Я не собиралась никуда идти вечером. Не было настроения. Ничего не хотелось.

Очередной вечер последних летних каникул. Да уж, отличная перспектива, особенно, если я почти полностью должна была провести их одна. Ну… не совсем. Неделю у меня жила бабушка, через неделю я к ней поеду. А моя мама — вечно дымящийся от недостатка времени дизайнер, упаковала два чемодана и уехала в отпуск.

— Ветка, ты справишься. Уже большая, — сказала в дверях.

Всё как всегда. Такая вот нежная мамочка. Говорила мне «золотко», но подразумевала «рыжее». Говорила «котенок», а имела в виду девчонку, которая вечно все путает. Но я понимала. Ей всего тридцать четыре, и она не может заниматься только работой и дочкой.

Родители развелись, когда мне было шесть лет. Знаю, что очень переживали из-за этого. Хотя я не помню отца, не контактирую с ним, в моем сердце тлеет огонек надежды, что когда-то его встречу. Не сегодня, не завтра, но, может, через полгода или год.

Кто знает.

Перед маминым отъездом мы немножечко поцапались, но мне не было грустно. Я знала, что она вернется, и все начнем сначала и помиримся навечно. Но так уж получилось, что закопать «топор войны» сразу не удалось.

В тот вечер я этого еще не подозревала.

Зато в который раз наткнулась взглядом на стопочку книг с бумажкой «Отнести Ире». Это свинство — полгода держать чужие книжки. Хотя Ирка такая, что достала бы их из-под земли, если бы ей понадобились. Но книги лежали так уже неделю со времени уборки, когда я их пристроила на подоконнике, а бабушка собственноручно положила эту записку-напоминалку. И пролежат они до самой осени или даже зимы, если я сейчас, вот прямо сейчас не верну их Ирке.

На телефонный звонок она ответила очень весело, словно я была Дедом Морозом с подарками, который перепутал лето с зимой.

— Конечно, приноси! Да, прямо сейчас!

На полпути к выходу с пакетом в руках я чуть не швырнула телефон на кресло. Звонила Таня. У Тани…

— Веточка, ты даже не представляешь, какой этот Валента великолепный!

— Неужели? — спросила я только потому, что меня удивило имя великолепного.

Оказалось, зовут его Валентином. Ну и что? Меня тоже в школе или малознакомые зовут Лизой или Елизаветой.

У Тани было хобби — мальчики. Все десять лет, что мы учились в одной школе. Ну и что? А то. Своими рассказами о том, с кем встретилась, кого видела в парке, с кем целовалась на остановке и кого послала лесом… Этими рассказами она доводила меня до зевоты. Или бесшумного визга. Иногда я откладывала трубку. Шла заваривать чай или смотрела телевизор или слушала музыку. А потом опять брала трубку, и Таня даже не замечала, что целый кусок истории рассказывала только телефону.

Вот и сегодня она чирикала, но я ее почти не слушала и вышла в прихожую. Виля ожидала возле двери, задрав острую мордочку и радостно крутя пушистым хвостом. Была очень дружелюбным шпицем, любила прогулки из-за встреч с людьми и собаками.

— Нельзя, — сказала я. — Вернусь и погуляем.

Хотя для нее это была бы отличная прогулка, она потом заснула бы, как убитая, и не хулиганила, как это у нее происходит по вечерам. Но именно поэтому я ее и не взяла. Мне придется войти в большой дом Ирки. Вот где Виля разгуляется! Нет уж, не надо. Я приказала ей вести себя хорошо и ждать меня — а она меня так и послушала, как же!

— Что? — спросила Таня.

— Нет, ничего, слушаю.

До Иркиной улицы нужно было пройти весь наш микрорайон и еще две улицы одноэтажных домиков, но благодаря Тане развлечение мне было обеспечено. А потом начинались особняки, как их называла бабушка. Да уж, многие здесь жили особо, за высокими заборами. Иногда трудно было понять, есть ли там вообще кто живой.

Но сегодня вечером насчет Иркиного дома никто так не сказал бы. Все окна первого этажа были распахнуты, и слышалась музыка, голоса и смех.

— Прости, Танечка, больше говорить не могу.

Как будто она дала мне сказать хотя бы десять слов!

Я позвонила у ворот Иркиного дома. Никакой реакции. Все так же гремела музыка, и голоса пытались ее перекричать. И на телефон никто не отвечал. Я уже подумала, а не перебросить ли книги через забор? Но тут рядом с воротами открылась калитка, и выглянул знакомый мне парень. На класс старше нас с Иркой, ну, то есть, уже не школьник.

— А, — сказал он. — Заходи. Ты что принесла?

— Книги, — ответила я, чувствуя себя немного глупо, как будто явилась на дискотеку в ластах. — Брала у Иры.

— А, — опять сказал он, заглядывая в пакет и словно собираясь прямо сейчас выбрать книжку и тоже заняться чтением. — Ну, заходи.

Ирка выскочила нам навстречу:

— Из-за этого шума я не слышала телефон! Да брось ты их в угол! Пошли!

— Но я…

— Пошли, у нас шумно!

Было и шумно, и дымно. Хотя окна были открыты, дым стоял, словно туман в осеннее утро, в нем двигались люди. Вот из него вынырнул незнакомый мне парень.

— Хочешь пива?

Ирка и Андрей (вспомнила, так звали первого парня) с интересом посмотрели на меня. Знали, что я не любитель алкоголя в любом виде. Но я небрежно сказала:

— Да, спасибо.

— Ну, веселись, — махнула рукой Ирка и исчезла в дымовой завесе и за какой-то дверью.

Из знакомых я еще заметила двух мальчишек из Иркиного класса и Лину, которая раньше училась в нашем, но ушла в какой-то колледж. Всеобщее веселье заключалось в том, что орала музыка, вопил какой-то исполнитель на неизвестном мне языке, перекрикивали друг друга собравшиеся, а несколько человек пытались танцевать. Если по пути сюда у меня чуть не заложило одно ухо от Таниной болтовни, то теперь я почти оглохла на оба. Уйти? Но я не была уверена, что справлюсь с замком калитки.

Пока вместо пива я пыталась глотнуть немного кислорода у окна, неразборчивый рев вдруг сменился приятной и даже мелодичной песенкой. Ушам моим стало полегче, и тут кто-то сказал:

— Привет. Потанцуем?

Рядом стоял еще один незнакомый парень выше меня ростом, но, по-моему, не старше. Он немного смущенно пригладил темные волосы и повторил вопрос. Тут я опомнилась, что стою, глядя на него, с бутылкой пива в руке, из которой так и не отпила ни глотка. А песенка все-таки была вальсом. Наверное, этот гам и этот дым меня одурманили без алкоголя.

— Да, потанцуем, — сказала я и избавилась от бутылки, оставив ее на подоконнике.

Мы немного покружились по комнате. Было просторно, потому что никто, кажется, не умел танцевать вальс, и все расселись опять пить пиво, курить и болтать. Но этот мальчишка и двигался, и вел меня, прямо как в старом иностранном мюзикле, которые так любит бабушка. Я уже хотела спросить, учится ли он в нашей школе, но тут вспомнила о несчастной Виле и спросила совсем другое:

— Ты умеешь открывать калитку?

Любой из присутствующих в ответ на такой неожиданный вопрос сам превратился бы в знак вопроса. Но этот парень был невозмутим, как индеец. Он сказал: «Да», взял меня за руку и повел из особняка.

— Эй, и я тоже! — за нами выбежала Лина. — Чувствую себя, как после наркоза. Ну и надымили! Вы не сердитесь, что я так упала вам на хвост?

— Вот еще! — сказала я.

Мы шли вместе до первых домов нашего микрорайона, а потом разбежались в разные стороны. Особенно спешила я. Как там бедная псина? И вдруг мне подумалось: мы так отлично танцевали с этим парнем, но почему-то и в голову нам не пришло назвать друг другу свои имена. А он ведь такой весь положительный, кажется, даже не курит.

Когда я выскочила из лифта на нашем девятом этаже, Виля уже сидела у дверей и держала в зубах поводок.

— Дождалась, Вильгельмина? Ну, пошли. — К сожалению, я знала, куда она поведет меня.

Дождалась я и очередного Таниного звонка. Взяла Вилю на поводок, мы вышли из квартиры под аккомпанемент Таниной болтовни:

— А вчера встретила Гришу и каких-то его друзей, только они не из нашей школы, так он потребовал чмоки-чмоки, и ты не представляешь…

От меня она комментариев не ждала. А я тихо радовалась, что послезавтра еду к бабушке на дачу. И у меня будет повод не отвечать Тане, там якобы плохо работает оператор связи. И Виле невозможно будет приводить меня к одноэтажному дому на соседней улице.

Дом Марчевских уже год стоял пустой. Выехали из него почти сразу после несчастного случая, в котором погибла Маша. Эта беда ударила не только по ним. Я была ее лучшей подругой, можно сказать, единственной, и дружили мы с первого класса.

— И что я должна делать, если люблю их всех? Почему можно быть только с одним? — трещала Таня на одном дыхании.

Я могла бы ей предложить уехать в Африку. Там, говорят, в семье может быть несколько мужей. Или вот еще — в штате Юта, США. Но Таня слушала только себя. И пусть…

С того кошмарного дня, когда не стало Маши, прошло больше года, но мне иногда казалось, что время остановилось на месте. На самом деле жизнь моя полностью изменилась. Я не хотела лишний раз выходить из дома, встречаться со знакомыми, бабушка говорила, что я почти перестала улыбаться. Единственной радостью была Вильгельмина, даже когда приводила меня к этому опустевшему дому. Конечно, бедняжка тоже скучала, но Машин папа сказал, что видеть каждый день любимую собаку дочки — выше его сил. Его тоже можно было понять — у него больное сердце, не хватало еще Машиной маме остаться совсем одной. Поэтому хотя моя мама сначала сказала, что в нашей однокомнатной квартире не хватает только линючего шпица, но ей пришлось согласиться, иначе я поселилась бы с Вильгельминой в подвале.

Был полдень следующего дня, я думала, что приготовить на обед, и опять позвонила Таня.

Опять. И снова. И каждый день одно и то же.

— Что за жизнь! — не унималась она. — И что скажет моя сестричка? Между прочим, придется ей купить подарок.

Такое резкое отклонение от темы «Таня и мальчики» меня слегка заинтересовало, но зря — загадка отгадывалась просто.

— Может, позволит мне побыть на дне рождения? У нее в группе пять парней. Ой, забыла совсем о Юрочке! Ему первого двадцать один! И он меня пригласил!..

Я стояла, прислонившись к штакетнику, окружающему палисадник бывшего Машиного дома. Виля бегала вокруг и, тихонько повизгивая, искала какой-нибудь способ пробраться к дому. А я смотрела на окно комнаты, в которой жила Маша. Иногда мне казалось, что она выглянет, помашет рукой, и мы вместе пойдем в конюшню, покататься на ее лошадке. Но этого никогда больше не будет, лошадь продана, и только Виля осталась со мной.

Вздохнув, я потянула ее прочь от дома Марчевских. Что толку растравлять раны и ее и мои. К счастью, Таня по какой-то причине вдруг умолкла, или она эту причину назвала, только я ее не слушала. Я шла домой готовить обед для себя и Вили.

И как раз занималась им (лапша с тефтелями из банки и сладкий перец сам по себе), когда опять позвонила Таня и опять принялась рассказывать о Грише. Но я прервала ее словесный поток:

— Извини, я не могу говорить. До свидания! — И, не слушая возмущенных воплей, закончила разговор.

Не из вредности. Я как раз стояла возле кухонного окна, а оно у нас выходит на выход из подъезда. И к нему как раз подъезжала наша машина! Ха, ее я узнаю даже с девятого этажа.

Обалдевшая я посмотрела на время и дату. Без пяти час дня, двадцать пятое июля. Мама должна была вернуться только двадцать девятого или даже тридцатого. Когда я неделю назад провожала бабушку, мы как раз об этом вспоминали.

А она не только вернулась, но даже заехала в гараж за машиной!

Я осмотрелась, хотя могла это и не делать. Из-за того, что у меня гостила бабушка, в комнатах и ванной был относительный порядок. Но в кухне царил такой кавардак (по словам опять же бабушки), что непонятно было, за что первое хвататься. Нос сообщил мне, что хвататься нужно за кастрюлю с начавшей пригорать лапшей.

— Ай!

В волнении я забыла о горячих ручках кастрюли и заметалась по кухне, размахивая обожженной ладонью. Но все же у меня хватило духу распахнуть окно и налить в кастрюлю воды. И в этот момент раздался звук открываемого замка. Значит, мне не показалось.

— Ветка? Что у тебя горит? — с порога спросила мама.

— Уже не горит. А почему ты так рано? Плохая погода?

Она вбежала в кухню и крутнулась на носках, будто балерина.

— Как хорошо дома! На море чудесно, но дома уютно!

Это было так неожиданно, что я забыла о беспорядке. А мама в том же темпе пробежала по комнате и лоджии и забралась с нее опять в кухню. Затем схватила фартук и побежала к мойке. Я остолбенела. Даже Виля, по-моему, удивилась.

