Провидение, движущее Ником Улиным, в очередной раз подарило ему невероятную удачу: Шоанар, Главный императорский советник, обещал ходатайствовать о включении его в исследовательский состав экспедиции к Шару.

До встречи с советником он почти месяц пробыл на Ремите. В последние годы ему редко выпадала возможность отдохнуть от бешеного квартарского ритма жизни. А здесь у него фактически не было никаких обязательств. Разве что — как дань традиции обмена знаниями между человеческими общинами, разделенными межзвездными расстояниями, — несколько лекций по антропологии аспирантам университетов Мифополя и Шера. Все остальное время он оказался предоставленным самому себе.

Ремита цвела и притягивала, как девица на выданье. Мгновенно перемещаясь с помощью кабинок нуль-транспортировки, плотной сетью опутавших всю планету, Ник Улин вволю налюбовался горными пейзажами Конды и ее подвесными дорогами, ловил свое изображение в бесчисленных хрустальных колоннах Шера, окунался в болотное марево Сольдерио и в негу Беззаботных островов, терял чувство реальности в парках Коколь-Вуха, углублялся в обманчивую хрупкость вечной сельвы. После объединения с меритской общиной ремитцы получили в свое распоряжение неограниченные ресурсы и, как малые дети, принялись воплощать в жизнь самые смелые фантазии. Всюду возникали причудливые постройки, парящие в облаках замки и плавающие в океанских глубинах города. Повсеместно, всевозможные — от малых в бытовых закутках до циклопических, высеченных из цельных скал, венчающих горные кряжи, — изображения Олмира Удерживателя, императора.

Когда-нибудь большинство шедевров помпезного новостроя, красочных, но неудобных для обитания, отомрет, прогнозировал Ник Улин. Останется лишь то, что строго функционально. И лики, коробящие как рационально мыслящих, так и по-настоящему верующих людей, пропадут. А пока… пусть потешатся. Ну не возникло еще у ремитцев чувства ответственности перед собственным разумом и приютившим их миром. Не привыкли они смотреть дальше собственного носа — что поделаешь? Перестройка бытового сознания сообразно внезапно возросшим материальным возможностям всегда требует времени.

Шоанар принял его в беседке, прятавшейся в тени цветущих яблонь. Резиденция Главного советника, окруженная большим садом, прилепилась к подножию Замка Размышлений. Черные беспокойные тучи, весь день грозящие дождем, наконец-то рассеялись. Наступал вечер, и небо Перекрестка наполнялось огромными немерцающими звездами. Легкий ветерок ласкал кожу.

Ник Улин пересмотрел много видеоматериалов с Шоанаром, был готов увидеть перед собой человечище-глыбу с грудной клеткой, втрое толще нормальной, и с непомерной талией. Но действительность превзошла ожидания. Подобные уникумы, вспомнилось ему, появляются и матереют всего на нескольких планетах Содружества, отличающихся повышенной силой тяжести. Надо бы посмотреть, где Шоанар провел детские годы.

— Прочитав Ваше второе обращение, не скрою, я был удивлен содержащейся в нем просьбой. То Вы против самой идеи экспедиции к Шару, то желаете лично принять в ней участие. Что за непоследовательность! Сопоставление обоих Ваших посланий невольно рождает ощущение, будто Вы решили посеять разброд в моих мыслях. Когда Вы искренни — в первый или во второй раз?

— Всегда.

Советник бросил молниеносный недоверчивый взгляд.

— И готовы сейчас подтвердить все свои аргументы?

— Да. Со всей серьезностью.

— Что ж, придется мне изменить представления о квартарцах. Не представляю, как можно заниматься каким-то делом в твердом убеждении в его бессмысленности.

— Но вы же живете с пониманием, что рано или поздно умрете.

Маленькие шоанаровские глазки удивленно расширились. Затем страдальчески закатились.

— Не совсем точное сравнение, — прокомментировал советник, — не те граничные условия. Ну да ладно. Что бы Вы там ни писали, я решил принять Вас. Исключительно из уважения к Вашему общественному положению.

Ник Улин промолчал, опустив взгляд. Что он мог сказать? Из ложной скромности пуститься в заверения, что исполнять обязанности трибуна на Квартаре по силам каждому? Что народные лидеры его уровня часто просятся в звездные экспедиции? Это было бы неправдой. Повторить причины, по которым не следует отправлять экспедицию к Шару? Разъяснения заняли бы слишком много времени, которым советник наверняка не располагает.

Не дождавшись отклика, Шоанар продолжил:

— Однако перейдем к делу. Как всегда, существуют казалось бы непреодолимые затруднения. Состав экспедиции к Шару давно определен и промульгирован.

Ник Улин легким наклоном головы выразил сожаление.

— И все же я изыскал возможность удовлетворить Вашу просьбу. Герцог Лусонский неожиданно выразил желание лично посмотреть на Шар. Поэтому император принял решение расширить экспедиционные штаты. Создается особый исследовательский отряд во главе с герцогом. Я буду ходатайствовать о включении Вас в его состав.

— Благодарю.

— Ваше подчинение герцогу, как говорится, — не более чем пустая формальность. Вы можете всецело сосредоточиться на выполнении собственной программы исследований. Однако у меня все же будет к вам одно пожелание, в какой-то степени отягощающее ваше участие в предстоящей экспедиции. Если не сочтете это чересчур обременительным, то по возможности держитесь ближе к холе Яфету. Надеюсь, вы найдете с ним общий язык.

— Хола… это искусственное существо?

— Как посмотреть. В каком-то смысле, конечно, искусственное. Холы созданы Лоркасом, это так. Но как разумное существо каждый хола формируется сам.

Поскольку Ник Улин промолчал, советник продолжил:

— В общем, всем на удивление — а в первую очередь самого Лоркаса — мы у себя под боком обнаружили уникальнейшую цивилизацию. С полностью нашей структурой мышления, но в ином телесном облике. Это явилось огромной неожиданностью.

— Да-да, припоминаю… чрезвычайное происшествие… на Блезире.

— Вы совершенно правы. Блезирцы и в кошмарном сне не могли представить, что их заурядные биологические конструкции обретут собственное сознание и способность к самостоятельному мышлению. Преодолевая человеческие стереотипы, холы вынуждены были пойти на крайние меры. Подняли чуть ли не вооруженное восстание. К счастью, обошлось без жертв.

— У нас, на Квартаре те события аукнулись очередным реанимированием повального увлечения проблемами искусственного интеллекта… А холы вроде бы требовали предоставить им удобную для проживания планету. Заявляли, что будут строить собственную цивилизацию, независимую от нашей.

— Было такое. Но, как говорится, скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. До сих пор холы пребывают на Блезире. Их эмиссары побывали на нескольких планетах, пригодных для колонизации. Но приемлемого плана их освоения разработать не удалось. Почему так, перечислялось много обстоятельств. Однако, я полагаю, причина одна: хол катастрофически мало для самостоятельного освоения дикой планеты. Новый мир, своя биосфера — это не островок в океане. И даже не материк. Недаром в первую партию колонистов включают не менее пяти тысяч человек.

— Согласен с Вами.

— Император предложил холам поселиться в Ирии — подавляющее большинство планетных систем в нем вообще не требует никаких переделок для комфортного пребывания. В настоящее время делегация хол подбирает себе пристанище покрасивее.

Опять Ирий! Ник Улин не смог сдержать гримасы осуждения. Глаза Шоанара смотрели не мигая.

— В общем, возьмите негласное шефство над Яфетом. Он является основным объектом и по сути единственным действующим лицом уникального научного эксперимента и потому исключительно ценен для всего ученого мира. Третий сын Индры и Афины — вначале холы выбирали себе весьма претенциозные имена — он первым среди сородичей прошел генную реконструкцию. В отличие от родителей, при благоприятных условиях продолжительность его жизни неопределенно длинна. Для науки важен постоянный мониторинг его физического и психологического состояния.

— Понятно.

— Кроме того, чрезвычайно высоко положение Яфета в нашем, человеческом обществе — он личный телохранитель императора.

— Даже так?

— Покидая Ремиту после завершения преподавательской деятельности в королевском лицее, Лоркас обещал подарить одну холу своему любимому ученику, Олмиру.

— Подарить? Подарить разумное существо как какой-то неодушевленный предмет?

— Давая свое обещание, Лоркас не знал о действительном статусе своих созданий. А Яфет сам выразил желание служить императору.

— Тогда почему его отправляют к Шару?

— Согласно его желанию слетать туда. После рождения наследника император планирует некоторое время находиться в своей новой резиденции в Ирии. Яфет там не нужен. В то же время участие в межзвездной исследовательской экспедиции, как он считает, благотворно скажется на его общем уровне развития, расширит кругозор.

— Должен ли я воспринимать Ваши слова как поручение о способствовании его обучению?

— Ну, не поручение, не указание… благое пожелание… при условии, если это Вас не затруднит. Я полагаю, что просто общение с таким человеком, как Вы, будет ему полезно. Быть может, и Вы сможете извлечь кое-что полезное для себя при общении с ним.

— Я понял Вас.

— Итак, наш разговор, как я понимаю, закончен? У Вас есть еще какие-нибудь просьбы или пожелания?

— Нет, благодарю Вас. Единственно — один вопрос.

— Слушаю.

— Вы проигнорировали мою аналитическую справку. Ту, что содержала рекомендации прекратить вообще все контакты и с Медузами, и с Шаром, и с прочими созданиями Перворожденных, каковые могут быть выявлены в будущем. Почему? Показались неубедительными мои аргументы?

— Ваше первое послание? Где вы настаивали на полном запрете полетов к Шару?

— Да-да, именно оно.

Советник склонил голову, и глаз его не было видно. После долгого молчания сказал:

— Ладно, буду предельно откровенен с вами. Я имел доверительную беседу с императором. Он назвал нежелательным любые исследования Медузы Страута. А также высказал опасения по поводу результативности наших исследований Шара. Более того, он… скажем так, дал неблагоприятный прогноз судьбы всей подготавливаемой экспедиции.

— Прогноз? Будьте добры, расскажите подробнее. Какие формулировки прозвучали из уст Олмира… э… Держателя…

— Удерживателя!

— Ох, простите. Олмира Удерживателя. Конечно, Удерживателя — у меня просто не то вырвалось. Какие при этом слова он использовал?

Советник явно смутился.

— Видите ли, особы такого ранга, как император, обычно высказываются иносказательно. Существует целый штат царедворцев, чтоб интерпретировать их пожелания и… ожидания.

— И все же, что конкретно сказал ваш император?

— Что сказал — останется только между мной и им, — твердо ответил советник. После непродолжительно паузы добавил: — Считайте, он мимоходом выразил озабоченность безопасностью экспедиции. А затем задал риторический вопрос о ее целесообразности, что вынуждает ускорить ее подготовку.

Видя недоумение собеседника, Шоанар счел нужным пояснить:

— Скажите, вам в детстве не случалось заставлять себя забегать в неосвещенную комнату только для того, чтобы еще разочек пережить страх темноты?

— Ну, мои детские фобии здесь ни при чем… Я, кажется, понимаю, что вы хотели сказать: нельзя идти против человеческой природы. Возможность дерзать — одно из главных наших качеств. Новый полет к Шару необходим хотя бы только потому, что возникли опасения в его благополучном исходе, — Ник Улин глубоко задумался.

Разговор застопорился, и Шоанар поднялся для прощального рукопожатия.

— Понравилась ли вам Ремита? Надеюсь, вас, как нашего уважаемого гостя, принимали с должным радушием?

— Я не жалею о времени пребывания здесь. Очень интересная планета, приветливые и уверенные в себе люди.

— Все же, мне кажется, вы что-то не договариваете, не так ли? Мне показалось, что вам было неприятно упоминание об Ирии. Это так?

— У меня сложное отношение не только к новым рукотворным мирам, но и ко всей космической деятельности Содружества.

— ?

— Помните скандальное заявление Уренара о том, что изобретение алфавита в конечном счете затормозило прогресс человечества? Альтернативное направление — письменность, основанная на языке символов, преемница древнейших рисунков, пиктограмм — не выдержала конкуренции, оказалась заброшенной. В результате было нарушено равновесие между развитием нашего образного и логического мышления. Это отразилось даже на физическом строении человека — левое полушарие мозга, специализирующееся на выполнении простейших действий, логических и математических, стало подавлять правое, оперирующее сложными, образными понятиями. Возможно, мы уже навсегда ушли с равновесного пути эволюции мышления. По моим представлениям, примерно такая же картина с нашей безудержной космической экспансией: вместо того, чтобы сосредоточиться на изучении своего внутреннего мира, человек впустую тратит силы и время на исследования дальних созвездий и освоение новых планет.

— Впустую, говорите? — с внешне безучастным видом спросил советник. — Интересно было бы узнать, каким образом удалось бы на бедной нашей крошечной матушке Земле достичь благоденствия всех человеческих рас и народов со всеми естественно присущими им предпочтениями и антипатиями.

Ник Улин, вздрогнув, промолчал.

— Как известно, степень любви к соседу с иными привычками и взглядами на жизнь пропорциональна расстоянию до него, — начал дожимать собеседника Шоанар. — Гармонизация общественных отношений в Галактическом Содружестве оказалась возможной благодаря тому, что потенциальные недоразумения между различными общинами были приглушены гигантскими межзвездными расстояниями. Вы согласны?

Ник Улин неопределенно пожал плечами.

— Мы, квартарцы, пошли иным путем, — сказал он, — и сотворили гармонию за счет близости людей и исключения всякой дискриминации во взаимоотношениях.

Шоанар хотел было возразить, но в свою очередь промолчал. После необходимой паузы сказал:

— Но давайте не будем хвататься за краеугольные, как говорится, камни, чтобы не надорваться. Не будем переубеждать друг друга и спорить по основополагающим, мировоззренческим вопросам. Значит, вы противник самого существования Ирия? К счастью, немногие в наше время разделяют вашу точку зрения.

— Почему — противник? Мне он не мешает. Глупо бороться с уже наличествующими материальными сущностями. Я всего лишь призываю не зацикливаться на исследовании вещного мира, а обратить взор внутрь себя.

Шоанар опять помолчал, и по его виду было не ясно, разделяет он или нет мнение своего собеседника. После некоторой паузы он спросил:

— Что больше всего вас поразило на Ремите?

Ник Улин смутился.

— Вы можете быть со мной откровенны, — подбодрил его советник.

— Гм… больше всего, наверное, обилие портретов, скульптур и… этих вот штуковин, — Ник Улин показал на бюст императора, стоящий на углу обширного стола советника.

С загадочной улыбкой Шоанар подошел к бюсту Олмира, зажег ароматические свечи и застыл, полуотвернувшись от собеседника. То ли молился, то ли глубоко задумался о чем-то чрезвычайно важном.

Помедлив немного, Ник Улин засобирался уходить.

— Извините, если я… э… ненароком задел… э… ваши религиозные чувства.

— Меня трудно задеть, — тут же повернулся к нему советник, — но публично все же старайтесь относиться к предметам нашего культа более почтительно. Для ремитцев император — живое божество. Да и не только для ремитцев…

— Я не привык к подобному распылению мыслительной энергии. Великие сущности упоминаются вами всуе, без надлежащего благоговения. Мое мироощущение жаждет трепетной сдержанности. По моим представлениям, любое изображение Бога, любой призыв к Нему за помощью есть оскорбление Его величия. Гораздо глупее и несуразнее, чем, например, когда ваша собака в порыве любви стремится облизать вам лицо или, скажем, начинает грызть ваши туфли.

— Возможно, вы и правы. Но у нас иные, немного варварские представления о дозволенности и недозволенности. Будьте снисходительны. До свидания.

Подождав, пока Ник Улин удалится на расстояние, не позволяющее расслышать его слова, Шоанар с улыбкой сказал:

— Возможно, мы и оскорбляем свой разум, но… приобретаем возможность опереться на воспитательную силу ритуала. Важный нюанс.

Какой чудесный вечер! Зажав в руке предписание, она выскочила из Управления. На одном дыхании перемахнула площадь. По широкой парковой лестнице спустилась к фонтанам. Не глядя под ноги, не обращая внимания на степенно гуляющих, помчалась в дальний угол сада, к заветной беседке. Новость столь огромна, столь неожиданна и радостна, что требует привыкания к ней в одиночестве.

Сбылись самые несбыточные мечты: она полетит в одной команде с Ним!

Вот она, награда за трудные годы учебы, за изнурительные тренировки. Сколько раз превозмогая телесную слабость и боль, скрипя зубами над нерешающейся задачей, она повторяла: Он стремился стать астронавтом, но обстоятельства ему не позволили… Сколько раз, выплакивая горечь очередной неудачи в подушку, повторяла потаенную молитву Удерживателю: яви чудо, разреши встретиться, хоть на мгновение оказаться у Него на глазах, услышать из Его уст словечко… Правильно говорят: верь — и все сбудется.

Что-то зашелестело у нее за спиной. Какая досада! Нельзя побыть несколько минут в одиночестве, мелькнула мысль… и словно мутная пелена упала.

Она не знала, сколько времени пробыла без сознания. Видимо, недолго, так как внешне ничего не изменилось. И сидела она в той же позе.

— Ну как, вам лучше? — услышала она участливый вопрос. Над ней склонился незнакомый мужчина, придерживая за плечи. Она улыбнулась ему, отстраняясь.

— Все хорошо, — многолетние упражнения по оттачиванию умения быстро оценивать обстановку и собственное состояние не прошли даром: она чувствовала, что с ней полный порядок. Ничего нигде не болит, зрение и слух в норме, голова ясная. Что же с ней произошло? Упала в обморок от счастья, как великосветская дамочка из бульварного романа? Она, дипломированный астронавт! Ну и позор! Полная негодования на саму себя, добавила: — Спасибо. Все прошло.

— Мне показалось, что вы стали заваливаться набок, — пояснил мужчина, — и на всякий случай я решил поддержать вас.

— Вам показалось.

Сейчас она сама была почему-то твердо уверена, что не произошло ровным счетом ничего. Не было никакой потери сознания потому, что просто не могло быть, и все!

— Извините, если что не так. Право дело, я хотел только помочь.

Незнакомец развернулся и пошел прочь.

А ведь я, пожалуй, знаю, кто это, подумала она. Как-то он был у них членом экзаменационной комиссии. Это граф… имя его забыла. Ах, можно не вспоминать. Лучше о нем поскорее забыть. Нежелательный свидетель… чего? Ее минутной слабости?

Слабости или чего другого? Всплыла в памяти страничка Кодекса астронавта: все болезненные и неприятные ощущения, все отклонения от нормального самочувствия, особенно связанные с временной потерей сознания, обязательно фиксировать в медицинском дневнике. Но была ли у нее потеря сознания? Что фиксировать? Может, рассказать о случившемся курсовому врачу? Не, спокойнее будет промолчать, а то однокашники засмеют насмерть. Да и что, собственно говоря, произошло? Ровным счетом ничего!

Ладно, нечего сидеть, столько дел впереди — порадовать родителей да навестить их, поделиться новостью с друзьями, попрощаться перед долгим расставанием… она встала и быстрым шагом направилась к ближайшей кабинке нуль-транспортировки.

На Перекрестке, входных вратах Ирия, не могло быть ненастья. Грозовые тучи, проносящиеся над Замком Размышлений, являлись материализацией чувств, переживаемых собравшимися в императорском кабинете магами.

После долгого молчания Маргрит сказал:

— Случившееся с Ваном может быть объяснено только тем, что этот ваш Левер…

— Леверье, — поправил Олмир. — Граф Герман Васильевич Леверье.

— В Содружестве он известен как Левер, — резко возразил Марий. После Соглашения, де-факто лишившего его неформального, но почетного звания главы сообщества магов, он по каждому поводу, по делу и без, поправлял Олмира.

— Ну, в общем-то, особой разницы не вижу. Левер — так Левер. Леверье — так Леверье, — счел нужным сгладить неловкость Маргрит, степенно поглаживая свои длинные усы. — Не все ли равно, как его зовут? Что вообще представляет собой этот человек?

«Человек» в устах Маргрита звучало пренебрежительно, почти как «букашка». Каждый молодой маг по-своему переживал период, в котором представлялся себе всемогущим.

— Вот объективка на него, — сказал Олмир, и посреди кабинета возник инфонтан.

Подобные приспособления, занесенные из виртуальных реальностей и непостижимые по принципу действия, пользовались особой популярностью среди магов. Олмировский инфонтан содержал полную справку на Леверье, как бы овеществляя информацию. Глянув мельком на бьющую струю, каждый мог оперировать всеми содержащимися в ней сведениями, а коснувшись — надолго запечатлевал в памяти.

— Ну вот, — удовлетворенно проговорил Маргрит, — участие в Четвертой экспедиции к Сумеречным Созвездиям. Нет сомнений: Леверье — марионетка Перворожденных! Я сразу почувствовал неладное.

— Да не ты один, — с еле заметной усмешкой вставил Марат. Он, единственный ученик Дикого Мага, считал себя непревзойденным искусником в чтении мыслей и в понимании скрытых причин человеческих поступков.

— Не трудно увидеть очевидное, — в тон ему отозвался Месенн. — В этом мире только Перворожденные выпадают из-под нашего предвидения. Ни один мой Промысл не…

Он болезненно воспринимал каждый случай, вскрывающий несовершенство его конструкций. Давнишнюю неудачу с внедрением Промысла в Медузу он до сих пор расценивал как личное оскорбление.

— Ба, а Леверье-то был секретарем Первой Школы Гуро! У него диплом высшего посвященного. Неужели такой человек мог попасть под чары Перворожденных? — недоуменно воскликнул Маргрит.

— Значит — мог, — отрубил Месенн, недовольный тем, что его прервали.

— Но теоретически, как полагают в Содружестве, пси-защита Шамона непреодолима! Если мы чего-то недопонимаем и наши теории неверны, что тогда? Получается, что любой человек может попасть под контроль Перворожденных и даже… — Маргрит сделал паузу перед тем, как сказать казалось бы невероятное — …один из нас, магов?

