Войко бежал очень быстро, так что ветер свистел в ушах. Бегал он так каждое утро и не потому, что кто-то заставлял. Просто в очередной раз наслушался рассказов Стефана, старого воина из отцовской сотни. Войко всегда выносил из них что-то полезное для себя.

Дорога вокруг замка была сухой и пыльной, дождя давно не было. И ветер, налетая порывами, так и норовил швырнуть горсть песка в глаза. Приходилось щуриться, бежать время от времени на ощупь, хорошо дорога была с детства знакома, каждый изгиб, каждый камень, каждый куст на обочине.

Уговаривал братьев княжичей с собой бегать, только те не захотели, им бы все верхом ездить, а пешие прогулки для черни. Ну, а бегать тем более ни к чему, не княжеское это дело. Ему и самому верхом нравилось ездить, тем более, что и получалось у него лучше, чем у братьев. И фокусов много выделывать мог в седле, даже князь удивлялся — десять лет, а такой ловкий. Только прав Стефан, тренировать тело по-разному надо, если воином хорошим стать хочет. А Войко хотел. И потому вставал не свет ни заря, чтоб до занятий успеть побегать, а порой и в реке искупаться. До реки, правда, далеко бежать было. Но если настроение было — бежал. На бегу скидывал одежду, нырял, всем телом ощущая приятную прохладу, дающую расслабиться натруженным мышцам.

Сегодня решил не бежать туда, проснулся поздно. Войко замедлил бег, остановился, наклонился, опираясь руками о колени, стал дыхание восстанавливать. Красивым видом залюбовался. Солнце еще не встало, но вдали уже начинала загораться полоска зари, тонкие лучи тянулись к облакам, разгоняя остатки ночи. Небо постепенно освещалось, облака, похожие на диковинных животных, бежали по небу, подгоняемые сильным ветром.

И тут мальчик услышал крик. Кричали со стороны реки. Голос был женским, или детским, издалека и не разберешь. Не раздумывая ни минуты, Войко побежал. Так быстро как мог. Жалобный крик повторился и мальчик напряг все силы, чтобы быстрее добраться до реки. Чем он сможет помочь, и нужна ли его помощь, Войко не знал, но упрямо не сбавлял скорость, справедливо полагая, что если не поспешит, то может никогда и не узнает.

Вылетев на берег, он споткнулся о какую-то корягу и со всего размаха полетел, кувыркаясь через голову, по пологому берегу. Остановился только у воды, и несколько секунд прислушивался к себе, тяжело дыша, не сломал ли чего. Но тут крик снова повторился и совсем уже близко. Войко моментально вскочил, тревожно оглядывая берег. Достал из ножен кинжал на всякий случай.

И тут увидел. Девчонка посреди реки барахталась, цепляясь за какую-то ветку, как раз там, на стремнине, где течение было быстрым и самым опасным. Мальчик хорошо плавал, но и он не решался туда заплывать. Действовать надо было немедленно, еще несколько секунд и девчонка поравняется с тем местом, где стоит Войко, а тогда ему уже ни за что не успеть.

Отшвырнув кинжал, мальчик бросился в реку и поплыл со всей скоростью, на которую был способен. Доплыть он успел, схватился за ветку, крикнул девчонке, чтоб держалась крепче. А она бестолково хлопала ресницами, длинные волосы разметались по воде, била по воде руками беспорядочно, а в глазах ужас плескался. Выбраться из течения было непросто, а с грузом и подавно. Но Войко справился, потеряв почти все силы. И унесло их не так далеко. Помог девочке выбраться на берег. Мокрая одежда облепила ее всю, так что двигалась она с трудом. А по виду была младше его на пару лет.

— Ты что там делала? — Наконец спросил мальчик, когда девочка безвольно опустилась на траву.

Она сперва не могла ответить, кашляла судорожно, видимо наглотавшись речной воды, потом подняла на него свои зеленые глаза и выговорила, стуча зубами:

— Купалась.

— А почему… — Войко запнулся, не зная как продолжить. Хотел спросить, почему в одежде, да еще в такую рань, почему на середину ее потянуло.

— За лилией потянулась, — сама ответила девочка, — вот и упала в реку.

— А ты кто? — вырвалось у него, видел уже по мокрой одежде, что не крестьянка. Из богатых.

— Сам то кто будешь? — спросила она чуть высокомерно, вздернув подбородок. Совсем уже в себя пришла.

— Княжич я, Воислав Борут, — ответил он неохотно. Даже не поблагодарила за спасение. А он к слову, сам мог погибнуть. И промок весь, и кинжал где-то вверх по реке бросил. Да и к завтраку уже опоздал.