— Ну, как я выгляжу? Как загар и вообще? — спросила мама, энергично отмывая тарелки.

Я была так изумлена ее неожиданным возвращением, что смогла ответить только ее любимым словечком: «Гениально» — и улыбнуться, хлопая глазами.

Но она действительно выглядела прекрасно. Всегда заботилась о своей внешности и фигуре, но сейчас была особенно хороша: похудела, осветлила волосы. И глаза. И улыбка. «Она изменилась, — мелькнуло у меня в голове. — Это не та Елена Вечорек, которая прощалась со мной словами: «Ты уже большая». Что-то случилось? И почему она сразу же кинулась мыть тарелки, даже не сняла костюм, а только надела фартук?»

А она уже командовала:

— Подмети пол. И вот там. Вон, вон, видишь? Виля, не мешай, иди на место.

Вильгельмина подчинилась. Когда командует моя мама, лучше не возражать.

Я послушно подмела, а мама уже вытирала стол и плиту. Не было ни секунды, чтобы сообразить: что происходит?

— Значит, я хорошо выгляжу? Очень?

— Очень…

— Вот видишь! Ты тоже должна отдохнуть. Вот посмотришь, мы вместе поедем на море.

Я чуть не уронила тарелку, которую как раз ставила в шкафчик. Что?! Это моя мама? И она хочет взять меня на море?! Невероятно! Но в следующий момент я решила, что человек не может вот так, ни с того ни с сего измениться. Два года после тяжелого воспаления легких мама повторяла мне, что не могу резко менять климат, поэтому я отдыхала у бабушки на даче. И вдруг такое заявление!

— Что-то случилось? — не выдержала я.

Мама сняла фартук, аккуратно повесила его и посмотрела на меня.

— Вета! Я должна тебе сказать.

«О нет! — пискнуло что-то во мне. — Не надо!»

А ведь я ни о чем не подозревала, только сомневалась, даже не представляла возможности катастрофы.

Мама посерьезнела, потом улыбнулась и немного нервным голосом сказала:

— Понимаешь, жизнь есть жизнь. — Говорила очень быстро, чем-то напоминая мне Таню. — Что-то уходит, что-то появляется…

В дверь позвонили.

— А, — пробормотала мама. — Сейчас-сейчас. — Она поспешила в переднюю. Можно было подумать, что она ждала этого звонка. Ну, конечно, ждала, потому и прибирала на кухне, потому и осмотрела, все ли в порядке в квартире. У нас будут гости. Интересно, чем она собирается их угощать? Подгоревшими спагетти? Пятью тефтелями? Которые в мусорном ведре.

Я поставила в шкафчик остальные тарелки и услышала, как мама опять входит в кухню.

— Вета! — сказала она торжественным тоном. — Я вышла замуж. А это Виталий Скворцов.

Отступила в сторону, и из-за ее плеча выглянул улыбающийся мужчина. А она смотрела на него с гордостью и…

— Здравствуй, Вета, — сказал он.

Не знаю, чего они ожидали. Наверное, моей ответной улыбки и торжественного: «Поздравляю, желаю счастья в личной жизни!»

Но голос у меня пропал, а сердце провалилось куда-то в желудок. Потом задрожали руки, из глаз потекли слезы. Крупные, как бусинки маминого ожерелья. Не тарелки, а они с грохотом разбивались о линолеум — я это слышала, клянусь!

— Что? — наконец выговорила я. — Как прекрасно! Нужно было заодно привезти и парочку детей, а то мне не с кем играть?

Не соображая, что делаю, я схватила сковородку и швырнула в кафельную стену. Мама словно знала и вымыла ее. Иначе томатный соус брызнул бы во все стороны, запачкав ее драгоценного Скворцова. А я выскочила на лоджию.

— Ветка! — крикнула мама.

В тот же момент я почувствовала, что сильные руки крепко схватили меня в охапку.

— Отстань! — крикнула я и тут же поняла, что это не мама.

От Виталия пахло хорошим одеколоном, а смотрел он на меня испуганно. Я вдруг все поняла. Наша лоджия не застеклена, и он испугался за меня, думал, что прыгну вниз.

— Отстаньте! — попыталась я высвободится, но он завел меня в комнату и только там отпустил, а потом торопливо закрыл дверь на балкон. Возле нас стояла Виля и смотрела на меня, поджав хвост.

— Вета, что ты? — мама тоже смотрела испуганно. — Разве это так…

Каждое ее слово больно ударяло в мои уши. Я проскочила мимо нее и убежала в ванную. Там села и заплакала, как никогда. Это было страшно. Перед глазами маячило лицо этого ужасного шатена с синими глазами и ямочкой на подбородке. Я ненавидела его. Его одеколон, его сильные руки. Ненавидела маму, всё на свете. И себя саму тоже, потому что не могла, как Татьяна, махнуть рукой на вчера и радоваться сегодняшнему и завтрашнему дню. Чувствовала я себя кошмарно и если бы могла это сделать в ванной комнате, то кинулась бы головой вниз с девятого этажа. Может, встретилась бы на том свете с Машей. Только кто будет заботиться о Виле?

Когда мама уговорила меня выйти, Виталия Скворцова в квартире уже не было. Но что это меняло? При одной мысли нем мне хотелось кричать. Мама поставила ширму, и я заснула на своем диване, прижимаясь щекой к мокрой подушке. В полусне мне казалось, что все происшедшее — это сон. А утром мама позвонит с моря и спросит: «Ну, как ты там? Готовь суп и утром и вечером звони бабушке».

Утром я выглядела ужасно. При виде опухших век и теней под глазами почувствовала себя еще хуже, чем вчера, если только это возможно. Только после душа стало мне легче. Из упрямства я решила ярко накраситься, хотя обычно пользуюсь разве что блеском для губ. Но сегодня мне хотелось выглядеть мрачно, я гладко зачесала волосы, гуще навела свои и так темные брови и ресницы, а губы накрасила коричневой помадой.

Хотя солнце светило, как и вчера, но вся красота дня угасла для меня из-за вчерашнего. Виталий Скворцов не был сном, это был нож, которым меня ударили в спину. Вчера он ушел — испуганный, рассерженный? — но он муж моей мамы, и никаким плачем от этого не избавишься. А меня предавала не только она, но и собственное тело — вдруг захотелось есть, ведь лапша и тефтели так и пропали в урагане скандала. С вздохом я вошла в кухню…

Муж Скворцов сидел за столом и ел из моей любимой тарелки бутерброды с маслом и сыром, запивая их чаем. Возле его ног сидела Виля.

«О нет! — подумала я, опять готовая в отчаянии рыдать, бежать из дома и никогда не возвращаться. — Этот муж-сюрприз собирается отобрать у меня и Вильгельмину?» Остановила меня мысль, что дом, то есть, квартира — не его. Я тут хозяйка. Поэтому стиснула зубы и направилась к холодильнику. Виля с энтузиазмом поспешила за мной.

— Доброе утро, — немного смущенно сказал Скворцов.

— Доброе?! — фыркнула я. — Как для кого. У меня поводов для радости нет.

Открыла дверцу холодильника и стала искать апельсиновый сок и сладкий сырок. Неужели этот муж их сожрал? Нет, были на месте. И были еще две коробки сока и сырки. Мама убежала на работу, еще вчера сказала мне, что ее вызвали из отпуска. Значит, сок и сырки купил Скворцов. Подлизывается?

— Мне очень жаль, что ты так ко мне относишься, — сказал он уже уверенней. — Я этого не заслужил, честное слово.

Я резко обернулась, чуть не выпустив из рук сок и сырок.

— Что? Тебе жаль? Жаль? А ты знаешь, что это слово означает? Ломаешь мне жизнь, уничтожаешь все надежды и еще удивляешься, почему я не прыгаю от счастья!

Клянусь, он даже захлопал глазами. Казался удивленным. Бессердечный!

— Не понимаю твоей злости. Не собираюсь ничего ломать и уничтожать, ты хорошо это понимаешь, но кидаешься на меня, как кошка.

— Спасибо за комплимент, — буркнула я.

— Ладно, кошку я беру назад, извини. Но мы не можем все время ссориться, лучше спокойно поговорить, — с нажимом сказал он.

Во мне закипела ярость. Еще минута и пакет с соком лопнул бы в моей руке, как мыльный пузырь. Чувствовала себя, словно бомба с часовым механизмом. Приближалось время взрыва.

— Ой, отстань! О чем поговорить? Знаю отлично, как пахнут денежки моей мамы, и ты не первый, кто за ними охотился. И знаешь что…

Он вдруг вскочил с табурета. Хотел что-то сказать, но я была быстрее. Быстрее своих мыслей: «А может не нужно этого говорить? Что я плету?» Но во мне кипела злость, и скорее злость, чем я, выкрикнула:

— Ты свинья! Самый противный в мире! Ты проклятый!

В эти мгновения я не была собой.

Поставили меня перед фактом.

Как будто я действительно была не человек, не дочка Елены Вечорек, а кошка, существо, не имеющее права ничего сказать.

Но нет! Я так этого не оставлю, я не собираюсь молчать… но, честное слово, не собиралась говорить таких ужасных слов. Не дали мне время подготовиться, освоиться, найти нормальные слова и чувства. Я словно плюнула Скворцову в лицо, это было страшно, но разве не был и он в этом виноват?

А Скворцов побледнел даже под своим морским загаром и со странным выражением лица покачал головой.

— Виля, к ноге! — Я выбежала из квартиры, из дома, ничего почти не видела из-за слез. Хотела умереть, надеялась, что попаду под машину. Чтобы перед смертью протянуть Скворцову слабую руку и попросить прощения за все. За его страдания по моей вине. Не заслужил их, хотя заслужил.

Ох, как мне было плохо… Если бы не Виля, плетущаяся за мной на коротких лапках, меня бы наутро похоронили, как жертву дорожно-транспортного происшествия.

Побродив по улицам, я нашла убежище на скамейке возле соседнего дома. Сидела, съежившись, и тупо рассматривала рисунки разноцветным мелом на асфальте: розовые цветочки, голубые домики. И Вилю, которая вежливо играла в догонялки с голубями.

Конечно, мама и Скворцов виноваты. И даже очень. Но все люди делают ошибки и не только в сочинениях. Из-за ошибок даже войны начинаются. А я устроила дурацкий кухонный скандал. Сковородометательница…

Что думает обо мне мама? Ясно — что. Ее дочь — чудовище, а не красавица. Настоящее чудовище, вампирша и змея одновременно. Интересно, каких слов я дождусь от нее и Скворцова для своего мужа, когда он появится?

Но как исправить эту ужасную ситуацию? Попросить у Скворцова прощения? Изменится ли хоть что-нибудь от моих извинений? Будет лучше или еще хуже? И что он скажет? Нет, неважно, пусть говорит любые слова, я их заслужила.

Потом мы с Вилей опять бродили по улицам, пока она не легла на газоне и отказалась идти. Пришлось возвращаться.

К дому я подошла в два часа. Ноги гудели, голова болела, руки онемели от тяжести толстушки Вили, которую мои хождения измучили вконец. К счастью, лифт работал.

— Наконец-то! — встретила меня в дверях мама. — Я уже обзвонила всех. А у меня, между прочим, срочная работа. Послушай, я понимаю, что это для тебя неожиданно, но очень прошу — не начинай опять скандал.

Я молчала. Несколько раз кивнула.

— Он очень хороший человек, — продолжала мама, — он все понимает, но есть же границы.

Я опять кивнула. Представляла, что она хотела бы вместо этого сказать мне в ответ на мою жестокость к своему Скворцову. Только ей было некогда, и она торопливо ушла. Могла не стараться меня уговаривать, я сама уже повторила себе тысячу и тысячу раз: они виноваты, но нужно мириться. Но она, она сама… «Срочно нужно на работу»! Разве не должна была выйти на эту самую работу через неделю? Разве не должна была сама пытаться нас познакомить и сдружить?

В комнате работал телевизор и на мамином диване сидел Скворцов. Сейчас я могла говорить, голос не исчезал.

Но что сказать?

На скамейке придумала много фраз. И простых и очень хитрых. И сдержанных и жалостных. Но сейчас в голове крутилось только одно. И я выглянула из прихожей и произнесла:

— Послушай.

Из-за стука сердца я еле слышала свой голос.

— Нужно поговорить, — произносила, как глухая. — Нужно поговорить.

Он обернулся и посмотрел на меня. С тревогой. Ожидал новых оскорблений?

— Ну, садись, — указал на место возле себя.

Я села, но тут мои разговорные возможности иссякли, и я решила подождать, пока заговорит он. Если он мог выслушать мои оскорбления и не заорать в ответ, и не стукнуть меня, то пусть и ведет разговор. Но он тоже молчал. Так мы и сидели, пока я не промямлила опять:

— Мне очень неловко, но нужно поговорить.

— Если опять начнешь кричать, то лучше не нужно. Я уже все понял. А за мамины деньги не опасайся — у меня достаточно своих. И квартира, и машина, и хорошая работа.

Щеки у меня запылали.

— Дай мне сказать! Я хотела объяснить. Ох, наверное, нужно было говорить «вы»…

— Не обязательно, можно и на «ты».