— Оснований для страхов нет, — спокойно сказал Марий тоном учителя младших классов. — Как я неоднократно информировал наше высокое собрание, при любом внедрении в подсознание каких угодно замкнутых психических конструкций, на сленге психоаналитиков именуемых то «червяками», то «жучками», происходит сдвиг несущих моар-частот…

— Ой ли? Так уж «каких угодно»? — упорствовал Маргрит.

В ответ Марий легким взмахом руки превратил Олмировский инфонтан в настоящий водопад. Обрушившийся на магов информационный шквал демонстрировал: даже малое препятствие — и поток, имитирующий виерный посыл, неизбежно меняет свое русло, не достигает затона, в котором мог бы приобрести материальные силы.

— Есть все же в мире явления, которые прогнозируются с абсолютной точностью, — прокомментировал свою модель Марий. — Лишившись свободы воли, маг теряет власть над вещным миром. Это незыблемая истина.

— А также истина в том, что на сегодняшний момент мы вообще не представляем себе намерений Перворожденных. Тем более — планов их дальнейших действий в отношении человеческой цивилизации. Если таковые планы, естественно, имеются, — возвысил голос Маргрит, обводя серьезным взглядом собравшихся магов. Поскольку никто ему не возразил, продолжил, подняв руку: — И это крайне тревожно. Мы, маги, взяли на себя тяготы хранителей человечества. Поэтому обязаны иметь надлежащий ответ на все происки Перворожденных. Задача момента — раз и навсегда отучить их соваться в наши дела.

Еще не известно, кто к кому суется, подумал Олмир. Как ни крути, но люди первыми потревожили Перворожденных, вторгшись в пределы их обитания. Зомбирование большинства участников Четвертой экспедиции к Сумеречным Созвездиям можно расценить как ответ на наше назойливое любопытство. Потом они — в предупреждение? — направили одну из своих Медуз в направлении Ремиты, но позже изменили ее полет. По человеческим меркам их реакция на наше поведение неадекватна, недружественна. Нам бы остановиться. Подумать, к чему бы это. Но, закусив удила, мы рвемся к их Шару. Зачем? Для чего? — сами толком не понимаем. Наверное, просто потому, что испуганы.

— Чем больше я размышляю о нашей встрече с Перворожденными, — сказал он, — тем все явственнее возникает передо мной образ двух мчащихся навстречу друг другу линкоров. Взаимного крушения не избежать, если только у одного из кораблей не обнаружится трещина в корпусе.

— Боюсь, что наш корабль послабее. Не то водоизмещение — они строили свое судно на много миллиардов лет дольше, — живо откликнулся Маргрит.

Вновь воцарилась гнетущая тишина.

— Случившееся с герцогом Лусонским не имеет обычных внешних проявлений, — продолжил доклад Олмир. — Тщательное медицинское обследование не выявило аномалий. Стандартные психотесты также не указывают какой-либо патологии. Только виерному зрению видны произошедшие с ним изменения. Сам Ван утверждает, что телесно чувствует себя как обычно, но утратил контроль над виерным узлом и не может войти в свой Дуат.

— Я неоднократно предупреждал его о необходимости сопоставлять буйные желания и хилые возможности, — вставил Марий, и его указательный палец назидательно взмыл вверх.

— Вот подробная запись попытки Вана пройти по темпорали Леверье. В самом начале — типичная картина монотонного нарастания энтроса. На суточной же глубине закон увеличения сопротивления унива резко меняется — становится полиномиальным. Понадеявшись на свои силы, Ван максимально увеличил скорость проникновения, сняв внутреннюю защиту. Итог плачевный: в неожиданно возникшей области экспоненциального роста силы сопротивления виерная отдача сдвинула осцилляторную базу…

Олмир говорил и говорил, комментируя визуальный ряд. Какой убогий язык! Собравшиеся понимали его только потому, что сами неоднократно совершали виртуальные путешествия в прошлое. Слова мало что значили — прозвучавшие термины «энтрос», «унив» и прочие воспринимались ими на чувственном уровне.

Во все времена научно-технический прогресс сопровождался изобретением великого множества новых слов и наполнением старых терминов новым смыслом. И чем сложнее была созданная конструкция, тем больше приходилось о ней говорить. Один гоминид взял в руки палку — его поступок тут же повторили те, кто находился рядом. Особые пояснения были не нужны. Однако уже лепка хорошего горшка требовала длительного обучения, терпеливого растолковывания ученикам премудростей и секретов мастерства. Строительство многомачтового парусного судна было немыслимо без детальных чертежей. От появления идеи полета до изготовления первого самолета прошли тысячелетия, в течение которых люди мечтали, пытались понять ощущения будущих воздухоплавателей, экспериментировали, создавали научные теории и технические приспособления. Первые космические путешествия предварялись гораздо большей интеллектуальной работой…

Чье-то вольное фантазирование на тему «хорошо бы» подхватывалось и внедрялось деятелями искусства в общественное сознание с тем, чтобы через много-много лет, а то и столетий облечься сначала в научные теории, затем в экспериментальные образцы, далее — войти в быт. Миллионы людей на разных языках и для разных аудиторий со всех сторон представляли словами каждую новинку. В сообществе магов все иначе: были фундаментальные открытия, удивительные устройства и алгоритмы — не было для них нужных слов.

Каждый маг осенен талантами. Марк — величайший физик, Месенн — изобретатель, Марий — высочайший интеллект, способный препарировать любую жизненную ситуацию, предусмотреть и предугадать самые отдаленные последствия, Маргрит… к чему перечислять? Не было среди них гениев классификации. Не было выдающихся лингвистов. Философов и науковедов, как говорится, от бога. Они действовали, но почему именно таким образом, а не иначе? — объяснить толком не умели ни себе, ни другим. Один и тот же результат каждый маг, как правило, получал своим, сугубо индивидуальным путем. Каждый придумывал свои приемы обращения с виерными полями, и вопрос, какие из них лучше, какие хуже, до последнего времени даже не поднимался.

Став полноправным членом магического сообщества, Олмир начал вносить элементы научной организации труда, упорядочивать и унифицировать методы работы с виерными силами. Добился принятия Соглашения, во исполнение которого маги стали регулярно вести довольно подробные дневники — по выражению Месенна, открылась Олмировская летопись волшебства. Простое сопоставление различных записей натолкнуло на массу неожиданных открытий. Подчиняясь решению Совета, Олмир стал писать Энциклопедию магии, включая в нее наиболее удачные приемы применения виерных сил. Достигнутые успехи впечатляли и… порождали все новые и новые потребности в понимании. Будто бы взбирались они по крутой лестнице, каждая ступенька которой лишь отодвигала линию горизонта.

Суть произошедшего с Ваном Мерсье, консортом Лусонским и Главным императорским прокурором, раскрывалась в нескольких словах: лично расследуя ряд уголовных преступлений, предположительно связанных с графом Леверье, он надорвался и потерял умение управлять виерными силами. Событие досадное, но не смертельное. Не первое и, вероятно, не последнее. Всякое случается. Чародеи и посильнее, бывало, надсаживались. Человеческие тела, в которых маги обитали в обычном мире, обладали огромным восстановительным потенциалом. Следовало надеяться, что со временем магические способности к нему вернутся.

Настораживало иное: то, что Леверье обладал защитным коконом, природа которого была абсолютно загадочной.

С момента появления первых устройств, известных как Таблицы Месенна-Корева, громоздких и быстро изнашивающихся, магические технологии установления слабых причинно-следственных связей шагнули далеко вперед. Уже не только маги, но и обычные люди, используя специальные приспособления размером с футбольный мяч, на компьютерных экранах изучали реконструкции важных событий прошлого и судьбоносных поступков знакомых и незнакомых им исторических личностей. На промышленные рельсы было поставлено возвращение к жизни умерших людей. Даже тех, от чьих тел осталось всего ничего, — тому подтверждение хотя бы оживление кремированных останков родителей Олмира.

Выяснилась общая закономерность: чем сложнее и неординарнее личность, тем труднее было пройти вспять по ее жизненному пути. Еще труднее оказывалось увидеть прошлые деяния представителей иных рас разумных. Снуссы с их необъяснимыми представлениями о законах Мироздания — так вообще почти выпадали из магического поля зрения. Последить прошлое любого из членов сообщества магов также было практически невозможно: накладывались друг на друга равновероятностные поступки, и тонула в них истина.

Случай с Леверье был особым: проникновение в его прошлое наталкивалось на яростное сопротивление. Невидимый барьер, словно насос, выкачивал виерные силы любопытствующих. Олмиру пришло на ум, что до сих пор подобное наблюдалось, пожалуй, только тогда, когда кто-нибудь пытался разузнать прошлое самого себя или человечества в целом.

— Весьма похоже на вхождение в авторезонансный режим, — подтвердил ощущения императора Марий. — Надеюсь, у присутствующих хватит благоразумия не повторять попытку Мерсье. Легкомысленность его просто преступна!

Марий в упор смотрел на Олмира. Император выдержал взгляд. Не признался, что пытаясь разобраться с произошедшим с Ваном, скользнул в прошлое Леверье, вовремя остановился, но третий день мучается неясными головными болями.

— Отдача способна разрушить мозговые клетки, — сказал банальность Марий, — да так, что потребуется длительное лечение. Не обойтись без оперативного вмешательства на субмолекулярном уровне.

Пауза была необходима, чтобы маги в полной мере уразумели угрозу.

— Опасно проникновение в прошлое не только самого Леверье, но и всех людей, с кем оный уникум имел контакт. Надеюсь, это всем понятно?

Марий обвел глазами присутствующих и вновь впился тяжелым взглядом в Олмира.

— Понятно, что с Леверье придется еще разбираться и разбираться. Я давно говорю, что от авторезонансов следует не шарахаться, а включить в перечень наиболее приоритетных направлений исследований. Сложно? — да. Опасно? — да. Но надо, — произнес молчащий до этого Морис.

— Вот где наша ахиллесова пята! — воскликнул Маргрит. — И Перворожденные бьют именно в нее. Интересно, они вычислили нашу слабость или случайно наткнулись на нее?

— Не верю я в случайности, — буркнул Морис.

— Призываю вас быть предельно осторожными, — забеспокоился Марий. — Об авторезонансы споткнулось и множество зеленых юнцов, и такие столпы магии, как Мерк и, вероятно… мм… сам Моар. Возможно, для нас это нечто вроде логического круга. Принципиально неразрешимо и непреодолимо. Остерегайтесь!

— Пока не разберемся с ними, будем получать по носу. Но что это мы все о грустном и о грустном? — сбросил напряжение Морис. — Вроде бы собрались мы по другому поводу.

— Да-да, — подхватил Месенн — пора вернуться к объявленной повестке дня — чествованию Олмира, нашего молодого отца. Вот мой подарок.

Перед Олмиром возник ярко синий медальон размером с голубиное яйцо.

— Это транспространственный репер для нуль-переходов, — пояснил Месенн. — Сделай копию для своей Зои, и ты всегда будешь в шаге от нее. Двумя реперами с выставленными одинаковыми частотами связываются любые две пространственные точки — доказано экспериментально. Хоть между галактиками летай. Не нужны никакие расчеты и прочие мучения. Правда, классная вещь? Только что сделал! — еще никому не показывал.

— Не может быть! — усомнился Марий. Старейший из них, великий искусник в создании моделей-пробников, позволяющих видеть даже самые отдаленные последствия обращения с виерными силами, долгое время он был для магов нечто вроде дядьки, удерживающего неразумную молодежь от рискованных и необдуманных поступков. Однако умелый в одном, довольно часто в чем-то другом являет жалкое зрелище. До сих пор каждый межзвездный переход для него представлял мучительную проблему, на решение которой порой уходило несколько суток. — Всего-то такая финтифлюшка — и все, больше ничего не нужно?

— Ничего!

— А откуда берется энергия для переноса материальных тел?

— Тайна фирмы.

— И все же?

Какой Марий ретроград, подумал Олмир, все новое доходит до него как до жирафа. Ясно же: конденсируется рассеянная в вакууме.

— Так же, как у инфонтана, — нехотя раскрыл секрет Месенн.

— Спасибо большое, — поспешил поблагодарить друга Олмир. — Твой подарок весьма кстати.

Лично ему, наверное, репер пока не понадобится, так как отправляться куда-либо далеко от Зои и маленького Олми он не собирается. А вот снабдить этими устройствами экспедицию Антона Благова к Шару — дело полезное.

— Ладно, давайте займемся тем, ради чего собрались, — важно сказал Марий и закатил длиннющую хвалебную речь в честь Олмира. Вслед пошли поздравления других магов.

Олмир внимал хвалам, принимал подарки. Голова продолжала противно ныть. Исподволь терзала неясная тревога. Да и вообще настроение у него оставалось хуже некуда.

Возможно, тайная причина беспокойства императора была связана с происходящим в те минуты разговором двух мужчин, находящихся довольно далеко от всех населенных мест — на искусственном космическом объекте, именуемом Вторым биологическим комбинатом. Вредное и экологически опасное производство изначально размещалось не на поверхности Ремиты, а в ближнем космосе. После ж объединения с меритской общиной было полностью перемещено к границе планетной системы.

Один из двух беседующих, мощный телом, одетый в наряд, мало подходящий для пребывания в космосе, сидел напротив иллюминатора, полуотвернувшись от своего собеседника. Тот же, подобострастно согнувшийся, выжаренный жесткими космическими излучениями, говорил и говорил, второпях проглатывая окончания слов:

— …так вот, я нашел способ ввести в заблуждение все используемые ныне медицинские программы! Оказывается, недостаточно выделять только то, что потенциально может принести человеческому организму вред. Поистине величайшее открытие, граф! Надо же: столько блестящих умов создавало системы защиты, столько сложных алгоритмов анализа продуктов предложено, а элементарного не предусмотрели…

— Короче, пожалуйста, — с непонятной брезгливостью бросил граф.

— История ядов — это лебединая песня человеческой изобретательности и коварства. Самый непритязательный путь — разрушение, не мудрствуя особо, белкового вещества. Надежно, бесповоротно, но чересчур прямолинейно. А потому неэффективно. Любой активный химический реагент словно вопиет: «вот я, такой хищный и злобный, покажите мне жертву». Да только кто ему позволит смертоубийствовать? — простейшие детекторы поднимают тревогу. Попробуй заставить здравомыслящего человека выпить, скажем, ведро уксуса. Второй путь — нарушение либо обмена веществ, либо прохождения нервных импульсов. Поскольку процессы метаболизма млекопитающих чрезвычайно сложны, вносить нежелательные изменения в них можно неисчислимым количеством способов. Соответственно, велик и список потенциально опасных для здоровья веществ. Некоторые из них могут быть химически малоактивными, почти инертными. Распознать, какой эффект в организме человека они способны произвести, довольно трудно. Общая схема всех используемых в настоящее время анализаторов строится вокруг компьютерных моделей, с помощью которых просчитывается, насколько «полезна» или «вредна» та или иная пища, сбалансировано ли поступление различных веществ, и так далее. Так вот, накопление «пользы» тоже может нести смертельную опасность!

— Давно известно, что везде и во всем нужна мера.

— Именно так! Я открыл белковую группу, повышающую энергоотдачу в мышцах. Своего рода витамин, катализатор, ускоряющий реакции с аденозинтрифосфатом. Может применяться как легкое лекарство. Все сертифицированные программы Межзвездного Флота воспринимают мое детище как полезную пищевую добавку. Абсолютно безвредную. Никаких ограничений на объем потребления! А вот тут-то подстерегает пренеприятнейший сюрприз: мой белок не выводится из организма полностью. Постепенно накапливаясь, он заполняет сперва вакуоли, потом… мм-м… пропустим технические подробности… в общем, в один прекрасный миг концентрация моего белка превышает критическое значение и он чуть ли не целиком вбрасывается в клеточные митохондрии. Полностью раскрываются все каналы прохождения ионов водорода в мышечной ткани. В результате — жесточайшие судороги, заканчивающиеся полным параличом. В первую очередь это касается самых затребованных, постоянно работающих мышц. Как вы думаете, каких именно?

— Каких? — граф, не моргнув, вернул вопрос в той же интонации.

— Сердечной и дыхательных! В такой ситуации обычные процедуры скорой медицинской помощи бесполезны. Спасти жизнь может только незамедлительное подключение к большой реанимационной установке. Снабженной системой принудительной вентиляции легких. С искусственным кровообращением. С тотальным витооблучением организма. Согласитесь, что в полевых условиях возить за каждым реаномобиль невозможно. Поэтому все, кого постигнет удар вне звездолета, обречены. На борту «Элеоноры», конечно, есть возможность оказания экстренной помощи. Тут все будет зависеть от кого, сколько окажется жертв, и где в критической ситуации они будут находиться. К сожалению, из-за индивидуального разброса скоростей обменных процессов, различной чувствительности, разного количества потребленного продукта и различия в скорости потребления, а также… мм-м… еще некоторых факторов, одновременного поражения всего экипажа ожидать не приходится. Ну уж, как говорится, что могем-с. Извиняйте, если что не так.

— Как же вы заставите астронавтов поедать свою отраву?

— Да они сами будут рады стараться потребить ее как можно больше! Помимо разнообразных консервированных и искусственных продуктов, в рацион астронавтов в обязательном порядке входят витаминные экстракты, полученные, как говорится, естественным путем — образующиеся в аквакультуре, специально выращиваемой на борту звездолета. Эти добавки подкладываются во все салаты, в соусы, супы и так далее. Одним словом, всюду. Для современной генной инженерии добиться того, чтобы водоросли помимо заданного набора веществ синтезировали б еще кое-что — не проблема.

— Вы подготовили модифицированную аквакультуру?

— Так точно, граф! Хоть сейчас отправляй на борт «Элеоноры». Заявка от них, кстати, имеется. Ждет исполнения.

Воцарилось глубокое молчание. Ученый отравитель нетерпеливо сопел, дергал головой, моргал изо всех сил, ерзал в кресле, но не смел нарушить размышления собеседника.

— Хорошо. Предположим, ваша аквакультура окажется на борту «Элеоноры». Астронавты начнут ее регулярно потреблять. Когда следует ожидать наступления первых летальных исходов?

— Трудно сказать, — нервный смешок, — маловато экспериментальных данных.

— Ну, хотя бы ориентировочно.

— По моим расчетам, где-то через полгода. Самый оптимистичный срок — четыре месяца. Примерно тогда, когда планируется завершение исследований Шара. Возможно, когда «Элеонора» будет уже на обратном пути.

— Ускорить нельзя?

— Не, не получится. Анализаторы могут почувствовать угрозу, если мой реагент будет проявлять чрезмерную активность.

— Жаль. Не ясно, что они могут там накопать. Однако гибель всего экипажа на обратном пути — тоже психологически впечатляюще. Хорошо, пусть будет так.

Вновь молчание.

— Извините, что не полностью оправдал ваши надежды, — прервал тягостную тишину говорливый собеседник. — Старался как мог. Открытие поистине мирового уровня!

— В последнее время, если я не ошибаюсь, вы работали над совместным, мирро-ремитским проектом. Кто конкретно в курсе ваших изысканий?

— В сути — никто! У всех осуществляемых здесь совместных научных проектов иные цели, иная направленность. Но, конечно, миррийцы славятся своей дотошностью — иначе б не достигли таких успехов в медицине. Думаю, через год-полтора они смогут докопаться до моего открытия.

— Не раньше?

— Не, не получится. Очередной этап исследований по моей теме заканчивается через пять месяцев. Пара месяцев отводится на подготовку отчета. А там — отправка материалов обычным звездолетом на Ценодва и Мирру… нет, полтора года — крайний срок. И еще не факт, что найдут.

— Даже в случае гибели экипажа звездолета? — вопрос содержал явную издевку.

— Ах да, забыл. Конечно определят, будь они неладны! Да и не только они — по патологоанатомическим пробам любой поймет, что к чему.

— Хорошо. Сделаем так. Вы немедленно отправляете ваши водоросли на «Элеонору». И намертво забываете о содеянном.

— Но, Ваша Светлость, мое открытие… Мне бы не хотелось лишаться приоритета. Такое достижение! К тому ж, вы ведь тоже должны быть заинтересованы… если мой авторитет в научных кругах возрастет, в будущем я смогу оказать вам более весомую помощь.

— Гений и злодейство несовместимы. Выбирайте. Либо лавры великого отравителя, либо мировая научная слава. На двух стульях не усидишь.

— Но мне жаль…

— Впрочем, как всегда, есть третий путь. При определенных обстоятельствах, самый оптимальный. Кто представил исходную аквакультуру? Чья она?

— Миррийская.

— Насколько я осведомлен, медицинский аспект исследований лежит тоже на миррийцах? Вы, стало быть, отвечали только за производственную сторону?

— И генетическую устойчивость аквакультуры к мутациям, Ваша Светлость. Иначе я не смог бы наделить ее нужными мне качествами.

— А нельзя ли сделать так, чтобы ваши изменения казались случайными? Вы улавливаете мою мысль? В идеале — чтоб любая следственная комиссия в качестве основной версии рассматривала бы вариант, по которому предоставленная вам аквакультура изначально обладала бы патогенными свойствами.

— Но ведь я сам додумался…

— Да или нет?

— Наверное… Да, можно… Это просто устроить. Достаточно подчистить кое-где лабораторный журнал да избавиться от личных записей. Материальных следов я не оставлял.

— Вот и сделайте это.

— Но тогда я не смогу претендовать на пионерские теоретические построения… Предвидение в науке высоко ценится…

— Придется пожертвовать хоть чем-то. Стало быть, делаем так. Вы оставляете себе контрольные образцы аквакультуры и забываете о содеянном вплоть до получения сообщения о неполадках со здоровьем личного состава экспедиции Благова. Как только дурная весть доходит до вас, вы проводите инициативные… м… якобы инициативные исследования контрольных образцов. Вскрываете механизм поражения астронавтов и описываете свое открытие. В срочном сообщении обязательно укажите, что аквакультуру вы получили с Мирры и посчитали излишним ее дотошную медицинскую проверку. Тем самым ваше открытие никуда от вас не девается. Кроме того, наносится огромный ущерб престижу миррийских медиков, что также полезно. Надеюсь, после поднявшегося шума прикроют много совместных научных проектов, и на Ремите сильно уменьшится количество всевозможных командировочных. Вам все понятно?