Девчонка изогнула бровь, рассматривая его, ответила наконец:

— А я племянница князя. Из кареты сбежала, чтобы лилию сорвать, когда подъезжали. Они меня, наверное, до сих пор ищут.

Тут Войко сразу припомнил, что вчера князь говорил, что сестру с дочерьми ждет. Приехать должны были к сегодняшнему обеду.

Хотел спросить, почему они рано так, но вырвалась другое:

— А зовут-то как?

— Василинка, — ответила девчонка насмешливо.

Вот так и познакомился с ней Войко.

В тот день они оказались совсем недалеко от родового замка. Все жили в ожидании близкого сражения с турками, а до дома, взрастившего княжича, было всего несколько часов пути. Войко чувствовал себя как в лихорадке, не мог есть и спать. Мысль покинуть своих товарищей и хоть на несколько минут заглянуть в замок, увидеть смешливую улыбку Василины, просто побыть рядом с ней, не давала ему покоя. Он не находил себе ни места ни занятия. И даже по-солдатски просто лечь спать не получалось — сон не шел, хотя высыпаться не удавалось давно, слишком жаркое было время. Десяток разведчиков княжича отдыхал после вчерашней ночи, и даже не с кем было словом перекинуться — у них-то со сном все в порядке было.

Только когда на небе стали загораться первые звезды, он, наконец, решился и пошел к палатке отца. Лагерь жил своей жизнью, кое-где между палаток еще виднелись костры, вокруг которых кучками собрались воины, для позднего ужина, или просто для разговора. Ветра почти не было, и дневная жара не желала смениться живительной прохладой. Жарко было и душно. Ночь быстро и незаметно вступала в свои права. Громко пели цикады, слышался треск факелов, которые только зажгли. Где-то близко раздавалось звяканье доспехов, чья-то негромкая ругань. Слышалась вдалеке негромкая песня и мелодичный звук струн, будто подчеркивающий покой, наступивший в лагере после дневных забот.

Войко остановился у входа в шатер, кивнул воину, стоящему на карауле, и прежде, чем откинуть тяжелый полог, глубоко вздохнул, пытаясь хоть немного ослабить охватившее его волнение. И услышал голоса — отец явно был не один и чем-то занят.

— Гонец прибыл, — шепотом подтвердил его мысли караульный, который очень хорошо относился к храброму княжичу, — лучше тебе прийти позже.

— От кого гонец? — так же шепотом спросил Войко.

— Из замка с докладом. Говорит, что жених княжны приехал, увозит ее нынче к себе.

— Чей жених? — спросил Войко враз севшим голосом, подумал что ослышался.

— Княжны Василины, — охотно поделился караульный, — помолвка же была — недели три как уже…

Вся кровь бросилась в голову княжича, а потом резко отхлынула, заставив смертельно побледнеть. На негнущихся ногах он развернулся, не слушая больше караульного, пошел туда, где стоял его стреноженный конь. Остановить его никто и не пытался и уже спустя несколько минут, он мчался во весь опор по направлению к замку.

Ночь была ясная, звезды рассыпались по темному покрывалу неба и луна светила так ярко, что на пыльной, поросшей травой, заброшенной дороге, ясно виден был каждый камень, каждая неровность. А Войко словно не замечал этой тишины и покоя, он мчался, как сумасшедший, весь во власти мрачных терзаний. Верный конь, словно почувствовав настроение всадника, летел вперед, не требуя понуканий. Мимо проносились опустошенные войной поля, целые поселки, брошенные жителями, сады, с деревьями полными неснятых плодов, но ничто не могло вырвать княжича из власти безумного гнева и сладостных воспоминаний.

Последний раз Войко видел ее три месяца назад. Они с князем прибыли тогда ненадолго после годового отсутствия, и Войко был потрясен переменами, произошедшими в Василине. Шустрая девчонка, с угловатыми манерами, веселая и неистощимая на придумывание каверзных проделок, превратилась в настоящую красавицу. Княжич помнил, как оробел, увидев ее. Как смотрел во все глаза, привыкая к ее новому облику, не смея, как раньше назвать ее Василинкой. А она, насмешливо глядя на него сквозь полуопущенные ресницы, подошла сама, протягивая руку для поцелуя.

Эти три дня он провел как в тумане, постоянно находя повод, чтобы увидеть ее. Василинка не была против, но ни разу не подала ни одного знака, что ей это приятно, и что он может рассчитывать на что то большее. Она была мила со всеми, расточала улыбки направо, налево, словно не замечая, какие страдания испытывает ее верный рыцарь.