— Понимаю, что вела себя ужасно. Это…

— Злость, — сказал он.

— Что?

— Стараюсь тебя понять.

— Это не злость, нет!

— Ты пережила шок, понимаю.

— Это не шок… Ну, может, немного. Я растерялась. Не смогу ли объяснить.

— Попробуй. Нет невозможных вещей.

Я рассмеялась. Меня душил дурацкий смех. Я буквально тряслась от него.

— Что такое? — прищурился Скворцов, словно хотел сказать: «Что ты задумала еще?» — Если это не злость, то почему так кричала на меня?

Я вздрогнула. Не хотела об этом говорить. Зачем? Были с ним знакомы всего ничего. Уставилась в экран, пытаясь придумать какой-то другой ответ. Но дурацкий сериал и ворчащие друг на друга артисты не помогли мне в этом. Скворцов же сверлил меня взглядом, словно стоматолог рентгеновским аппаратом.

— Трудно сказать, — пробормотала я.

— Попробуй.

— Хорошо… Ну вот представь, приходишь ты домой, а тебе вдруг показывают девочку или мальчика и говорят: «Это твой ребенок — сюрприз».

— Не понимаю.

— А что тут понимать?

Теперь я его шокировала, но держался он хорошо. Не рассердился. Или был так удивлен, что не было у него готовых слов ответить мне.

— И все-таки ты слишком уж резко отреагировала. Я понимаю — обида, злость… Но ты так кричала, как будто я выгонял тебя на улицу.

«О нет!» — застонала я мысленно. Пронзила меня горячая дрожь. Не хотела об этом говорить. Никому до конца не доверяла эту тайну, почему же он должен был ее узнать? Был почти чужим.

Очень долго я бродила взглядом по комнате, пытаясь что-нибудь выдумать, но ни шкаф, ни стол, ни телевизор, ни Виля не помогли мне в этом. А Скворцов смотрел в мое лицо так внимательно, словно собирался просверлить мне в каждом глазу по дыре своим взглядом.

— Пойми, это не так-то легко, — буркнула я, надеясь, что он прекратит расспросы. Увы, надежды мои не оправдались.

— А ты попробуй, — сказал с нажимом.

Что ж, после тех слов, которыми я его «угощала», имел право требовать полных объяснений. Я вздохнула и тоже посмотрела на него:

— У тебя была мама?

Немного удивленный, он кивнул головой:

— Почему «была». Она есть. Только живет очень далеко.

— И ты ее любишь?

— Еще бы.

— И я свою люблю. Люблю и буду любить, как никого на свете. А ты знаешь, как трудно любить кого-то, кто к тебе равнодушен?

Скворцов безмолвно смотрел на меня.

— Да-да, — теперь уже я пронзала его взглядом. — Кошмарный сон, правда?

— Подожди. Ты только что сказала…

— Я сказала, что мама меня не любит. Отталкивает! — крик вырвался помимо моей воли, я зажала рукой рот.

— Елизавета, я не понимаю, — недоверчиво протянул Скворцов.

— Ну конечно, откуда тебе знать?

Наступила тишина. Скворцов смотрел на меня и — я могла поклясться! — не верил ни одному моему слову. Или был удивлен и не знал, что и сказать. Его растерянность меня рассмешила. Но момент был слишком серьезный.

— Не веришь?

— Как-то не могу себе такое вообразить. Лена… твоя мама говорила о тебе с такой любовью и нежностью. И только хорошее.

Добрый человек, он пытался ее защищать.

— Я знаю. Но она меняется. Все время меняется. И чаще всего никакой нежности нет.

— Например?

Уже не сверлил меня взглядом, смотрел почти дружелюбно. Мое отчаяние немного утихло.

— Знаешь, когда-то я думала, что ее жизнь — это сказка. Ну, то есть, у нее есть все. А главное — я. И я старалась быть хорошей, очень хорошей.

Он кивнул.

— А потом она развелась с папой и очень изменилась. Мне было всего шесть лет, но я это поняла. Она рассказывала, почему они разошлись?

— Нет, а разве это какая-то страшная тайна? — пытался шутить, но в глазах была тревога.

— Нет, но почти никто об этом не знает.

— А ты мне скажешь?

— Конечно. Так вот, когда маме было шестнадцать, она встретила самую большую любовь своей жизни. Ты действительно хочешь это слушать?

— Да.

— Это был очень хороший и красивый парень на четыре года старше ее. Но он погиб. Утонул, спасая друга. Мама тогда очень страдала, решила, что жизнь для нее кончена. Занялась только учебой, никуда не ходила. И вдруг познакомилась с братом подруги. Он ее полюбил, очень хотел ей понравиться, хотел, чтобы осталась с ним. А ей было все равно. Кто-то сказал ей, что любовь, как клин клином, вышибают другой любовью. Она получила аттестат и тут же вышла замуж.

Скворцов кивнул несколько раз.

— Все это я узнала от бабушки. Она и дедушка возражали, не хотели такого брака, чувствовали, что все это не нужно. Тогда мама не стала приходить домой ночами. И им пришлось согласиться. Но ничего хорошего из этого не вышло, мама не любила отца, ушла от него через три месяца. Потом вернулась. Так они жили и, наконец, развелись. А я чаще всего была у бабушки и дедушки. Мама развелась, закончила институт и только тогда вспомнила обо мне. Нет, конечно, она приезжала, и привозила подарки, и была очень доброй. И я тоже старалась быть хорошей. Я-то ее любила. Только недавно поняла, что ей мешаю. Что ей все равно, люблю ее или нет.

— Ты все-таки ошибаешься, — сказал Скворцов. Конечно, сказал, чтобы что-то сказать, как-то отреагировать.

— Наверное, — притворно согласилась я. Знала, что на самом-то деле он мне верит. — Но знаешь, как мама представила мне тебя? Просто так. Открыла дверь и привела мужа. Как будто нельзя было по-человечески предупредить. Я всю жизнь старалась быть хорошей дочкой, чтобы ей было легче, чтобы она не чувствовала себя хуже кого-то. Ради тебя она прибрала на кухне и помыла тарелки. А ради меня?

— Какие тарелки?

— Обычные. Взяла и помыла.

Я прикусила губу. Нехорошо, я начинала жаловаться на маму.

— Тарелки моют, — растерянно сказал он.

— Дело не в тарелках. Можно было их помыть и рассказать о тебе. Хотя бы рассказать. Даже ребенка обычно готовят к такому. А мне уже шестнадцать.

— А мне уже тридцать четыре, — сообщил он с непонятным сожалением.

— Но выглядишь не больше, чем на тридцать. Хорошо выглядишь. Вы с мамой на море познакомились?

— Нет, я ведь живу здесь, только в Озерках. Мы знакомы год.

Вот и все. Так мы помирилась с этим замечательным человеком. Другой бы сердился и кричал, а он терпеливо и с пониманием выслушал меня.

Больше мы об этом не говорили. Пришла мама и увидела, что мы вместе смотрим телевизор. Она тут же, ни о чем не спрашивая, организовала чай. Мы ели бутерброды и пирожные, смотрели телевизор, все было, как в обычном семействе. Никаких драм, никакого скандала.

А потом был самый настоящий сюрприз.

— Кто-то хотел поехать на море? — спросил Виталий, с улыбкой глядя то на меня, то на маму.

Я не поверила своим ушам. Так мама не шутила перед тем, как представить мне его?

Оказывается, мы четверо сейчас же, ну, вот прямо сейчас садимся в машину и едем. На море!

Невероятно! Фантастично!

Мы великолепно отдохнули и за две недели стали такой дружной семьей, как будто никогда не было моих кошмарных слов, а Скворцов был уже год знаком не только с мамой, но и со мной, и даже с Вильгельминой. Он подарил мне кулон — небольшую золотую цепочку с четырехлистным клевером из травянисто-зеленого нефрита. Амулет на знак примирения и вечной дружбы.

Когда мы вернулись домой, оказалось, что мама и Скворцов сняли небольшую трехкомнатную квартиру для нас, а однокомнатные, нашу и его, решили сдавать квартирантам. Новая квартира была на расстоянии всего пяти остановок от моей школы, так что мне не пришлось в последний свой учебный год переходить в другую.

Я словно возвратилась из царства мертвых к жизни и радости. Теперь выходила из дома из дома не затем, чтобы плакать в одиночестве, а чтобы встречаться с друзьями. Не скучала ни минуты. Вот-вот опять начнется учебный год, и на развлечения останется мало времени.

— Пошли на новую дискотеку, — сказала как-то Лина.

Я обожала танцевать, и потому целый день в ушах моих звучали воображаемая музыка и шум голосов. А еще мне хотелось познакомиться с каким-нибудь симпатичным парнем. Вроде Дана. На море встретила такого, но он жил слишком далеко от моего города, и в этом знакомстве я не видела смысла. Познакомилась же мама в нашем городе со Скворцовым! Почему я не могу? Это было бы так чудесно!

Но была проблема. Одна, но серьезная. Мама. Я должна была спросить ее согласия. И было у меня какое-то странное чувство, что она меня не пустит.

И мое ясновидение полностью оправдалось.

Два дня я была такой примерной, какой не была уже давно. Помогала на кухне, прибирала во всей квартире, была вежливой и приятной. Но никак не решалась попросить разрешения. А когда…

— Понимаю, что вела себя ужасно. Это…

— Злость, — сказал он.

— Что?

— Стараюсь тебя понять.

— Это не злость, нет!

— Ты пережила шок, понимаю.

— Это не шок… Ну, может, немного. Я растерялась. Не смогу ли объяснить.

— Попробуй. Нет невозможных вещей.

Я рассмеялась. Меня душил дурацкий смех. Я буквально тряслась от него.

— Что такое? — прищурился Скворцов, словно хотел сказать: наконец, собралась и заговорила о дискотеке, то…

Ох, что говорить!

Я расстроилась и с кислым лицом бродила по квартире. И, конечно, это заметил Виля, которая скулила и таскалась за мной хвостом. Но еще это заметил Скворцов.

Да-да, я так его и звала. А как еще? По имени-отчеству? Вот еще! Виталий? Он же не мальчишка из школы. Дядя Виталий? Это уж совсем по-дурацки. Вот я и придумала называть его Скворцов, но таким тоном и с такой улыбкой, что они с мамой согласились на это.

— Что случилось? — спросил Скворцов.

— А… дискотека, — вздохнула я.

— А что с ней не так?

— С ней будет все в порядке, но без меня.

— Почему?

— А угадай.

Любой, кто знал мою маму, угадал бы с первого же раза.

— Не разрешила? — спросил Скворцов.

Я только покивала. Если бы нужно было еще что-то говорить, то глупо расплакалась бы. Он ласково погладил меня по опущенной голове и осторожно приподнял ее за подбородок.

— Ну, не плачь. Что я могу поделать? Да не плачь же! Знаешь, сколько еще дискотек у тебя будет? В школе, например.

Он старался меня утешить, я была ему за это благодарна. Мог бы не обращать на мои проблемы внимания, но он действительно добрый, мама даже не понимает, как ей с ним повезло! От его доброты и сочувствия я чуть не разревелась.

— Ничего, — сказала, стиснув зубы. — Спасибо тебе, Скворцов.

Этим же вечером, проходя к ванной, я услышала в их спальне голоса. Говорили немного громче, чем обычно, я даже подумала, что они ссорятся, и от волнения остановилась и прислушалась.

— Ну, почему бы ей не пойти, — говорил Скворцов.

— Не повторяй это в сто первый раз. Вета еще маленькая.

— Ей уже шестнадцать, она разумная девочка, и если ей там что-то не понравится, она пойдет домой.

— Не так-то все просто.

— Дорогая, ты должна ей доверять. Для своего возраста она очень серьезная и ответственная.

— Я доверяю, но боюсь за нее. Пойми, это моя единственная дочка. А там бывают всякие молодые люди. Заморочат ей голову…

— Но тебе было столько же, когда серьезно любила. И семнадцать, когда вышла замуж, не слушая никого.

— Откуда ты знаешь? — изумленно спросила мама.

Ой, я ведь не запретила Скворцову говорить об этом. Почему-то думала, что будет нем, как могила.

— Мне сказала Вета.

— А она откуда знает?

— От бабушки.

— Ну вот, — сердито вздохнула мама, — а я просила маму никогда об этом не вспоминать.

— Ну и что же тут плохого? — возразил Скворцов. — Разве плохо любить?

Мне вдруг пришло в голову, что они могут открыть дверь и увидеть меня. Я на цыпочках прошла в ванную, а когда возвращалась, услышала, как мама громко сказала:

— Ну ладно уже, ладно!

Не помня себя от радости, я прокралась в свою комнату и станцевала дикарский танец победы!

Да-да, мама поцеловала меня и сказала, что согласна и даст мне денег на этот вечер и на новое платье. Я была так рада, что благородно отказалась от платья, но она настаивала, и пришлось согласиться, чтобы не обидеть.

Завтракали мы с Вилей и Скворцовым, и сначала я хотела промолчать о том, что слышала, но не выдержала.

— Я тебя обожаю!