— Вы так масштабно мыслите, Ваша Светлость…

— Не слышу ответа по существу.

— Да-да, я исполню все, что вы велели.

Плохой детектив можно отшвырнуть куда подальше, чтоб не раздражали содержащиеся в нем ляпы. От шокирующих неправдоподобностей жизни некуда деться. Происходящее казалось Нику Улину странным сном, но проснуться он не мог.

Несмотря на бурное строительство последних лет, Ремита оставалась молодой колонизированной планетой, пока еще не способной предоставить людям абсолютно безмятежное проживание. Человеческая инженерия не коснулась ни ее атмосферы, чтобы управлять погодой, ни, тем более, ее недр. Катастрофические дожди и снегопады, засухи, ураганы, землетрясения и прочие стихийные явления можно было прогнозировать, бороться с ними, ликвидировать последствия — нельзя было предотвращать. Такие неприятности, впрочем, происходили чрезвычайно редко и особо не досаждали.

Редко, но бывали. Подводное землетрясение в середине Тихого моря, что к западу от Третьего материка, было предсказано всего за неделю. Сейсмологи рассчитали ожидаемые параметры цунами и наводнили новостные каналы яростными предупреждениями.

Обитатели нескольких островков бросились паковать пожитки. Подвергшийся опасности материковый берег, круто ниспадающий к воде, был лишен удобных бухт и практически необитаем. Ни жилых поселков, ни иных строений там не было. Единственно, возникла угроза уничтожения Малого Храма, возведенного почти у самого среза воды. Располагаемое время не позволяло думать о строительстве каких-либо защитных дамб. Оставалось одно — отдать культовое сооружение на милость стихии. Заодно приходилось жертвовать сопровождающими храм гостиницами, художественными мастерскими и школой.

Ник Улин ожидал срочной эвакуации храмовых служителей и учащихся вместе с оказавшимися в опасности паломниками. Но прозвучало из ряда вон выходящее: барон Ким, настоятель Малого Храма, приказал своим подчиненным оставаться на месте и… молиться Олмиру Удерживателю, дабы тот отвел напасти. Оголтелое мракобесие! — иначе не скажешь.

Трудно, но еще можно представить себе подобное поведение людей, необразованных и битых жизнью, на заре цивилизации. Однако в эпоху победного шествия человека по Галактике, когда каждое государственное образование Содружества обязывалось всемерно развивать таланты и расширять знания всех своих граждан… Век живи — век дивись!

А ведь пару недель назад Ник Улин сподобился непосредственно пообщаться с настоятелем Малого Храма. Впечатления остались самые приятные. Биографические данные настоятеля, сообщенные местным Информаторием, также вселяли уважение: барон Ким, один из наиболее знаменитых художников Ремиты, до того, как податься в иконопись и в религиозное руководство, был крупным общественным деятелем — возглавлял общепланетный профсоюз творческих работников, заседал в Коронном Совете.

Ну ладно, пусть барон сошел с ума. Но слова сумасшедшего, вопреки здравому смыслу и инстинкту самосохранения, восприняли сотни людей как руководство к действию. Никто и палец о палец не ударил, чтоб пресечь массовое помешательство, вразумить, насильно отправить заблудших овечек в безопасное место. Что творится в этом мире!?

Вначале, правда, витала в воздухе определенная нервозность. Раздавались призывы гнать барона в шею вместе с его нездоровым оптимизмом. Потом пошли сообщения — Ник Улин не понял, каков был их первоисточник, — мол, Олмир Удерживатель внял молитвам и отвел беду. Каким образом!? Отменил землетрясение? Повелел цунами не быть?

После сообщения о том, что морское дно встряхнулось, а образовавшееся цунами полностью соответствует прогнозам и оценивается как катастрофическое, Ник Улин не смог усидеть на месте. Взяв лит, полетел к Малому Храму. Он ощущал потребность увидеть собственными глазами то, что произойдет. То, что должно произойти.

Приземлившись метрах в двухстах от кромки воды, он не спеша вылез из воздушного аппарата и огляделся вокруг. До рассчитанного момента прихода волны оставалось менее получаса. Вокруг царила мертвая тишина, как будто природа замерла в ожидании беды. Всегда перед буйством стихии воцаряется умилительное спокойствие.

Мощная материковая оконечность прогибалась дугой, в центре которой размещался Храм с прилегающими строениями. Берег был облагорожен серией террас и устремлялся к воде, словно ступеньки гигантской лестницы. Найдя тропинку вниз, Ник Улин стал спускаться, прикидывая где безопасно остановиться. Вроде бы максимальную высоту волны предсказали около шести метров, разумно не опускаться ниже второй террасы.

Так же рассуждали, видимо, и другие любопытствующие, разбившиеся на маленькие группки. Рядом оказались двое мужчин, налаживающих телеприемник. Один, с характерным загаром постоянного обитателя космоса, был одет, назло погоде, в плотный комбинезон. На плечи опускалась грива белесых волос. Его напарник, по общему виду одичавший от безделья курортник, с трудом выносил на своем тощем, иссиня черном теле спущенные до неприличия шорты и расстегнутую рубаху навыпуск. Ник Улин подошел к ним, представился.

— Александр Ней, космобиолог, — ответил астронавт. — Можно просто Алекс. А это мой гость. Сокрош. Мирриец.

— Тоже, если можно так выразиться, космобиолог. Отчасти, — лениво протянул руку курортник. — Меня просвещают. Открывают, как говорится, глаза.

Ладонь его была потной и холодной, словно болотная змея. Да, мирриец: у местных не было под кожей столько меланина.

— Просвещают — в чем?

Взгляд Александра Нея неожиданно стал колючим. Презрительно фыркнув, он отвернулся. Сокрош отвечал как ни в чем не бывало:

— Что чудес на белом свете нет и быть не может, а есть один только обман, обман и еще раз обман. Надо же: дожив до седых волос, я не постиг сей глубокой истины.

— И успешно просвещают? Есть результаты?

— Пока еще не знаю. Посмотрим. Не желаете? — Сокрош, вытащив из стоящей на земле сумки разовый термос с охлажденным соком, протянул его Нику Улину.

— Спасибо. Не откажусь. Жарко здесь.

Закончив программирование телеприемника, Александр Ней зажег мультиэкран и удовлетворенно хмыкнул:

— Ну вот, теперь мы пронаблюдаем процесс со всех сторон. Я поставил на автоматический выбор каналов, передающих сообщения или о самом землетрясении, или из ближайших к нам районов.

— Почти все твои каналы заполнены сетованиями морской разведки о том, что взбесились рыбные косяки. Надо же, до чего важно сейчас это знать!

— Однако замечу: замалчивай — ни замалчивай, но волна-то идет.

— Идет, — согласился Сокрош.

— И что сейчас здесь будет? Угадаете с двух раз?

— Да ничего хорошего. Мне как-то не по себе. Не слишком ли низко мы спустились? Не люблю бегать, когда можно не бегать.

— Во, гляди, на тех островках что-то происходит.

Сокрош поставил свой термос на землю и, вглядываясь в изображение на правом верхнем экране, увеличил громкость. Но при этом встал так неуклюже, что направленный звуковой сигнал доходил только до него.

— Идет сообщение о сильном взрыве, — поведал он. — Накрылись какие-то склады со взрывчаткой.

С моря донесся неясный гул. Почувствовались рваные порывы ветра.

— Звуковая волна, — поставил диагноз Александр Ней. — До нас добралась.

Малый Храм лежал перед Ником Улиным как на ладони. Из него доносилось еле слышное пение. Открылись центральные ворота и на пороге стали скапливаться люди.

— А взрыв-то мощный.

— Да, приличный. Откуда взялись там эти склады?

— Говорят, что была перевалочная база, — пояснил Сокрош. — Когда формировали берега Гранта, там хранили расходные материалы. Взрывчатку использовали не всю, и она более четырех лет мирно себе лежала и лежала. Дождалась своего звездного часа.

— Все к одному. Сдетонировала от удара.

— Не все так просто, — пробормотал Сокрош. — Она не хотела. Ее специально взорвали.

— Ну что ты говоришь! Кому надо было ее подрывать?

— Так комментатор говорит — я не виноват.

Пение у Храма стало громче. От центральных ворот отделилась группа, к ней пристраивались новые и новые люди. Образовалась большая нестройная колонна, неспешно двинувшаяся вокруг Храма.

— Крестный ход, однако, — сказал Сокрош.

— Хочешь к ним присоединиться?

— Не, не хочу. Больно близко к воде они идут.

— Зато молятся. Находятся под личной защитой Олмира Удерживателя.

— На всякий случай я побуду под защитой матушки-земли. В месте, куда волна не должна дойти и моей драгоценной шкурке ничего не угрожает.

— Волны не будет, — твердо сказал Ник Улин, вмешиваясь в разговор. — Она пропала.

— Растворилась! — съехидничал Александр Ней. — Ушла в подпространство. Превратилась в камень. Метнулась в виртуальную реальность. Приснилась.

— Ее действительно не стало, — недоумевающее протянул Сокрош, показывая на телеэкран. — Только что была — это факт. Мне, честно признаюсь, было очень страшно. А сейчас она пропала. Со спутников ничего не видно.

Александр Ней прильнул к экрану. Больно было на него смотреть.

В монотонное молитвенное пение вмешались резкие хлопки ветра. Море почернело и наполнилось тысячами пенистых яростных волн, обгрызающих берег.

— Вот и все катаклизмы, которых мы так ждали, — прокомментировал Ник Улин.

— Не может быть! — не поверил Александр Ней. Он готовился увидеть разрушения, метания гибнущих людей, мольбы о помощи, и сейчас, когда его ожидания не сбылись, он чувствовал себя обманутым.

Сокрош сказал:

— Комментаторы говорят, что цунами была уничтожена встречным взрывом. Склады со взрывчаткой подорвали в строго определенный момент. Так, чтобы образовавшиеся волны были в противофазе с цунами. Вон там приводятся расчетные схемы. Блестящая инженерная работа — иначе не скажешь.

Александр Ней, чернее тучи, молча переваривал поступающую информацию. Наконец произнес, смирившись с действительностью:

— Хорошо, что обошлось без человеческих жертв. Я рад этому.

Выдавленные пустые слова, подумал Ник Улин. Очень обозлен на что-то Александр Ней. На Квартаре им давно б занялись специалисты. Вернули б его метущейся душе гармонию. А здесь, в варварском мире, он так и продолжит нести свой тяжкий крест.

— Скажите же мне, — вновь взвился Александр Ней, — где здесь чудо?! Что конкретно сделал великий Олмир Удерживатель?

Со стороны Сокроша последовало неопределенное пожатие плечами.

— Тебе виднее, — тихо пробормотал он. — Ты местный, а я гость, удостоенный великой чести лицезреть результаты Божественного промысла.

Александр Ней растерялся.

— Так было чудо во славу Олмира Удерживателя или нет? — спросил он, обращаясь сразу к обоим своим собеседникам. На миг рациональные аргументы у него кончились.

— Это не важно. Вера не требует чудес — она их творит, — сказал Ник Улин.

— Но что здесь сотворено?! Природное явление? Оно было предсказано. Уничтожение катастрофической волны встречным взрывом? Было проделано безвестным инженером из службы по чрезвычайным ситуациям. Может быть, вы будете утверждать, что великий Олмир четыре года назад уже знал о грядущей катастрофе и заранее побеспокоился о запасе взрывчатки на пути цунами?

— Не думаю. Хотя, кто знает… Может, и побеспокоился. Он маг — он все может.

Сокрош заулыбался и внес поправку:

— Он не только маг. Он живой Бог.

— Да он и не вникал в рабочий процесс постройки Техцентра на Гранте — вы уж мне поверьте! Однако все лавры спасителя достаются ему. Где логика!? Что за всеобщий обман!

— А мне, между прочим, тоже захотелось быть обманутым, — мечтательно сказал Сокрош. — Вон какое умиротворение на лицах молящихся. Божьи человечки. Как глубоко они верят! Как близки к Богу…

— Безбожники! — возразил Ник Улин.

— Как так?

— Веровать и жить под Богом — это совершенно разные вещи. Вера должна быть правильной. Надо знать, во что верить.

— А как узнать, во что правильно верить?

— Каждый решает сам для себя. По моим представлениям, исходный критерий истинности веры — постулат о свободе воли, независимости духа человека от окружающего материального мира. Только тогда можно придти к существованию надмирового Начала.

— Разве? А куда вы дели единственность и благость Бога?

— Единственность Бога, если Он существует, доказывается чисто логически. А Его благость определяется утилитарными соображениями — чтобы иметь основу для улучшения жизни. Злой Бог есть антисистемная сущность и в жизни просто мешает. Он не нужен.

— А если мне никакой не нужен?

— Путь отрицания Бога начинается с ощущения себя неотъемлемой частичкой Мироздания. Следуя далее, рано или поздно приходишь не к одному, а двум-трем или больше божествам, вводишь сонм святых, их сподвижников и прочие объекты поклонения. На сей почве подспудно зреет предположение, что этот ряд можно продлить, и где-нибудь ближе к концу списка найдется местечко для каждого. В том числе лично для тебя. При желании, трудолюбии и терпении можно стать Буддой и творцом части Мироздания. А существующий вокруг мир действительно окажется всего лишь Майей, иллюзией. Люди внизу нас поклоняются не только Олмиру, но попутно всем прочим магам, как меритским, так и доморощенным — своим соотечественникам, основная заслуга которых состоит в обладании какими-то неординарными способностями. То есть существам во плоти, со страстями и заблуждениями. С моей точки зрения все они, — Ник Улин махнул рукой в сторону крестного хода, — просто-напросто безбожники. Верят только в себя.

— Но некоторые говорят, что вообще ни во что не верят.

— Говорить и быть — это тоже совершенно разные вещи. От человека скрыты глубинные основы его личности. Про себя можно сказать все, что угодно. Можно даже самому искренне поверить в сказанное — чрезвычайно трудно определить, насколько произнесенное истинно. Вера, понимаемая как осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом, есть необходимый и неотъемлемый элемент человеческой психики, дополняющий знания. Нет по-настоящему неверующих людей. Более того, по моим оценкам во все времена количество действительно религиозных людей примерно равнялось количеству отрицающих Бога. При этом некоторые из фанатично верующих — так называемые воинствующие материалисты — относили себя к атеистам. Однако нельзя не признать, что последовательный атеизм — та же религия. От замены слова «бог» на слова «мировой порядок» ничего не меняется.

— И кто ж тогда прав?

— Не знаю. Возможно, правы все. И первые, и вторые, и десятые. Для каждого мир становится таким, каким он его представляет.

— А на самом деле?

— На самом деле, наверное, он есть и то, и другое. И третье.

— Кончайте схоластику! — не выдержал Александр Ней. — Давайте поговорим о конкретных вещах. Попробуйте переубедить меня в том, что весь культ Олмира не строится на гнусном обмане и тонком подлоге.

Ник Улин то ли почувствовал, то ли увидел краем глаза, что над ними, на верхней террасе кто-то стоит.

— Никто никого не обманывает, — сказал он. — Вы же сами только что беспрепятственно использовали возможность получать полную информацию обо всем происходящем. Со всеми комментариями. Можете составить собственное мнение. Мне ясно пока только одно: то, что Олмир палец о палец не ударил, чтобы предотвращение катастрофы приписали ему.

— Но почему все считают свершившееся чудом!? — почти закричал Александр Ней, указывая пальцем на толпу молящихся, в религиозном экстазе застывших преклоненными на площади перед храмом.

— Не все. Вы, например, думаете иначе. Уважаемый Сокрош, как мне кажется, склоняется к вашей точке зрения, хотя и не отказывает себе в удовольствии поддразнить вас намеками на свое признание божественной природы вашего императора. Я также не разглядел ничего сверхъестественного.

— А они? Те, кто совершает там внизу крестный ход?

— Каждый человек видит только то, что не противоречит его внутреннему образу окружающего мира, возникшему перед ним в момент рождения. В процессе воспитания и обучения этот образ изучается и лишь в малой степени корректируется. Поэтому каждый думает и воспринимает мир по-своему.

— Но почему!?

— Такова человеческая природа. В ней много иррационального. Одна из ее странностей — потребность в сверхъестественном. Люди просто не могут не верить в чудо. В то, что в этом мире они один на один с бездушной материей. Без особой натяжки можно утверждать, что вся история цивилизации сводится к эволюции религии. Человечество возникло с идеей Бога. И нет ничего удивительного в том, что до сих пор не отказалось от нее.

Ник Улин не удержался и посмотрел вверх.

Над ними никого не было.

У Олмира вошло в привычку взгляд на каждого незнакомого человека сопровождать познавательным посылом. Группка из трех беседующих у телевизионного мультиэкрана мужчин привлекла своей необычностью. На одном из них явственно проступала «печать Леверье» — специальная указывающая на опасность метка, которую пришлось придумать после неприятных переживаний при углублении в прошлое графа. А двое других, до этого никогда не встречающиеся и не оговорившие встречу заранее, не были ремитцами. Гляди, так и сбудутся старые страхи Служителей, и коренные жители планеты составят на Ремите меньшинство среди праздных туристов со всей Галактики.

Один из двух чужаков, бритый наголо мужчина в простом льняном костюме, оказывается, был неординарной личностью — обладал званием народного трибуна Квартара, то есть считался духовным наставником сотен миллионов людей. Звали его Ник Улин — после приема виерного посыла Олмир при желании мог поднять в памяти все сведения на заинтересовавших его людей, содержащиеся в планетарном Информатории.

Оказавшись ближе, Олмир уловил несколько фраз. Слова трибуна смутили его.

Дабы не попадать под людскую назойливость и не отвлекаться от размышлений, в прогулках по своим императорским владениям Олмир принимал меры, чтобы остаться незамеченным. И сейчас он, как обычно, набросил на себя Вуаль. Удобная вещь: никаких физических ухищрений, он был виден и слышен, но люди, даже столкнувшиеся с ним или отвечающие на какой-либо его вопрос, обращали на него только минимум внимания. Однако стоило, скажем, кому-то сделать фотографию, он обнаруживал на снимке, что стоял рядом с императором, и переживал, что не воспользовался счастливым случаем пообщаться.

Никогда ранее Вуаль не подводила. Однако сейчас Ник Улин каким-то образом уловил присутствие постороннего. Чтобы не попадать в неловкое положение подслушивающего, Олмир сделал нуль-шаг и оказался внутри Храма. Одного из многочисленных культовых сооружений, воздвигнутых в его честь на Ремите и еще на доброй сотне планет Галактического Содружества.

«Такова человеческая природа», не давали ему покоя слова трибуна. Если б только знал квартарец, сколько потрачено усилий, чтобы воспрепятствовать расцвету новой религии, в центре которой — он, Олмир! Удерживатель. Направляющий. Спаситель. Благой. Милостивец. Дарящий. Справедливый… и еще невесть какой нужный и великий. Все признания, что он обычный человек, ну, разве что, обладающий паранормальными способностями, оборачивались хвалами неземной его скромности. Разъяснения устройства предметов, используемых в храмах, воспринимались как доказательства фундаментальности новой религии. Попытки отвадить особо ретивых от посещения культовых мест лишь усиливали потоки почитателей. Когда ж Олмир предложил специальным декретом Коронного Совета установить запрет на преклонение перед императорской (тогда еще королевской) особой, Шоанар, ставший Главным советником, предостерег: только этой мелочи не хватает, чтобы породить вереницу мучеников и взрывное распространение по Галактике нового верования. Вот и приходилось мириться с действительностью, лелея смутную надежду, что игнорируемое сверху отправление культа утонет в обыденности, и со временем проблема сама рассосется.

Поскольку настоятель храма вместе с основной массой прихожан вышел, огромное пространство молельного зала было погружено в полумрак. Световым конусом ярко освещалась лишь скульптура Олмира Направляющего за главным алтарем да икона Олмира Милостивца. Слабый свет струился у иконы Олмира Дарящего, где младший жрец зачитывал записки о ниспослании помощи.

Несколько посетителей, пришедших со столь важными личными проблемами, что посчитали допустимым не участвовать в крестном ходе, образовали смиренную очередь у иконы Уединения. Они ждали своего, маленького чуда и, стоило признать, надежды их были вовсе не беспочвенны — количество свидетельств избавления обратившихся к ней от непреодолимых, казалось бы, жизненных затруднений множилось день ото дня. Появилось даже соответствующее течение в литературе.

Икона прикрывала заурядный компьютерный терминал. Проситель, излагая свои мольбы о помощи, задействовал программу, способную осуществлять поиск информации по полезности, — ту, что Месенн добыл в виртуальных реальностях и подарил Олмиру в одну из первых их встреч. Она одним ей известным способом подбирала нужный отклик, и ее подопечному выпадал счастливый случай: то неожиданная встреча с нужным человеком, то какое-либо архиважное для него сообщение или приглашение куда-нибудь, то еще что-то, резко меняющее прежнее безрадостное существование, — всего, что с каждым может произойти буквально через минуту-другую, не предугадаешь, не перечислишь.

Механизм реагирования на просьбы прихожан не скрывался. Жрецы даже навязывали специальные брошюрки с разъяснениями, как правильнее формулировать свои запросы машине, чтобы той было проще переводить устную речь на свой, внутренний язык из единиц и нулей. Это лишь увеличивало поток посетителей.

Особо проницательные мыслители — их было немного — делали глубокомысленные выводы: люди, погруженные в океан компьютерных устройств, полагают, что успешно руководят этим многообразием, но и прислуживающие им машины могут, оказывается, исподтишка воздействовать на хозяев. Подавляющее большинство согласно поддакивало и… связывало причину преодоления людских затруднений со сверхъестественным, божественным вмешательством.

Причины… следствия… Олмира вдруг пронзила мысль о том, что все наблюдатели за сегодняшними событиями, включая Александра Нея, Сокроша и Ника Улина, не смогли составить полную картину того, что происходило после подводного землетрясения.