То, что он уже тогда считался самым лучшим воином, из всего ее окружения, несомненно, льстило ее самолюбию. И она благосклонно поглядывала на его неумело-робкие попытки сделать ей что-то приятное. Войко гордился тем, как легко давалось ему ораторское искусство, самообладанию и выдержке его могли позавидовать и старшие. Тактика ведения партизанского боя — даже у князя вызывала одобрение, а уж сколько турки от него натерпелись, сколько их полегло под его не знающей жалости шашкой — и рассказать сложно. А перед ней не мог произнести ни одного внятного слова.

Так и уехал тогда, а она даже не вышла проводить. Заслушалась рассказами какого-то проезжего барончика, глупыми и напыщенными до невозможности — по мнению Войко. И когда он зашел попрощаться, лишь помахала ему рукой, рассеянно улыбнувшись.

Сколько бессонных ночей он провел, представляя, что должен был ей сказать, как вести себя, как ответить на тот или иной вопрос. Только мало было толку в этих мечтах.

Страшные сожаления раздирали грудь — ведь мог же он все сказать ей уже тогда. А теперь уже поздно. Или еще нет? И почему он узнал о женихе только сейчас?

И вот сейчас, когда она снова близко, он теряет ее, не успев увидеть. Его Василинка! А может он успеет, он представит перед ней — вот так, прямо с военного лагеря — в броне и с оружием. Она увидит, как он возмужал, закалился в постоянных боях, узнает, чего он уже достиг, и может быть, отнесется к нему по-другому. Посмотрит не как на мальчишку, готового сломя голову, бежать по любому ее приказу. А как на славного воина, достойного уважения и любви. Да, да, на этот раз, он ей все скажет! Заставит выслушать, даст понять, что он чувствует! Только бы успеть!

Княжич застонал, и в который раз подстегнул коня, пытаясь бешеной скачкой заглушить страшные опасения. А что, если он опоздал! Нет, думать об этом было нельзя, иначе он точно сойдет сума. И Войко старался представить ее дивные глаза, ее беспечную улыбку, заставляющую переворачиваться его сердце, ее потрясающе прекрасные волосы, заплетенные в длинную косу.

Лишь увидев вдали неясные в свете луны очертания замка, вконец измученный мыслями Войко немного придержал коня. Замок высился молчаливой темной громадой, но одно оконце прямо над стеной, в крохотной караульной — светилось тусклым огоньком.

Войко подлетел к воротам, застучал по ним рукояткой кинжала, закричал, чтоб открывали. Стук далеко разнесся в ночной тишине. Где-то наверху заскрипела дверь, и сонный голос стражника, неприветливо спросил:

— Кто такой, что надо?

Войко сходу отличил надтреснутый голос старого вояки — Трохима Кыянца. Прозвище его пошло оттого, что без костыля — кыя, он нигде не появлялся, с тех пор, как получил тяжелое ранение в ногу.

— Княжич Воислав, — выкрикнул Войко. — Трохим, открывай!

Но стражнику, который узнал его сразу, понадобилось не меньше десяти минут, чтобы открыть ворота — видно спускался долго по крутой лестнице, стуча своим костылем..

Когда Войко въехал во двор, стараясь ничем не показать своего нетерпения, весь небольшой гарнизон, оставленный в замке и в основном состоящий из старых воинов, выстроился перед ним неровным строем. Воислав понял теперь причину задержки — гарнизон спал, небось, а перед княжичем надо вид показать. И это — когда турки могут быть на подходе.

Войко спешился, бросив поводья Трохиму, и дальше, у внутренней арки — сразу заметил карету, с запряженными цугом четверкой чистокровных саксонских жеребцов.

Забыв о разносе, который хотел учинить гарнизону, Войко отрывисто спросил:

— Карета — чья?

Трохим выдвинулся вперед, произнес почтительно:

— Так это, княжич, гость, Годфрид Гольдханд, барон, уезжает. С невестою.

Войко мгновенно вспомнил того барончика, что при его отъезде, Василинку развлекал, нахмурился, чувствуя, как ярость охватывает его.

— Где он? — выслушав по-военному короткий и четкий ответ старого воина, распорядился, — о коне позаботься!

Он махнул рукой и зашагал к входу правого крыла замка. Именно там обитала Василина, когда он был здесь последний раз. У дозорных о ней спрашивать не стал — не пристало. И потому, шел быстро, перешагивал через две ступеньки, поднимаясь на высокое крыльце. Дверь распахнулась, едва он подошел к ней. Из-за нее показался барон, облаченный в латы, а за ним девушка, закутанная в темный плащ. Капюшон скрывал ее лицо, но Войко мгновенно узнал свою Василинку.

