону всего есть нечто единокупное. В этой точке учение Гераклита соприкасается с учением Пифагора.

Пифагор был первым мыслителем, кто по преданию назвал себя «любителем мудрости» – философом. Пифагорейцы нашли опору в числе. Они замечали, что одно и то же число воплощается во многих вещах и во многих явлениях. Более того, вещи и явления не бытуют «а бы как». Они случаются сообразно некоторой внутренней организации, которая выдает себя тем, что повсеместно обнаруживаются и повторяются регулярные цифровые ряды. Ряд цифр в числе Пифагора тг, например.

Пифагорейцы, быть может, первыми осознали силу числа – символа в его самом чистом смысле. Числа не имеют веса, присущего веществу. У чисел нет импульса, присущего всему деятельному. При этом числа присутствуют во всём материальном и во всём деятельном. Пифагорейцы обнаружили числа в геометрических формах и в музыкальных произведениях. Пифагор, по свидетельству Ксенократа, определил «самую совершенную гармонию» звуков.

Она задается четверкой простых чисел 6, 8, 9, 12. Здесь крайние числа образуют между собой октаву, числа, взятые через одно, – две квинты, а края с соседями – две кварты. Половина струны звучит в октаву, 2/3 – в квинту, 3/4 – в кварту с целой струной. В представлении Пифагора числа связаны с геометрическими формами. Треугольники со сторонами, кратными числам 3:4:5, называли в древности Божественными. Еще одна известная в древности тройка—5:12:13.

Для этих троек справедлива теорема Пифагора: сумма квадратов сторон прямоугольного треугольника, прилежащих к прямому углу, равна квадрату третьей стороны – гипотенузы. Эта связь была известна, по крайней мере, за 1200 лет до Пифагора. Она приводилась в клинописных текстах Междуречья.

Однако пифагорейцы открыли в этой истине «второе дно». И это открытие пифагорейцы хранили в тайне. По легенде карой за разглашение тайны было предусмотрено погружение в «пучину возникновения, не знающую покоя». Столетия спустя Евклид в X книге «Начал» поведает пифагорейскую легенду о гибели при кораблекрушении Гиппаса Месопотамского. Последний нарушил запрет и выдал тайное знание пифагорейцев. Что же так строго пифагорейцы держали в тайне? Нечто необычное. Они обнаружили, что есть числа, которые нельзя выразить посредством пригоршней из камешков или конечным набором цифр. Сегодня мы называем эти числа иррациональными. Иррациональные числа проявляют себя повсюду.

Рациональное пронизано иррациональным.

Рациональные числа неотделимы от чисел иррациональных. Они образуют непрерывный ряд действительных чисел. Эту связность иллюстрирует теорема Пифагора. Как? Всё просто. В прямоугольном равнобедренном треугольнике квадрат гипотенузы равен удвоенному квадрату любой из сторон. Предположим, что каждый катет равен единице. В этом случае длина гипотенузы равна л/2.

Эту величину нельзя выразить дробным числом. Значит, какую бы единицу длины мы ни выбрали, существуют отрезки, которые не находятся в точном числовом отношении к этой единице. Также несоизмеримы длина окружности и ее радиус – число it нельзя представить отношением двух целых чисел. Ряд рациональных чисел не пересекает ряд чисел иррациональных. Они проницают друг друга.

И это отсылает ко второму наблюдению пифагорейцев. Занимаясь геометрией, пифагорейцы открыли то, что сегодня мы называем ортогональными (некоммутативными) измерениями. Они заметили, что круг и квадрат – фигуры несовместимые (проблема квадратуры круга) на двухмерном листе бумаги.

Но они могут совмещаться в трехмерном пространстве. Сделайте цилиндр. Его поверхность в развороте может иметь форму квадрата, а в сечении цилиндра мы видим круг. Стоит только добавить всего лишь одно измерение, как

вещи несовместные – вдруг – совмещаются.

Это высказывание звучит как парадокс. Его нельзя реализовать в поле плоской реальности. Но если выйти за пределы плоской реальности, то всё становится на свои места. Появляется логически строгий и точный алгоритм, который снимает этот парадокс.

Наконец, третье, и самое сокровенное открытие пифагорейцев сводится к открытию символической реальности. Геометрия имеет дело с точными окружностями, но ни один чувственный объект не является точно круглым; и как бы мы тщательно ни применяли наш циркуль, окружности всегда будут до некоторой степени несовершенными и неправильными.

Из этого следует, что мысль имеет дело с объектами идеальными, отличными от чувственных объектов. Можно сделать следующий шаг и предположить, что мысленные объекты не менее реальны, чем объекты чувственного восприятия. Так с Пифагора начинается идея, согласно которой существует недоступная чувственному восприятию сторона реальности.

Пифагорейцы верили, что элементами этой реальности являются числа. Пифагорейцы видели числа во всем и все сводили к числу. Они открыли техническую возможность моделировать реальность посредством символов, числовых и геометрических. С помощью символов они выражали идеи о связности вещей и явлений. Всякая идея есть символ, а самый элементарный символ – есть число.

Символическое бестелесно и недвижимо, но при этом оно реально.

Это открытие изменило рациональное восприятие мира. Не вода (Фалес), не апейрон (Анаксимандр), не воздух (Анаксимен), а число является первоначалом сущего.