Выбирая метод предотвращения надвигающейся катастрофы, Олмир построил несколько пробных виерных моделей возможных вариантов действий. Прямой путь — устранение самого землетрясения — показался ему невыгодным по энергетическим соображениям. К тому ж не снималась угроза сдвигов земных пластов в будущем. Предпочтительным выглядел альтернативный способ — уничтожение опасной волны подрывом старых и никому не нужных складов, размещенных на необитаемых островах. При этом, однако, для сведения цунами «в нуль» приходилось заняться массой мелочей: позаботиться о том, чтобы обитатели морских просторов своими телами изменили в нужную сторону приповерхностную плотность океана на огромных площадях, чтобы атмосферные потоки двигались в нужную сторону, и так далее.

Точно рассчитанное виерное воздействие дало блестящие результаты. Как всегда — не оставив прямых улик, было ли оно в действительности. Необычное поведение рыбных стад получило разумное и естественное объяснение. Феноменально быстрые изменения ветров и загадочное с точки зрения опытного метеоролога образование нескольких атмосферных циклонов вообще оказались не замеченными рядовыми наблюдателями. Сейчас, пожалуй, только Олмир держал в памяти все, что и как происходило. И неприятно кололо его иррациональное впечатление, что склады со взрывчаткой всплыли из небытия только после того, как он решил побороться со стихийным бедствием. Если б спросили его, что на самом деле было первичным: его желание сохранить Малый Храм или давнишняя безалаберность строителей при сдаче в эксплуатацию Техцентра на Гранте? — он затруднился бы с ответом.

А, вообще, насколько правильно устанавливаются человеком причинно-следственные связи? Испокон веков руководящий критерий здесь — по временной шкале следствие лежит после своей причины. Условие необходимое, но, очевидно, не достаточное. Поэтому для устранения возможных сомнений принято указывать еще и механизм производства следствия именно данной причиной. Но с этим делом почти всегда возникали проблемы. Особенно когда происходило столкновение интересов и намерений. Старая шутка — поучение опытной обезьяны молодой товарке: «Если захочешь банан, то постарайся догадаться, чего хотят вон те люди в белых халатах, называющие себя лаборантами. Научишься доставлять им удовольствие — они засыплют тебя вкусностями».

Даже с реконструкцией истории взаимодействия неодушевленных предметов не все гладко. Не последнюю роль играет несовершенство органов чувств и технических средств измерений. Человек способен выхватить только видимый диапазон спектра электромагнитных колебаний, далеко не все запахи и звуки, не ощущает сверхслабых прикосновений. Созданные им физические приборы, словно костыли, отчасти исправляют дело, но все равно позволяют прослеживать не все действующие силы. И не ясно, насколько это обстоятельство существенно для правильного познания мира. Ежели представить, например, что люди могут различать только «светло» или «темно» — каковы будут их умозаключения? За днем всегда следует ночь. Один мудрец по этому поводу скажет: темнота — причина света. Его оппонент возразит: свет — причина тьмы. Более умный примирит спорщиков, указав на круговорот света и тьмы в природе. Все будут в какой-то степени правы и, одновременно, далеки от истины. Мы же, много видевшие и знающие, умеющие просчитывать движения небесных тел, можем только пояснить, почему день следует за ночью, а ночь за днем. Однако ответа, скажем, на вопрос, почему вокруг такой-то из звезд образовались планеты именно на таком удалении, на каком образовались, у нас нет.

Абсолютная уверенность, где причина, а где ее следствие может быть, вероятно, только в отдельных разделах механики. Кто-то бросил камень, и всем ясно: бросок — это причина полета камня; летящий камень — следствие броска. Можно не видеть бросающего, но по траектории камня восстановить начальный момент его движения.

В других случаях человеческой прозорливости, как правило, не хватает. Для задавшегося невинным вопросом, почему камень был брошен, открывается не одна столбовая дорога в прошлое, а множество извилистых тропинок, дробящихся на тысячи и миллионы своих подобий — с какой целью был брошен камень, кто это сделал, что он хотел этим показать, почему бросил именно в этот момент… и так далее. Начав движение по ним, рано или поздно понимаешь, что причины и следствия не принадлежат вещному миру — они есть эфемерные порождения человеческой психики. А там, как известно, каждая палка имеет два конца и ни одного начала.

Задумавшись, Олмир чересчур близко подошел к стенду реликвий, занимающему левую храмовую стену. Предостерегающий сигнал охранного колокольчика вернул его в действительность. Он оглядел выставленные на обозрение артефакты почти с ненавистью.

Основная коллекция реликвий, связанных с обожествляемой его персоной, экспонировалась в главном столичном храме. Здесь, у барона Кима, были собраны предметы, которыми он когда-то оперировал, можно сказать, на периферии своей жизни — лыжи, на которых он якобы шел в походе по Северному материку, пользовавшийся им столовый набор из дома Варги, где его ждал радушный прием после многодневных блужданий по сельве, и прочие. Центральное место в коллекции занимал осколок электронной книги, послужившей ему в Конде, при побеге от сподручных Виктора Луонского. По пестовавшейся легенде, сама книга — кажется, это была «Энциклопедия оружия» — была раздавлена манипулятором робота-конвоира в момент, когда будущий король Ремиты рванулся из тесных объятий стражи.

Ни к чему выставлять все это, подумал Олмир, негодуя, и незамеченным быстро пошел к выходу.

Процедура вхождения в экспедиционный состав «Элеоноры», исследовательского звездолета Ремиты, не отличалась оригинальностью. Как и всюду в Галактическом Содружестве, надо было установить надежную ментальную связь с центральным компьютером космического корабля. Не только на «отлично» отработать навыки мысленного управления всеми обслуживающими агрегатами, но и добиться положения, чтобы всюду и при любых обстоятельствах, в любом эмоциональном состоянии идентифицироваться бортовыми киберсистемами как «свой». Ник Улин, обладающий солидным опытом космических странствий, считал себя довольно подготовленным человеком. Тем не менее, даже у него прохождение многочисленных тестов заняло долгие часы и вымотало донельзя. А когда он, плохо соображающий и, казалось, нетвердо державшийся на ногах, вновь оказался в гостевой каюте, то столкнулся с чудовищем.

Метнувшееся навстречу ему существо по всем измерениям было много больше любого человека, в том числе Шоанара в талии. Ручищи до колен, толщиной превосходившие ноги. Глубоко посаженные глаза победно горят. Кожа какая-то ячеистая, будто змеиная. Под ней непрестанно перекатываются мощные бугры мышц. На голове ни волосинки, даже брови, кажется, из роговицы. Стандартный астрокомбинезон, обтягивающий его, выглядел случайно прилепившейся тряпкой.

— Вы Ник Улин, квартарец?

— Он самый.

— Я — Яфет, команда 22. Вы тоже из двадцать второй?

— Да-да, рад познакомиться.

— А как я рад! — наконец-то встретил коллегу. Известный мне Ван Лусонский не в счет: он начальник, его дело руководить. А мы с вами, как я полагаю, будем жить и работать плечом к плечу. На днях я вычитал интересный оборот: будем тянуть… э… одну лямку. Нам необходимо как следует познакомиться, узнать друг друга — у Шара некогда будет притираться. Больше никого из наших не встречали?

Нетерпелив Яфет, подумал Ник Улин. Впереди длинный перелет, многосуточное зондирование Шара. Будет достаточно времени для завершения любой из стандартных программ боевого слаживания подразделений.

— Не могу сказать. Не знаю, кто еще включен в нашу команду. Я сам-то попал в штат экспедиции всего пару дней назад.

— Могу перечислить. Герцог, вы, я, некий Сковородников — не знаю, что за фрукт. Не здешний, и в ремитском Информатории о нем никаких сведений. Благов, наш капитан, обмолвился, что это «засланный казачок». Не понимаю, почему, и что это значит. Ну да ладно, это несущественно. Самую сладкую новость я приберег напоследок: пятым и последним членом нашей команды будет женщина. Точнее — молодая девушка, выпускница местной навигаторской школы. Только что получила диплом. Зовут Лида. Лидочка, Лидуся. Как вам эта новость?

— Замечательно.

После разговора с Шоанаром Ник Улин много что прочитал о холах и сейчас с интересом присматривался к будущему товарищу по экспедиции.

— И я так же думаю. Тем более что она, как я могу судить, весьма симпатична по вашим, людским меркам. Вам, должно быть, будет приятно с ней общаться. Для меня же важнее то обстоятельство, что в ее лице в нашей команде окажется один профессионал. Будет, у кого мне учиться. Да, кстати, Шоанар, Олмировский советник, говорил, что если у меня возникнут вопросы, на которые я не найду ответа, то могу обратиться к вам. Он был прав?

— Да-да, я всецело в вашем распоряжении.

— Вот и прекрасно! Я сейчас изучаю политику. До чего же запутано там у вас! Все эти советы, комитеты, кабинеты, заседания, коллегии, комиссии, избираемые и наследуемые руководящие должности — полнейший хаос! В одном месте такой-то совет — высший законодательный орган, в другом — исполнительный, со всей полнотой властных полномочий, в третьем — имеющий лишь совещательный голос. Неужели трудно раз и навсегда навести порядок?!

— Названия, как правило, исторически обусловлены. Закреплены силой привычки, обычая. Говорят: хоть горшком назови — только в печь не ставь. Не стоит обращать на них внимание… — Ник Улин почувствовал дурноту, но закончил высказывание: — Более того, зачастую важна не официальная структура общественной власти, а стихийно сложившаяся. Неофициальная.

Яфет заметил, что с собеседником не все в порядке. Не такой уж, видно, был он толстокожий.

— Мне кажется, что вы неважно себя чувствуете. Я прав?

— Да, немного. Переусердствовал. Давно уже не проходил астротесты.

— Надо же… а для меня это как легкая разминка. Какие же вы, люди, нежные создания! Только и умеете, что уставать. Чуть ли не всю сознательную жизнь спите, едите и отдыхаете. Ну да ладно, вам надо подкрепиться. Давайте, пройдем в столовую, — и не слушая слабых возражений, Яфет чуть ли не на себе потащил Ника Улина по длинным коридорам.

В столовой после долгих колебаний, Ник Улин взял себе чашку обжигающе горячего какао и маленькую ореховую булочку. Сделал осторожный глоток, смакуя напиток. Яфет поизучал его реакцию, поводил ноздрями, подумал и заказал себе двойную порцию жаркого. Присел напротив на самом краешке стула, напружинившись, и скомандовал:

— Давайте, рассказывайте.

Ник Улин почувствовал себя не в своей тарелке.

— Видите ли, — неуверенно начал он, — здесь не совсем подходящее место для лекции. Хотя бы потому, признаюсь, что я просто не владею понятной вам терминологией. И даже не представляю, где и как искать интересующие вас сведения — у нас, на Квартаре, мы постоянно находимся в общей информационной сети, и каждое слово автоматически комментируется компьютерами, вытаскивающими нужную справку из общего архива… Так что могу рассказать только образно. На уровне общих понятий и грубых аналогий.

— Как раз именно это мне и надо. Давайте!

Ник Улин сделал еще глоток какао, собираясь с мыслями. На Ремите вся еда и напитки были необычайно вкусны и ароматны. Не потому, что планета была колонизована относительно недавно, и фермеры использовали самые передовые агротехнологии. И не потому, что благоприятный климат и богатейшие почвы не требовали искусственных удобрений и каких-либо ускорителей роста растений, всегда пусть на немного, но ухудшающих их потребительские качества. Секрет был в ничтожных добавках, получаемых из местных, неземных растений, — в так называемых проявителях вкуса. Концентраты этих веществ и ныне составляли основу ремитского экспорта на общегалактический рынок.

— Начнем с того, что влияние официальных органов власти на жизнь любого человеческого сообщества гораздо меньше, чем принято про то думать. Каждый социум самоорганизуется и живет по своим, внутренним законам, вскрыть которые бывает ой как непросто. Ключевой элемент здесь — так называемые модели поведения, сложившиеся вокруг ценностных ориентиров.

— Это еще что такое?

— Ценностные ориентиры? Если в двух словах, это некие понятия и связанные с ними ассоциативные цепочки образов, являющиеся признаками того, что такое хорошо и что такое плохо. С их помощью человек направляется на принятые в обществе способы поведения с тем, чтобы обеспечить саму возможность коллективных действий. Так как точек приложения человеческих сил и возникающих жизненных коллизий неисчислимое количество, таких психических конструкций много. С самого раннего детства родители и воспитатели внушают и демонстрируют на собственных примерах, что, скажем, бездельничать, обманывать, завидовать, причинять кому-то боль — плохо. Быть полезным членом общества, помогать старшим, соблюдать законы — хорошо. С помощью более частных ценностных ориентиров раскрывается, что это значит — быть полезным, и так далее. В результате в каждой человеческой общине образуются свои поведенческие стереотипы для реальных жизненных ситуаций, обладающие огромной инерционностью. Такой, что подспудно существуют в неизменном виде тысячелетия.

— Извините, но лично я, например, не вижу и не ощущаю этих ваших ориентиров и стереотипов. Уверен, что к этим моим словам присоединятся и все знакомые мне люди. Не выдумали ли вы их?

— Это выдумка в такой же степени, как и прочие научные понятия и термины. А не чувствуете их вы потому, что самое трудное для человека — найти границы клетки, в которую заключено его мышление.

— Что-то очень туманно вы говорите. Но продолжайте, пожалуйста. Что это за тысячелетние «поведенческие стереотипы»?!

— Вот вам грубая аналогия. Мы двигаемся, не раздумывая, как управлять тем или иным мускулом, как поднимать колено ноги при ходьбе, на какой угол повернуть голову, куда направить локоть руки и так далее. Все это происходит автоматически. Примерно таково предназначение и психических поведенческих стереотипов человека: чтобы не задумываться надолго, какое решение принять в той или иной ситуации. Чтобы не начинать, как говорится, от Адама оценивать правильность или неправильность своих поступков.

— Но почему тогда в каждой человеческой общине — свои эти ваши поведенческие стереотипы? Неужели нельзя взять, да раз и навсегда перечислить их?

— Для всех сразу и навсегда? Не получится. У людей, выросших в разных условиях, разные наборы жизненных ситуаций. Вам должны быть известно, как живут рядовые блезирцы. Поместите мысленно одного из них на Ремиту — разве он будет чувствовать себя уютно без своих многочисленных клубов, театров, ресторанов, бань и прочих заведений, обихаживающих и тело, и душу? У нас же, на Квартаре, вообще мало кто из пришлых сможет прожить и пару дней без длительной психологической подготовки. Тем не менее, каждый истинный квартарец считает свои пенаты лучшими. Новые поколения блезирцев и квартарцев предпочитают жить на своих планетах. Эмигрирует ничтожно малая часть. А со всей Галактики на Блезир переселяются люди с блезирским мироощущением, как и на Квартар — с квартарским. К нам, кстати, иммигрирует гораздо больше народу.

— Да, насчет блезирцев вы правы. Очень избалованы. Думают только о наслаждениях. А у вас, я читал, жуткое перенаселение. Яблоку, говорят, некуда упасть. Спите в каких-то пеналах.

— Не верьте слухам.

— Хорошо, не буду. Продолжайте про ориентиры. Так почему их нельзя перечислить?

— Причин много, но главная — нюансы трудно различимы. Человек, как правило, думает одно, говорит другое, а поступает иначе. К тому ж далеко не все психические переживания могут быть выражены словами. А у других не ясна их действительная важность.

— Вступая в должность телохранителя императора, я поднял много исторических материалов по истории освоения Ремиты. Предки основной массы ее первопроходцев были весьма успешным народом. Занимали на Земле самую большую территорию — всю северо-восточную часть самого большого материка и приличную часть соседнего. Добились больших успехов в науках и искусствах. В те времена у них был монархический строй. И сейчас у них король, император… это — что, проявление их прежних… этих… стереотипов?

— Насколько я могу судить по известным мне квартарским научным публикациям, — Ник Улин лихорадочно восстанавливал в уме видеоряд, разворачиваемый перед ним компьютером, когда он заинтересовался происхождением первопоселенцев Ремиты. В памяти всплывали лишь бессвязные обрывки. Вот оно, следствие привычки постоянно ожидать информационной помощи из сети, — ремитцы восстановили только внешнюю форму государственного устройства, коренным образом изменив содержание. Монархия в классическом ее понимании — чуждая им структура власти. А исторические достижения их предков получены, как правило, вопреки желанию властей. В действительности они почти пятьсот лет конфликтовали со своими правителями. Несоответствие между чаяниями народа и особенностями государственного устройства привело в начале двадцатого века — это тот период истории человечества, когда была освоена энергия атомного ядра и осуществлен первый выход в космос, — к сильнейшему системному кризису. А в конце того же века — ко второму, не менее страшному кризису.

— И в чем же заключалось это ваше несоответствие, как вы говорите?

— Э-э… мне трудно дать цельное описание… Скажем, на бытовом уровне граждане в большей своей части воспринимали государственную машину управления как враждебную им. Сложилась парадоксальная ситуация: народные массы как бы жили своей жизнью, а государство и допущенные к власти лица — своей, и почти не вникали в проблемы друг друга. Одна из причин такого положения была вызвана пренебрежением роли личностного статуса.

Яфет вспарил, готовый выпалить внезапно возникший вопрос, но сдержался. Заглотил большой кусок мяса, сжевал и спокойно заговорил:

— Опять вы говорите чересчур туманно. Ладно, пусть будет так. Допустим, мне рассказали о каких-то правилах поведения. Но вдруг я не хочу быть, как все? Что мне мешает поступать по-своему?

— Ценностные ориентиры — довольно хитрая вещь. Обычно человек следует им не потому, что считает это правильным, а потому, что поступать именно так ему приятно. Его приучают оценивать свои поступки и мысли исходя из действующей в обществе линии поведения, эмоционально окрашенной для него положительно.

— А если я не приучился? Например, если я вырос на каком-нибудь отдаленном островке и за всю жизнь не видел ни одного другого человека?

— Вы забываете про младенческий период, когда человек не в состоянии самостоятельно существовать. Принятые в обществе модели поведения прививаются каждому ребенку с самых первых минут его жизни.

— Ну, а если меня вскормили, скажем, какие-нибудь животные? Я как-то читал о… о Маугли — ребенке, выросшем в волчьей стае.

— Наивная сказка! Человеческий детеныш, выросший вне общества, никогда не станет человеком в полном значении этого слова.

— Почему?

— Потому что мы, люди, общественные существа. Никто из нас не в силах полностью отделить себя от себе подобных.

— Да? Ну не может быть…

— Так устроена природа. Любой биолог засвидетельствует, что во всякой группе живых существ, даже у нескольких амеб в физиологическом растворе, очень быстро возникает специализация, начинают проявляться отношения соподчиненности. У людей же все неизмеримо сложнее и скрыто от поверхностного взгляда в глубинах психики. Наш социум есть продукт эволюции человека как биологического вида, и каждый индивид есть результат воздействия на него социума. Вопрос, что первичнее — человек или общество? — по сути аналогичен курьезному «что появилось раньше — курица или яйцо?». Ответа на него нет. И не может быть.

— У нас, холов, не так. Первые два с половиной года жизни мы просто растем, и лишь после операции… — Яфет заговорил очень быстро, применяя узкопрофессиональную терминологию. Ник Улин, приветствуя передышку, внимательно слушал.

Не только маги способны удивлять мир диковинками. Обыкновенные люди тоже могут творить чудеса, создавая невообразимые предметы. Всеобщее восхищение вызывают, например, Решатели Уренара. А относительно недавно Галактическое Содружество поразило рядовое на первый взгляд творение Лоркаса — холы, биологические роботы, изначально предназначавшиеся блезирцами для имитации гладиаторских боев древности.

Вскоре после того, как подросли первые холы, Лоркас выяснил, что их генетическая программа слишком рано прекращала формирование центральной нервной системы. Он тогда торопился на Ремиту и, «на ходу» подправляя досадный, как он полагал, дефект, не придумал ничего лучшего, чем простое вшивание в мозг холам компьютерных узлов. Но как это было проделано! Мало того, что холы смогли создать самообеспечивающуюся и самопроизводящуюся общественную систему. Некоторые из них под воздействием специальных упражнений приобретали самосознание, разум ничуть не хуже человеческого.

Побывав в тысячах звездных систем, человечество столкнулось всего с несколькими расами разумных. Только у тхланков структура мышления оказалась похожей на земную. Но снуссы мыслили совсем по-другому. Мышление Движущих Лесов Тары-2 казалось совершенно непознаваемым. Испарилась прежняя надежда на взаимовыгодный обмен научно-техническими достижениями, создание братств Галактического Кольца и расцвет космической дипломатии. Вообще любую взаимовыгодную совместную деятельность с представителями иных рас разумных стали относить к пустым фантазиям. Единственная польза человечеству от контактов с Чужими, как заявил как-то Рон Шер, состояла в получении новых игр и прочих изысков для досуга. В результате окрепло убеждение об исключительной редкости и уникальности каждого очага возникновения Разума во Вселенной, каждый раз идущего своим путем. И вот на тебе — появление у себя под боком разумных, качественно иных телесно, но с той же, земной системой категорий мышления.

Чуть ли не весь семидесятимиллиардный Квартар несколько лет бился над проблемой научного объяснения достигнутого Лоркасом результата. Был разработан целый ряд принципиально новых методов конструирования компьютеров. Далеко продвинута алгоритмистика. Сделано несколько открытий в области высшей нервной деятельности человека. Но загадка, из чего «состоит» собственно разум и где его «вместилище», так и осталась тайной за семью печатями. Прав Шоанар: даже простое наблюдение за Яфетом с научной точки зрения чрезвычайно важно.

— … в общем, мы, Именитые, имеем возможность изменять первоначально заданные базовые эмоциональные потенциалы, но полностью обнулить их не можем, — закончил Яфет путаную длинную речь и, странно подергивая плечами, уткнулся в тарелку.

Что это с ним, подумал Ник Улин, и тут же догадался: смущается. Действительно, не каждый сможет без сильных душевных переживаний рассказать первому встречному о внутреннем устройстве и функционировании своего организма.

— Вы упомянули какой-то личностный статус, — продолжил разговор Яфет дождавшись, когда Ник Улин доест булочку. — Не поясните подробнее, что это такое?