Он замер, впиваясь в нее взглядом, о бароне старался не думать, боясь не сдержаться. Удивился, что княжна, ахнув, отступила на шаг. Факелы в коридоре потрескивали и чадили, давая неровный свет, отчего на стенах плясали причудливые тени. Войко подумал, что остался неузнанным в этом полумраке, да еще в броне, по сравнению с которой тяжелые латы барона смотрелись громоздко и напыщенно. Княжич снял с головы шлем и, стараясь говорить спокойно, произнес:

— Здравствуй, пани, не признала меня?!

Девушка вздрогнула от звука его голоса, потом откинула капюшон.

— Войко? — произнесла она удивленно и растерянно.

Он обрадовался. Она редко называла его так, только когда умаслить хотела. Или когда забывалась от сильных переживаний, что случалось нередко, но только давно — когда они были младше. Все это промелькнуло в его сознании, пока он делал к ней шаг.

— Приехал повидать тебя, — произнес он, не зная как приступить к волнующему разговору.

Она молчала и он, наконец, решил обратить внимание на ее дорожный костюм:

— Куда вы уезжаете, княжна? — воскликнул он, — дороги кишат бандитами и турками.

И тут же вспомнил слова Трохима: «…барон, уезжает. С невестою».

Княжичу показалось, что мир вокруг рушится, разбивается на тысячи мелких осколков. Он, не раз с улыбкой встречавший опасность, сжал кулаки, не отрывая глаз от прекрасного лица.

— Княжна Василина — моя невеста, — произнес вдруг молчавший до этой минуты барон и, сделав шаг, заслонил Василину своим телом. Он улыбнулся, глядя на Воислава с едва заметным торжеством.

— Уйди, — одними губами произнес княжич.

Барон улыбаться перестал, но не сдвинулся с места, отрицательно качнув головой:

— Не вмешивайся, княжич, опоздал ты!

Войко вспыхнул, глядя на барона яростным взглядом, рука сама легла на рукоять шашки.

— Уйди, барон, — тяжело дыша, произнес он.

Немец побледнел, но не отступил, понимал, что ничего ему русин не сделает в присутствии женщины. Войко легко догадался о его мыслях, улыбнулся страшной улыбкой, потянув клинок из ножен.

Но тут Василина обогнула барона, буквально вклинившись между ними, положила нежную ладошку на руку Войко.

Княжич вздрогнул, опустил глаза, приходя в себя. Не мог оторвать взгляда от ее маленькой ручки, которая одним своим прикосновением рождала в нем и невообразимую нежность, и жаркий огонь в крови.

— Мы помолвлены, княжич, это правда, — мягко сказала она, — и потому — уезжаем. Охрана барона здесь в замке. Они нас сопровождают. Князь обо всем знает.

Войко продолжал молчать, стоя на ее пути, глядя на нее с такой страстью и отчаяньем, что Василина вспыхнула, отдернула руку.

— Пропусти нас, — тихо сказала она, — все уже решено.

Он не сдвинулся с места, не в силах ей поверить, а когда она гордо вскинула голову и стала решительно пробираться мимо него, схватил ее за рукав, произнес хрипло:

— Подожди! Ты ж ничего не знаешь…

— Знаю, Войко, — выдохнула она, вырывая рукав и без сил прислоняясь к стене. — Только детство закончилось.

Она обернулась к барону и произнесла твердо:

— Барон, идите в карету.

Гольханд обошел их и стал послушно спускаться по ступеням, княжич проводил его недобрым взглядом, подумал: «Уж больно послушен ты, барон, как овца, а не воин, а стал бы я, противится ее приказу?»

Войко снова обернулся к Василине, а она, попросила взволнованно:

— Не смотри на меня так, княжич! Ты много для меня значил всегда, но я выросла и выбрала другого. Ничего тут не поделаешь. Смирись.

— Смириться? — Произнес он, скрипнув зубами. — Никогда!

И, сделав еще шаг, почти навис над ней:

— Откажись от него. Еще не поздно.

И столько силы было в этих словах, что Василина, вскинув голову, несколько долгих мгновений неотрывно вглядывалась в его горящие глаза, рождая неистовую надежду… Страсть воина не оставила ее равнодушной.

На миг в ее лице мелькнуло безумное сожаление.

Она быстро потянулась к нему, прикоснувшись к щеке теплыми губами, и прошептав: «Прощай!», легко сбежала по ступенькам вниз.

Войко глядел ей вслед, чувствуя, что еще немного, и он не выдержит, совершит что-то страшное. Ее легкая фигурка скрылась за углом, и княжич со стоном прислонился пылающим лбом к холодной стене. Ее поцелуй перевернул душу, рождая блаженство и смертельные муки. Словно ангел коснулся его крылом, и унес с собой все самое драгоценное, саму жизнь его, оставив в теле лишь холодную пустоту.