Такой революционный поворот мысли Пифагор хранил в узком кругу посвященных. Известно, что сам он ничего не писал. Посвященные давали клятву о неразглашении его учения.

Спустя годы современник Сократа и Демокрита Филолай впервые опубликовал три книги, излагающие основные положения пифагореизма. Из них мы знаем, что Пифагор создал гармонику – учение о гармонии. Строй чисел служит основанием гармонии:

«Где нет числа – там хаос, где нет меры – там химеры».

Греки, эти великие законодатели, ввели понятие сущности, противопоставив его чувственному восприятию – видимости. Сущность вещей и явлений – вне вещей и вне явлений. Такой смелый взгляд переменил всё вокруг. Греки не открыли, но утвердили сверхчувственную, трансцендентную истину. Пифагор утвердил реальность символа. Парменид установил организующее начало – Бытие. Платон ввел представление об эйдосе как умопостигаемой структуре реальности. Эйдос вы не обнаружите в изменчивом вещественном мире. Эйдос – вне вещей и вне явлений. Его можно разве что помыслить в том смысле, что припомнить.

Гераклит учил, что помыслы реальны. Его, Гераклита, становление связывает мыслимое и физическое в одно неразделимое целое. Пз символического восприятия мира проистекает «греческое чудо».

Выразителем и оформителем греческой идеи стал Платон. Он сравнил мир с пещерой, на стенах которой мелькают тени – отражения совершенных образов (эйдосов), существующих в идеальном, высшем, умопостигаемом мире. Видимое есть только тень истинно сущего. Истинно сущее ненаблюдаемо. Наблюдаемое не существует. Ощущения есть тени эйдосов, а идеи есть отпечатки эйдосов в представлениях людей. Платон оторвал эйдосы от вещей и явлений. Он создал собственно мир эйдосов. Эйдосы, эти умопостигаемые сущности, можно выразить не иначе как геометрически. Отсюда платоновская доктрина, согласно которой Бог есть Геометр.

Платон, такой же обитатель пещеры, как и все прочие, припомнил, что видимое есть тень сущего.

Ясность и отчетливость притягивают нас не к действительному, но к иллюзорному, не к сущему, но к тени его: то, что видимо есть заблуждение, и мы подходим тем ближе к истине, чем ближе мы к эйдосу. До Платона древнегреческое слово £1§о<; означает вид, облик, образ. После Платона эйдос есть вид организации бытия. Платон полагал, что элементы вещества и действующие между ними силы есть всего лишь отражение скрытых от нас геометрических форм – элементов некой колоссальной геометрической суперструктуры. Эти геометрические формы нельзя увидеть и нельзя почувствовать. Но их можно постигнуть путем внимательного наблюдения, перекрестного тестирования и абстрактного мышления.

На этом основании Платон придавал метафизический смысл пяти многогранникам, получившим название платоновских тел.

Напомним, по Платону, земля состоит из крошечных кубов, воздух – из октаэдров, огонь – из тетраэдров, а вода – из икосаэдров. И еще Платон ввел пятый элемент – додекаэдр. В «Тимее» Платон пояснил, что

«его [додекаэдр] Бог определил для Вселенной, прибегнув к нему в качестве образца».

Тела Платона симметричны. Не случайно вокруг любого платоновского многогранника можно описать сферу, которой будет касаться каждая вершина.

Не случайно в каждой вершине платоновских тел сходится одно и то же количество ребер. И не случайно углы, под которыми сходятся ребра в вершинах многогранников, всегда одинаковы. Эти качества обеспечивают платоновским телам высокую степень симметрии. Икосаэдр и додекаэдр, например, можно повернуть шестьюдесятью способами, сохранив их вид неизменным. Симметрия, полагал Платон, должна лежать в основе любого правдоподобного описания природы.

Традиционная интерпретация древнегреческой философии выделяет три магистральные линии греческой мысли: бытие (Парменид), становление (Гераклит) и гармония (Пифагор). Первая линия тяготеет к вещественному, вторая – к динамическому и третья – к символическому.

На самом деле все три линии сводятся к одному и тому же: бытие есть то, что требует понимания, согласованной, гармоничной интерпретации и что только в проблеске понимания и становится.

Греки, эти великие мыслители, исключив все возможности найти первооснову в веществе, нашли точку опоры в законе.

Законы производятся в природе сами по себе. Человек может закон природы распознать. Эта возможность восхищает дух. Осознание условия, что у нас есть законы, подготовило следующий шаг. Законам можно не только следовать, но законы можно производить самим, по своей воле, но не как попало.

Мераб Мамардашвили в «Лекциях по античной философии» скажет об этой греческой сверхидее:

«Народу надобно биться за закон… Закон, за который нужно биться, не есть конкретный закон, а есть условие, или закон законов, в том смысле, что это условие того, что вообще у нас есть законы и что они у нас будут, если мы бьемся за становящийся закон».

Пифагор и Евклид утверждали, что зрительное восприятие осязаемо: из глаза постоянно исходят «зрительные лучи», которые, как пальцы, ощупывают окружающую среду Атомисты полагали, что от предметов постоянно отделяются бесконечно малые частицы материи (флюиды), которые распространяются в пространстве. Проникая в глаз, они отпечатываются на сетчатке. Следовательно, ощущение – пассивно.

Фактически здесь говорится о том, что есть на самом деле само движение законообразующей мысли, которое производит законы, а не какой-нибудь конкретный закон, за который нужно было бы догматически биться. Пока есть законопроизводящий пафос, будут законы.