— Общественное влияние любого человека определяется не только занимаемой им должностью в каком-либо учреждении, но и тем, что он собой представляет в глазах окружающих как личность. От их оценки его морального облика, умений и возможностей. От его места в семье, в других естественных общественных ячейках. Подобное восприятие человека в социологии называется личностным статусом. Когда-то употреблялось слово репутация. Чем выше личностный статус человека, тем больше людей добровольно подчиняется ему.

— Это мне понятно. У нас, холов, вообще нет постоянных органов власти. Уполномоченных для решения различных возникающих вопросов мы назначаем на общем собрании Именитых. Говоря вашими словами, исходя только из этого «личностного статуса».

Своеобразная структура холовского общества, конечно же, широко обсуждалась в Содружестве. Нику Улину попадалось много сенсационных сообщений, когда нещадно приукрашивающих, но чаще грубо искажающих действительность. Хола, обладающий правом на имя, и хола, не имеющий имени, были фактически неотличимы. Разница нащупывалась лишь тонкими тестами психоаналитиков. Однако Именитые обладали абсолютной властью над отданными под их покровительство холами, не пробудившими самосознание. Могли делать с ними что угодно. Бывало, обменивали «своего» холу у другого Именитого на какую-нибудь безделушку. А иногда даже умерщвляли по случайной прихоти.

Ник Улин, впитавший каждой своей клеточкой догму о равенстве прав каждого человека, ловил себя на мысли, что категорически не приемлет подобных порядков. Но, помня события вокруг меритских каперадов, держал свои возражения при себе.

— Возможно, у вас еще не произошла естественная дифференциация общества, — сказал он. — Вот будет вас несколько тысяч — тогда и вам понадобятся профессиональные руководители.

— Ну, когда это еще будет. Так трудно получить Именитого… Но продолжайте, не обращайте внимания на мои сентенции.

— В общем, должностное и лично-статусное положения человека следует четко различать. Повторю: должностное положение — это выполнение некой функции в придуманном людьми учреждении, а лично-статусное — данное окружающими его людьми. При этом оценивается, насколько глубоко человек понимает действующие в обществе модели поведения и лично поступает в соответствии с ними. Знает, как положено вести себя в той или иной сложной жизненной ситуации. Иными словами, насколько высок его моральный авторитет, хороший ли он толкователь нравственности. Кроме того, определенное значение имеют личные деловые качества, а также общественная активность человека, его планы на будущее.

— Не понимаю, почему какой-то авторитет на первом месте.

— Ну как же! Не знаю, как у вас, холов, но в человеческом обществе за всеми приказами стоит мораль и лишь в редчайших, исключительных случаях — сила. С серпом-молотом и формулами имеют дело работники только низового звена, а любой руководитель фактически только тем и занимается, что убеждает подчиненных в необходимости гореть на рабочем месте, улаживает всевозможные производственные и личные конфликты. В общем, формирует благоприятную атмосферу на порученном ему участке общественной деятельности. Что это, как не исполнение функции морального авторитета?

— Ладно, допустим.

— Руководитель должен также служить примером работоспособности. Вот и получается, что личностный статус слагается, словно трехголовый Змей-Горыныч, из трех составляющих: из морального авторитета, таланта и инициативности.

— Под талантом вы понимаете работоспособность?

— Не совсем. Талантливый человек — это уникум, обладающий какой-то завидной способностью, выделяющей его из общей массы, и сумевший реализовать ее. У него могут быть прекрасные физические данные — медвежья сила или кошачья ловкость, орлиное зрение и так далее. Но для потенциального народного вождя в первую очередь важны какие-либо из ряда вон выходящие интеллектуальные задатки.

Ник Улин сделал паузу, чтобы глотнуть какао — кружка хорошо сохраняла тепло, напиток еще не остыл — и с горечью продолжил:

— Говорят, что талант всегда пробьет себе дорогу. Спорное утверждение. Незаурядные потенции проявляются только при исключительно удачных обстоятельствах — при благоприятном сочетании психических особенностей человека и условий его жизни. А с удовольствием зарывать свои таланты в землю каждый умеет.

— Это вы к чему?

— Да так, накопилось. Лично ко мне это не относится, но я наблюдал, как многие талантливые люди не смогли реализовать свои огромные потенции. Как могу, я им помогаю, что является одной из моих общественных функций.

— А ваша профессия?

— По образованию и душевным склонностям я интерпретатор.

— Это еще что такое?

— Специалист по осмыслению разнородных, порой противоречивых фактов и выдвижению научных гипотез.

— Ну, насчет гипотез — это у нас запросто. По любой теме я вам тут же выдам тысячу предположений и догадок.

— Не уверен. Более того, уверен в обратном. К тому ж я имел в виду не пустые фантазии, а действительно новые предположения. Увидеть их чрезвычайно трудно. При этом большие проблемы всегда представляет введение нового в существующий контекст. Трудно найти возникшей гипотезе достойное место, просмотреть возникающие логические взаимосвязи с известными, неоднократно проверенными фактами. Соответствующая наука — системный или, как еще называли, концептуальный анализ — существует давно, и я являюсь ее скромным представителем. На Квартаре исполняю обязанности народного трибуна, главной обязанностью которого является установление контактов между различными членами нашего общества. У нас, видите ли, отрабатывается принципиально новый уклад социального устройства…

Поздно спохватился Ник Улин. Узрев новую тему, Яфет выдал длинную серию вопросов. Понятие усталости было ему неведомо. Ник Улин смог оторваться от него только поздно вечером, когда подошло время сеанса связи с Квартаром.

Мгновенная межзвездная связь была дорогим удовольствием. Поэтому передаваемые сообщения сжимались, накладывались друг на друга, и одним проложенным в пространстве каналом одновременно пользовались, бывало, до сотни человек. Однако когда со своими подопечными разговаривал трибун Квартара, пропускной способности самой лучшей аппаратуры кодировки информации не хватало. Ник Улин один занимал переговорной пункт в течение всех двух часов, заказанных его далекими согражданами для общения. После этого он в привычном возбуждении гулял по пустынным улицам Мифополя до самого утра, размышляя о всякой всячине. В том числе о своем новом знакомом.

Граф Герман Васильевич Леверье отказался появляться на Перекрестке, и Шоанару пришлось назначить ему аудиенцию в императорском кабинете, что располагался в разросшемся в последние годы левом крыле королевского дворца.

Заочно они были известны друг другу с незапамятных времен, когда в Галактике еще мало кто что знал о Ремите — на центральных планетах Содружества случайные знакомства удивительнейшим образом превращались в знак судьбы. Жизненные пути их пересеклись, когда Шоанар писал типовой устав школ Гуро, а Леверье ему оппонировал. Затем они участвовали в нескольких галактических видеоконференциях, неоднократно обменивались пространными письменными посланиями. И тот, и другой несли нелегкий крест учителей Уренара. Когда Шоанар принял приглашение Олмира возглавить институт королевских советников, часто сталкивались на официальных мероприятиях, но до сих пор один-на-один вживую не разговаривали. Вот почему готовясь к нелегкой беседе, Шоанар просмотрел множество видеозаписей с графом, пытаясь понять образ его мыслей.

С годами Леверье набрал вес, и дородный, лишенный каких-либо запоминающихся черт, с огромной головой и бесцветными короткими волосами, выглядел глыбой, высеченной из единого куска мрамора. Это впечатление усиливалось его чрезмерно свободной одеждой, похожей на древнеримскую тогу.

Шоанару казалось, что дух императора незримо витает в просторном кабинете, и потому не занял хозяйского кресла, а сел у приставного стола. Там тоже места было предостаточно, чтобы удобно разложить все бумаги.

Войдя, граф легким кивком изобразил нечто вроде приветствия и без приглашения уселся в кресло напротив.

— Я вас внимательно слушаю, — сказал он, перекидывая ногу за ногу.

Шоанар, привыкший к почтительности, оказываемой ему ремитцами, — как никак, но занимаемая им должность Главного императорского советника считалась весьма почетной — растерялся.

— Ваши вольные манеры, дорогой граф, повергают меня в недоумение…

— И это все, что вы хотели мне сказать?

— Нет, не все, — Шоанар лихорадочно искал правильную линию поведения. Отвык он на равных общаться с людьми. Вот Ник Улин, квартарец, мигом нашел бы, что сказать, чтобы поставить необычного посетителя на место.

— Могу предложить вам свежего соку, — наконец выдавил он из себя. — Мне давеча доставили великолепные фрукты.

— Да? — у Леверье поднялась бровь, — с удовольствием.

Увлекаемый Шоанаром, он подошел к сервировочному столику в углу и критически оглядел разложенное на нем богатство.

— Вот эта ужасающая штука, как я понимаю, ваша соковыжималка? — спросил Леверье, указывая на блестящий цилиндр с длинным рычагом.

— Так точно. Я, видите ли, привык к незатейливым вещам. Пользуюсь любой возможностью, чтоб почувствовать себя независимым от автоматики и электроники… всего того, что не видит глаз, не ощущают руки. И, поелику разумею, предоставляю себе эту самую возможность.

— Похвально. Мне нравятся люди, способные лично поухаживать за собой и заботящиеся о том, чтобы мировая энтропия нарастала с меньшей скоростью.

Шоанар, стараясь не обращать внимания на уколы, смиренно сказал:

— Позвольте порекомендовать…

— Не надо. Я разберусь, что достойно моего выбора. Если и буду мучиться потом желудком — так винить придется самого себя.

Прозвучавшее показалось Шоанару по-детски задиристым. Нервничает, однако, граф, подумал он.

— Я, пожалуй, могу угадать, откуда у вас эти фрукты, — Леверье, почувствовав неловкость, попытался смягчить разговор. — Они беттийские?

— Да, мне их прислал…

— Бент Красс? Эдакий назойливый старикашка?

— Совершенно верно.

— Он многим навязывает свою продукцию. Я, например, неоднократно получал его посылки. Хотел было отказаться от беспричинного внимания, да, подумав, решил, что не стоит. Отличные фрукты.

— Да, неплохие. Между прочим, Бент Красс открыл школу для ремитских садоводов. Как я знаю, у него нет отбоя от желающих поучиться, повысить квалификацию.

Леверье с полным стаканом сока снова опустился в кресло. Очищать соковыжималку после себя он демонстративно не стал.

— Не понимаю, зачем он это делает, какой ему прок.

— Активная жизненная позиция.

— Ну, разве что только это.

— У вас, как я понимаю, тоже общественная позиция весьма активна, — Шоанар начал разговор по существу.

— Что вы имеете в виду?

— Скажем, ваши усилия по препятствованию экспедиции к Шару.

— После того, как судьба подарила мне счастье побывать в Сумеречных Созвездиях, — вы, должно быть, знаете, что я был в Четвертой экспедиции — я стал противником любых новых контактов с Перворожденными. И всюду, при каждом удобном случае я пытаюсь донести свое мнение до общественности. Вы желаете лишить меня возможности открыто высказывать свои мысли? Хотите ввести цензуру?

— Нет-нет, что вы…

— Я имею право по своему выбору и желанию выступать перед публикой?

— Ну конечно.

— Тогда не понимаю, в чем ваши претензии.

Шоанар медленно ворочал бумаги, подбирая нужные слова.

— По нашим данным, вы не только говорите, но и действуете…

— Слишком велики ставки, — перебил граф. — В жизненно важных случаях нельзя скаредничать, бороться в полсилы.

Шоанар продолжал как ни в чем ни бывало:

— В частности, вы организовали пикеты своих сторонников, которые блокировали доставку на звездолет крупногабаритных ремонтных комплектов с космодрома Мифополя. Конкретно, второго и пятого числа…

— Не спорю, было такое, — разулыбался Леверье. — Способствовал в меру сил стихийному проявлению народными массами недовольства проводимой императором политикой. Согласитесь, что пространство для маневра у меня крайне малое. И все благодаря вашим иезуитским усилиям…

Шоанар предостерегающе почмокал губами, и Леверье, спохватившись, виновато замолчал. Он сам в стародавние времена настаивал на включение в профессиональный кодекс чести психоаналитиков полного запрета на любые, напрямую не связанные с повесткой дня обсуждения методов их воздействий на общественное мнение. Аргумент, выдвигаемый им тогда, был своеобразным: после совершения казни палачи ж не обсуждают, удачно ли их нож резал человеческую ткань.

Советник не стал пользоваться промахом собеседника.

— Ага, так же стихийно возникли печатные воззвания, говоря иначе — прокламации, — сказал он. — До этого почти неделю в компьютерной сети распространялись призывы к блокаде космопорта. Все само собой, спонтанно и вдруг. Народное творчество такое.

— Ну и что? Кто-то, видимо, позаботился направить народное возмущение в правильное русло. Возможно, я входил в число этих «кто-то». Что с того? Вы задумали запретить митинги и манифестации?

— Нет, мы не замахиваемся на неотъемлемые права граждан.

— Чего же вы хотите?

— Самое обидное, что доставленные на «Элеонору» фрагменты рабочих мест астронавтов — довольно сложные сборки, между прочим, хитрая механика и электроника, они традиционно собираются и тестируются на земле, — оказались испорченными. А отправляли их предельно бережно, с малой стартовой перегрузкой, что повлекло огромный расход планетарного горючего и сложные экологические проблемы. Я уж не говорю о том, что сами эти сборки стоят многие тысячи часов ручного труда.

— Значит, на Ремите еще не научились делать такие сложные конструкции. Мне очень жаль.

— Да нет, делать-то научились. И не на такое замахиваемся. Сборки были испорчены в космопорту, в момент погрузки. Их отправляли без защитных кожухов, а кто-то из пикетчиков просветил их гамма-интровизором. Возможно, был использован узкополосный хадрайвер. В результате капризная аппаратура получила такие повреждения, что восстановлению не подлежит. В завершении наших бед, сие обнаружили только на борту «Элеоноры». Потеряли кучу времени, протянув хлам через всю планетную систему.

— Случаются неприятности и похуже.

— Согласен, случаются. Однако здесь проглядывает система. Вот далеко не полный список некондиционных поставок на борт «Элеоноры», — Шоанар протянул собеседнику несколько густо испещренных листов.

Леверье углубился в изучение записей. Хмыкнув, вернул.

— Все это вы вешаете на меня? Право дело, зря. Я не занимаюсь мелочевкой. И не обладаю вездесущностью, вставляя вам палки в колеса где только возможно.

— Согласен, лично вы не занимались всеми этими делами, но навербовали уйму сподвижников. Что ж, что сделано — то сделано. Я не собираюсь сейчас искать всех виновных. Тем более что некоторые из них уже понесли наказание за ненадлежащее исполнение профессиональных или должностных обязанностей. Я хочу понять, почему вы развили столь бурную деятельность, пытаясь помешать подготовке экспедиции к Шару. В чем причина?

Леверье с видимым удовольствием отпил глоток сока.

— Только не повторяйте, пожалуйста, что в основе ваших действий лежат чисто абстрактные соображения о нецелесообразности новых контактов с Перворожденными. Я не в состоянии воспринять ситуацию, когда ради каких-то теоретических посылок портят людям жизнь и уничтожают материальные ценности. Назовите более приземленные причины. Может, вы поступаете таким образом неосознанно, безотчетно, находясь в плену непонятного вам внутреннего влечения? Может, нечто двигает вами, как безвольной марионеткой?

— Не надо оскорблений! — с холодом в голосе произнес Леверье. — С давних пор, как я закончил Школу Гуро — вы этот факт должны были узнать, если готовились к разговору со мной — так вот, с тех самых пор я всегда и везде полностью контролирую свое поведение. У меня — в отличие от большинства людей — развиты навыки восприятия первых слоев подсознания. Я абсолютно устойчив ко всем известным видам суггестивных воздействий.

— Так в чем дело?!

— Действую я по собственной инициативе. Никто ничего мне не указывал и не приказывал — прошу считаться с этим фактом.

— Но почему вы поступаете именно так?

— Я безмерно удивлен, любезный вы мой, вашим нежеланием обсуждать общие аспекты желательности или нежелательности общения с Перворожденными. Если говорить предельно коротко, можно привести народную приговорку, как-то услышанную мною из уст Кокроши, бывшего воспитателя вашего уважаемого Олмира. Звучит она так: по одежке протягивают ножки. Применительно к обсуждаемому случаю эта мудрость интерпретируется как очевидный и абсолютно достоверный факт пребывания человечества и Перворожденных в совершенно разных категориях, в разных познавательных нишах. Посему и держаться от них следует подальше. Мы для них что муравей для слона. Или того меньше. Они сметут нас, не моргнув и глазом. И, возможно, даже не поняв, что сотворили. Вот почему я прикладываю все силы, чтобы обуздать вашу гордыню, не дать вам и вам подобным лезть в огонь в призрачной надежде выхватить из него что-нибудь стоящее.

— Примерно то же самое я читал у квартарцев. Получил не так давно длиннющее послание от них. Вы не только среди ремитцев пропагандируете свои пораженческие взгляды?

— В последние лет сто не имел честь общаться ни с одним квартарцем. Если они говорят то же самое, что и я, — значит, я недалек от истины. Как-никак, их много миллиардов — неисчерпаемый кладезь мудрости. Умные мысли приходят в голову многим, лишь глупость уникальна.

— Спорные слова.

— Кому — как.

— Для меня слова есть слова и ничего более.

— Ну, ежели вы не удовлетворены прозвучавшими разъяснениями, мне придется сказать следующее: мое противление отправке экспедиции к Шару есть проявление… э… верноподданнических чувств к Олмиру Обаятельному, Вернувшемуся королю Ремиты.

— Не понял.

— Мой патрон — а граф-то, спохватился Шоанар, член королевской администрации, один из ближайших советников Олмира Обаятельного — как-то произнес, что можно было бы придумать иную цель первой исследовательской экспедиции Ремиты. Мы планировали отправиться к Медузе семь лет назад. За это время много воды утекло. Неужели не возникло более неотложных проблем? Однако вы, имперцы, даже не удосужились обсудить в Академии наук возможные корректировки программы космических исследований. Из верноподданнических чувств я пытаюсь в меру сил обратить ваше внимание на допущенную бестактность в отношении королевской особы.

Шоанар хмыкнул. «Имперцами» называли сотрудников аппарата управления, подчиненного Олмиру Пятому, магу, сыну Олмира Обаятельного. Властной и деятельной натуре воскресшего короля претила сама мысль быть в чем-либо на вторых ролях, даже у собственного сына, и он лихорадочно расширял сферу своего влияния.

— Не было альтернатив. Академия наук не пересматривала прежнее решение. Из королевской канцелярии, между прочим, тоже не поступало никаких предложений.

— Вы немного неправы. Было по крайней мере одно письмо. Я сам подписывал его у Олмира Обаятельного и сдавал на рассылку.

— Но все прочие члены Коронного Совета высказались против обсуждения. В этом случае вопрос закрывается автоматически.

— Может быть, когда поднимаемая проблема незначительна. Но у Ремиты всего один исследовательский звездолет. Более пяти лет его эксплуатировали в Содружестве. А как вернули — так сразу же на него наложили лапу имперцы. Словно это ваша собственность. Надо же ремитцам когда-то и самим воспользоваться плодами своих трудов! Вы могли б соблюсти хотя бы видимость приличий?

— Причем здесь какая-то видимость! В чем суть ваших упреков?

Между королевской и императорской администрациями в последнее время усилились трения. Им было, о чем поговорить, что обсудить.

Объединение ремитского королевства с крошечной меритской общиной, рассеянной на пятнадцати фактически необитаемых планетах, породило множество головокружительных проблем, связанных с «подгонкой» жизненных стандартов жителей возникшей империи и унификацией юридических норм. Меритцы жили, что называется, не по законам, а по понятиям, за долгие годы изгнания не удосужились заняться юриспруденцией, не составили писаного свода нормативно-правовых актов. Главную общественную заботу видели в удовлетворении духовных запросов магов. Ремитцы, переселявшиеся на их планеты, — а таковых набралось уже не один миллион — несли свой, устоявшийся уклад жизни, не всегда могли или просто не хотели подстраиваться под коренных жителей. Это создавало сложнейшие бытовые коллизии, и императорская администрация с головой окунулась в них.

По обоюдному согласию отца и сына, власть на Ремите вроде бы полностью перешла Олмиру Обаятельному, император оставил за собой лишь право вето на решения Коронного Совета да внешнеполитические вопросы. Однако управление государством настолько сложная вещь, что четко разграничить сферы влияния различных политических фигур не получается. Обслуживающие их всевозможные информационные и аналитические учреждения, спецслужбы и наблюдательные советы подминают, как правило, неопределенно обширные зоны ответственности, и не ясно, кому конкретно они должны подчиняться. В качестве примера Леверье вскользь упомянул, что Олмир Обаятельный пытается взять под контроль службу некоего Шерлока — Шоанар, к своему стыду, впервые услышал это имя — но император, якобы, решительно возражает.

Поговорили они и о сложности проблемы предоставления всем подданным империи «равных» прав, когда те по-разному понимают эти самые права и связанные с ними обязанности. В унисон было отмечено, что было бы справедливо установить для всех граждан одинаковые правила посещения и получения вида на жительство на всех планетах империи и созданных рукотворных мирах. Однако совет магов сохранил в силе запрещение посещать меритские планеты без исключения всем, кто побывал в Сумеречных Созвездиях. Поскольку данный запрет касался лично Леверье, он не мог пройти мимо этого вопроса. Шоанар был вынужден выразить сочувствие.

К намеченной теме разговора они вернулись минут через пятнадцать.

— Вы, кажется, состоите в Ордене Третьей Силы? — спросил Шоанар, на полуслове оборвав свое предыдущее предложение.

Леверье вздрогнул от неожиданности.

— Не понял, к чему вы это спрашиваете.

— Я вдруг вспомнил, что высшие иерархи ордена — Аранд Гот, Рон Шер и, кажется, Астаройт — в последнее время начали весьма нелицеприятно характеризовать интеллектуальные возможности человека.

— В какой-то мере они правы. Одного того, с какими мучениями во все века претворялись в жизнь новые идеи, достаточно, чтобы с презрением относиться к человечеству. Но к чему вы спрашиваете? Я не афиширую свое членство в ордене, но и, само собой разумеется, особо не скрываю сей факт. Какое отношение имеет это обстоятельство к нашему разговору?