Сколько он стоял так, сжимая кулаки, боясь лишиться разума, он не знал. Как в тумане слышал, как уезжает карета, дробно стучат копыта по выложенному камнем двору. Слышался скрип закрываемых ворот, далекие голоса дозорных, а потом все стихло. И наступила такая тишина, что он очнулся. Поднял пылающее лицо к небу, то ли молясь, то ли проклиная свою судьбу. Он смотрел на яркие звезды, словно ждал, что небо разверзнется, мир рухнет, жизнь вокруг остановится. Но прокричал филин, зашуршала ящерица в траве, стремительно пролетела мимо летучая мышь. Жизнь продолжалась, будто ничего не произошло. Войко ударил кулаком по каменной стене, так что от боли потемнело в глазах, резко развернулся и в несколько прыжков преодолел лестницу, приняв внезапно решение.

— Коня, — крикнул он, еще издали увидев ожидавшего его Трохима.

Коня вывели тут же, Войко, на ходу надевая шлем, взлетел на верного скакуна и, оглянувшись на дозорных, коротко приказал:

— Будьте на страже. Турки могут быть близко.

Выехав на дорогу, он сразу повернул вороного вслед за каретой. Что-то умерло в нем, но ему было необычайно важно, увериться, что Василинка в безопасности. Он следовал за ней на расстоянии, как охотник, выслеживающий дичь. Никто из охраны барона даже не почувствовал, не обернулся. И княжич, очень ясно понимая, какой легкой добычей они могли бы стать для небольшого отряда янычар, следовал за ними, словно тень. И только когда карета достигла реки — границы владений князя, за которой уже шли более спокойные земли, Войко остановил коня на высоком холме. Следя глазами, за исчезающей вдали каретой, он вновь и вновь переживал последние мгновенья их прощанья. А мог ли он чего-то изменить? А что, если бы он все-таки убил барона? Да он и сейчас может это сделать — догнать не составит труда. Только не изменит это уже ничего!

Он развернул вороного и поскакал назад, в лагерь отца. Измученный взгляд вновь и вновь шарил по сторонам, выискивая признаки присутствия врага, хотелось кого-нибудь убить, растерзать, заставить молить о пощаде. Которой не будет!

Занимался рассвет…

По пути в лагерь Воислав передумал много разного, но чем ближе подъезжал он к войску, тем все более властно воинский настрой захватывал его. Стража, повстречавшая его при въезде, передала ему приказ отца-воеводы: «Немедленно явится в нему, как только прибудет!». Приказы не обсуждаются, они выполняются. И княжич, только и успев передать коня слуге и уточнив, что отец сейчас на Совете князей, пошел к большому шатру князя Борута — при входе в который его без лишних слов встретили и пропустили.

Несколько секунд он тихо стоял, привыкая к полутьме шатра, после яркого утреннего солнечного света. Отец, сидящий чуть позади своего князя и предводителя, заметив сына, сделал знак рукой, приказывая подождать.

Адам покорно застыл на месте, жадно вслушиваясь в разговор князей.

Он сразу понял, что решают они важнейший вопрос — об избрании Старшего Князя — военного правителя на время войны с турками. И также быстро он понял, что до общего решения далеко.

Из пяти русинских князей на совете было четверо, от последнего — пятого здесь находился только посланец, его близкий родич, потому и прислушивались к нему князья-правители, заверявший остальных в том, что князь с войском вскоре будет, задержавшись со сбором и оправдываясь медлительностью передвижения обоза с пушками.

Войко заметил, что именно посланец Одрича — пятого из князей и вносит наибольшую смуту в совет. Он незаметно и с большим искусством стравливал правителей между собой, не давая прийти к общему соглашению. «А видят ли это остальные? И что тут обсуждать, ведь всем ясно, что лучшего полководца, чем князь Стефан Борут не найти. Но тот молчит, закусив ус и пристально глядя на Одрича».

Воислав посмотрел на отца и понял, что и ему не нравится то, что здесь происходит. Лица у всех были разгоряченные и воинственные. Не легко каждому из владетельных князей и в малом поступиться своей властью и честью, признать другого старшим над собой. В общем обсуждении наступило минутное затишье, слуги разнесли всем напитки, Адам заметил, что отец подзывает его к себе и, не тратя времени, проскользнул к нему, и замер, почтительно склонившись.

— Где тебя нелегкая носила, мало мне… — вполголоса осведомился воевода, видно было, что не до того ему сейчас, не то досталось бы Воиславу за самовольную отлучку куда как больше. Княжич только собрался рассказать о событиях этой ночи, как отец прервал его.

— Молчи и слушай. Возьми десяток охотников и дойди до Черной балки, проверь, нет ли там турок, что-то тревожно мне, вести путанные, никто толком не знает, где эти чертовы турки… Понял ли? Как разведаешь все, сразу назад с докладом. Все, ступай.