От Платона к Плотину оформилась традиция, согласно которой чувственно воспринимаемую действительность нужно довести до такой степени прозрачности, чтобы узреть за ней иную трансцендентную реальность – неизменную, вечную и неприкосновенную. Сквозь пестрый камуфляж событий надлежит видеть знаковые символы, по ним – знамения. Но далее на пути к эйдосу – пробел, просвет, пустота.

Остается проложить гать из прозрений, идей и интерпретаций. Созданная Плотином интерпретация укоренилась в средневековом сознании. Великий философ еще в начале III века основал одну из самых загадочных и глубоких философских школ. Он создал учение, в котором идеи Платона предстали в свете христианского миропонимания. Умберто Эко в «Баудолино» так описал представления Плотина:

В общественной практике мы привыкли сталкиваться с ограничительными и запрещающими законами. Ограничительная функция – суть любого закона. В естественных науках понимание того, что наиболее общие закономерности представляют собой скорее неравенства, чем уравнения, произошло совсем недавно. Примерами таких наиболее универсальных законов служат второе начало термодинамики, уравнение неопределенности Гейзенберга, установления предельной скорости света и другие. Такие универсальные законы не просто запрещено нарушать, но их просто невозможно нарушить.

В этом суть символической диктатуры, самой строгой диктатуры на свете. В основе механизма столь строгих диктаторских ограничений лежит петля обратной связи. Легко представить, что в череде случайных взаимодействий типа «оклик/отклик», вдруг, по случаю возникают такие ответы, которые провоцируют повторение запроса. Если возникающая цепочка взаимодействий поддерживается, закрепляется, фиксируется окружающим положением дел, то появляется устойчивая петля обратного влияния:

Пусть, например, вследствие спонтанной флуктуации скорость фотона приблизится к скорости света. Фотон, сколь бы он ни казался свободным, связан многочисленными петлями обратных связей. Эти петли обратных связей приводят к затуханию этой флуктуации скорости фотона и снижению ее скорости. Теория относительности ясно указывает на механизм обратной связи: скорость частицы растет, со скоростью частицы растет ее масса, с ростом массы скорость частицы падает. Таков механизм «законного ограничения».

Заметим, что этот механизм никак не исключает случайность. Случиться может всё, что угодно. Даже флуктуация, в которой скорость элементарной частицы превысит скорость света. Но любой случай проходит тест на соответствие реальности. Тест состоит из двух тактов. На первом такте случившееся сталкивается с реальностью. На втором такте случившееся либо захватывается реальностью, либо игнорируется. Здесь нет и намека на насилие, нет даже повода для сделки. Событиям, которые остались незамеченными, ничто не угрожает. Они просто не будут сохранены в памяти системы. Они произойдут и забудутся. Этот вердикт равносилен смертельному приговору. Событие, выдержавшее системный тест, навечно остается в памяти системы. В этом смысл древней мудрости:

Мартин Хайдеггер учредил современное представление о Бытии. Он написал бестселлер для философов «Время и Бытие». Собственную фантазию – Бытие – Хайдеггер не просто провозгласил, но изящно и тонко встроил в ряд категорий, отсылающих к истокам философской традиции, крайним философам, «которые еще сознавали бытие, жили в сознании и сознанием бытия». Хайдеггер поднял забытое, погребенное бытие к «раскрытости», а «раскрытость» в его интерпретации и есть греческое «άλήθεια» – истина. Бенно Хюбнер пишет:

В своей книге «Время и Бытие» Хайдеггер определил «постав» как технику становления реальности:

Самые потрясающие парадоксы науки – те, которые изменяют парадигмы.

Парадокс в его исходном смысле означает «неожиданный, странный» от греческого слова παράδοξος.

Парадокс есть сигнальный знак, который указывает на то, что принятые представления перестали соответствовать действующей реальности. Парадокс указывает на разрыв между реальностью и ее парадигмой.

Слово «парадигма» относительно недавно вошло в обиход. Греческое СЛОВО «παράδειγμα» имеет сложную этимологию. Оно складывается из двух слов – «παρά» (para), что значит «вне» (за пределом), и слова «δείκνυμι» (deiknumi), означающего «показывать» или «указывать».

Парадигма ведет за пределы того, что мы знаем наверняка, и позволяет принимать быстрое и верное решение в незнакомой обстановке. На первых страницах «Структуры научных революций» Томас Кун, американский историк и философ науки, дает определение научной парадигмы:

«Научная парадигма – это то, что объединяет членов научного сообщества, и наоборот, научное сообщество состоит из людей, признающих парадигму».

Термином «парадигма» Томас Кун обозначил хорошо известное явление. Задолго до работы Куна оно было описано Вернадским:

«Философское миропредставление в общем и в частностях создает ту среду, в которой имеет место и развивается научная мысль. В определенной мере она ее обусловливает, сама меняясь [в результате] ее достижений».

При этом не следует умалять значение правильно найденного термина. Верно подобранное слово упрощает язык, порождает новые метафоры, создает ясность и определенность. Пуанкаре в статье «О науке» писал:

«Одно хорошо подобранное слово осуществляет огромную экономию мысли».