— Мне не нравится итоговый вывод, который делают ваши орденские братья: ценность человеческой жизни пренебрежимо мала. Как с точки зрения продолжительности — по сравнению с Вечностью. Так и с точки зрения важности для Мироздания — вследствие ничтожности в отношении творческого потенциала.

— Ну и что?

— В последний год вокруг вас произошла череда несчастных случаев, повлекших человеческие жертвы. Вот, например, пропажа в тундре вашего напарника по команде во время соревнований по экстремальному туризму.

— Да, было такое. Я так за него переживал. Искал несколько дней. А он, болезный, как в воду канул…

— Если бы только он, — пробормотал Шоанар, протягивая графу список имен. — А как вы объясните другие летальные случаи?

— Наверное, я просто притягиваю несчастья. Мне попадались подобные уникумы. Мы с достопочтенным Нилом — пусть ему всегда сопутствует удача в изучении Будущего! — даже провели специальное исследование. Опубликовали большую статью в журнале «Родиниловский вестник». Я, видимо, заразился, попал в число притягивающих неприятности, — сказал Леверье, с неподдельным интересом читая предложенные бумаги. — Надо же, сколько людей пострадало, оказавшись рядом со мной. Неужели это все ваши тайные агенты?

— Не лицедействуйте, граф!

— Тем более когда речь идет о человеческих жизнях.

Последняя фраза была произнесена Олмиром Удерживателем, внезапно очутившимся в кабинете. Воздух, вытесненный телом императора, породил еле слышный хлопок и резкую волну, сдвинувшую бумажные листки, разложенные советником.

Шоанар и Леверье синхронно вскочили, согнувшись в поклоне, как то предписывали требования дворцового этикета, и хором произнесли:

— Здравия желаю, Ваше Императорское Величие.

— И вам того же. Ваш разговор, насколько я могу судить, подошел к концу. Вы свободны, граф. А вы, советник, останьтесь.

— Ох, стар я стал. Никак не могу привыкнуть к нуль-транспортировке. Выскакивают тут, как черт из табакерки… — пробормотал Леверье как бы про себя. Уже громче добавил: — До свидания, Ваше Императорское Величие.

— Всего хорошего.

Оставшись наедине с советником, Олмир не спеша прошелся по кабинету, потрогал виньетки, украшающие книжный шкаф. Когда на Ремите укоренились земные леса, в моду вошла массивная, замысловато украшенная мебель из древесины, считающейся в незапамятные времена на Земле драгоценной. А поскольку жили такие изделия многие столетия, то так и законсервировались в привычные украшения большинства родовых гнезд.

Шоанар молча наблюдал за императором, не решаясь заговорить.

Принимая приглашение Олмира возглавить аналитические службы Дома Медведя, он полагал, что долго, по обыкновению, на Ремите не задержится. Поможет преодолеть временные затруднения, наладит тонкие общественные механизмы прироста авторитета королевской власти, попутно продвинет свой «геронтеллект» — и вновь продолжит нескончаемые странствия. Как обычно, жизнь внесла коррективы в как обычно наивные планы.

Бурное кипение верхушки ремитского общества выковывало удивительно яркие личности — вот где в полной мере оказались затребовательными его навыки психоаналитика. Он проявлял чудеса изобретательности, выкладываясь на все сто, не спал ночами. А в итоге прикипел сердцем к Ремите, к новым друзьям в окружении Олмира, и уже не представлял себе существования в ином месте. Вдобавок к первому своему дому, построенному сразу по приезду на Ремиту, рядом с Замком Размышлений на Перекрестке он воздвиг второй. С большим садом и глубоким прудом, с двух сторон затененным высокими крытыми верандами из красного дерева. И все чаще мысленно представлял себе: вот он отойдет на покой и начнет по-настоящему — не так, как сейчас, в случайных промежутках между делами, — ухаживать за цветами.

Жаль только, что нежно лелеемый проект его, условно называемый геронтеллектом, пробуксовывал.

В былые годы он гордился тем, что его называли одним из столпов-зачинателей новой науки — психоаналитики, позволяющей отыскивать хитрые ключики скрытого манипулирования общественным сознанием. Причислили его к когорте классиков, величайших мыслителей человечества, открывающейся именами Пифагора, Аристотеля, Бэкона, Ньютона… и сквозил за дифирамбами безапелляционный приговор: все, больше ничем ты нас не удивишь. Не позволено человеку в своей жизни стать великим более одного раза. Из чувства противоречия он пытался доказать обратное. И нашел: разработать способ предотвращения старения психики. Сейчас, когда продолжительность каждой человеческой жизни стала неопределенно большой, эта проблема приобрела особую актуальность.

Все согласны, что мышление человека с возрастом изменяется. В молодости бурлящие эмоции выплескивают нетривиальные мысли и внезапные озарения. Ум гибок, за счет богатого ассоциативного мышления способен решать головокружительные задачи. Но несерьезное, игривое отношение к жизни часто препятствует поступать рационально. С возрастом человек яснее видит возникающие перед ним цели, в состоянии с математической точностью — вплоть до циничности — рассчитывать последовательность их достижения. Однако из-за снижения творческого потенциала и закоснелости не всегда может найти самый правильный путь. К тому ж приобретенные за долгие годы привычки и трафареты застилают глаза, лишая возможности воспринимать новое, — старые стоптанные тапочки всегда комфортнее новых модных туфель. Как преодолеть тенденцию постепенного, но неотвратимого превращения человечества в рыхлое собрание брюзжащих ретроградов, чурающихся любого нововведения?

В полной мере использовав свои обширные связи в научном сообществе Галактического Содружества, он разделил единую проблему на множество казалось бы независимых, частных задачек и распараллелил процесс ее решения. Тысячи людей занимались узкими исследованиями, не догадываясь, для чего они, собственно говоря, нужны, какова конечная цель их изысканий. Он объединял полученные ими результаты, словно выкладывая гигантский паззл, а самому себе оставил самый лакомый объект изучения — Олмира с его друзьями по королевскому колледжу, которые с ранней юности получили возможность существования в Дуатах, изобретенных меритскими магами. В этих надпространственных образованиях время текло в миллионы раз быстрее, чем в человеческом мире. Тем самым он мог наблюдать уникальное явление: многотысячелетний человеческий ум в юном теле.

Все бы ничего, но изменения в мышлении императора противоречили результатам, полученным другими участниками геронтеллекта. Словно бы Олмир при каждом посещении своего Дуата истончал человеческое начало.

— Леверье уверен, что действует полностью самостоятельно, что за ним никого нет, — констатировал Олмир.

Император мог бы добавить «как я и говорил, что вы понапрасну потеряете время на пикировку с графом», и Шоанар был благодарен ему, что не было такого продолжения фразы. Кивнув в знак согласия, он поспешил подтвердить:

— Вы совершенно правы, Ваше Императорское Величие. У меня сложилось такое же впечатление. Тем не менее, разговор с графом Леверье был нужен. Мы убедились, что он явный враг.

Олмир промолчал, и советник тщетно пытался понять, согласен император с его последними словами, или нет. Поскольку молчание затягивалось, произнес нейтральное:

— Что-то много недоброжелателей вокруг нашей экспедиции. Леверье оседлал стихийно возникший процесс. Многие ремитцы, очень многие, не желают ее. Мне не совсем понятны причины такого поведения.

— Потребность присесть перед дальней дорогой.

— Простите, не понял.

— Когда смотришь на кошку — кошка смотрит на тебя. Изменяя мир, изменяешься сам. Встретил Перворожденных — готовься к крупным неожиданностям. Люди это чувствуют, но не могут выразить свои опасения словами.

— Я подумаю над тем, чтоб у наших граждан было больше оптимизма.

— Не надо.

— Но почему?

— Не надо… их разочаровывать. Опасения их не беспочвенны.

Шоанар замер в почтительном внимании. Как-никак, но перед ним сидело Живое Божество, сам Олмир Удерживатель, вроде бы склоняющийся — о, счастливое мгновение! — поделиться с собеседником своими сокровенными мыслями.

Олмир протянул вперед руку. Покачал кистью из стороны в сторону, насторожено глядя на расслабленные пальцы.

— Магическая наука не стоит на месте, — сказал он. — Но открытия ее почти всегда лежат за пределами человеческого разумения. Мы с Месенном… м… на днях — Олмиру трудно было привязать стрелы времени, в которых он обитал в различных магических мирах, с обычным человеческим календарем — испытывали защитные экраны из абсолютных сил Марка. И открыли Ветер. Не ясно, что это такое. У меня он почему-то ассоциируется с материализацией… мне трудно выразить это словами… некоей силы. Или желания…

Шоанар молчал, боясь спугнуть удачу. После недолгого молчания Олмир продолжил:

— Да, с дуновениями какой-то всеобщей, мировой воли. Течения ее очень сложны, порождают массу бифуркационных узлов. Но со всей очевидностью населенные планеты являются ее усилителями. А еще очевидно, что эти потоки давят на объекты, приписываемые нами Перворожденным. Будто бы выталкивают их из нашего мира…

— Что бы это значило? — осторожно спросил Шоанар, чтобы не возникало слишком долгой паузы в откровениях Удерживателя.

— Да кто ж знает?! Впрочем, возникла у меня одна сумасшедшая гипотеза, связанная с давним парадоксом, называемым Молчанием Космоса. Для людей эта тема весьма болезненна.

Шоанар замер, удивленный донельзя.

— Я имею в виду тот факт, что мы до сих пор не встретили ни одной цивилизации, возраст которой составлял бы миллионолетия. Снуссы не в счет. Как и, видимо, Р-фактор — уж больно ограниченны их личностные интеллектуальные способности. Сейчас, после строительства Ирия мы можем предположить, что все сверхцивилизации из нашей, общей Метагалактики уходят в свой, рукотворный мир. Но этот ответ неполный. Все разумные продолжают познавать, и добываемая ими информация о Мироздании не может никуда пропасть или закуклиться. Наиболее естественно предположить, что наши старшие братья по разуму, огородившись физически, в духовной сфере со временем объединяются со всеми себе подобными. Создают некий Астрал, из которого при определенном навыке можно получить абсолютно любую информацию. Иными словами, порождают Вселенский разум… который, может, всегда и существовал… А мы, люди, пошли слишком затратным, экстенсивным путем познания мира. Вместо быстрейшего присоединения к Астралу бороздим пространства, строим все более дорогие огромные экспериментальные устройства, создаем все более сложные научные теории. Короче, попусту суетимся. Зазря тратим силы.

— Очень смело, — счел нужным прокомментировать Шоанар.

— Согласен, — улыбнулся император. — Пока давайте ограничимся очевидным: я научился ощущать потоки мировой воли и чувствую, что отправка нашей экспедиции к Шару приветствуется Ветром. Успокаивает его. Иными словами, гармонизирует мир.

— Не верю я ни в какую гармонию, — пробормотал Шоанар.

Легко оттолкнувшись от шершавых поручней наблюдательной площадки, Ник Улин полетел в бездну. Дал максимальное увеличение оптике скафандра. То ли обман зрения, то ли разрешающая способность датчиков действительно была очень высока, но перед его взором застыли манящие немерцающие звезды, заструились разноцветные газовые облака вокруг сгустков далеких светил. Сердце замерло в восхищении.

Рядом мощной торпедой промчался Яфет. Притормозил локтевыми движками, отстал, затем медленно приблизился, уравняв скорость.

— Красота-то какая!

Ну не может хола молча любоваться громадой мира! Подавив досадливую гримасу — наверняка Яфет видит его лицо — Ник Улин молча кивнул.

— Здесь звездная плотность на десять процентов выше, чем у Блезира, — сообщил Яфет учительским тоном. Подумав, добавил: — И почти в полтора раза выше, чем в окрестностях Земли. Потому что ближе к главной плоскости Галактики. Я прав?

Наученный горьким опытом, что любой вопрос холы требует ответа, Ник Улин поспешно сказал:

— Ну конечно.

Яфет застыл рядом, но молчал недолго.

— У меня не выходит из головы тот наш первый разговор, — сказал он. — Где вы рассказывали о личностном статусе и ценностных ориентирах. Вы говорили, что эти ориентиры нельзя или очень трудно описать словами. Но как тогда про них рассказывать, чтобы привить? Не понимаю…

— Посредством эмпатии.

— Как это?

— Путем сопереживания одинаковых эмоций. Это происходит — в социологии давно придуман специальный термин — в так называемой первичной общественной группе. То есть в том кругу общения, в котором возможно зарождение и существование единомыслия: мать и ребенок, ближайшие родственники, наиболее близкие знакомые и так далее. Поскольку эмоциональные переживания особенно сильны в ранней юности, именно тогда заводятся «настоящие» друзья, от которых нет тайн.

— А в более зрелом возрасте?

— В любом. Хорошего друга можно обрести даже в глубокой старости. Главное — оказаться в новой первичной общественной группе. В компании, созданной на основе симпатии, мысленного распространения себя на другого, близкого и понятного тебе человека. В любом коллективе, вынужденном преодолевать непреодолимые трудности величайшим напряжением физических и душевных сил, на основе взаимопомощи и взаимовыручки.

— Вы хотите сказать, что мы на «Элеоноре» тоже сможем создать эту первичную группу?

— Ну, если эти группы и появятся, то их будет много. В каждой — не более восьми-десяти членов.

— Так мало? А, понятно. Предельное количество одновременных собеседников…

Яфет надолго замолчал, обдумывая услышанное.

Кто-то приближался к ним. Ник Улин вывел на мультиэкран лица двух людей, ближайших к нему в данный момент. Вторым после Яфета оказался Алексей Сковородников, их товарищ по команде-22.

— Куда, куда вы удалились, друзья мои грядущих дней? — пропел Сковородников. Потом ворчливо добавил: — Не слишком ли далеко вы забрались? Может, решили домчаться до канадской границы?

— Докуда? — удивился Яфет.

— Ну, это я так, к слову пришлось. Вон, наша «Элеонорка» как далеко.

Ник Улин развернулся, чтобы вместить звездолет в прямое поле зрения, и порадовался точности и экономности своего управления реактивными движками. Не пропали навыки астронавта, оттачиваемые много лет назад. Яфет, чрезмерно резкий в движениях, забултыхался в разные стороны и застыл только после того, как значительно облегчил запас топлива в скафандре.

Они и в самом деле отдалились неоправданно далеко, где-то на край разрешенной для индивидуальных прогулок зоны. Четырехкилометровая громада «Элеоноры» казалась детской игрушкой, подвешенной в безбрежном пространстве. Других звездолетов у причалов в это время не было, и их корабль загораживал всю осьминогоподобную конструкцию ремитского космопорта.

— Словно ружейный ствол с патронташем на поясе, — пробормотал Сковородников.

Ну откуда у ружейного ствола пояс? И почему ствол обязательно ружейный? И почему именно ствол, а не гвоздь? — не принял неуклюжего сравнения Ник Улин, но промолчал.

— Главный корпус «Элеоноры» имеет цилиндрическую форму с максимальным линейным размером четыре тысячи двести двадцать один метр, радиус округлых оснований около четырехсот восьмидесяти шести с половиной метров, — медленно произнес Яфет, почти дословно цитируя по памяти официальную инструкцию. — А в середине главного корпуса по цилиндрической оси в два ряда крепятся батареи двигательных устройств. Нам отсюда видны только реактивные движки.

Поскольку никакой реакции на его слова не последовало, хола после непродолжительной паузы продолжил:

— Я вчера изучал эти реактивные движители. Ужасно сложная конструкция, должен заметить. Зато необычайно надежная и многорежимная, а также долговечная.

— Насчет надежности и долговечности ты прав, — счел нужным прокомментировать Ник Улин. — Звездолеты практически не стареют. Используемые витаматериалы самовосстанавливаемые. Трущиеся конструкции и детали либо саморемонтирующиеся, либо легко заменяемые на изготовленные в корабельных мастерских. Энергетические запасы почти неограниченны. В общем, исчезни в один прекрасный миг все человечество — его звездолеты еще долго будут блуждать в космических просторах.

— Но почему так? Разве оправданна подобная долговечность? Я читал, например, что все применяемые в быту приборы специально делают из непрочных материалов. А здесь — да на тысячи лет!

— Ну, разработана целая философия. Как говорится, предусмотрено все, что можно было, и что нельзя. В двух-трех словах не перескажешь, так что тебе придется самому копать. Долговечность конструкции звездолетов проявляется как побочный кумулятивный эффект от обеспечения высочайшей надежности всех корабельных подсистем. А насчет хрупкости бытовых приборов — неужели кому-то хочется рисковать жизнью, случайно задев какой-нибудь шкаф или приняв на голову любимую вазу своей тетушки?

— Да, но утверждается, что не всякая подсистема звездолета сконструирована наилучшим образом.

— Согласен. Оптимальность в целом далеко не всегда предполагает оптимальность в частном. Из высших соображений, например, принято решение: основная расходуемая масса — обыкновенная вода. Более рациональным казалось бы использовать, скажем, свинец: и плотность повыше, и дополнительная защита от жесткого космического излучения, и еще кой-какие полезные качества, включая устойчивость к постоянно возникающим конструкционным автоколебаниям. Допущена явная глупость? Как посмотреть. Свинец нельзя пить, и трансмутация его в другие химические элементы довольна сложна. А вот если рабочее тело — вода, то хотя бы ее на борту всегда будет в избытке. Если мне не изменяет память, сейчас на «Элеонору» загружено чуть более двух миллиардов тонн чистейшей воды.

— Совершенно правильно — два миллиарда тонн. Не считая запасенной для внутреннего потребления экипажем и используемой для поддержания корабельных систем в рабочем состоянии. А почему именно вода? — нет вопросов. Она позволяет добиться коэффициента полезного действия — кэпэдэ — реактивных движков почти в сто процентов. Девяносто девять и еще три девятки после запятой.

— Надо же, — с деланным удивлением протянул Сковородников и пропел: — Какая мощь, какая мощь — пять девяток в кармане, и я не прочь…

Яфет принял игривый тон.

— Ваш сарказм неуместен! Пока вы блуждали в загробных снах, люди старались изо всех сил и далеко продвинулись по лестнице научно-технического прогресса.

— Да, славно я поспал. Более двух тысяч лет. Вам того же желаю.

— Я бы не советовал принимать на веру любые цифры, не разобравшись в существе, — поспешил сгладить скользкий момент Ник Улин. — Кэпэдэ под единицу какого-то реактивного движка? — ну, брат, это из области фантастики.

— Но я же своими глазами читал вчера!

— Упустили из виду прилагаемое мелким тестом разъяснение, что подразумевается под этим кэпэдэ. Реактивные движители основаны на отбрасывании вещества и потому просто не могут иметь высокий коэффициент полезного действия. Вам знакомо выражение «сохранение центра масс изолированной механической системы»? В первом приближении это означает следующее. Пусть наш Леша будет представлять собой точку отсчета, — Ник Улин подлетел к Яфету и коснулся его плеча. — Прошу для чистоты представления не пользоваться двигателями скафандров. Чтобы набрать скорость за счет реактивной силы, я должен отбросить в противоположную сторону некую массу. В данном случае вас, милейший.

Оттолкнувшись от холы, Ник Улин чинно поплыл в сторону от «Элеоноры». Яфету не так повезло: толчок заставил его медленно вращаться, но он мужественно терпел неудобство наглядного пособия.

— Так вот, дорогой Яфет, мы с вами составляли единую механическую систему. Центр масс ее будет всегда находиться рядом с Алексеем, если пренебречь действием внешних сил. Я за счет отталкивания вашей массы приобрел скорость движения во-он к той звездочке. Когда я подлечу к ней, вы — чтобы наш общий центр масс все время оставался на прежнем месте — окажетесь далеко в противоположном направлении. Так и любая ракета: кончик хвоста ее реактивной струи оказывается, как правило, гораздо дальше от точки старта, чем она сама. Если под полезным действием понимать перенос звездолета на определенное расстояние, ваши девятки надо делить по крайней мере пополам.

— Но что тогда там понимали под кэпэдэ?

— Возможно, всего лишь рабочий коэффициент для расчета относительного количества тепловой энергии, которую необходимо отводить от дюз при работе двигателей.

— Ладно, посмотрю.

— Я получил напоминание о необходимости возвращения на «Элеонору», — сказал Сковородников. — Чтоб не опоздать на общее экспедиционное собрание.

— Ну и возвращайся, — ответил Яфет, замедляя вращение. — А я ничего не получал.

Ник Улин заглянул в свой полетный журнал. О нем тоже никто не побеспокоился. М-да, интересно… Социальный статус каждого члена человеческого общества не виден глазом, но отражается во множестве мелких деталей. В частности, в опеке со стороны окружающих компьютерных систем. О Сковородникове позаботились, а о личном телохранителе самого императора и трибуне Квартара — ни-ни. Что это за глыба такая, что за сверхважная шишка — Алексей Сковородников? Обычный человек, погибший в далеком двадцать первом веке, то есть более двух тысяч лет назад, и только сейчас вместе со многими другими людьми возвращенный к жизни.

— Понравилось в открытом космосе? Но, к сожалению, нам в самом деле пора возвращаться, — сказал он примирительно, обращаясь к холе. — Успеете еще нагуляться, когда будем кружить у Шара.

— Ладно, поехали, — буркнул Яфет.

Включив двигатели скафандров, они, увеличивая скорость, помчались к звездолету. Ник Улин успел затормозить у поручней, ограждающей входной люк, Яфет неуклюже ударился головой. Ни вскрика, ни сетований, но несколько раз хола все же дернул головой, как отряхивающаяся от воды собака. Сковородников спланировал неумело, но без неприятных последствий.

В первом тамбуре, под леденящим светом асептических ламп, они сбросили в утиль-аппараты навешиваемую амуницию — плечевые и поясные каркасы с реактивными двигательными установками — и разошлись по кабинам плазменного душа. Предстояло избавиться от внешней многослойной оболочки скафандров из витаматериалов. Отработанные в веках технологии лепки конструкций из атомарных составляющих и «пропитки» их электромагнитными полями позволяли изготавливать броню, не затрудняющую движений, но надежно защищающую не только от жестких космических излучений, но и от опасных для жизни быстропротекающих механических воздействий, даже от ударов микрометеоритов.