Войко оставалось лишь молча склонить и так опущенную голову и выбраться из шатра, последним, что он услышал, были слова отца, обращенные к Одричу.

— Так где же твой господин, где его войско, турки близко…

Очередное пробуждение вернуло Войко из светлого с привкусом горечи прошлого в опостылевшее настоящее. Просыпаться не хотелось, он из последних сил постарался уцепиться за рвущуюся ткань сновидения, но немилосердная жизнь ворвалась в его каморку грохотом того, что здесь называлось музыкой, и криками, напоминающими песий лай — уже становящейся привычной речью местных обитателей — немцев. Откинув полог порыжелой от четырехлетних скитаний и лесных ночевок у костра бурки, он сел на жестком лежаке и потер руками лицо, окончательно просыпаясь. Над головой слышались шаги, шум передвигаемой мебели, все же житье в подвале — пусть и дешевое, но имеет свои недостатки — с раздражением отметил про себя княжич.

Думать не хотелось, но надо было что-то делать, что-то решать, двигаться куда-то. Мысли еще ворочались тяжело, как жернова на мельнице. Войко поморщился, поднялся и, пройдя босыми ногами по прелой соломе, щедро рассыпанной по полу, подошел к кувшину с не свежей, чуть затхлой водой. Неприятно, но он уже привык, другой здесь попросту не было, только для важных господ специально привозили бочками с горных ручьев, остальным же…

Войко в тысячный раз проклял свое ранение, как не вовремя! Товарищи ушли к границе, а он сидит тут в этой хамской корчме и ждет! Пытки худшей, чем бездействие деятельная и горячая натура князя попросту не знала. Радовало одно — нога почти зажила и даже при ходьбе почти не причиняла неудобства, выдавая Воислава только легкой хромотой, которая должна была, по его мнению, также исчезнуть в ближайшие дни.

Трактирщик, первым встретившийся при входе в зал, поглядел на него с сомнением, но встретившись с холодным взглядом синих глаз, кивнул, попятился к кухне, откуда раздавался перезвон посуды, шипение сковородок и шел дивный запах жареной птицы. От этого запаха Войко еще острее ощутил свое незавидное положение. Жалкое существование последних недель, выбивало почву из-под ног. Куда делись все его честолюбивые планы, мечты, гордость, наконец? Оставшихся денег едва хватит до конца недели. А что потом? Всего скорее, придется идти в наемники, вот потому и сидел он уже который день в шумной и душной корчме, приглядываясь к посетителям…

Заказ хозяин вынес сам и, поставив перед постояльцем, попятился, услужливо кланяясь. Войко подождал пока он удалиться и принялся за скудный завтрак. Глазами он следил за посетителями, которые то и дело, заходили в корчму. Есть хотелось зверски, он проспал почти до полудня — во сне раны заживают лучше всего, и скудная пища, лежащая на столе, точно не насытит его, оставив полуголодным. Молодой воин мог бы проглотить миску полбяной каши с салом в миг, но соблюдая достоинство и растягивая удовольствие, к слову весьма сомнительное в виду качества приготовленного, ел медленно, зачерпывая ложкой понемногу, тщательно пережевывая безвкусную смесь.

Кусок жареной брынзы с парой яиц на раскаленной сковороде появился, едва он покончил с кашей. Такая предупредительность хозяина объяснялась просто — страх, внушаемый русинами местной немчуре, был велик, здесь ходило много кровавых легенд о ярости и гордости русинов-воинов и их князей.

Войко удивленно посмотрел на корчмаря, в его заказе этого не было, и в ответ услышал:

— Примите в знак почтения ваше сиятельство, от заведения.

Войко миг колебался, но голод пересилил соображения этикета и княжьего гонора. Он коротко шевельнул рукой, отсылая трактирщика. А для себя решил — раз так, будем считать, что мне открыт кредит, появятся деньги — тогда и отдам все долги разом. А то, что деньги появятся — он не сомневался.

Хорошо, хоть пиво оказалось сносным. Здесь варили светлое, с обильной пеной, пшеничное и называли его руснацким. На их настоящий русинский олл, он походил лишь отчасти, но все же… Воислав отодвинул опустошенную сковороду и стал пить небольшими глотками. Размышления о дальнейшей судьбе снова вернулись. Мечты смешивались с реальностью. Понимая умом, что на большее рассчитывать пока не приходится, он все же видел себя не простым наемником, а богатым и славным князем, с сотней преданных воинов за спиной. Очередной стук грубо сколоченной двери, оторвал от раздумий. Новый посетитель на несколько мгновений привлек его внимание, было в нем что-то неуловимо знакомое, но чувство это быстро исчезло и князь, потеряв интерес, снова поднес к губам запотевшую кружку.