Представления о действительности (парадигмы) и сама действительность стянуты петлей обратной связи. Парадигма – интерпретация мира – способна изменять мир. Мы свидетели того, как одновременно, влияя друг на друга, изменяются производственные отношения и ключевые представления о реальности – парадигмы.

Джордж Сорос в книге «Кризис мирового капитализма» пишет о том, что наши настоящие мысли могут повлиять на будущие события, но будущие события могут влиять на наши решения в настоящем через ожидания того или иного события:

«Наши ожидания будущих событий не являются пассивными в отношении этих событий, они могут изменяться в любой момент, изменяя при этом результат… Именно это явление и происходит постоянно на финансовых рынках. Изменения текущих ожиданий влияют на будущее. Это рефлексивное, или ответное, отношение на финансовых рынках».

Мы мыслим мир, нормируем его собственной мерой и кроим его по собственным лекалам. Новому миру мы находим новую интерпретацию, новую меру и новые лекала. Новые интерпретации приходят в мир спонтанно. В основе религиозного, мистического, а более всего научного познания мира – просветления, открытия, озарения – эффекты внезапного проявления реальности.

Вдруг, точно скорлупа спадает с глаз, возникает новая картина реальности. Она возникает внезапно, тотально, согласованно, как изображение на гештальт-рисунке.

Обмануться при этом нетрудно. На Земле нас семь миллионов человек. Мы видим мир по-разному. Относительность, как свойство парадигмы, проявляет себя во множестве примеров.

Смотря на луну, Птолемей видел планету, а Коперник – спутник. Когда Аристотель и Галилей наблюдали качание подвешенного груза, первый видел сдерживаемое цепочкой падение, а второй – маятник. Свет представал потоком частиц Ньютону и волной – Гюйгенсу. Пристли и Лавуазье – оба видели кислород, но свои наблюдения они интерпретировали различным образом.

Парадигм много. Они разнообразны, но не произвольны. Парадигма – продукт итераций и рефлексий. На символическом экране субъективное отображение пересекается с коллективным представлением о реальности. Индивидуальное впечатление прилаживается к коллективной системе представлений о реальности. В результате появляется новая парадигма.

Это напоминает голограмму. Такая интерпретация познания возвращает нас на орбиту Платона. Мы видим тени на стене пещеры. За нашими спинами горит огонь. На его фоне мы сами создаем тени. В зависимости от нашей собственной интерпретации тени либо страшат, либо вдохновляют. Наша ответная реакция изменяет тени на стене пещеры.

Многие из нас имеют опыт того, как представления о мире изменяются целиком и сразу. То, что прежде было нелогичным и несвязным, становится логичным и связным. Новая картина возникает отчетливо и ясно. Эффект ясной определенности (clare et distincte) соблазняет и захватывает всего человека целиком, все его чувства. В этот миг молниеносное озарение есть истина. Спустя время оно окажется очередным заблуждением. Ницше этим чудом был будто очарован:

«На моем небе среди звезд сверкает также бесконечная цепь заблуждений, которые до сих пор считались счастливейшими вдохновениями человечества».

Процесс познания есть чередование парадигм.

Таким образом,

парадигма познания есть парадигма парадигм – суперпарадигма.

Множество всех множеств есть весьма незаурядное множество. Оно может быть сконструировано только в процессе выхода за пределы рассматриваемых множеств. Парадигма процесса познания не может появиться в череде парадигм познания. Смысл и логика процесса познания не могут быть выведены из ряда парадигм познания. И если парадигмы познания представляют собой отношения «объект – субъект», то собственно процесс познания есть внутренние отношения объекта: «объект – объект».

В чем смысл формулы «объект – объект»? Прежде всего, в том, что внутри самой системы («объекта») возникают отражающие поверхности, наподобие очень гибких и реактивных зеркал, между которыми возникают петли обратных влияний. Реактивным зеркалом может стать любой элемент системы, который проявляет ответную реакцию при воздействии на него. Среди нескончаемых взаимодействий типа «оклик/отклик» иногда по случаю формируются устойчивые петли обратного влияния, связывающие взаимодействующие элементы в структуру. Устойчивые петли обратных влияний трансформируют отношения между отражающими их элементами.

Это изменяет структуру организации элементов системы. Изменение структуры, в свою очередь, может изменить набор петель обратного влияния в системе. Система самоорганизуется. В процессе постоянного столкновения с окружающим миром система, состоящая из элементов и обратных связей, эволюционирует.

Эволюционируют галактики и созвездия. Здесь элементами являются космические тела, а петли обратной связи формируются в процессе искривления пространства около массивных тел.

Вещество говорит пространству, как искривляться, а пространство указывает веществу, куда двигаться.

Эволюционируют экологические системы.

С ними эволюционируют и усложняются «отражающие экраны», достигая высокого уровня сложности в биологических системах. С появлением жизни стремительно растет скорость ответных реакций, ускоряется процесс организации и реорганизации вещества. По мере сгущения рефлексий формируется бессознательное сознание. Бессознательное представляет собой скопление отражающих экранов (нейронов) в плотном облаке ответных реакций, которые организуют нейроны в слаженную структуру. Теперь на поверхности бессознательной материи под воздействием окружающей реальности конденсируются символы. Символы становятся отражающими экранами, и это выводит рефлексии за пределы вещественного, в область символического. Сознание начинает отражать само себя. И обнаруживается, что сознание представляет собой символические экраны и отражающие петли обратного влияния, объединенные друг с другом посредством филигранно точной структуры их пространственного распределения. В череде непрерывных взаимодействий с реальностью структура сознания прилаживается к структуре реальности настолько, что их и различить невозможно.