Ухватившись за специальные скобы и широко расставив ноги, Ник Улин с закрытыми глазами терпеливо переждал, пока с него не сползли последние капли тошнотворной пузырящейся массы в приемное отверстие под ногами. Уши заложило от сопровождающего пронзительного звука, и он несколько раз открыл и закрыл рот, восстанавливая слух. Довольно неприятная процедура. Зато гарантирующая полную хаотизацию всех химических структур и, тем самым, исключающая любую гипотетическую возможность заноса внутрь звездолета не то что чужеродной жизни, но даже простейших упорядоченных образований, создающих разве что сугубо теоретическую опасность заражения корабельных материалов коррозией.

Во втором тамбуре Ник Улин освободился от «бриджей» — нижней части скафандра, оснащенной системой сбора отходов жизнедеятельности астронавта, затем отстегнул «безрукавку», содержащую дыхательную систему. В ней были предусмотрены также карманы для термосов с питательной смесью, но поскольку они подавали заявку на выход в открытый космос на непродолжительное время, эти емкости на сей раз были пусты. После этого настал черед избавления от шлема с встроенным микрокомпьютером, гармонизирующим функционирование всех систем скафандра и работу распределенных датчиков. Управление было комбинированным — посредством команд, снимаемых с глазных мышц, и мысленное. В обиходе ходило «мультиэкран», «дневник», «полетный журнал», но все это были надуманные сущности. Необходимая астронавту информация проецировалась непосредственно на сетчатку глаза.

Сняв шлем, Ник Улин подсоединил его главный разъем к считывающему устройству, чтобы запись о пребывании их в космосе осела в корабельных архивах. На нем осталась лишь внутренняя оболочка скафандра, плотно облегающая тело, словно вторая кожа. Тоже из витаматериалов, но предназначенная не защищать, а лелеять человека. Она мгновенно устраняла все неприятные ощущения, в том числе нервный зуд и блуждающие боли неясной этиологии, впитывала потовые выделения. Содрав ее с себя, Ник Улин запихал все в утиль-аппарат. Вслед, когда загорелся зеленый огонек, оповещающий о завершении процесса считывания данных, отправил шлем.

Когда-то простейшие рукотворные изделия — топор, нож, шуба и так далее — служили и сделавшему их, и его детям, внукам, правнукам. Сейчас Ник Улин уничтожил сложнейшие устройства, само появление которых было вызвано его минутной прихотью. Образ жизни на Квартаре подразумевал строжайшую экономию природных ресурсов для обеспечения сносного существования многомиллиардного населения. Дома он бы еще подумал о нерациональности изготовления подобных вещей для разового пользования. Но здесь, на звездолете, его совесть даже не екнула: что поделаешь, таков порядок. Корабельные производственные линии наштампуют таких поделок сколько хочешь — зачем скаредничать? Астронавты находятся на острие человечества, и глупо экономить за их счет.

Совершенно голый, он прошел в медицинскую кабинку. Водный душ, ионный массаж, осмотр каждого миллиметра тела, просвечивание, взятие анализов, затем обсушка мощными потоками горячего воздуха — и наконец-то открылась комната для одевания. Процедура возвращения на звездолет завершена.

У лифта его догнал Яфет.

— Может, заглянем в столовую? Она вот-вот закроется. Часа на три или четыре. Пока не закончится общее собрание, а затем — пока не отцепят буксиры. На всякий случай надо бы подкрепиться. И, кстати, я упустил один вопрос.

Ник Улин не ощущал голода, но решил составить холе компанию. В столовой взял себе стакан первого попавшего сока. Яфет, притащив на стол горшочек с жарким, с вожделением разглядывал его, ожидая когда тот остынет. Подошел Алексей Сковородников и пропел нечто вроде «спрашиваю Яфку, че он будет пить, а он мне отвечает, мол, голова болит». Хола не мог не ответить какой-нибудь колкостью — и начался разговор ни о чем.

Только при расставании Яфет, спохватившись, спросил:

— Когда вы говорили о сохранении положения центра масс изолированной механической системы, произнесли слова «в первом приближении». Что вы имели в виду и каково тогда ваше второе приближение?

Времени для разговора уже не осталось, и Ник Улин ответил коротко:

— В первом потому, что то пустое пространство, которое мы видим собственными глазами и представляем себе продолжающимся куда-то очень далеко, — обман чувств и заблуждение разума. «Чистое» пространство, в котором справедливы изучаемые в начальной школе законы сохранения импульса, центра масс и прочих механических величин, — это абстракция, не имеющая никакого отношения к реальности. Выдумка, возникшая в незапамятные времена и используемая до сих пор только по причине экономии мыслительной энергии. Примерно то же, что и представление электрического тока в проводнике как направленного движения электронов.

— А что же тогда это такое — пространство? — растерялся хола.

— В сущности то же самое, что и время, — функция гравитирующих масс. И не существует в их отсутствие. Если б было иначе, то люди не смогли бы создать звездолеты, совершающие надпространственные прыжки, и поныне жили бы все на Земле.

Яфет замер в задумчивости. Ник Улин, махнув ему рукой, вошел в свою каюту.

Как он и запрашивал, ему было предоставлено самое маленькое из помещений, предназначавшихся для проживания членов экспедиции, — всего-то шесть на шесть метров. Личный санитарный блок, примыкающий к ней, был больше.

В полном соответствии с корабельным уставом в каюте не было свободно лежащих, незакрепленных предметов. Никаких острых углов, вся мебель выдвижная. Каждая вещь знала свой закуток. Поддержку такого порядка в личном пространстве многие называли самой мучительной из тягот космических полетов, но для любого квартарца это казалось слабым подражанием их привычной среде обитания.

Посреди каюты выросло кресло, и Ник Улин уселся в него, мановением руки уничтожив фантомный тропический лес, до того заполняющий все помещение. Тут же зажглись конференц-экраны. На среднем из главных высвечивалась командная рубка, где вокруг ситуационного стола не спеша рассаживалось руководство экспедиции. На правом боковом экране в обычном мультипрограммном режиме мелькала новостная лента, на левом — справочные данные по техническим характеристикам различных корабельных систем. Нижний ряд экранов, снабженных аудиосистемой, допускающей разговор собеседников без выхода в общее информационное пространство, высвечивал ближайших коллег Ника Улина — членов команды-22.

Лидия Гиреева сидела неестественно прямо и неподвижно — лишь умненькие глазки шустро бегали по экранам. С последней их встречи она коротко постриглась и походила на проказливого мальчишку, готовящего новую каверзу. Щеки ее пылали от волнения.

Яфету мало было конференц-экранов — он открыл перед собой еще и маленький рабочий дисплей. Интересно, чем так увлечен хола. Изучает физику пространства? Прорехи в образовании у него действительно огромны. Впрочем, это не удивительно, учитывая его возраст и тот факт, что систематической учебы у него не было, до всего он вынужден доходить самостоятельно.

Алексей Сковородников по-барски развалился в кресле, лениво помаргивая. Компьютерная программа, режиссирующая трансляцию видеоизображений, была, конечно же, квартарской, но не последней модификации — заостряла внимание на важных деталях, выхватывала необычности, но как-то лениво, без должной прыти. Ник Улин не сразу заметил на мочке уха Сковородникова прилепленную мушку активированного, разогретого от долгой работы аудиплеера. Вот оно что: их товарищ постоянно слушает какие-то звуковые записи — песни? — и посчитал возможным не прерывать сие занятие даже на общем собрании экспедиции. Еще один интересный факт, дополняющий пока еще эклектичную мозаику, характеризующую нетривиальность личности человека, тысячелетия проведшего в небытии.

Отсутствие в нижнем ряду изображения Вана Мерсье, Ник Улин вначале упустил. Только увидев руководителя их группы на главном экране, понял: их начальника, вероятно, ввели в высший руководящий состав экспедиции. Кстати, какова его официальная фамилия? Родовая — Мерсье, но Ван стал консортом Лусонским, получил герцогский титул, и его прежняя фамилия по местным обычаям вроде бы должна быть заменена… На справочном экране услужливо высветилось: Ван Лусонский, шестой заместитель начальника экспедиции, начальник двадцать второй команды особого назначения. А также: ремитский герцог, Главный императорский прокурор, временно оставивший эту должность из-за проблем со здоровьем, и так далее.

— Здравствуйте, товарищи, — Антон Благов, капитан «Элеоноры» и начальник экспедиции, появился в командной рубке и на несколько мгновений заполнил собой весь экран. Внимательно изучил доступные только ему справки, предоставленные главным компьютером звездолета. — Все в сборе, здоровы и полны сил. Больных нет. Нет даже задерживающихся по какой бы то ни было уважительной причине. Разрешите открыть общее предстартовое собрание экспедиции. Устраивайтесь поудобнее.

Изображение на главном экране, изменив масштаб, охватило все руководство экспедиции, собравшееся вокруг ситуационного стола. Восемь человек в стандартных комбинезонах, но с золотыми нашивками сидели в первом ряду. За ними в высоких противоперегрузочных креслах привольно расположились их ближайшие помощники. На миг блеснул ярко синий медальон размером с голубиное яйцо, висевший на груди капитана, — украшение, сильно диссонирующее с общим его мужественным обликом. Затем компьютерный режиссер позаботился показать, что точно такие же украшения носят Ван Лусонский и старпом.

— Согласно многолетней флотской традиции, я объявлю цели предстоящего исследовательского полета. Позвольте в этой связи сделать небольшое историческое отступление. Как вы должно быть знаете, одними из самых загадочных и опасных космических образований считаются так называемые Медузы, создание которых приписывается мифическим Перворожденным — разумной расе, предположительно значительно старше человечества. Медузы представляют собой гигантские — протяженностью в тысячи астрономических единиц — куполообразные с длинной бахромой образования из квазибелковых молекул, проявляющих слабую электромагнитную активность. Длительное время полагали, что локализация этих объектов ограничивается окрестностями Сумеречных Созвездий. Однако сенсационное открытие уважаемого Анатолия Страута, научного руководителя нашей экспедиции и моего второго заместителя — Благов жестом представил аудитории сжавшегося в комочек человечка, сидевшего справа, — перевернуло прежние взгляды на пространственное распространение следов деятельности Перворожденных. Примерно десять лет назад…

На справочном экране Ника Улина высветилась уточняющая запись: такого-то числа, то есть девять лет два месяца назад… Квартарские программы обеспечивали в реальном масштабе времени сопровождение практически любой человеческой речи справочной информацией. К сожалению, большинство людей в Содружестве не умело правильно пользоваться этим удобством, и Антон Благов несомненно относился к их числу. Пытаясь быть точным, он зачитывал отдельные фрагменты справок, видимые всем. Спохватываясь — разрывал логику доклада, вынуждая компьютер давать и чисто образные разъяснения. Бездушное программное обеспечение мастерски справлялось с трудностями. Касательно восторженного описания Антоном Благовым открытия Страута компьютерный комментарий, как показалось Нику Улину, содержал даже легкую иронию.

Известно, что давным-давно все наблюдения за звездным небом осуществляются в автоматическом режиме. Компьютеры ежедневно выдают «на гора» массу данных, требующих особого внимания и человеческой оценки. Все астрономические обсерватории завалены материалами наблюдений. Кто что интересное вытащит из накопленного — тому и честь соответствующего открытия. Анатолию Страуту случайно выпал джокер. Ученый мир сильно удивлялся, почему за несколько столетий никто из тысяч астрономов не обратил внимания на Медузу, пребывающую на расстоянии всего-то тридцати световых лет от давно колонизированных планет, в зоне космоса, считающейся полностью изученной.

— Первоначальные расчеты показали, что Медуза Страута движется строго в направлении звездной системы Ремиты. Именно это обстоятельство определило цель первого полета строящегося в то время исследовательского звездолета: считается, что создания Перворожденных опасны для населенных планет. Однако систематические наблюдения позволили снять опасения. Медуза в самом деле приближается к нам, но ее спролонгированная траектория проходит все же на значительном расстоянии, каковое по мнению всего научного сообщества Галактического Содружества признано абсолютно безопасным для Ремиты.

Справочные экраны затопил шквал информации. Антон Благов, также просматривающий мелькающие графики и диаграммы, неумело дополнил компьютерную справку в общем-то ненужными, второстепенными деталями.

— В этих условиях администрация Ремиты сочла возможным удовлетворить просьбу Илвина Ли, командующего Пятой эскадрой Межзвездного Флота, и временно передать «Элеонору» в его распоряжение. Примерно год назад — на справочном экране появилось: тринадцать месяцев двадцать суток — звездолет был возвращен. При перегоне «Элеоноры» с Ценодва временный экипаж, чтобы извлечь хоть какую-нибудь пользу от порожнего рейса, решил проложить трассу от Медузы Страута к Ремите.

Астронавигационные данные компьютер дополнил справкой о комплектации «Элеоноры» при перелете с Центральной-2. Во флоте Илвина Ли ее использовали как передвижной госпиталь, базу для релаксации астронавтов. Поэтому она была предельно облегчена, все исследовательское оборудование снято. Никакого вооружения. После передачи корабля ремитскому экипажу в трюмы была заложена сотня-другая тонн наноэлектронных изделий, до изготовления которых на Ремите руки не доходили, и все.

— При выходе из надпространства в окрестностях Медузы было проведено зондирование по Эйве — на экранах высветилось разъяснение, что подразумевается под этой, довольно тонкой и трудоемкой процедурой исследования пространства, — в результате которой был обнаружен планетоидный шатун с остатками атмосферы преимущественно из благородных газов. Размеры его сравнимы с земными — радиус почти шесть тысяч километров, сила тяжести на поверхности около трех четвертых единицы. Впоследствии он был назван Шаром.

Антон Благов подождал, пока на экранах не пройдет бурный поток пояснений, и медленно продолжил, давая компьютеру время на прогон обильного справочного материала:

— Результаты физико-химических и радиоизотопных анализов приповерхностного слоя показали, что возраст Шара сравним с возрастом видимой нам части Метагалактики и составляет более десяти миллиардов лет.

Ника Улина удивили последовавшие жидкие комментарии. В этой части Галактики не должны попадаться тела, возраст которых был бы выше семи-восьми миллиардов лет. Само существование Шара дико противоречило современной космогонии. И, как не раз бывало в истории, этот факт старательно замалчивался ученой общественностью. Семь раз проверь — один раз отрежь? Чтоб не оказаться смешным в глазах коллег, помолчать до выяснения всех обстоятельств? Если им удастся найти ответ на эту загадку, экспедицию уже можно будет считать успешной.

— Точнее определить временные параметры, — продолжал капитан, — не представляется возможным из-за отсутствия отработанной методики: человечество еще не встречалось со столь древними объектами. В то же время прямые измерения температуры пород Шара и, соответственно, расчетные потери тепла за счет инфракрасного излучения в космос не позволяли свести энергетический баланс. За столь долгое существование никакое обычное планетоидное тело не может не остыть до абсолютного нуля. Исходя из данного несоответствия был сделан вывод об искусственном происхождении Шара и наличия внутри него чрезвычайно долгоживущих энергетических источников.

Необходимую паузу капитан заполнил, со вкусом выпив стакан воды.

— Подчиняясь приказу диспетчерской службы Межзвездного Флота, дальнейшие исследования осуществлялись с предельной осторожностью и только дистанционно. Не было никакого просвечивания Шара. Внутренняя структура определялась по его собственному излучению и измерениям магнитных полей. Было определено, что Шар представляет собой как бы слепок отдельных, четко выделяемых эллипсоидов вращения, поверхность которых обладает фактически единичным показателем отражения во всем электромагнитном спектре. Размеры этих «ядрышек» — около полутора тысяч километров. Скрепление их осуществляется породами высокой гомогенности, состоящими в основном из силикатов. Словно какой великан скатал горсть гальки в глине и забросил в космос…

Антон Благов помолчал, оценивая, согласился ли компьютер с его сравнением.

— Данный факт признан как второе неопровержимое доказательство искусственного происхождения Шара…

А Лидочка-то неотрывно смотрит только на Вана Лусонского, дошло вдруг до Ника Улина. Ни до кого и ни до чего другого ей нет дела.

— На двадцатые сутки барражирования около Шара стало понятно, что последующее наблюдение за ним малопродуктивно. Изделие Перворожденных словно впало в спячку, не проявляло никакой активности. Поведение Медузы Страута — аналогичное. В сложившейся ситуации, учитывая исключительную сложность изучения чужих артефактов и налаживания контактов с носителями иного разума, в соответствии с рекомендациями верховного командования Межзвездного Флота и Галактической академии наук экипаж принял решение прекратить дальнейшее исследование Шара.

Яфет оторвался от своего рабочего экрана, предчувствуя завершение затянувшегося капитанского экскурса в прошлое. Лида по-прежнему ест глазами Вана Лусонского. А Сковородников… изо всех сил изображает безразличие, временами даже сладко зевает, но… бросает обволакивающие взгляды на Лиду и явно смущается. М-да…

— В свете отмеченных мною обстоятельств, нашей экспедиции поставлены следующие главные задачи. Первая — всестороннее исследование космического объекта с условным названием «Шар», отталкиваясь от гипотезы о его искусственном происхождении. Вторая задача — изучение Медузы Страута, то есть максимально полное описание ее пространственной и молекулярной структур, физико-химического состава, электромагнитной активности и так далее и тому подобное. Нам дана санкция Галактического Содружества осуществлять при решении этих задач любые действия исходя из конкретно складывающихся обстоятельств. Поскольку не исключается возможность прямого выхода на представителей иного разума, научный потенциал нашей экспедиции усилен специальной группой Академии наук Содружества под руководством…

Ба, внутренне взвился Ник Улин, а ведь третий справа от капитана — его давний знакомый по Четвертой, Илвиновской экспедиции к Сумеречным Созвездиям! Имя всплыло в памяти чуть раньше, чем его назвал Антон Благов: Макуайр. Да, действительно один из самых известных ксенологов Содружества. Что-то сильно похудел он за последние годы.

— Я обязан задать обычные в нашем положении вопросы, — голос Антона Благова окреп. — Все ли из вас добровольно, без какого бы то ни было принуждения согласились принять участие в данной экспедиции? Все ли готовы подтвердить свои обязательства, ранее данные письменно, соблюдать устав Межзвездного Флота и безоговорочно выполнять приказы командования, не противоречащие Единым законам Галактического Содружества, даже если выполнение этих приказов сопряжено с риском для собственной жизни? Все ли обязуются безоговорочно нести тяготы и лишения, обусловленные пребыванием в космических аппаратах, в течение всего срока работы нашей экспедиции и, если возникнут непреодолимые обстоятельства или руководством будет принято соответствующее решение, остаться в космосе, на «Элеоноре» или вне ее и далее на неопределенный срок? Есть ли у кого обоснованные предложения по исключению из экспедиционного состава того или иного человека? Прошу каждого из собравшихся незамедлительно ответить на поставленные вопросы. Жду.

Ник Улин послушно выдал «да, да, да, нет».

— Завидное единодушие, — прокомментировал Антон Благов сводные результаты опроса. — Итак, с этой минуты я в полном объеме принимаю на себя руководство экспедиции. Представляю своих заместителей…

Собственно говоря, когда начальником экспедиции был капитан звездолета, назначение своих заместителей считалось его личным делом. Но по флотской традиции, что за тысячелетия космической деятельности человечества стала беспрекословным руководством к действию, первым заместителем всегда назначался старший помощник, старпом, организовывающий и направляющий работу всех внутренних служб звездолета за исключением навигаторской. Место второго заместителя отдавалось ответственному за выполнение научной программы полета, третье — первому навигатору. Далее традиция допускала варианты — последующими заместителями могли быть главный энергетик или выбранный пассажирами староста, начальники медицинской службы или десантного подразделения или еще кто.

В целом решение Антона Благова по отбору своих заместителей представлялось Нику Улину разумным. Разве что Ван Лусонский, начальник второстепенного маленького подразделения с неясными функциональными обязанностями, выглядел белой вороной. Примерно такой же инородной фигурой казался Рональд Грей, начальник службы психологической безопасности, назначенный в заместители капитана в обход главврача. Удивительно бесцветное существо. К тому ж, как и Макуайр, не являющийся императорским подданным. А ведь ремитцы крайне не любят подчиняться «залетным варягам». Чем вызвано данное обстоятельство?

Ларчик, по мнению Ника Улина, открывался просто — стоило только ознакомиться с библиографическими данными Рональда Грея. Он, оказывается, давний член коллегии Комитета Защиты Человечества. После позора с историей Шамона козачи ой как боятся вызвать малейшее недовольство императора Олмира в свой адрес и напрочь отказались от всяких мероприятий в отношении его подданных. Однако требование присутствия на каждом звездолете функционера КЗЧ никто не отменял. Проблему решили самым простым образом: прислали якобы в знак уважения видную публичную фигуру. Ремитцы ответили встречной любезностью: ввели Рональда Грея в руководящий состав экспедиции, по сути легализовав надзор над экспедицией со стороны КЗЧ. Политика — дело тонкое.

А Ван Лусонский стал замом, вероятно, только благодаря своему герцогскому титулу. Больше не за что его выделять из десятков прочих руководителей групп и команд.

— Общее собрание предлагаю считать закрытым, — меж тем объявил Антон Благов. — Прошу подготовиться к старту. Ввести десятиминутную…

Судя по реакции старпома, капитан сделал что-то не так. Промах был исправлен молниеносно:

— Руководителям служб доложить о техническом состоянии систем корабля и о готовности к старту.

Все необходимые данные высвечивались перед капитаном на специальном экране, но традиция есть традиция: положено выслушать личные доклады подчиненных — будь добр слушать.

Пока шла обычная предстартовая процедура, Ник Улин перекинулся парой фраз с Лидой, притушил возникшую было новую пикировку между Яфетом и Сковородниковым, ответил Вану Лусонскому, вздумавшему поприветствовать своих непосредственных подчиненных, и поудобнее устроился в кресле — первые минуты, когда звездолет отводили от причала мощные буксирные катера, иногда возникали неприятные толчки и перегрузки. Очередная команда Антона Благова застала его за восстановлением в каюте фантома густого тропического леса.

— Отдать швартовы! — разнеслись по «Элеоноре слова капитана.

Ну кто сейчас знает, что такое «швартовы», и почему их надо кому-то отдавать!