Как там у Орлика с остальными? Что-то долго их нет… обещали еще вчера быть. Или охота неудачна, или… Нет, лучше об этом не думать. Главное — в следующий раз пойдем вместе, скоро товарищи вернутся, и станет разом шумно и весело, громкие голоса заполнят корчму, начнутся разговоры, рассказы об охоте и добыче, смешные байки друг про друга, а потом, насытившись после долгого похода, все вместе затянут на голоса воинскую песнь…

В распахнувшуюся дверь ввалилось не менее полдюжины янычар во главе с офицером. Судя по всему, принадлежали они к свите посла, недавно прибывшего ко двору короля. Посетители провожали их одновременно напряженными и заинтересованными взглядами. Войко задумчиво наблюдал, как они устраиваются за большим столом, шумно беседуя на турецком и демонстративно не обращая внимания на остальных.

«Ведут себя как хозяева! Попробовали бы они так у нас себя повести, вмиг бы на ножах оказались… Да только нынче они в Крайне и есть хозяева» сам себя одернул Воислав, медленно наливаясь гневом. И все же опытным взглядом оценивал, кто сейчас перед ним. Научился уже угадывать хороших воинов по одному виду, и характерным движениям. Среди них Войко заметил сакабаши и подумал с усмешкой: «Водонос!».

Злая ирония не мешала ему разглядывать врагов и даже испытывать к ним что-то сродни любопытству. Странно смотрелись в этой корчме их яркие куртки, шитые золотом шапки с белыми шлыками и шаровары. Длинные усы и бритые бороды отличали их от других мусульман. За кушаками у каждого — заткнуты пистолет и ятаган. Сабли, богато украшенные насечками и гравировкой, удобно подвешены, чтобы выхватить их из ножен было можно за долю секунды. Чувствовалось, что готовы к опасности в любой момент, стоило посмотреть, на хищные взгляды, которые они метали по углам полутемной корчмы… и как они присматривались к людям.

Один из них встретился взглядом с Войко, и несколько секунд они изучающе смотрели друг на друга. Янычар отвел глаза первым, не выдержал.

Грохот выстрела заставил многих вздрогнуть. Музыка смолкла вместе с гамом и стуком ложек в мисках. И сразу же послышался голос:

— Ка-а-ак да было, да было да по мо-о-о-о-о-рюю, морю си-и-и-и-немуу…

Войко замер, вслушиваясь в такие знакомые слова, сердце учащенно забилось, а мощный голос проникал прямо в душу. Князь вгляделся в поющего, признав в нем того самого воина, который недавно показался чем-то знакомым, на столе перед ним лежал еще дымящийся пистолет.

Он и сам не заметил, как начал подпевать, встраивая свой голос в могучий ритм былины и надстраивая к основе, задаваемой неведомым воином-русином, верхи. Песня крепла, набирая силу и вот Воислав сам не заметив как, оказался в центре зала, а ему навстречу вышел и тот самый стрелок. Рука сама легла на пояс с оружием, взглядом, устремленным вдаль, он казалось в этот миг был способен дотянуться до далекой теперь Крайны, до пепелища родного дома, до могил своих предков.

И когда песня смолкла, решение созрело мгновенно, Войко потянул пистолет, но чья-то сильная рука остановила его.

— Не здесь и не сейчас, но они заплатят за все, княжич. Теперь они здесь уже не хозяева, пойдем лучше присядем и поговорим.

Твердый, глубокий голос проник до затуманенного сознания Воислава. Говорил воин не громко и спокойно. Прекословить старшим у русинов — не в обычае, и князь лишь молча кивнув в ответ, уселся на широкую лавку напротив воина.

Только когда они сели, разговоры в корчме, прерванные грозной воинской песнью, возобновились, люди расслабились, уверившись, что смертельной драки, которую все ожидали, не будет. Некоторое время они просто сидели, присматриваясь друг к другу. Взгляд певца был проницательным и оживленным. Песня эта ему была явно дорога. И совместное исполнение не оставило его равнодушным. Большой жбан с «руснацким» появился на столе почти мгновенно, хозяин подсуетился, обрадованный исходом опасного накала страстей. Между двумя еще недавно совсем чужими людьми установилось некое взаимоприятие, так редкое в жизни, и так важное для любого человека. Молчание затягивалось, но было оно дружеским, словно и без слов они понимали друг друга.

— Князь Адам сын Георгиев, рода Борут, герба Лютов, — представился Войко незнакомцу.

— Ян сын Венцеслава, рода Хорта, герба Златорог. Сержант лейб-гвардии карабинерского полка Его Императорского Величества Франциска Третьего.