Очень удивленный он уставился на меня.

— А что я такого натворил?

— Я тебя обожаю! Ты замечательный!

— Но что случилось?

— Как это что? Не притворяйся! Это ты попросил ее, и она согласилась!

Он усмехнулся:

— Ах, это… Ну, надеюсь, ты хорошо повеселишься.

После завтрака я побежала по магазинам и в одном бутике отыскала настоящее чудо: салатного цвета платье как раз под цвет моих глаз. Был ли кто в тот день счастливее меня? В восемь часов я была при полном параде: с сияющими волосами, самым модным макияжем, в новом платье и босоножках, которые купила мне мама на море. Скворцов и мама сказали, что я выгляжу сногсшибательно, а Виля скалила зубы. Даже Лина, которая зашла за мной, сказала, что я божественно хороша, и мы рассмеялись.

А на вечере я познакомилась с невероятным парнем. Нет, их было несколько, но этот, последний, — особенный. Его все звали Стив. Я видела его рядом с самого начала, буквально ходил за мной по пятам. А потом наши взгляды столкнулись, как сверкающие лучи — и это произошло! До самого конца мы были вместе. Как бы я хотела, чтобы полночь никогда не настала! Но, как Золушка, должна была отправляться домой, иначе в следующий раз мне пришлось бы одеваться в листья лопуха и ехать в тыкве, потому что все остальное мама заперла бы.

Два дня я ждала его звонка.

Ведь так обещал! Позвонить самой? Но в том-то и дело, что его номера не знала. И теряла надежду, что его когда-то встречу. Такого замечательного Стива! Проклинала каждый час и день, который проводила в одиночестве, глядя на телефон. А ведь никогда особенно не страдала из-за мальчиков.

Как будто этого мало, вдруг появилась тетя Соня Марчевская и, краснея, сказала, что они хотели бы забрать Вильгельмину. Что Маша приснилась ее мужу, дяде Тиме, и что-то говорила о своем любимом шпице. Я понимала, что не имею права отнимать у них любимую собаку их единственной и погибшей дочери. Но настроение мое упало до самой нижней отметки, какая только была в моей жизни.

А потом встретила на улице его. Того парня с дискотеки. Того, из-за кого я сидела и ждала неизвестно чего.

На следующий день была суббота, и мы, как всегда, должны были идти за покупками. Но маму срочно вызвали на работу, а Скворцову позвонил друг и попросил выручить и отвезти его жену и сына на дачу, потому что у него что-то там страшно заболело в спине, и вести машину он никак не мог.

Я осталась одна. Могла целый день провести перед телевизором, ноутбуком или гуляя, но решила доказать, что и сама по себе могу быть полезной. Например, купить что-нибудь из нашего субботнего списка. Если я схожу два-три раза в магазин, то завтра Скворцову останется только принести тяжелые сумки с овощами.

И я отправилась в магазин, не подозревая, к чему это приведет. А привело к тому, что я незаметно нагрузилась, как ослик. В продуктовой тележке все казалось совсем не тяжелым и не объемным, но когда я переложила баночки и упаковочки в пакеты, то они показались мне гирями тяжеловесов. Да еще и увидела себя в витрине и пришла в ужас: растрепанные волосы, сердитое лицо. И руки, вытянувшиеся почти до колен.

Домохозяйка-неандерталка!

Кое-как поплелась дальше и вдруг увидела Стива. Он стоял возле какой-то афиши. У меня задрожали колени, пересохло горло. Странно, никогда такого не бывало. Я приготовилась сказать ему:

— Привет, как дела?

Он повернулся и увидел. Трехтонные пакеты и чучело, которое их тащило. Не знаю даже, узнал он меня или нет. Посмотрел сквозь мою голову, словно я была прозрачным привидением, и пошел прочь. А я стояла, как столб, и чувствовала, что сердце мое вот-вот остановится навсегда. Невозможно! Не могла понять, почему он так поступил со мной. Не узнал? Все может быть, в таком-то виде! Несколько мгновений мне казалось, что я не сойду с места и так и буду здесь стоять, переживая этот кошмар.

Но мне нужно было нести домой эти окаянные пакеты. Ничего не соображая от отчаяния, я поволокла их дальше, и конечно, умудрилась на кого-то натолкнуться. И даже наступила на чью-то ногу. От растерянности чуть было не буркнула: «Глаз нет?»

Но подняла голову и увидела лицо темноволосого парня. Знакомое лицо. Ну да, конечно, это с ним мы вальсировали в доме Ирки, а теперь я, буйвол, отдавила ему ногу. Но он даже не поморщился, а смотрел очень даже добродушно.

— Тебе помочь?

— Нет, спасибо! — отрезала я и поплелась дальше.

Но он не отставал и все же отобрал одну сумку. Нельзя сердиться на человека, который добровольно принял на себя такую ношу.

— Как тебя все-таки зовут? — спросила я.

— Данил, но можно и Дан, — сказал он улыбаясь. — А ты Елизавета, я знаю.

Хотя мне больше нравится, когда меня называют Вета, но он произнес мое имя как-то очень солидно и торжественно, словно я была королевой. И я промолчала: Елизавета так Елизавета. Но всю дорогу мы молчали. Дан попытался было заговорить опять, только мне было не до разговоров. Не плакала я потому, что нужно было доставить домой пакеты, а от слез я бы раскисла и не удержала даже пакет макарон.

— Спасибо, — сказала только у подъезда.

— Но…

— У нас лифт.

Он вежливо попрощался и пошел прочь. Люблю мальчишек, которые не навязываются, когда тебе не до них. Хотя Дан не казался мне таким уж скромником и застенчивым. Но не каждый бы взял у меня пакет, когда я отказалась от помощи. А он забрал его, хотя другому это и в голову бы не пришло: шел бы рядом и болтал. В общем, он был добрый и хороший, но уже на девятом этаже выветрился у меня из головы. Вернее, на первом, где я прочитала объявление, что пять дней лифт будет ходить только до седьмого этажа. По техническим причинам. Я поскорее его вызвала, пока не решили, что он вообще остановится навечно — такое уже бывало.

Не помню, как я дотащилась до квартиры. В прихожую вползла на последнем дыхании, уронила пакеты и посмотрела теперь уже в зеркало. Картина! Из музея ужасов! Потное лицо с красными щеками, злые глаза и дрожащие от напряжения руки. Но принесла — честь мне и хвала, как приговаривала в таких случаях бабушка!

Я пригладила волосы, вытерла пот — и чуть не упала. Где мой клевер? Где амулет?! Не было не только нефритового листочка, но и цепочки. Так я и знала! Так и знала!

Осмотрела пол в прихожей, выскочила на лестничную площадку, чуть не оставшись вне квартиры без ключа. Вернулась, взяла ключи и принялась осматривать лестницу, потом кабину лифта. Нет амулета.

Вышла из подъезда и, уставившись в тротуар, дошла до магазина. Нет амулета!

Стоп, когда я шла из магазина, то смотрела в витрину, и тогда амулет был на месте. А сразу после витрины я, будто идиотка, сходила с ума по тому Стиву из дискотеки… гаду ползучему… чтоб он вообще ничего и никого в жизни не узнавал! А потом врезалась в Дана и, как слониха, оттоптала ему ногу. И цепочка вполне могла не выдержать такого столкновения и разорваться. А потом амулет кто-то поднял: мало ли прохожих? Вот тебе и мир, вот тебе и вечная дружба. Я чуть не расплакалась.

Кое-как переложила покупки в холодильник и шкафчики, а потом уселась перед телевизором. В таком настроении только смотреть какой-нибудь сериал о криминальной любви. Сидела, прижимая к себе подушку-думочку, и непрерывно думала. Нет, не о том Стиве с дискотеки. На нем я поставила такой жирный крест, что он мог отправляться на Луну, и я бы этого не заметила. Но амулет… амулет…

И вдруг я поняла, что передо мной, заслоняя телевизор, стоит Скворцов.

— Вижу, что еще не раз придется успокаивать тебя.

Если бы он сказал это с насмешкой или досадой, я бы запустила в него подушкой. Но он сочувствовал мне. Хотя я не хотела ничьего сочувствия.

— Ничего не придется. Иди лесом. Свободен!

И тут он сделал то, что этому Стиву с дискотеки никогда не пришло бы в его дубовую голову. Скворцов достал из кармана платок и помахал передо мной. Я захлопала глазами, ничего не понимая, а он сказал:

— Я парламентер. С самыми мирными намерениями. Я добрый. Хочу помочь.

Получилось у него это так комично, что я рассмеялась. Но тут же вспомнила об амулете и вздохнула.

— Что-то случилось? — спросил Скворцов, садясь рядом на диван.

Как-то так получалось, что все важные проблемы моей жизни мы обсуждали на диване перед телевизором.

— Ничего… — вздохнула я.

Не могла же рассказать о пропаже. Получилось бы, что я не ценю его подарки, теряю их. Или, еще хуже, потеряв, выпрашиваю новый подарок.

— Кто-то тебя обидел? Парень?

Пусть думает, что куксюсь из-за Стива, хотя мне на него наплевать с телебашни.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Прочел по звездам. И по твоим глазам. В них блестят слезы, но лучше бы этого не было, — сказал очень ласково.

А я всегда любила, когда со мной так говорили. Не на бегу, не приказным тоном — сделай, купи, пойди. А вот так — нежно, заботливо.

— Угадал? — Скворцов сделал смешную гримасу. — Знаю-знаю, только не злись сразу. Влюбилась в какого-то дурачка, которого нельзя привести в приличный дом. Или в дикого индейца. Или в киллера.

— Что за глупости ты говоришь? — мне хотелось плакать, но губы сами растягивались в улыбке.

— Ну, и что он сделал? — сказал Скворцов вдруг таким тоном, каким говорят самые сердечные друзья со своими самыми сердечными друзьями.

У меня комок стал в горле. А я-то, торопыга-растеряха-неандерталка посеяла его подарок!

— Веточка, глянь на меня, — попросил Скворцов.

Я глянула.

Редко кто смотрел на меня с таким вниманием и желанием понять. Было это для меня, как для голодного хлеб, как холодная вода из родника для жаждущего.

— Не думай о нем, — сказал он мне.

Я пожала плечами:

— Да, так лучше. Но если каждый раз сначала надеешься, и думаешь, и ждешь, и чувствуешь, а потом — ничего… Это больно. — Чувствовала фальшь своих слов, но так хотелось еще ласковых утешений.

— Не думай о нем.

Мы смотрели глаза в глаза друг другу. Я не забуду этой минуты. Ни ее, ни тысяч других.

— Не думай.

Я кивнула. Слезы потекли по моим щекам. Не горькие слезы досады. Не соленые слезы обиды. Клянусь, они были сладкими, и мне не было стыдно, что я плачу при постороннем. Да и как я смела назвать посторонним этого самого… самого…

Скворцов прижал меня к себе, и я вдруг поняла, как недоставало мне теплоты другого человека. Это был Скворцов — ну что же, судьба. Как можно ей противиться? И я прижалась лицом к плечу своего самого лучшего друга.

— Спокойно, — повторял он, поглаживая меня по голове, и каждое его слово вызывало новый ручей слез.

Я уже не понимала, плачу ли от его сочувствия и доброты, или от самого настоящего счастья. Было так хорошо и спокойно, только сердце стучало, словно от испуга.

Неповторимый миг. Единственный. Но он длиннее года и столетия, пока он длится, можно понять так много и так много почувствовать…

С того вечера мне хотелось как можно больше времени проводить со Скворцовым. Это происходило без проблем. У меня еще не закончились каникулы, он отгуливал второй отпуск, который иначе пропал бы. Только мама на семь-восемь часов исчезала из дома, забирая сытные «тормозки», которые ей готовил Скворцов, вставая ужасно рано. Иногда мама задерживалась почти до темноты, потому что их фирма как раз сдавала какой-то важный проект. Но даже когда мама наконец-то возвращалась к нам, то чаще всего принимала ванну, мы ее кормили легким и вкусным ужином, и она ложилась спать.

К счастью, выходные у нее были свободными, и мы втроем шли за покупками, готовили что-нибудь очень вкусное (Скворцов оказался отличным поваром!) и весело болтали за обедом. А потом… Потом они закрывались в своей спальне. Ну что ж, я была достаточно взрослой и оставляла их в покое. Даже не включала телевизор, а слушала музыку в наушниках или гуляла во дворе.

Мои отношения с мамой наладились, теперь мы были как никогда любящими мамой и дочкой, я была счастлива.

И все было бы прекрасно, если бы… не Скворцов. Да, мы стали хорошими друзьями, но эта дружба была… какой-то непонятной. С того памятного момента, когда, утешая меня, обнял и шептал ласковые слова, наши взгляды встречались постоянно и часто. Слишком часто. Он словно притягивал меня своими глазами, очень странно…

Мало того, я вдруг заметила, что он высокий, мускулистый и красивый. Должна была увидеть это еще три недели назад, но была слишком зла на него. Потом мы были на море, где массу времени проводили на пляже, но и там почему-то я этого не замечала. И не было бы в моем прозрении ничего плохого, если бы я на нем и остановилась. Но я не смогла. Меня что-то словно подталкивало. И это что-то не было простым любопытством или капризами.