Сознание, ускользая из физической реальности, остается частью реальности.

Теперь не требуется отсылки к внешней действительности, которая по Канту – «вещь в себе», а по Ницше – упразднена и заменена интерпретацией. Истина и ее интерпретация равноправны. Они реальны ровно в той степени, в которой влияют на становление реальности.

И это находит свое отражение в языке. «Правда» – то, чему правильно было бы быть. Правда отличается от истины. Истина – то, что есть на самом деле. Правда – это символическая конструкция, которая может стать истиной после ее реализации в реальности. Верно и то, что многое в устройстве физической реальности организовано по правде, так, как тому и следует быть.

Парадигма – это связующая петля между тем, что есть, и тем, что может быть на самом деле.

Петли обратного влияния всегда сопутствовали целенаправленной деятельности. Напомним об известном предсказании, данном Дельфийским оракулом лидийскому царю Крезу.

Когда Кир стал царем Персии, Крез хотел идти на него войной. Но сначала Крез решил спросить совета у оракуле в-прорицателей. Самым знаменитым оракулом считалась пифия – жрица храма Аполлона в Дельфах. Крез отправил своих послов со щедрыми дарами в Дельфы с вопросом: победит ли он Кира, если начнет против него войну? Дельфийская пифия ответила: «Если ты перейдешь Галис, ты разрушишь великое царство». Крез решил, что великое царство, крушение которому пророчествует пифия, – Персия, и начал войну. Персы наголову разбили войско Креза, а потом осадили и штурмом взяли его столицу. Сам Крез попал в плен. За то, что Крез первым начал войну, Кир приказал сжечь его на костре, но потом передумал и даровал Крезу жизнь. Крез послал жрице храма Аполлона свои оковы, в которых его возводили на костер, чтобы пифия устыдилась своего предсказания. Но дельфийская пифия ответила, что ее предсказание верно. Крез начал войну против персов и сокрушил великое царство, только не Персию, а свое собственное – Аидию.

Результат зависит от выбора самого вопрошающего. Результат может радикально отличаться от намерения. Результат непредсказуем, даже если он предопределен. Абсолютной истины не существует.

Не существует и авторитета, обладающего абсолютным знанием. Приходится отказать Науке в ее способности открыть потаенную истину И этот отказ ведет к радикальному пересмотру ценностей. В новом свете простая, креативная, захватывающая воображение идея может стать реальнее самой реальности.

По всему фронту целенаправленной деятельности человека происходит сдвиг от конспектирования универсальной реальности к становлению уникальной реальности.

Делёз в «Переговорах» заметил:

«Как древние узнавали богов по тому знаку, что они не касались ногами земли, так и истину можно отличить по тому, что она не допускает признания всех».

Познание есть цепь вдохновенных идей. Их всегда отличает эмоциональность. И всё же есть нечто, объединяющее эти идеи. Многие ученые главным критерием истины ставят красоту научной мысли. Красота есть то, что привлекает и захватывает внимание. Красота есть истина. Познание есть процесс производства красивых символических структур. Наши далекие предки выделили «красивые» комбинации звезд из звездного тумана на ночном небе. Они назначали «знаки зодиака». И эти символические ориентиры привносили порядок и строй в реальный быт племени.

Красота не просто присутствует в мире. Она ведет мир. Она правит миром. Красота, наконец, словами Федора Михайловича Достоевского, «спасет мир».

Название этой главы есть название замечательной книги философа Мераба Мамардашвили и психолога Александра Пятигорского «Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке», опубликованной в 1982 году в Иерусалиме. В этой главе будут использоваться понятия, представления и цитаты из этой книги.

Прежде всего, что есть «сфера сознания»? Мераб Мамардашвили и Александр Пятигорский вводят «сферу сознания» как понятие, которое замещает «картезианского человека»:

«Классическая философия оперировала посылкой допущения субъекта как некоторого универсального Божественного модуля наблюдения в рамках какой-то рефлексивной процедуры. Сфера сознания вбирает в себя часть свойств наблюдения, которые приписывались наблюдающему субъекту как Божественному модулю, и часть свойств, которые приписывались объекту наблюдения, но без того, чтобы приписывать этому модулю какие-либо свойства рефлексии».

В сфере сознания обозначаемое, обозначающее и сам процесс обозначения наличествуют, но не улавливаются как отдельные во времени и пространстве. Можно предположить, что существует непрерывная связь между обозначаемым и обозначающим, когда невозможно отделить одно от другого. Символическая система есть универсальная структура, которая упраздняет субъективно-объективное членение.

«Решительно безразлично, – говорит Мамардашвили, – наблюдаю ли я знаковую систему, или она наблюдает меня в той мере, в которой я функционирую внутри нее».

И я припоминаю эту мысль, когда слышу ее поэтическую интерпретацию в словах замечательного персидского мыслителя и одновременно талантливого американского экономиста, профессора Манучера Парвина:

«Я вижу сознание во всем. Кажется, что все сущее смотрит мне в глаза и из моих глаз… Жизнь не бинарна, не разделена на существ, которые действуют только инстинктивно, и тех, которые действуют преднамеренно, как утверждают догмы. Я подозреваю, что обезьяны знают, собаки чувствуют, деревья улавливают, ручьи хихикают, а камни более терпеливы и спокойны, чем лучшие из нас».