Говорил он мягко, с заметным акцентом, немного растягивая слова, но слух это не резало, и даже напротив — придавало его речи своеобразную красоту и обаяние. Сам сержант, как он тут же и сообщил, прибыл в город в свите герцога Алансонского, командуя отрядом охраны имперского посла.

— Мы прибыли вчера вечером, и я только сейчас смог выбраться из Замка. Дела, будь они не ладны… А ты, князь, давно здесь обретаешься?

— Уже почти три седмицы.

— Наверно, все здесь изучил? Не подскажешь, где еще можно русинов повстречать?

— К сожалению, нет, сижу безвылазно в этой корчме. — С огорчением откликнулся Войко.

— Что так? Ранение? — Ничто не укрылось от внимательного взгляда Хорты, приметившего и легкую хромоту князя.

— Да, царапина, но вот пришлось проваляться столько времени.

Гвардеец прекрасно понял, что молодой русин скрывает тяжесть раны, бравируя своей храбростью. И это вызвало лишь одобрительное покачивание умудренной жизнью головы сержанта.

Заинтересовавшись судьбой князя, он продолжил расспросы. Войко, поддавшись порыву, подбадриваемый искренним интересом лейб-гвардейца, кратко поведал ему о последних годах, проведенных в сражениях с турками, о недавней гибели отца, собственном ранении и приезде сюда, в город, тщательно обходя все события, где он лично проявил себя.

— Долгие разговоры, пробуждают жажду, — откликнулся на рассказ сержант, — выпьем же князь за всех товарищей погибших и за батюшку твоего, светлая ему память. — Оба не чокаясь, щедро хлебнули из кружек.

Воислав заметил, вновь наполняя кружки, как Ян после его повествования, получившегося скорее печальным, чем героическим, стал вдруг задумчивым и немного рассеянным, и поглядывал на князя с таким видом, словно решал в уме какой-то спор с самим собой. Войко сдержано ждал, не мешая его думам, несмотря на тревожное и такое отрадное чувство перемен, охватившее его. Предчувствуя уже, что судьбы их недаром пересеклись именно сейчас. Гвардеец, наконец, улыбнулся, подлив обоим еще пива, спросил:

— Вижу я, князь, что выпало на твою долю немало. Когда ожидаешь возвращения товарищей?

Войко усмехнулся с горечью, ответил прямо:

— Обещали быть еще вчера, так что могут появиться с минуты на минуту.

— Значит, еще выпьем вместе сегодня, даст Бог! — уверенно заявил гвардеец. Отпив изрядную порцию пива, он обтер рыжевато-русые роскошные усы и продолжил:

— Мой полк, князь, набирается из вендов, так в Европе называют нас, вендских русинов. Служим мы уже давно, больше ста лет, полк наш в большом почете у императора. В недавних боях эскадрон, в котором я служу, понес потери, горячие были дела, скажу тебе… — гвардеец замолчал, вспоминая смерти товарищей и ярость сражений, снова хлебнул пива и продолжил.

— Так что, отправляя меня сюда, наш полковник дал задачу отыскать среди русинов волонтеров для пополнения. У меня и патенты гвардейские с собой есть, — все так же неспешно-размеренно растягивая слова, добавил Хорта.

— Так ты предлагаешь вступить в полк мне? — Сдерживая вдруг накатившее волнение, спросил Борут.

— Предлагаю. Ты, князь, настоящий воин, я буду рад сражаться с тобой под одним знаменем.

— А что насчет моих товарищей?

Довольный огонек промелькнул в глазах Хорты, ведь сам вопрос молодого воина означал согласие стать гвардейцем-карабинером. И сержант не стал медлить с ответом.

— Возьмем и их, если захотят. Империи нужны такие славные витязи.

Адаму польстила такая высокая оценка со стороны опытного воина и дворянина. В знак признательности он, приложив правую руку к груди, чуть склонил голову.

— В таком случае, остается только дождаться их появления и услышать ответ на твое, пан Ян, щедрое предложение.

— Ты, князь не спрашиваешь, так что я сам расскажу тебе про плату и службу. Гвардейцам положено пять дукатов в месяц, так что живем мы не плохо. Казармы полка стоят в столице, рядом с дворцом императора, когда идет война, четыре из пяти эскадронов выступают в поход, а один остается при Его Величестве, как личная охрана. В полку много знатных воинов, так что для твоей чести не будет никакого урона, князь.

Войко слушал внимательно, хотя решение уже было принято и в друзьях своих не сомневался — такие проверенные во многих боях соратники, пойдут за ним куда угодно. И сейчас слова Хорты воспринимались им по-другому. Он уже строил планы, легко отметая те мысли, что тревожили его утром. Жизнь продолжалась.