Никому не могла об этом своем открытии рассказать, заранее представляла их реакцию. Раз только проговорилась Лине, всего только намекнула, но она замахала на меня руками:

— Ты с ума сошла! И не думай! Он же мог быть твоим отцом! И вообще, зачем тебе крутить любовь с таким стариком?

После этих ее слов «мог быть твоим отцом» и «таким стариком» я три ночи не спала. Он же совсем молодой! И еще… разве я кручу любовь? Да еще со Скворцовым, который меня так ласково утешал и вытирал мне лицо платком. Чепуха! Но я стала умнее и уже никому ни о чем не говорила. А чтобы доказать самой себе, что Лина ошибается, три дня только и делала, что до вечера гуляла во дворе и вокруг домов, периодически слушая «репортажи» Тани. Ну вот, до Скворцова мне и дела нет!

Но уже на третий вечер моя уверенность стала не такой крепкой.

А если мне есть дело? А если Лина права? Или права я? Между прочим, в чем я права? Неуверенность толкала меня на новые выходки или, как говорит бабушка, эскапады. Как можно было удержаться? Меня словно кто-то подталкивал.

Еще через два дня, утром, я надела то самое, новое платье и привела себя в тот самый вид, что тогда, перед дискотекой. И пошла на завтрак. Завтрак, как всегда, готовил Скворцов. У мамы была отмазка, что она с утра и чуть ли ни до ночи на работе, сбагривая, как говорила, проект. А я великодушно разрешала Скворцову возиться с кастрюлями и сковородками. Вернее, помогала бы ему, но получалось, что вылазила я из постели как раз тогда, когда уже вовсю вкусно пахло яичницей, кофе или оладьями. Да-да, несколько раз на завтрак мы ели оладьи, но как-то так получалось, что даже в этом я помочь ему не могла: то у меня был свежий лак на ногтях, то я, как сегодня, сразу же нарядилась. Да-да, ни разу не надевала халатики или домашние брюки, всегда старалась с утра выглядеть отлично!

Так вот, я при полном параде явилась на кухню, но Скворцов мешал в кастрюле кашу и даже не посмотрел на меня. Но я так легко не сдалась. Я замечательно выглядела и не могла позволить, чтобы он меня не замечал!

Самой изящной походочкой подошла к холодильнику, достала из него бутылочку минеральной воды и села возле обеденного стола. По пути даже коснулась его, а он — хоть бы хны! Я кашлянула — с тем же результатом!

— Доброе утро, — не выдержала первой.

Скворцов тут же обернулся:

— А, доброе. Прости, я задумался над выбором подливки.

И опять занялся кашей.

«Можно подумать, это не каша, а целый обед!» — сердито подумала я. Но он словно услышал мои мысли и опять взглянул на меня, но уже с одобрительной улыбкой:

— Ты сегодня еще красивее, чем обычно.

Есть!

Я была так рада, что даже подскочила на табурете. И все же мне было мало. Эти милые слова и на сотую часть не заполняли того почтового ящика для сообщений с комплиментами, который с некоторых пор я словно встроила себе сердце. Мне было мало одной фразы. И я незаметным движением спустила плечико, чтобы добавить себе… сама не знаю чего. «Ну, и что скажешь?» Ничего, помешивал что-то на сковородке.

— Слушай, — попыталась я привлечь его внимание, — может, я приготовлю салат?

— Если хо… чешь, — он повернул голову и запнулся на полуслове. Затем улыбнулся и неторопливо подошел ко мне. Я ожидала, что он подаст мне нож или спросит: «Какой салат?» Но он наклонился, провел пальцем по моей руке от запястья до плеча, попутно вернув плечико на место:

— Так лучше, правда?

И вернулся к своей печке.

Я онемела. Он меня ошеломил. Нет, правда, сбил с меня шлем самоуверенности. Но сделал это очень мило. Я даже вскочила и вышла из кухни, чтобы не крикнуть: «Есть!» А он громко рассмеялся. Совсем не обидно. Слышала его смех, заходя в свою комнату. Наклонила голову и вылила на нее всю минеральную воду из бутылки. Странно, что она не зашипела и не пошел пар.

Есть!

Я все еще чувствовала теплое прикосновение Скворцова. Такой милый, нежный… Ох, что опять мне приходит в голову? Я ненормальная! Сначала орала на него, теперь такие выкрутасы. В последнее время сама его задеваю.

— Каша готова, — услышала я его голос.

Торопливо содрала с себя платье, вытерла каким-то платком лицо и волосы, глянула в зеркало: взрыв в коробке с красками… Кое-как привела себя в порядок, надела джинсы и старую клетчатую блузку мамы, которая мне всегда нравилась, и потопала на завтрак.

С твердым намерением быть скромницей. Хорошего понемножку.

В следующее воскресенье мама выкроила из старого синего в розовую клеточку махрового полотенца какие-то причудливые кусочки и объяснила мне, как их сшить. Потом набила их поролоном, соединила — и получилась думочка-собачка. Не Вильгельмина, конечно, но что-то вроде синей таксы. Нам она так понравилась, что Скворцов пожертвовал большое бело-рыжее полотенце, и мы соорудили из него роскошного бегемота с улыбкой до ушей. Теперь остальные подушки на диване стали выглядеть убого, и я украсила их аппликациями из оставшихся кусочков полотенец. Прелесть что такое, как говорит бабушка!

Утром, после завтрака, я, как малое дитя, опять играла с таксой. Скворцов ухватил бегемота и сделал вид, что собирается выбросить его на лоджию. И хотя я точно знала, что он этого не сделает, я принялась отбирать у него бегемота, которого он держал над головой. Даже в прыжках я до подушки не дотягивалась и тогда принялась шутливо хлопать его таксой, а потом — швырять в него другие подушки. Одна из них приземлилась ему на голову, он уронил и бегемота, потерял равновесие, почему-то попытался схватиться за таксу, а не за мою руку… и мы шлепнулись на диван, прижимая к себе таксу и… друг друга.

Что я тогда почувствовала!

Мы смотрели, улыбались, он несколько раз вздрогнул, словно ему стало холодно. А мне… О, мне не было холодно! Но я тут же вскочила и хлопнула его таксой по голове, а он расхохотался, словно мальчишка. А потом вдруг сказал, что совсем забыл купить соленых палочек, и если сейчас не пойти, то их разберут, потому что всякие сладости, сухарики и орешки лежат там неделями, а соленые палочки исчезают каждый день за два-три часа.

И ушел в магазин за три квартала.

А я осталась думать, что же с нами происходит. И есть ли вообще это «что-то». Скворцов был вежливым и милым. Но это обычно, постоянно. С другой стороны, те несколько совершенно ясных ситуаций, жестов, улыбок придавали нашему знакомству… то есть, не знакомству, конечно, а существованию вблизи друг друга неопределенность и таинственность.

Я уже боялась ответить на вопрос: «Что происходит?»

И решила быть с ним сдержанной и холодной.

Как та минеральная вода, которой когда-то поливала себе голову.

Когда-то? Прошла неделя с тех пор, а мне на голову нужно было выливать целую ванну воды со льдом!

Самое лучшее — с утра быть холодной, а потом подольше гулять, как я это уже решала. Я так и сделала.

Но в этот раз все пошло не так. Промокла до нитки, потому что хлынул дождь, а зонтик я не взяла. Пришлось идти домой, переодеваться и пить горячий чай, чтобы, как обычно, не заработать боль в горле. Струи дождя заслонили весь мир за окном, огромные капли стучали по окнам. Я кисло пила чай и жалела, что должна быть сдержанной. Когда Скворцов появился на кухне, я чуть было не выкинула чашку в окно. Не знаю, в чем виновата была чашка. Он посмотрел на мое замороженное лицо и сказал:

— Если не хочешь разговаривать, мы помолчим.

И мы молчали. Я пила чай из пустой чашки, а он стоял в дверях с задумчивым видом. Не мог думать в другом месте! Я вдруг ужасно разозлилась! Не знаю, почему. Как в первые часы нашего знакомства. Но все же сказала:

— Ужасная погода. Странно себя чувствую.

Скворцов не реагировал. О чем думал? Ведь на печке не было каши, не нужна была подливка. Даже моя чашка была пуста. Я уставилась на нее, чтобы не видеть его отсутствующее лицо. В какой-то момент показалось мне, что слышу голос. В голове? Галлюцинация? Я потрясла головой, но шепот повторился. Я взглянула на Скворцова — слышит ли он. Но в дверях его не было, он стоял справа от меня. Просто-таки телепортировался! Я как всегда онемела. Но робко протянула ему руку, а он… обнял меня! Потом прикоснулся пальцами к моим губам. На мгновение улыбнулся. Его лицо было так близко.

— Вета! Ты меня слышишь?

Я быстро вздохнула и посмотрела на него. Шел ко мне через кухню с удивленным видом.

— Ты слышишь?

— Что?

Так это действительно была галлюцинация или сон наяву?

— Съешь?

— Что?!

— Я говорю: в шкафчике коробка с пирожными.

— Не хочу, — ответила я непонятно почему — ага-ага! понятно! — охрипшим голосом.

— Тебе плохо? Ты такая бледная.

Кухня вокруг меня пошла кругом, как будто я сидела на карусели. Табурет стал куда-то проваливаться…

Очнулась я на диване с оранжевым бегемотом под головой. Лежала неподвижно, дышать было не то чтобы трудно, а как-то… Опять закрыла глаза. Так это действительно была галлюцинация или сон наяву. Как жаль. Все из-за этого противного дождя.

Скворцов что-то говорил. Что-то о враче и «скорой». А я не понимала, к чему тут врач. Зачем, когда мне так тепло, и я не слышу стука этого отвратного дождя.

— Не нужно, — сказала ему, — сядь и поговори.

Он сел на краю дивана.

— О чем? — спросил растерянно.

— О медузах.

— Медузах?

— Они плавают в теплом море.

Он вскочил и принес плед, укутал меня. Это было так чудесно, словно я была в уютном гнездышке под защитой кого-то сильного и доброго! Но я все-таки заметила, как сильно он побледнел.

— Тебе плохо?

— Причем тут я. Это ты чуть не упала на пол. Ты потеряла сознание.

— Правда?

— Да. Несколько минут не мог тебя привести в чувство, уже хотел звонить в «скорую».

— Несколько минут? А мне казалось — секунда.

— Нет, моя хорошая, не секунда.

Если он еще раз скажет «моя хорошая», я опять потеряю сознание — в этом я была уверена.

— Правда?

— Да. Не пугай меня так больше.

Испуганно смотрел на меня, поправил мои волосы, чтобы не лезли в глаза.

— Ой, это было на самом деле?

— Не думай об этом. Хочешь еще чаю? Нет? Тогда отдохни. Я загляну чуть позже.

Проснулась я от тихого голоса мамы:

— Конечно, из-за того, что она промокла. Даже трусишки. Хоть бы не простыла.

Ну, вот еще! Ни за что на свете, даже ради того, чтобы Скворцов носил меня на руках и ласково укутывал!

А через два дня, в субботу, опять наступила хорошая погода. Последние жаркие деньки до занятий. Я немного побледнела и решила воспользоваться хорошим солнышком. С завтрака торчала на лоджии и втирала в себя крем для загара. Можно было бы пойти и на пляж, но на лоджии чувствовала себя комфортней. А главное, наш этаж последний, и мы на девять этажей ближе к солнцу. А под нами сейчас никто не живет, да и на других лоджиях никого не видно: на дачах, в отпуске, на работе. Кр-р-расота! Когда устраивались здесь, то купили два небольших, легких шезлонга, но до сих пор почему-то в них отдыхала только мама в субботы и воскресенья. Но сегодня ее вызвали на работу что-то согласовать с кем-то, кто-то ли приехал на день, то ли срочно уезжает.

— Ты не возражаешь, если я присоединюсь к тебе? — спросил Скворцов.

Я оторвалась от книжки. Уже немного подзабыла, как замечательно он выглядел на пляже. Рассматривать его торс было интереснее, чем читать.

— Присоединяйся. Бездельничаем, а мама-бедняжка трудится даже сегодня.

— Ну что ж, — пробормотал, раскладывая шезлонг, — чтобы жить, нужно работать.

— А ты все время в отпуске, — подмигнула ему.

Он немного смутился и сказал:

— Зато не отдыхал в прошлом году. Как чувствовал.

Я решила не приставать к нему с работой и сменила тему:

— На этой лоджии не хватает бассейна с такой, знаешь, сумасшедшей горкой. Я бы с нее не слазила. Помнишь, как здорово было на море?

Скворцов кивнул, но без особого энтузиазма.

— Можем сходить на пляж.

— Только не на наш городской, умоляю тебя!

— Да, конечно. Ты не хочешь есть?

И у мамы, и, особенно, у него это превратилось в какую-то манию. В моем обмороке винили и дождь и мою, как они выразились, чрезмерную худобу. Можно подумать, что я специально худею или не ем. Но теперь на каждый завтрак я получала гору салата, яичницу из трех яиц с ветчиной, булку с маслом, какао, сметану…

— Ты должна набраться сил. Кушай! — командовал Скворцов.