На этих высотах сознание становится некой мистической субстанцией. Но и от материального основания не следует отрываться. Сознание есть, прежде всего, психофизиологический материал. И Манучер Парвин в книге «Out of the gray» пишет:

«Наш мозг – серый кусок мягкой материи, который весит около трех фунтов, содержит более 100 миллиардов нейронов и многочисленные другие клетки. Каждый нейрон связан синапсами с тысячами других нейронов. Эти синапсы позволяют нейронам вступать в связи многочисленными способами. Благодаря особым нейронам, расположенным в шесть слоев, мы видим, ощущаем прикосновения, слышим, испытываем чувство равновесия, совершаем движения, даем эмоциональные ответы, благодаря им имеют место все возможные достижения познания или познавательной способности.

Аксон, нервное волокно, проводит и передает электрохимические сигналы из ядра нейрона, сомы, к другим нейронам. Дендриты – это древовидно разветвляющиеся отростки нервной клетки, они подобны пальцам, которые вытягиваются для получения сигналов от других нейронов через соединения, которые называют синапсами. Синапсы – это проводники для химических сигналов между нейронами, и они ускоряют такие функции, как восприятие, память, эмоции и мышление. Но синапсы скорее напоминают провода или скоростные шоссе. Синапсы соединяют нейроны, чтобы те играли, как команда, строили нас, чтобы мы были такими, какие мы есть, или они разрушают нас, и мы становимся кем-то другим – из-за душевных расстройств. Они хранят информацию, закодированную нашими генами – отложения эволюции, – и хранят информацию, закодированную нашим опытом – отложения наших контактов и связей, истории нашей жизни. Наш опыт стимулирует новые синапсы на подсоединение большего количества нейронов, точно так же, как наши мускулы растут от физических упражнений. Поскольку наши гены и наш опыт – это совместные творцы наших синапсов, то мы в некоторой степени являемся продуктом наших генов и нашего опыта. Формируются новые синапсы, а неиспользуемые синапсы постоянно сокращаются. Как говорится, если не будешь пользоваться, потеряешь.

Мозжечок координирует физическую и умственную деятельность. Он реагирует на опыт, как, например, обучение. Последним развивается участок мозга, который рассматривает решения типа ”Я закончу работу перед тем, как идти развлекаться”. Развитие нейронов идет на протяжении жизни, как и подобных ветвям дерева дендритов, и аксонов. Это называется нейропластичностью. Химические сигналы трансформируются в электрические сигналы и наоборот – подобно тому, что происходит в аккумуляторах сотовых телефонов – по мере движения от одного нейрона к другому. Наконец, клетки глии обеспечивают энергией мозг и избавляются от отходов, произведенных мозгом. Но эти клетки глии не только управляют мозговым кафетерием и системой канализации. Клетки глии влияют на интеллект. В мозгу Эйнштейна процентное содержание клеток глии по отношению к нейронам в два раза превышало обычное.

В мозгах гомо сапиенсов гораздо больше синапсов, чем в мозгах крупных человекообразных обезьян. Большее количество синапсов между нейронами подразумевает больше командной работы, больше памяти и больше творчества. Мозг сам по себе волшебник и творец. Он может не только восстановить из ощущений объект, но также создавать, синтезировать новые объекты. Мозг может из ничего придумывать новые слова, концепции, гаджеты или миры. Этот процесс создания всё еще представляет собой загадку. Но первые шаги в ее разрешении уже сделаны. Появление функциональной магнитно-резонансной томографии и позитронно-эмиссионной томографии дало нам новые инструменты для исследования нервной платформы языка. Зона Брока, расположенная в лобной доле головного мозга, и область Вернике в задней части височной доли головного мозга играют важную роль в обработке языка и памяти. Зона Брока активируется, когда мы слышим, как другие говорят, а у глухих – когда другие люди говорят или делают жесты. Мы примерно знаем, как формируется память и где в мозге живет язык. В целом, используя особые участки коры головного мозга, мозг разбирает язык на части и обрабатывает его в различных секторах точно также, как видеосистема разбивает визуальный образ на цвета, контуры и движения, точно так же, как наши телевизоры принимают сигналы электромагнитных волн и трансформируют их в формы и цвета.

Память может быть поразительной; она может усилиться при помощи концентрации и напряжения. Есть люди, которые помнят, что происходило с ними каждый день на протяжении их жизней с отрочества. Также воспоминания отличаются привкусами, цветами, запахами, звуками, формами – они на самом деле мультисенсорны. И они меняются. Изменение в химии мозга может исказить воспоминания или зафиксировать их, если они уже искажены. Радостные эмоции цементируют воспоминания, потому что человек хочет повторить события, которые их вызвали.

Молекулы в нейроне удерживают память бит за битом в бинарном коде. Группы нейронов связывают эти биты вместе, чтобы закодировать опыт. Каждая группа помнит какой-то аспект опыта. Например, изначально такие случаи, как автокатастрофа и взрыв бомбы, закодированы как пугающие события. Но затем особые группы определяют два события: автокатастрофа – это удар и остановка движения, а взрыв бомбы – это большой шум и огненный шар. Событие зарегистрировано в памяти, чтобы его вспомнить позднее перед тем, как оно может быть трансформировано в передаваемую мысль и/или эмоцию…

Гиппокамп, центр памяти в мозге, интегрирует группы нейронов. Мы можем раскрыть правила, которыми пользуется мозг, чтобы придать смысл нашим опытам. Нелегко расшифровать природу, в особенности, когда исследователь и то, что нужно исследовать, – это одно и то же, человеческий мозг!»