— Я растолстею, и в следующий раз ты не поднимешь меня, — показывала я ему язык.

— Не напоминай мне! Почему ты не съела сметану? — опять командовал он.

— А я буду толстой и упаду в обморок от обжорства! — и я надувала щеки, показывая какой буду.

Еда, еда, еда.

Вспомнив об этих наших с ним спорах, я зажмурилась, ужасно надула щеки и повернулась к нему. Вот бы было прикольно, если бы он меня… Скворцов поцеловал меня в губы. Точнее, успел коснуться только уголка губ, а я вскочила с шезлонга.

— Ты сошел с ума?

Говорила эти слова и сама же себя ругала за них. Ведь он выполнил мое желание. Телепат? Да хоть экстрасенс. Он хотел меня поцеловать по-настоящему! Не должен этого делать. Но я от него без ума! Да! Как в книжках. Как в кино. Не должен, а я без ума.

И в тоже самое время смеялась над нами. Было мне невероятно смешно. Я села в шезлонг и прыснула, закрывая рот рукой.

— Нет, — ответил он с растерянным видом.

— Что — нет?

— Ты меня не поняла. Это не то, о чем ты думаешь.

— А о чем я думаю?

— Ну… не знаю.

Я разозлилась. Только что была на седьмом небе, но это его «не знаю»… Вскочила опять и кинулась прочь с лоджии. По щекам потекли слезы.

— Ты что, Вета?

Не слушала его. Промчалась по гостиной и, словно вихрь, ворвалась в свою комнату.

— Но послушай же, Вета!

Хотел войти за мной, я легла на дверь все телом, не пуская его.

— Вета, я же не хотел…

За дверью стоял самый замечательный мужчина на свете, а я так упиралась, словно ко мне врывался серийный убийца! Я отпустила дверь и отступила к окну.

— Вета… Ну вот, — Скворцов открыл дверь и стал на пороге. Тяжело дышал, как будто дверь держала не я, а великанша.

— Хочу извиниться. — Он сделал несколько вдохов-выдохов и уже спокойнее продолжал. — Обещаю, что это больше не повторится.

И печально опустил голову. Выглядел очень смешно. Я расхохоталась. Упала на колени и хохотала, как сумасшедшая. Пыталась перестать, но… открывала глаза, смотрела на Скворцова и опять хохотала. Он выглядел изумленным моей реакцией. В конце концов, ушел. А я до самого вечера то и дело начинала хихикать.

И было от чего.

А вечером встретилась с Линой. Мы с ней немного подружились после того, как не стало Маши. И раньше она нравилась мне, а теперь стала как бы подружкой. Она была спокойнее, чем я, любила читать и серьезно относилась к учебе в своем колледже. Еще, может, потому была она серьезнее, что у нее были младшие брат и сестра? Но, главное, как и Маша, она не сплетничала. Поэтому я рассказала ей о сегодняшнем событии.

— Ну ты и ну, — сказала она свою обычную присказку. — Ты сошла с ума.

— Почему? Я же ничего такого не сделала. Это он.

— Хотел тебя поцеловать. Это уже слышала. А что потом?

— А потом… ничего…

— Не ври, я же вижу, что так все не закончилось!

— Ну, хорошо… Потом он меня поцеловал. Когда я смеялась.

— Поцеловал? Ты с ума…

— Успокойся, поцеловал в руку, опять извинялся. А я его слегка шлепнула по щеке, вот!

Лина покачала головой.

— Вы оба ненормальные.

— Ну и что?

Она погрустнела. В задумчивости накручивала на палец прядку волос.

— Что? — спросила я.

— Неужели ты ничего не понимаешь? Ты этого хотела. Ведь так? Ты изобразила злость, психанула, но ты хотела. И он тоже. А дальше? Ведь будет и «дальше».

Я прикусила губу. Когда думала обо всем этом, было как-то так… легко и несерьезно. Но сейчас, когда нужно было произносить слова…

— Я понимаю.

— Что понимаешь? Что будут еще поцелуи и не только поцелуи!

— Ничего «не только» не будет!

— Откуда ты знаешь? Он опять тебя поцелует, и ты будешь готова на все!

Я кивнула. Да, возле него мое сердце колотилось, как сумасшедшее. Каждый его взгляд вызывал у меня дрожь. С утра думала только о нем.

— Ты влюбилась! Ты влюбилась в него! Ты чокнулась из-за его глаз и губ, сама говоришь, из-за его слов! Да, вы неплохо смотритесь вместе. Но ваша разница в возрасте…

— На море я видела и не тмоя хорошаяакие пары.

— Ой, я тебя умоляю! Все артисты находят себе молоденьких, чуть ли не из детсада, ну и что? Ты для него кукла или ребенок, неужели не понимаешь? И, между прочим, ребенок его жены. Ты подумала о маме?

— Он дал мне самые лучшие минуты жизни, — упрямо сказала я, как одна влюбленная героиня, а подумала: «И будут еще лучшие!»

— Но это ее муж, — покачала головой расстроенная Лина. — С его стороны так вести себя — подло. Если бы он был старше, но свободен, и то я не посоветовала бы тебе с ним продолжать. Но человек, который женился на матери, а крутит с дочкой…

— Ты рассуждаешь, как старушка! — крикнула я. — Ты завидуешь!

— Может быть. Завидую тому, что ты переживаешь. Любовь — это любовь. Но тогда как же называется то, что у него с… — Лина замолчала.

— Договаривай! Ты хочешь еще раз плохо о нем сказать — так договаривай!

Лина покачала головой.

Только позже я поняла, что она хотела сказать: «Тогда как же называется то, что у него с твоей матерью?» Жаль, что она не сказала. Вряд ли эти слова привели бы меня в чувство. А вдруг? Но Лина не хотела окончательно ссориться со мной и оставлять меня наедине с моими переживаниями. И она промолчала.

Вдруг оказалось, что уже середина августа.

— Еще целых две недели, — утешала меня мама, не понимая моих перепадов настроения.

А у меня в голове не было ни одной мысли о школе или учебе. Никогда особенно не старалась получать хорошие оценки, хотя не была и в отстающих. В школе были девчонки, с которыми было весело.

Но теперь, хотя с Линой почти не встречалась, я мечтала, чтобы лето длилось еще сто месяцев. Или двести. Однажды с раскаянием поняла, что целую неделю даже не подумала о Маше. Какой стыд! И тут же вздыхала, что скоро Скворцов выходит на работу, и мы будем с ним встречаться только рано утром или вечером. В то же время, когда мама сказала, что на несколько дней ей придется поехать в командировку, я готова была побежать к ее начальнику и устроить скандал! А когда прощались с ней на вокзале, намочила ей всю блузку. Скворцов тоже ворчал на ее шефа и хмурился. Уныло вернулись домой.

— Вот нас и оставили одних.

Скворцов обнял меня за плечи и повел на кухню, которая видела все этапы нашего с ним знакомства. Сели за стол, уперлись в него локтями, посмотрели друг на друга. Вдруг он вскочил и принялся ходить по кухне. Особо в ней не расходишься: семь шагов туда, десять туда. Я смотрела на него, ничего не понимая.

— У меня есть гениальная идея, — остановившись, сказал он.

Я засмеялась:

— Ты изобрел машину времени?

Он слегка покраснел и отвел глаза. Почему-то моя шутка ему не понравилась.

— Зачем нам какая-то машина времени? Хватит и обычной. Сегодня вечером будем развлекаться.

— А где? — я сделала вид, что совсем не кричу внутри от радости.

— Что ты сказала?

— Спросила — где?

— Где-то и с тобой. — Он загадочно улыбнулся и отошел к окну. — Согласна?

— Отлично, а где… все же?

— Это секрет.

— Ого? Большой-большой? — надула я щеки.

— Нет, не скажу.

Смотрел на меня так внимательно, что я машинально коснулась того места на груди, где начинались пуговицы. Где они начинались бы, если бы я была не в топе, а в блузке. Мне стало душно и захотелось расстегнуть пуговицу. И не одну.

— Собираемся! — скомандовал он, и я покорно пошла в свою комнату.

Собраться проблем не было. За эти недели мне купили еще два платья и красивые босоножки на не очень высоком каблуке. Я очень люблю танцевать, а на высоких каблуках не танцы, а так… один смех. И дорогие духи. «Она уже взрослая», — сказала мама.

Я как раз причесывалась, когда позвонила Лина:

— Давай встретимся, поболтаем или…

— Мне некогда. Извини, но мы идем развлекаться.

— Куда?

— Это секрет. Сюрприз.

— Понятно, — сказала она. — Ладно, хорошо тебе повеселиться.

Когда я вышла в гостиную: «А вот и я!», Скворцов даже присвистнул. В глазах его было такое восхищение, что весь мир упал к моим ногам. Все принцы и все аристократы могли на коленях просить о милости, но я переступила через них и подошла к своему Скворцову.

Не сводя с меня глаз, он поцеловал мою левую ладонь. Я тут же выбросила из головы тех… на коленях. С этого мгновения думала только о нем.

— Идем?

— Идем.

И мы отправились в полумрак летнего вечера.

Все то время, что ехали по оживленным и забитым машинами улицам, я молчала. То ли это произошло из-за звонка Лины, то ли что другое, но я вдруг подумала: а как отнеслась бы мама к нашей вечерней прогулке? А что если вдруг возьмет и вернется? Мы еще никуда не приехали, а мне уже хотелось пораньше вернуться. Так, на всякий случай.

Но когда приехали на место, я забыла обо всем. Это был клуб «Ориноко», одно из довольно крутых заведений нашего города. Не самое крутое — откуда бы Скворцов взял на «самое» денег. Но меня и «Ориноко» сразил наповал.

— А меня пустят? — пробормотала я.

— Почему нет? — удивился Скворцов.

Не понял моего вопроса, я хотела сказать, что могу оказаться слишком несовершеннолетней. Но никто ничего не сказал. А я была на седьмом небе! Никто из моих знакомых здесь никогда не был. Да что там! Вряд ли кто-то из нашей простенькой школы мог сюда попасть даже во сне. Ох, и позавидуют мне! Лина первая. Поэтому я старательно запоминала все подробности, чтобы потом можно было рассказать.

Мы подошли к нашему столику. Стоял возле него симпатичный официант. Отодвинул мне кресло, словно принцессе.

— Что подать госпоже?

Я улыбнулась. Не могу сказать, что это была уверенная улыбка.

— Пока… минеральной воды.

— Сейчас принесу. И меню. Надеюсь, вы останетесь довольны.

Обращался ко мне, как будто я была главной в нашем дуэте! А почему нет? Слегка поклонился и ушел. Я посмотрела на Скворцова. Ну и ну! Он явно злился!

Я коснулась его руки:

— Что случилось?

Он как бы машинально улыбнулся, но глаза оставались сердитыми.

— Ужасный персонал.

— Разве? Очень приятный человек.

— Неприятный тип.

— Ты…

— Да, я ревную, — ответил мне напрямик. — Ревную свою даму.

— К кому? Он же обязан быть таким.

— И все же я не могу удержаться…

«Он ревнует! Меня! Пусть даже зря! Дурак! Самый любимый дурак!»

Мои радостные мысли прервала музыка. Милая песенка ретро. Ее любила моя бабушка.

— Потанцуем? — спросил мой кавалер.

Я кивнула. А в голове почему-то крутилось: «Только не споткнуться…», хотя я умела и любила танцевать.

Мы раскачивались в ритме нежной мелодии, он прижимал меня к себе, а мои ноги дрожали, как в телевизоре у только что родившегося жеребенка. Я смотрела на его плечо и только иногда поднимала глаза на его лицо. Тогда и он смотрел на меня.

Некоторые пары разговаривали. Я тоже усиленно искала тему для разговора, но в голове крутилось только: «Из наших никто здесь не бывал». Да-да-да, не пропущу ни один шанс в своей жизни! Буду любить Скворцова всегда — крепко-крепко! Он сделал меня настоящей принцессой — правда-правда! И так чудесно вел меня в танце…

Но что-то меня беспокоило. Чуть-чуть, совсем немножечко, но была какая-то неловкость. Босоножки? Не жали и не натирали. Платье? Сидело замечательно, и я заметила пару одобрительных взглядов в свой адрес. Мой танец? Танцевала я всегда хорошо, в детстве даже ходила в танцевальный класс.

Тогда что же?

И вдруг я перехватила взгляд. Внимательный взгляд женщины средних лет. Она не смотрела в упор, но и не выпускала меня из виду. Мелькало у нее на лице какое-то такое выражение. Я знала его, видела уже у других, но не могла описать словами. Смотрела не на нас, а именно на меня, словно я была та самая девушка, которая сыграет главную героиню в ее фильме.

Сейчас я поверила бы и в это.

— Тут столько взрослых, — шепнула я Скворцову. — А я…

— Что такое?

— А мне только шестнадцать.

— Уже шестнадцать, моя дорогая.

— Но та женщина…

— Ты моя милая девушка. — Он поцеловал мою ладонь.

Я поняла, что он совершенно не вникает в смысл моих слов. Думал о чем-то своем.

— Я младше всех.

— Ты выглядишь взрослой и ты взрослая.

Эти слова прозвучали для меня, как райская музыка. Робко положила руку на его грудь:

— Спасибо, я рада. Но вот та женщина на меня смотрит.

Но если он и слышал, то в этот момент какая-то там женщина его мало интересовала. Наклонился ко мне и коснулся губами щеки. Но я напрягла руку:

— Не здесь. На нас смотрит…

Он вывел меня во внутренний двор, где росли какие-то цветущие кусты. Они так сладко пахли, у меня так сладко замирало сердце… А мой любимый поцеловал меня. Нежно и ласково, как будто был бестелесным духом, принцем из моих полудетских снов.

И не поклянусь, что и в эту ночь мне не снился один единственный человек, который разогнал всех остальных.

Всех до одного!

Поэтому несколько минут, когда открыла глаза, я лежала улыбаясь.

Потом удивленно улыбаясь.

Потом в ужасе.

Это была спальня мамы и Скворцова. Я спала на их кровати! Как ошпаренная выскочила из постели и обалдела еще больше. На мне ничего не было. Ну, то есть вообще ничегошеньки. Я спала в этой постели голая!

И тут послышались шаги.

Я готова была убить Скворцова, но не в голом же виде на него кидаться? Бросилась назад в постель и натянула простыню на себя.

Скворцов постоял у двери, развернулся и ушел. Хотел пригласить меня к завтраку?

Простые, немудреные мысли о завтраке вдруг привели меня в чувство и заставили все вспомнить. Еще бы — я пила весь вечер только воду, меня не мучило похмелье.

Мы танцевали.

Немного перекусили.

Потом я заснула в машине.

Потом мы приехали домой, и Скворцов меня разбудил. А мне перед уходом из дому пришла в голову собственная гениальная идея. Я так стеснялась балагана в своей комнате, что решила закрыть ее на ключ. А вот куда я потом его положила, спросонья не помнила. Мы обыскали и мои сумки, и прихожую. В конце концов, Скворцов сказал, что не может изображать Шерлока Холмса в два часа ночи. Он предоставил мне их с мамой комнату, а сам улегся на диване в гостиной, забрав простыни и подушку. Я же взяла чистые, а вот ночнушки мои были у меня в комнате. Да и ночь была теплая. Вот я и заснула просто так, без ничего.

Возле меня на постели лежал мой телефон. Я просмотрела звонки и сообщения. От Лины. «Ты куда пропала?» Я быстренько ответила: «Ходила танцевать. Вернулась поздно. Это было супер! Потом расскажу».

В этот момент Скворцов постучал в дверь и позвал меня завтракать. А я вспомнила, что ключ положила под тумбочку возле двери в комнату. Действительно, гениальная идея!

Но только я, задрапировавшись в простыню, проникла в свою комнату, как позвонила Лина.

— Дрыхнешь? — спросила с заметной в голосе завистью.

— Уже нет.

— Где вы с отчимом были?

— А почему с ним?

— А с кем еще? Не с Даней же.

— Дане слабо было бы туда меня повести. Мы были в «Ориноко»!

— Круто. Ну и как? — загорелась Лина интересом.

— Поговорим потом, я иду завтракать.

— Гуляка! Все люди уже обедают.

— А я не все люди.

— А когда наступит это «потом»?

— Н-ну, скажем… в час. Идет?

— Идет.

Я оделась и вошла в кухню со словами:

— А что тут покушать, а то я ухожу.

Думала, что Скворцов расстроится. И не подумал! Только сказал:

— Елена звонила, я сказал, что ты спишь.

И спросил:

— Когда вернешься?

— Наверняка сегодня, — ответила я с улыбкой.

— Тогда кушай.

Вот и вся его реакция. Что ж, нет идеальных людей.

Зато Лина реагировала правильно. Ахала там, где нужно, спрашивала то, что нужно. Явно завидовала.

— Там неописуемо, — трещала я и сама себе напоминала Таню. — Персонал сделает все, что попросишь. Стул отодвинет, бутылку откроет…

— Ты пила?

— Бутылку минеральной воды откроет.

— А он?

— Что?

— Он пил?

— Да. Бокал вина.

— Молодец, — одобрила Лина. — Но там, говорят, страшно дорого!

— Ну и что? Он много зарабатывает, может себе позволить. И мы же не обжираться туда шли, а послушать музыку, потанцевать.

— И хорошо он танцует?

— Он такой чуткий, просто необыкновенно!

— И, конечно, целовал тебя.

Я разозлилась:

— Ну и что такого? Зато как целовал! Нежно, ласково! Это тебе не слюнявый мальчишка.

— А потом?

— Что потом? Танцевали опять.

Лина прищурилась:

— А дома?

— Что дома? Легли спать и проспали полдня.

— Вместе?

Я искренне изумилась:

— Да ты что? За кого ты меня принимаешь?

— Ты это ты, — согласилась она. — Но твоему отчиму поцелуев, наверное, мало.

Она упорно называла Скворцова моим отчимом, и это меня опять разозлило:

— Наверное. Но ничего не было. Я же говорю: он чуткий человек. А если бы я соврала и наболтала, что мы всю ночь любили друг друга, ты бы поверила?

— Не знаю. Он взрослый человек.

Она говорила так, словно я была каким-то бессловесным приложением к Скворцову, словно мое мнение в этом случае ничего не значило. И я вдруг почувствовала непонятный страх. А если это правда? И растерянность: как будто и все я Лине рассказала, но что-то забыла. Что?

— Взрослый, да? — я скорчила гримасу. — Тогда вот! Мы страстно держали друг друга в объятиях всю ночь. И все утро. И мы были счастливы и никак не могли оторваться друг от друга. Никак, потому что это такое блаженство, такое счастье принадлежать друг другу и сливаться в объятиях…

Пока я пылко и громко говорила все это и мечтала, что когда-нибудь так и будет, с Линой вдруг стали происходить какие-то очень странные вещи. Она неожиданно подмигнула мне, потом странно скривила лицо и махнула рукой, словно отгоняла комара. Но мы сидели на скамейке в сквере, и вокруг я не видела ни одного комара, а только несколько мотыльков… и Скворцова. Он стоял недалеко от нас и, конечно, отлично слышал все, что я четко и пылко болтала языком без костей. И если он не слышал моего предыдущего рассказа…

— Ну, мне пора, — подмигнула Лина. — Что-то твоего чуткого и нежного немного перекосило.

Я не совсем ее поняла, но спросить не успела. Она вежливо поздоровалась со Скворцовым и медленно ушла. А я осталась сидеть на скамейке. Как болтливая дура.

— С кем это ты так страстно проводишь ночи? — спросил Скворцов каким-то неприятным тоном.

— Всегда так подслушиваешь? — я решила, что лучшая защита — это нападение.

— А ты всегда так рассказываешь?

— Да. Это роман, который я сочиняю. Что — нельзя?

— Так прямо и роман?

— Я вру, да? Или ты боишься, что я сочинила это о нас с тобой, а она растреплет?

Он сел рядом со мной и дотронулся ладонью до моей горячей щеки.

— Да, боюсь, — сказал ласково. — Все может быть.

— Но это был роман, в романах все бывает.

Я посмотрела на небо, на него. И вдруг прижалась к нему крепко-крепко.

— Не злись на роман. Ты еще не знаешь, какие романы девчонки сочиняют.

— Не знаю. И ты не сердись. Не будешь?

Я кивнула. Было бы совсем хорошо, если бы так не стучало сердце.

В молчании мы вернулись домой. Мне ужасно хотелось взять его за руку или под руку. Если бы это был не он, а, например, Дан, так бы и сделала. А теперь… мы шли, как чужие.

Дома я села на диван и, хлопая по нем ладонью от волнения, опять повторила, что говорила не о нас, что это роман и когда-нибудь дам ему прочитать. Но Скворцова как будто интересовало что-то другое. Он рассеянно кивнул:

— Просто я не ожидал такое услышать. И… как-то глупо вышло. А ты бы… хотела?

— Чего?

— Ну…

Скворцов покраснел, словно мальчишка. Немного помолчал и заявил:

— Любить.

— Я люблю.

— Не так.

— А как? — улыбнулась я. — Страстно и счастливо?

— Возможно. — Он сел рядом со мной и нежно поцеловал в шею. Коснулся подбородка и поцеловал его. — Страстно. И счастливо. — И опять поцеловал.

Не успела я опомниться, как он целовал мое лицо, ладони, шею, плечи. Коротенькая юбка открывала мои бедра — поцеловал и там. Я закрыла глаза. Странно я себя чувствовала. Было не по себе, но удивительно хорошо. Слишком хорошо для хорошего.

— Перестань, — прошептала я, почему-то задыхаясь. — Ну, хватит. Не нужно.

Он замер. Смотрел на меня.

— Все только по твоему желанию и согласию. Веришь мне теперь?

Я молчала. Пыталась прийти в себя. Не открывала глаз. Еще бы пара минут и… Но остановился. Надолго ли?

И тут запел мой телефон.

Скворцов слегка поморщился. Не уверена, что не поморщилась я. Но телефон не умолкал, кто-то упорно добивался разговора со мной. Я взяла его.

— Привет, мне нужно с тобой срочно поговорить. Это не телефонный разговор, — трещал в трубке голос Тани.

— Но я…

— Ты занята, но это буквально пять минут и вопрос жизни и смерти!

Такого от Тани я еще никогда не слышала.

— Ладно, — ответила ей с вздохом. — Ладно, сейчас. Иду.

Скворцов отреагировал на эти мои слова грустным взглядом:

— Опять уходишь. И оставляешь меня одного. Буду очень скучать. Очень!

— Я тоже, но тут нужно помочь одному человеку.

— Кому? — заинтересовался он.

— Ты ее не знаешь.

Он подошел и обнял меня:

— Ну что там может быть важного у девчонки?

Смотрел так нежно. Я робко коснулась его щеки, губ. Были горячими, а зрачки глаз необычно расширенными. Осторожно погладил меня по голове:

— Какая ты красивая…

Мне было чудесно. Стояла бы так вечность. Какое мне дело до чьей-то жизни и смерти? Что, действительно, придумала эта Таня? Глупая девчонка!

«Ты для него кукла или ребенок».

Кто это сказал? Он? Я? Нет, Лина. Вечно эта Лина умничает. Он сам мне сказал, что я взрослая!

Скворцов подвел меня к дивану, усадил, и впервые наши губы встретились, словно сражаясь. Его ладонь каким-то чудом оказалась под моим топом. На несколько мгновений замер. А я не хотела, чтобы переставал. Не должен. Но я сейчас потеряю сознание. Как тогда… Обняла его за шею, чтобы не потерять даже в забытьи. Бесшумно скользил пальцами по моему телу. На мою щеку упала капля. Еще одна. Он плакал. Склонившись надо мной, плакал, словно ребенок.

— Люблю тебя, люблю…

Я провела ладонью по своей щеке и словно драгоценностей коснулась этих капель. Они были для меня как золото. Как самые дорогие алмазы.

И тут опять взорвался мелодией телефон. Так старательно выбирала рингтоны. Сейчас их ненавидела. Всех их. И этих неотвязных девчонок, которые не могут без меня обойтись!

Ужасно! Ужасно! Не могла себе представить, что сейчас все кончится.

Скворцов застонал тоже.

Противные девчонки, что они к нам привязались?

— Возьми трубку, — вдруг сказал он. — Ты же обещала к ней пойти.

— Да, — прошептала я. — Да.

У меня было впечатление, что Лина, Таня, Ирка, все эти девчонки обступили нас и смотрят, смотрят, смотрят как… Как та женщина в клубе. Я совсем о ней забыла, но теперь почему-то вспомнила ее уклончивый, но неотвязный взгляд. И в первый раз у меня возникло какое-то тревожное чувство.

— Что? — почти крикнула я в трубку. — Кто это?

— Это я, — спокойно ответила Лина. — А почему ты кричишь?

— Меня достала эта Таня. Уши от нее болят.

— Так долго с тобой говорила?

— Да. Я устала.

— От Тани? — показалось мне или нет, что в голосе подружки прозвучал какой-то чудной тон.

— Да. А что ты хотела?

— Погулять.

— Это хорошо. Но у Тани какие-то жуткие проблемы. Придется идти и разбираться. Вот так.

— Ну, тогда ладно, — согласилась Лина. — Разбирайся.

И она туда же. Как будто я мамочка этой Тани и обязана…

Мамочка!

Я дико взглянула на Скворцова, меня словно окатило кипятком, а потом ледяной водой.

Я вылетела в прихожую.

Потом на лестницу.

Спустилась, вышла из подъезда.

Тани нигде не было видно. Но на скамейке возле песочницы сидела Лина. Она тут же вскочила, пошла мне навстречу.

— Пригладь волосы.

Я пригладила.

— Поправь топик.

Я поправила.

Она крепко взяла за руку и повела за собой. В наш любимый скверик.

— Ты чего? — слабо сопротивлялась я. — А где Таня?

Она села на скамейку. Грустно села, сгорбившись. Я села рядом.