Нейроны, синапсы, дендриты, аксоны и клетки глии – это своего рода элементы, оборудование наподобие того, из которого состоит вычислительная машина – hardware. Вместо реле мозг содержит нейроны. Эти клетки находятся в одном из двух состояний в любой момент времени: активны (сигнал) или в покое (отдых). Они соединены друг с другом в точках контакта, известных как синапсы. Они передают сообщения. Для хранения сообщений у мозга есть память. Всё напоминает вычислительную машину. И мозг, и вычислительная машина для выполнения логической работы используют энергию, которая вся тратится и рассеивается в виде тепла. Некоторые конфигурации нейронов способствуют формированию алгоритмов обратного влияния – рефлексов.

Все три момента – нейроны, сигналы и их конфигурация образуют одно единое целое – сознание.

Это тот случай, когда в узле трех ипостасей формируется новая сущность, для идентификации которой вводится термин «сфера сознания».

Я помню солнечный сентябрьский день. Мы с Манучером пьем кофе на открытой веранде, устроенной на самой крыше питерского центра «Stockmann». И он снова и снова повторяет разными словами то, что уже есть в его книге:

«Нас делает людьми или нелюдьми не только аппаратное обеспечение – размер мозга при рождении, – но также и программное обеспечение – культура, установленная в мозге. Язык, религия, национальность, идеология, история, искусство, науки, этика, право и привязанности всех видов – это элементы этого установленного программного обеспечения, которое стало нашей памятью – нами».

Слушая Манучера, в какой-то момент я осознаю, что понимаю далеко не всё, о чем говорит мой собеседник. Я понимаю древнюю, еще Сократу и Платону известную истину, что сознание не телепортируется из головы в голову. И знание не перекачивается из головы в голову, как вода из полного ведра – в пустое. Никто вместо другого не может ничего понимать. Понять должен сам. Более того, если уж не понял, то вообще не поймешь сообщаемое. Понять можно лишь то, что уже понял. В этом смысле понимание есть припоминание. Техническая причина этого онтологического парадокса (знание есть воспоминание) в том, что для понимания мысли нужна соответствующая этой мысли структура сознания. Когда структура сознания оформлена, подготовлена и настроена на восприятие мысли, мысль может возникнуть, и возникает от любого внешнего импульса. Она появляется вся и сразу. И этот скачок более всего напоминает внезапное припоминание, в котором вспоминается все и сразу. И я снова «слышу» и понимаю слова Манучера:

«Мозг при рождении не является пустой доской, это сеть с многочисленными подключениями, но не жестко спроектированная, то есть с перестраиваемой программой».

Сознание – это процесс психической переработки любой попавшей в сферу сознания информации. В этом смысле сознание есть своего рода вычислительная машина, которая непрерывно извлекает информацию из любого материала, в том числе и из отраженных структур сознания в самом сознании. Эта работа с отражениями ведет за пределы психофизиологического материала. Когда в сознании происходит фиксация своего сознательного состояния, сознание изменяется. Оно переходит на новый уровень. Прежнее сознательное «я» уже не «я», и так до бесконечности.

Атман в индуистской традиции – это абсолют, осознающий свое собственное существование.

В «Брихадараньяка-упанишаде» сказано:

«Жизненные силы, миры, боги и все существа выходят из Атмана, как паутина из паука, или искры из пламени» (1.2.1).

Анатман – один из центральных догматов буддизма, постулирующий отсутствие атмана. Или более точно, словами Чандракирти, те, кто стали буддами,

«сами понимали, что атман не является ни реальным, ни нереальным».

В этом суть современного понимания сознания. Оно не сводится ни к физическому, ни к символическому при том, что оно и физическое и символическое. В процессе восхождения сознания совершается отрыв его структур от психофизиологического материала и формирование символических структур сознания.

Символы не изобретают. Они как бы проистекают в процессе рефлексий из психофизиологического материала. Символы образуют символическую атмосферу, в которую человек как бы погружен. В процессе обработки попавшей в сферу сознания информации человек обнаруживает символы и фиксирует их в своей памяти:

«Всякое знание всегда есть знаковая структура».

Символ, прежде всего, фиксируется как вещь. Однако символ – это такая вещь, которая неотделима от акта сознания:

«Символ – это такая вещь, которая одним своим концом "выступает” в мире вещей, а другим "утопает” в действительности сознания».

Если вещь стала символом, то это означает присутствие чего-то в сознании или, на самом деле, в бытии. Это нечто есть символическая структура реальности. Эта структура реальна, хотя она не является ни вещественной, ни динамической. Она – за пределами физической реальности. Символические структуры – это трансцендентные образования. Они – за пределами чувственного опыта. Они, разве что, умопостигаемы. В процессе сознательной обработки информации эти символические структуры проявляют себя в форме символических вещей или символических явлений.

Среди символических вещей и явлений выделяются универсальные для всех времен и культур архетипы. Само понятие архетипов Карл Юнг ввел на том основании, что наша психика в процессе эволюции наследует некую «структуру психики», которая заставляет нас переживать наш «жизненный опыт» вполне определенным образом. Структура нашего психического восприятия, развивавшаяся сотни тысяч лет, так часто сталкивалась со структурой реальности, что их и различить почти невозможно.

Некоторые факты, явления, впечатления сигнализируют об их узловом положении в структуре реальности. В процессе рефлексий они закрепляются в сознании, как узловые точки структуры сознания. Эти точки стоят

«как бы на линиях, которые пронизывают любые эпохи, любые человеческие структуры – культурные, социальные, личностные».

Возьмем такой пример, как «потоп». Это, прежде всего, событие – разлив реки или морское наводнение. Но «потоп» в сфере сознания есть символическое событие. «Потоп» отражен в разных мифологиях совершенно по-разному, в разных словах и в разных контекстах. Но это одно и то же символическое событие. Оно находится в одной точке и на одной линии структуры окружающей нас реальности.

Вещь становится символом, а факт становится мифом, когда они оказываются на пересечении магистральных потоков реальности. В тот момент, когда они становятся узловыми точками структуры сознания. В мифах и символах, таким образом, зафиксирована вся наблюдаемая Вселенная.

В этом ракурсе гипотеза Платона об идеях, которые предшествуют вещам, обретает новый смысл. У Платона не идеи являются обозначением предметов, а предметы служат обозначением идей.

«У Платона идеи есть символы сознания».

И этому есть рациональное обоснование. Символическая идея есть своего рода узловая точка в структуре сознания. Идея истинна, если эта узловая точка сознания соответствует узловой точке в структуре реальности. Когда сознание начинает обрабатывать такую идею, то обнаруживается, что осознанная идея (обозначающее) ничем не отличается от своего реального двойника (обозначаемого). Сознанию приходится ранжировать два одинаковых символа, и оно, естественно, отдает приоритет внешнему источнику символа, полагая его первичным.

Структура реальности есть какая-то сложная пространственная конфигурация, которая нам неизвестна. Структура сознания стремится соответствовать этой пространственной конфигурации. Топология непрерывного четырехмерного пространства-времени не совпадает со структурой сознания:

«Структуры сознания дискретны в пространстве и недискретны во времени».

Вопрос о структуре реальности остается в центре современного естествознания. И прежде всего встает вопрос о размерности окружающего нас мира. В теориях струн и супергравитации рассматривается многомерное гиперпространство. Мы не можем вообразить четвертое пространственное измерение. И это, вероятно, следствие эволюции. Выживали те люди, которые лучше представляли себе изгибы и повороты в трех измерениях. Развитие четвертого измерения не имело стимулов естественного отбора:

«Львы и тигры не бросаются на нас через четвертое измерение».

Естественный отбор сыграл свою обычную шутку. Он идеально приспособил нас к выживанию в пределах нашей естественной ниши обитания и одновременно поместил нас в клетку нашей среды обитания. Наше сознание трехмерно, и оно не способно отразить или вообразить пространства высших измерений. Посредством логических вычислений мы можем манипулировать многомерными объектами и выводить на экраны наших мониторов их двухмерные тени. Платон, быть может, первым обратил на это внимание, сравнив людей с обитателями пещеры, обреченными видеть только тени многомерного мира за пределами пещеры. Единственным методом познания гиперпространств является логос – умопостижение.

При этом структура нашего сознания позволяет при минимальном напряжении логического мышления представить наглядно такие качества, как непрерывная дискретность – пыль Кантора, например. Причина этого в том, что структура нашего сознания развивается именно в этом направлении.

Структура сознания проявляет себя через структуру языка. Лингвисты давно обращали внимание на то, что словесное изложение имеет дело с какими-то сложными словесными и стилистическими конструкциями. При восприятии словесной информации сознание проявляется в установлении ранга текста, в установлении текста внутри текста и т. д. Эта способность сознания сформировалась в процессе эволюции, в процессе прилаживания структуры сознания к структуре реальности.

Структура сознания не существует сама по себе, как некая обособленная структура субъекта. С одной стороны, эта структура определяет и определяется системой отражающих поверхностей в психофизиологическом и символическом материалах. С другой стороны, структура сознания постоянно прилаживается к окружающей реальности и стремится ей соответствовать. Отсюда можно сделать вывод:

«Дуализм знака и обозначаемого, дуализм языка и жизни не есть что-то специфически человеческое (психологическое), но есть что-то объективно фактическое, что еще ждет своего понимания».

Но это тема другой книги…

Монограммы Христа

Собор Пресвятой Богородицы. Шартр, основан в 1194 г.

Собор Рождества Девы Марии. Милан, основан в 1386 г.

Собор Парижской Богоматери. Основан в 1163 г.

Собор Святого Петра. Йорк, основан в 1220 г.

Кёльнский кафедральный собор. Основан в 1248 г.

Собор Святого Вита. Прага, основан в 1344 г.

Воздух

Земля

Огонь

Вода

Джузеппе Арчимбольдо

”Стихии”

Зима

Лето

Весна

Осень

Джузеппе Арчимбольдо

”Времена года”

Икона «Отечество (Троица Новозаветная)». Новгород. XIV в.

Икона «Троица Животворящая», Андрей Рублев, ок. 1410 г.

Замок Нойшванштайн (нем. SchloЯ Neuschwanstein, буквально: «Новый лебединый утёс)») – романтический замок баварского короля Людвига II