— Это я попросила Таню позвонить, — сказала она. — Наврала, что твой отчим меня терпеть не может. И не смотри на меня. Я тебя не боюсь, знаешь?

— Не знаю. Но это уж слишком — так меня разыгрывать!

— Еще неизвестно кто и кого разыгрывает, — непонятно сказала она.

— Да в чем же дело? Что за вопросы жизни и смерти?

Она вздохнула и тихо сказала:

— Я тебя туда не пущу. Вот как хочешь — не пущу!

Как-то сразу я поняла, что она хочет сказать. И разозлилась:

— Что ты понимаешь? Ничего ты не понимаешь! Он из-за меня плакал. Плакал вот такими слезами. Из-за тебя какой-нибудь мальчишка плакал? Завидуешь, да?

Лина еще больше сгорбилась:

— Нет, не завидую. Он обманщик.

— Это кого же он обманул, а?

— Сама знаешь. Тебя и…

— Молчи! — крикнула я. — Ты мне завидуешь!

Она пожала одним плечом:

— Жутко завидую.

— Завидуешь! Он взрослый. Он настоящий! Он…

— Тш-ш-ш, не кричи так, я тебе и так верю. Он взрослый и чудесный, но он врет твоей маме. А может, врет и тебе. Ведь она же звонила вам сегодня, да? И что, вы рассказывали ей, как ходили в клуб и целовались?

Я вспомнила, что проспала мамин звонок, отвечал на него Скворцов.

— Замолчи сейчас же!

— Не замолчу! Он что, собирается развестись с ней и жениться на тебе? Или ему и так хорошо? Я что, не понимаю, почему еле вытащила тебя из дому? Взрослый… Да он хуже мальчишки!

Она тоже забыла обо всем, кроме нашего разговора, мы кричали друг на дружку, еще немного и начали бы по-настоящему ругаться. Но Лина вдруг замолчала. Всегда держала себя в руках лучше, чем я, всегда, даже когда вот так кричала, видела, что происходит вокруг. Поэтому я тоже замолчала.

Опять Скворцов?

В нескольких шагах от нас стояла стройная, но уже в возрасте женщина и внимательно смотрела. Не на нас. Не на Лину. На меня. Только на меня. Я не сразу ее узнала, но сразу же подумала: «Что-то будет. Что-то нехорошее».

— Добрый день, — сказала женщина. — Могу я поговорить с Ветой?

Она знала, как меня называют дома. В школе и чужие люди меня звали Лизой или Елизаветой.

Лина смотрела на нее подозрительно. Женщина слегка улыбнулась:

— Мы только немного отойдем в сторону. У нас короткий конфиденциальный разговор. Хорошо?

Я неуверенно встала. Ни за что бы не согласилась, но она так смотрела на нас со Скворцовым в клубе… Эх, я ведь пыталась его предупредить и была права! Что задумала эта особа?

Мы отошли.

— Сядем, — сказала она, указывая на другую скамейку.

— А в чем дело?

— Садись! В чем дело, ты знаешь.

Я села, не хотела, чтобы она видела перед собой мои дрожащие колени.

— Не знаю.

— Да неужели? А Виталий?

— А что с ним? — Я невольно сжала кулаки и спрятала их за спину.

— Тебе лучше знать — что. Или ты не была с Виталием в клубе, и не целовалась с ним? Он хорошо устроился, даже когда жена в отъезде, не скучает — есть замена в виде тебя.

Я вздрогнула. Такими словами запачкать все, что мы переживали?!

— Вы за мной следили!

— Нет, но ты подтвердила мою догадку. Он просто не мог на тебя не клюнуть. Свеженькая, красивая девочка — почему нет? Я знаю этого человека. Сама когда-то думала о нем. И он вроде был не прочь.

Я хотела вскочить, но она вцепилась в мою руку:

— Э нет! Ты выслушаешь меня до конца! Так вот, я его знаю.

«Откуда, проклятая ведьма? Я знаю его в тысячу раз лучше, чем ты!»

— Это экземпляр симпатичный и обходительный. Приятно с ним под ручку появиться. Но это экземпляр на одну ночь, а потом он еще посмотрит.

Я не могла представить, как могла эта проклятая баба так обижать лучшего человека под солнцем? Как могла издеваться над ним? Змея! Ведьма! Хотелось мне плакать, только из гордости удерживалась от слез.

— Я не удивляюсь, что у тебя пошла кругом голова. Это нормально. За ним многие бегают, а ему особо и напрягаться не нужно. «Ты самая красивая». Сделает сладкое лицо, возьмет ласково за ручку. «Только то, что захочешь ты». Разве не так?

Этими словами попала мне в самое сердце. А еще проклятая кобра здорово имитировала его тон.

— Я не говорю, что он отпетый негодяй. Он по-своему добрый. И вести себя умеет, и никогда на женщину руку не поднимет. Это в нем подкупает. И если бы ты была просто юная девочка, я бы вздохнула и закрыла глаза: не могу же я всех его пассий жизни учить.

Эти ее слова меня удивили. Если она никого не хочет учить жизни, то чего она ко мне привязалась?

— Но есть в жизни некоторые правила, — продолжала она. — Ты, я думаю, не любишь, когда с тобой подло себя ведут, когда ты в каком-то человеке уверена, а он тебя подставил, предал, унизил. Тебе нравится Виталий. Но ведь он муж твоей мамы. Ты об этом забыла? Мама за порог, а дочка во все тяжкие? И я уверена, что и до клуба уже что-то было. А мама ничего не знает, думает, что у нее великолепная дочка и замечательный муж. Она уверена в вас, а вы ее…

Я собрала все силы:

— Чего вы хотите? Я должна вам заплатить, чтобы вы молчали?

Она покачала головой. Смотрела… так… сочувственно?!

— Дурочка ты. Ничего не нужно. И ничего ей не скажу. Как можно? Это ведь из-за меня они познакомились. Мы были на пляже, здесь, у нас, на водохранилище, и он подошел. Будто бы поздороваться со мной. Со мной, как же! Он сразу нацелился на Лену, она ведь красивая и фигуристая, ты вся в нее! А я… Что я могла? Сказать, что был моим любовником? Ну и что, мало ли кто с кем. Взрослые люди. Сказать, какой он есть? Лена подумала бы: злится и завидует стерва. И я промолчала. Молчала и когда она сообщила мне, что они расписались. Но когда увидела в клубе тебя и его… Даже для Виталика это уж слишком! Я глазам не поверила. Есть же какие-то границы? А сегодня позвонила Лене и узнала о ее командировке. Очень мило!

Мне хотелось, чтобы это был плохой сон, кошмар. Хотела кричать и проснуться.

— Я могу, конечно, с ним поговорить, — слышала ее голос, словно сквозь подушки. — Пригрозить ему. Но откуда я знаю, как он поступит? Что взбредет ему в голову? Не хочу, чтобы страдала ты, не хочу, чтобы страдала твоя мама. Вот и получается — я беспомощна. А вы обе одурманены этим красавчиком. Особенно ты. Слишком взрослая эта ситуация для тебя. Не доросла ты еще до таких…

Это был шок. После страха, после безнадежной ненависти — ее признание. Она ничего не скажет! Она ничего не может! Беспомощная змея!

Не совсем беспомощная. Встала со скамейки и на прощанье словно выстрелила:

— Как тебе кажется, когда Лена вернется, сможешь сказать ей: «Дорогая мамочка, спасибо тебе за все, а напоследок я заберу и твоего мужа»?

Я вскочила, словно скамейка превратилась в раскаленные угли:

— Вы… вы…

Она кивнула:

— Я-то я. А вот как ты ей в глаза глянешь? Или с Виталика пример берешь? Он тебя научит…

Не видя ничего перед собой, я пошла прочь, спотыкаясь обо что-то, натыкаясь на какие-то деревья. Вдруг рядом оказалась Лина, что-то спрашивала, что-то говорила. А у меня перед глазами попеременно появлялись они. Мама — сияющая, только что вернувшаяся из отпуска с новым мужем. Скворцов — прижимающий меня к себе в полутьме большого зала под звуки нежной музыки. И эта элегантная, беспомощная передо мной и Скворцовым женщина с печальным лицом.

Они взрослые, все взрослые и все же никак у них не получается с любовью. И я среди них.

— Как дела!

Я чуть не наткнулась на какой-то выросший перед нами предмет.

— Вы куда так спешите?

Предмет вдруг ожил и превратился в Дана. Он смотрел на нас с улыбкой, удивленно покачивая головой.

— Вы что такие?

— Мы, — я открывала и закрывала рот, будто золотая рыбка на песке, не было сил обдумать страшные слова и все перечеркнуть. Все, чем я жила это лето. Лето моей первой настоящей любви.

— А я хотел попросить у тебя, Елизавета, прощения, — сказал вдруг Дан. — Я совершил ужасный поступок, да, ужасный!

Что еще? Какая еще беда свалится на меня в этот жуткий день? Наверное, вид у меня был очень не хорош, потому что Дан заторопился и заговорил, глотая слова:

— Помнишь, мы столкнулись? Ты несла сумки, я предложил помочь. Вернее, мы сначала столкнулись. И вот, ты ушла, а я вдруг чувствую, что-то к рукаву прицепилось. И вот, — он раскрыл ладонь. Там лежала золотая цепочка с четырехлистным клевером из травянисто-зеленого нефрита. Амулет на знак примирения и вечной дружбы, подаренный Скворцовым.

— Ты прости меня, нужно было сразу же тебе отдать. Но я как-то… В общем, мне приятно было хранить у себя эту твою вещь. Посмотрю на нее иногда и… Но все же вещь дорогая, поэтому я возвращаю и прошу меня извинить! — закончил он торжественным тоном и твердым голосом.

Я кивнула и взяла амулет. Как я плакала, когда его потеряла! С него все и началось.

— Спасибо, Дан, только это не мое. Так… поносить дали.

— Ох, я и не знал! Надо было тем более отдать.

— Да ерунда все… Вот что, Дан, ты должен мне помочь.

— Не проблем. А что нужно делать?

— Понимаешь, мама в командировке, а я хочу перед школой поехать к бабушке. Но мой отчим не хочет отпускать, хотя я уже не ребенок.

— Знакомое дело, — кивнул Дан.

— А ехать всего три часа, — сказала сообразительная Лина.

— Вернее, он вроде и отпускает, но может устроить скандал, — врала я. — Короче, пошли со мной и побудете, пока я соберу вещи. При вас он скандалить не будет. А еще лучше… — я запнулась. Не хотела ни обманывать, ни уговаривать Скворцова.

— Давай сделаем вид, что я пришла за своими книгами, которые тебе давала? — предложила Лина. — По литературе. Будто я в сумке их забираю.

Хорошо, что подниматься к нам можно лифтом. Ноги у меня словно превратились в огромные гири. Я еле попала ключем в замочную скважину. Волнуясь, мы с Линой молчали, а Дан молчал за компанию.

Скворцов лежал на диване и смотрел телевизор. Даже не повернул голову. Только когда Лина и Дан поздоровались, он кивнул им и вопросительно глянул на меня. Слова застряли где-то там в горле. Выручила Лина:

— Я свои книги заберу. Можно?

— Можно, — кивнул Скворцов.

— Спасибо.

Мы прошагали через гостиную ко мне, и Лина закрыла за нами дверь. Я торопливо покидала в сумку вещи. Оставить амулет на столе? Пусть Скворцов забирает. А если мама о чем-то догадается? Нет, я его спрячу подальше. Но вот где взять денег на автобус? У меня хватало только на полбилета. Можно было занять у Лины и Дана, но вдруг у них нет? И вообще, нечестно перекладывать все беды на чужие плечи.

Мы вышли из комнаты, и я громко сказала Скворцову:

— В школу нужно сдать деньги на учебные пособия.

Кивнул, и тогда я назвала сумму. Он поднялся с дивана, принес бумажник и отсчитал мне купюры.

— Точно хватит?

— Да, спасибо.

— До свидания, — хором сказали Лина и Дан.

Больше всего мне хотелось вытолкать их из квартиры и остаться с ним. Но я захлопнула дверь с внешней стороны.

— Слушайте, девчонки, что это вы затеяли? — спросил Дан уже на улице. — Как же ты уедешь и не предупредишь его?

— Доеду и оттуда предупрежу. А маме позвоню сейчас.

Мама была не против, только волновалась, взяла ли я теплые вещи.

— Да, — сказала я, хотя их-то как раз и забыла.

Ладно, у бабушки что-нибудь найдется. А Скворцову… а ему я звонить не буду. Приеду и отправлю сообщение. Не хочу, чтобы слышал, как дрожит мой голос. Не хочу опять услышать его ласковые слова и потерять голову. А за две недели что-нибудь придумаю. Бабушка одна живет, ей помощь нужна. Возле ее дома, совсем рядом, между прочим, есть хороший колледж. И собак я теперь могу выгуливать, деньги зарабатывать — с Вилей ого-го, как натренировалась. Пожалуйста, хоть целую свору!

Только необходимо все сделать умно.

Не нужно, чтобы узнала мама.

И тогда Скворцов останется с ней.

Пусть они будут счастливы.

А я заберу таксу и бегемотика, чтобы плакать, обнимая их.