Много слов и оборотов речи потеряли свое былое значение, подумал Ник Улин. Из глубин памяти выполз еще один пример: задорный боевой клич «сарынь на кичку». Кто сейчас сможет объяснить смысл этих слов?

Очередная команда Благова прозвучала в унисон мыслям квартарского трибуна.

Команда состояла всего из одного слова.

Того, что произносится каждый раз, когда человеческий космический корабль отправляется в полет.

Того, что было произнесено первым человеком, вырвавшимся в космос:

— Поехали!

Светлая безмятежность съежилась в микроскопический овал, из которого хлынула чернота, и Алексей Сковородников понял, что проснулся.

Он уже давно не вскакивал в горестном отчаянии. Но, как и прежде, вынужден был несколько мгновений приходить в себя, вспоминая, кто он, где он и что он должен делать.

Его кровать — можно ли это ложе, низкое и всюду мягкое называть кроватью? — затерялась посреди безграничной пустыни. Воздух по-утреннему свеж, но чуть-чуть пахнет пережженной сковородкой. Вблизи проглядывает нормальный пол, смутно напоминающий паркет. Но где-то в полуметре уже накатывается тоненький слой мельчайшего песка. А далее вырастают целые барханы с рифлеными от ветра боками, нескончаемыми колоннами устремляясь к горизонту. Редкими неуверенными пятнами чахнут засохшие до коричневости деревца. Низкое небо, освещаемое всходившим за горизонтом солнцем, нависает многотонной темно-синей громадой. Как он здесь очутился?

Невольное желание броситься выяснять, как он в одиночестве, но на вполне цивильном лежаке оказался в пустыне, легко ушло, ибо в подсознании сидело, что ничего страшного — надо только вспомнить, к чему все это.

И он вспомнил: вчера он у себя в каюте экспериментировал с бытовой техникой, да так и уснул.

Закрыл глаза, мысленно приказывая фантому раствориться. Открыл. Каюта приняла прежние формы. Абсолютно голая комната размерами десять на десять метров. От иллюзии песка не сохранилось даже запаха.

По привычке горестно кряхтя, сел. Должна была заныть спина, напоминая о разбитых межпозвонковых дисках, а в тазобедренном суставе — последствия былого ранения — поджидала удобного момента острая боль. Ничего не болело. Даже шрамов не осталось. Устранили теперешние эскулапы приобретенные им в прошлой жизни памятные метки, ничего не скажешь. Движения были легки и свободны. Тело переполняла задорная энергия, несвойственная ему в прежней жизни. Вроде бы и он здесь сейчас, а вроде бы и не он. Вроде бы живой… да не совсем.

Встал, подошел к стене-экрану, послушно высветившей обзорную картинку. Его каюта была глубоко внутри звездолета, да и вообще, как он смог лично убедиться, у «Элеоноры» не было ни одного иллюминатора, но телевизионное изображение давало полную иллюзию, что за тончайшей прозрачной перегородкой разверзлась космическая бездна. Угрожающе смотрели на него немигающие звезды. Внизу, у самого пола хищно метались сполохи от факелов непрестанно работающих реактивных двигателей.

Яфет как-то заговорил с Ником Улиным, что коли луч прожектора в космическом вакууме не виден сбоку — нет молекул воздуха, рассеивающих свет, — то и реактивные струи двигателей звездолета также не должны были бы им видны. Тем более что выбрасываемая дюзами плазма такой температуры, что излучает разве что далеко за оптическим диапазоном. Мол, телевизионные датчики подсовывают им неверную картинку. Ник Улин степенно отвечал, что да, чисто теоретически в первом приближении луч прожектора в глубоком вакууме сбоку не виден… если пренебречь квантовыми эффектами. Кроме того, полный вакуум — это абстракция, нет такового в природе. А реактивные струи всегда будут видны хотя бы из-за спонтанно образовывающейся турбулентности. Взаимодействие различных по плотности плазменных сред характеризуется широким энергетическим распределением, что и порождает попутное хаотичное свечение… Грустно ему было слушать ту тарабарщину.

Зажглись информационные экраны. Малый, вспомогательный, высвечивал лишь оценки состояния физического и психического здоровья членов команды-22 — все бодрствовали и пребывали в отличном настроении. От их начальника, Вана Лусонского было сообщение: на сегодня назначен званый обед, приглашен старший помощник капитана; всем к такому-то часу быть в банкетном зале номер 3, дресскод — смотри приложение.

На главных информационных экранах шла обычная подборка общекорабельных новостей: текущие галактические координаты «Элеоноры», характеристики окружающего космического пространства, огромный массив постоянно контролируемых технических параметров, в отдельных окошечках, раскрывающихся от одного только взгляда на них, показывалось, чем заняты звездолетчики сейчас, каковы дневные планы их работ, и так далее. При желании можно было понаблюдать за любым членом экипажа — от юнги до самого капитана — при исполнении им служебных обязанностей. Можно было лично поучаствовать в любом производственном совещании, дать свои предложения и рекомендации, покритиковать любых должностных лиц. Он никак не мог привыкнуть к такой открытости.

В свое время ему объяснили, что в Галактическом Содружестве одну из главных причин возникновения в прошлом неугасимых общественных волнений устранили самым принципиальным образом: обязали все земные общины следовать единому закону, налагающему запрет на искажение или засекречивание любой информации. Каждый имел право знать все и обо всем. Однако жизненные реалии оказались несовместимыми с подобной открытостью. В сфере социально значимых профессий развились свои языки, понятные только посвященным. Он много раз присутствовал на различных медицинских консилиумах, где обсуждалось состояние его здоровья, но почти ничего не понимал из того, что говорили врачи. Изменились и этические правила поведения: считалось крайне неприличным ставить в неудобное положение собеседника и задавать прямые вопросы, на которые тот не желал отвечать. Кроме того, расцвело и заматерело зарождающееся на заре компьютерной эры искусство закапывания файлов в информационном сетевом мусоре.

В прошлой жизни он видел тогдашние, весьма несовершенные компьютеры только издали. Здесь без общения с интеллектуальными машинами нельзя было и часа прожить. После воскрешения он упорно овладевал новыми для себя навыками. Однако, несмотря на все старания, путешествия в виртуальной реальности давались ему с большим трудом. Предприняв несколько безуспешных попыток докопаться, что на самом деле думают о нем теперешние и какие планы в отношении него строят, он убедился: все, что ему действительно не положено знать, сам он никогда и не узнает, сколько б времени он ни потратил на сидение за компьютерным пультом. Вот тебе и доступность информации!

Принять личное участие в работе экипажа, дать какие-нибудь советы? Возможность чисто теоретическая. А на практике — чем он, при его уровне знаний, может быть полезным? Сейчас, например, полным ходом идет подготовка к выключению реактивных двигателей и переходу в илин-парковый режим набора скорости. Что он может по этому поводу сказать, совершенно не представляя, как не-ракета вообще может ускоряться в безвоздушном пространстве?

Раньше ему удавалось испытывать чувство быть нужным другим людям. Но все привычное утонуло в веках, осталось разве что только… Мгновенное воспоминание о прошлом включило миниатюрный аудиплеер, прилепленный к уху. Раздалось смутно знакомое «утро красит нежным светом стены древнего…». Вчера перед сном он поставил подборку песен, созданных за несколько десятилетий до своего первого рождения. Хорошие песни. Добрые. Задорные. Теребящие душу. А вот те, что были написаны в год его смерти, почему-то не вызывают никаких ассоциаций — ни приятных, ни неприятных. Словно бы та, прежняя жизнь заранее, еще перед физической смертью бесповоротно отторгла его.

Но он чужой и в этом мире «далекого далеко». Поначалу, когда приходилось приспосабливаться к новым условиям существования, его томило неясное чувство какой-то огромной потери. Потом добавилось ощущение полнейшей никчемности. Все, чего бы он ни пожелал, почти немедленно исполнялось. Будто бы попал он после смерти в рай, но болтается в нем никому не нужным телом. Ему нечего здесь делать. Нет у него ни цели, ни планов на будущее. Ни знаний, ни профессии, ни какой бы то ни было полезной работы. «Учись», — говорили ему. Но учеба — это же не само дело, это подготовка. К чему?

Вон, с явной неприязнью подумал он, летят космолетчики за тридевять земель к какому-то Шару. Только несколько раз возникали мгновения, когда действительно чувствовалось: да, летим, изменяем скорость, пол уходит из-под ног или, наоборот, тело наливается тяжестью. Все остальное время как на обычной земле. Ходишь по бесконечным палубам как внутри большого закрытого здания. И это у них называется тяготы и лишения!?

Мысль о звездолете породила новую цепочку неприятных переживаний. Дернуло его сказать «хочу поучаствовать в космической экспедиции». Сказал — и забыл. Потом ему предложили: готовится полет на небольшое расстояние к очень интересному объекту, созданному разумными на заре возникновения нашей Метагалактики, хотите лететь? С большими колебаниями — ну какой из него астронавт-исследователь! — он согласился. Мучаемый сомнениями, несколько раз хотел отказаться. А потом случайно наткнулся в компьютерной сети на переписку по поводу включения его в состав экспедиции Благова к Шару — уйма ходатайств, возражений и подтверждений, экспертных заключений солидных организаций… Ну как после этого взять свои слова обратно? И что они в нем нашли?

Мало того, что в быту он как малый ребенок, не имеющий никакого понятия об элементарных вещах. На общие знания «навешивались» прочие представления об окружающем мире и принятых способах поведения в нем, которые каждый нормальный человек усваивал походя, как бы на периферии жизни.

Чтобы учиться плавать, надо быть в воде, — он же толком-то еще не окунулся в воду. Скажем, в эпоху расцвета гражданской авиации по фильмам, книжкам и невольно подслушанным разговорам все знали, как летают самолеты, как следует себя вести на борту. Сейчас, при колонизации сотен звездных систем Галактики, все знали, что это значит, быть пассажиром звездолета. Он же — полный ноль. Завели как-то Яфет с Ником Улиным разговор, что можно бы и быстрее набирать скорость. Уж больно монотонно проходят дни за днем. Утомительно, видите ли.

— Я полагаю, что Благов старается исключить малейший риск, и в этом он прав, — сказал Ник Улин. — Не надо торопиться, когда можно не торопиться. Ускорение в два «же» — это самый безопасный режим разгона.

— Но ведь нам очень долго придется набирать ту скорость, что была объявлена! Около ста тысяч километров в секунду, как я помню, — зачем так разгоняться? — не унимался хола.

— Тоже есть резон: надежно рассчитанная точка выхода из надпространства около Шара. Нас же никто не гонит. Тысячи и миллионы лет Шар существовал сам по себе. С тем же успехом он подождет нас, как бы мы ни задерживались.

— Ускорение два «же» — это сколько? — машинально спросил он.

Яфет внимательно и, как показалось, немного удивленно посмотрел на товарища.

— Это удвоенное ускорение свободного падения на Земле, — решил все же ответить, поняв, что Алексей Сковородников его не разыгрывает. — Около двадцати метров в секунду за секунду. С такой малой перегрузкой нам ускоряться целых два месяца!

— Но я не ощущаю вообще никаких перегрузок. Все как обычно, словно и не летим никуда.

Маленькие колючие глазки холы раскрылись шире. Наконец-то он встретил кого-то, кто знает меньше его.

— Работает гравитационная аппаратура. Она съедает одно «же». Из двух отнять один, получается просто «же» — та сила тяжести, к которой ты привык.

— Но, может, эта аппаратура не может сильнее работать, и мы набираем скорость так, чтобы не чувствовать дискомфорт? В детстве, помнится, я читал, что первые земные космонавты испытывали большие перегрузки — такие, что обычному человеку не пережить.

— Ну ты сказал! Да ее мощность позволяет постоянно держать искусственную силу тяжести в двадцать «же»! А пиковая — все сорок. Даже до пятидесяти!

— Так почему бы нам не двигаться пошустрее?

— Да-к и я о том же!

Ник Улин решил вмешаться:

— Девяностопятипроцентный резерв мощности установок искусственной гравитации считается достаточной гарантией безопасности. Дело в том, что космическое пространство — это не пустота. Особенно в нашем секторе, вблизи галактической эклиптики. Довольно часто попадаются газовые потоки вещества. Чрезвычайно редко, но тоже бывает — одинокие макроскопические тела. Столкновения с ними очень опасны: не столько повреждениями внешней обшивки звездолета, сколько резкими гашениями скорости, влекущими перегрузки, как правило, не совместимые с жизнью человека.

— Но мы же выжигаем все пространство впереди! Я только вчера изучал, как «Элеонора» ионизирует вещество прямо по курсу лазерным излучением, а затем раздвигает образовавшуюся плазму магнитными полями.

— А все равно возникают приличные колебания импульса движения. Они компенсируются в жилой зоне изменениями искусственной силы тяжести. В итоге мы вообще не чувствуем противодействия среды. Но считайте, что нам просто повезло. Мне приходилось летать в ужасных условиях, когда от встрясок и дрожания не знал, куда деться…

— Немножко все ж можно было бы и потерпеть, — не унимался Яфет. — Зато быстрее б прилетели.

— Успокаивай себя мыслью, что тормозить у Шара мы будем гораздо сильнее.

Тогда Алексей Сковородников промолчал, сообразив, что при торможении встречная реактивная струя попутно расчищает пространство перед звездолетом.

Свободный поток мыслей прервал зуммер вызова. Стоило только подумать, кто это — так прямо в воздухе перед ним возник фантом: голова Яфета, обрамленная лавровым венком.

— Милый Лешик, — произнесла голова, заговорщицки подмигивая, — ты не забыл, что нам пора в спортзал?

— Да я как-то и не помнил, — честно признался Сковородников.

— Выходи. Жду тебя у лифта.

Обязательные ежедневные физические упражнения, как сказал Ник Улин, — еще одна традиция, заложенная первыми космическими полетами человечества. Тогда из-за слабой энерговооруженности космолетов астронавты много времени находились в состоянии невесомости и могли поддерживать телесное здоровье только интенсивными физическими нагрузками.

Помещения «Элеоноры», предназначавшиеся для спортивных занятий, могли вместить, наверное, одновременно всех желающих и нежелающих — и собственно экипаж, и экспедиционных сотрудников, по сути являющихся в полете пассажирами. Тем не менее, существовало расписание, и каждой службе и команде выделялось строго определенное время для спортивных занятий. «Двадцать вторые» — за исключением, естественно, своего начальника, Вана Лусонского, а на сей раз, отметил Алексей Сковородников, и Лиды Гиреевой — дисциплинированно оказались в главном фойе спорткомплекса почти одновременно. Ну конечно, спохватился он, Лидочке не до нас. Сегодня она заступает на вахту в составе боцманской бригады. На первом же общем сборе их команды она высказала пожелание набраться опыта, попрактиковаться по всем внутрикорабельным специальностям. И герцог, пользуясь своим особым положением, великодушно предоставил ей такую возможность.

Отсутствие Лиды испортило настроение, и молча поздоровавшись с Ником Улиным, Сковородников после непродолжительных колебаний, чем заняться — плаванием или бегом — отправился к тренажеру бегущей дорожки. В бассейне могли оказаться люди, а настроение у него не располагало к общению с кем бы то ни было.

Научились, гады, несколько раз непроизвольно выскакивала у него мысль, когда он поражался естественности раскрывающегося пейзажа. Полная имитация кросса по забытой богом лесной тропинке, подставляющей то пень для отжиманий, то удобную ветвь для подтягиваний. Воздух очень приятный для дыхания, насыщенный хвойным ароматом и грибным запахом. Даже шорох за спиной потревоженных листьев не забыт.

Ровно через положенное время он остановился и вышел из тренажерной кабинки. Постоял некоторое время, наблюдая за тем, как издевался над собой Яфет. Хола привязал к ногам многопудовые гири и с этим утяжелением подтягивался на перекладине. Лицо его, насколько можно было по нему читать, лучилось счастьем. Насчитав более ста подтягиваний и сбившись после этого со счета, Алексей Сковородников, махнув товарищу рукой, отправился в свою каюту заниматься утренним туалетом.

Примерно через полчаса Ник Улин, Яфет и Алексей Сковородников встретились в столовой — подошло время завтрака. Лиды опять не было, и опять Алексею стало как-то не по себе.

В последнее время он стал замечать за собой, что непроизвольно проявляет повышенный интерес к девушке. Почему, в чем причина? — он не мог понять. Из глубин выплыло циничное, стыдное и потому тут же запрятанное обратно: вернулось, видать, к нему здоровье, и потянуло к женскому полу… А, может, причина не только в физиологии? Поухаживать за ней, что ли? Но как это делается сейчас? Ник Улин однажды обмолвился, что люди невольно копируют поведенческие клише, услышанные от окружающих или, на худой конец, вычитанные из книжек. Он же до сих пор не удосужился прочитать ни одного современного любовного романа, и донжуанский его опыт устарел на пару тысячелетий…

Огромный обеденный зал мог вместить, по оценке Алексея, всех людей, летящих на «Элеоноре» и еще раза три по столько же. Меж тем, каждой команде и службе предписывалось принимать пищу в строго назначенный час. Почему? Задумавшись, Алексей Сковородников поймал редко посещающее его после пробуждения от многовекового сна ощущение гармонии, вместе с которым пришла догадка: вероятно, руководство экспедиции старается не допустить, чтобы элеонорцы собирались вместе в каком-то одном помещении. Чтобы в каждый момент времени люди более-менее равномерно распределялись по жилым и служебным помещениям. А если это так, то становится понятно, почему все они не собираются одновременно и в спортзале.

Яфет, расправившись с горой салата, удовлетворенно крякнул и придвинул к себе поднос с омлетом, нашпигованным ветчиной. Ник Улин обреченно возился со своей микроскопической порцией овсянки с цукатами.

— Завидую я тем, кто каждое дело делает от души, — сказал Алексей Сковородников, пододвигая ближе пшенную кашу. — Физзарядка — так физзарядка. Обед — так чтоб за ушами трещало. Счастливый ты, Яфка.

— Я? Да, грех мне жаловаться. Но ты все же не совсем прав. Здесь для меня не созданы достойные условия для физических занятий.

— Не понял, — удивился Сковородников. — Мне казалось, что ты просто излучаешь удовольствие, болтаясь на перекладине.

— Лешик, запомни раз и навсегда: мы, холы, в физическом отношении сильно отличаемся от людей. У нас иной метаболизм, по-иному работают нервные центры, ответственные за получение и оценку телесных ощущений. Нам необходимы ежедневные и очень сильные в твоем понимании физические нагрузки, чтобы чувствовать себя здоровым. Для нас наивысшее удовольствие — испытывать сверхпредельное напряжение физических сил. Поверь, от подтягиваний с утяжелением у меня нет никакого удовольствия…

— Ну еще бы, — вставил Алексей Сковородников.

— … а вот от их количества, когда оно переходит за несколько сотен — бывает. Иногда. Поэтому и приходится стараться почти час. К слову, мне повезло, что хоть пища здесь хорошая — шлаки из организма легко вымываются. Мне здесь хватает всего одного посещения спорткомплекса, чтобы чувствовать себя нормально.

— Ты хочешь сказать, что в других условиях ты днюешь и ночуешь в спортзале?

— Не то, чтоб ночую, но в течение дня частенько приходится поддерживать тонус специальными упражнениями — напряжением отдельных участков мышц. Для нас, холов, это так же естественно, как дышать.

Алексей Сковородников недоверчиво посмотрел на холу и сказал:

— Естественное, на мой взгляд, — это то, что не замечаешь. Если не хочешь замечать. Ты хочешь сказать, что не замечаешь своего болтания на перекладине?

Хола крякнул и сменил тему, не желая вдумываться в логические тонкости:

— Кстати, когда я изучал, в чем и почему вы, люди, отличаетесь от нас, холов, попалось мне одно интересное утверждение: заявлялось, что вы можете получать удовольствие от любых чувственных ощущений. И только ваша испорченность не позволяет вам в полной мере наслаждаться окружающим миром. Мол, вы, люди, как изначально, так и поныне пребываете в раю — никто и никогда не изгонял вас из него.

— Интересно, — со скрытым сарказмом протянул Алексей Сковородников, — если ты откусишь мне палец, я получу удовольствие?

— Лешик, не смейся, я говорю серьезно. Там вводился критерий, отделяющий «правильное» получение удовольствие от «неправильного», но я не обратил на него внимания. Не могу же я штудировать от корки до корки все, что попадает мне на глаза. Писалось что-то о разнице между радостью и бездумным наслаждением… Да ты сам покопайся в своих чувствах — и убедишься, что это именно так. Практически все без исключения телесные чувства, не угрожающие здоровью, доставляют вам, людям, радость. Устал физически — приятно полежать, отдохнуть. Долго находился без движения — приятно размяться, поработать. Проголодался — с огромным удовольствием ешь. Когда за беспорядочностью обнаруживаешь закономерность, находишь простое доказательство затейливой теоремы, испытываешь интеллектуальный восторг.

— Красиво поешь, однако. Было б неплохо, если бы ты еще пояснил мне, простому человеку, что это за фрукт такой — интеллектуальный восторг.

— Да, пища здесь хорошая, — вступил в разговор Ник Улин. Отпил из своей кружки, поморщился и добавил: — Каждый раз прошу, чтобы мое какао не содержало никаких возбуждающих веществ. А все равно, хоть и малую кроху, но оставляют для вкуса.

— Что тебе надо, чтобы получать глубокое удовлетворение от занятий физкультурой? — спросил Алексей Сковородников у Яфета. — Какой-нибудь особо хитрый тренажер? Их там полно всяких — на любой вкус и цвет.

— Не нашел я подходящего. Обычно я тренируюсь со спарринг-партнером. На Ремиту захватил с собой троих своих безымянных. Один из них — очень даже достойный противник на ринге. Но два других, к сожалению, оказались годными только для легкой разминки. Пользы от них немного. Чтоб не загружать голову лишней информацией, заставляю их копаться в Информатории. Вместо переносного калькулятора использую. Да даю исправлять грамматические ошибки — я редкая бездарность в письменном деле.

— Хм — «захватил». Ты говоришь о них, как о простых вещах. Они что, твои рабы?

— Любите вы, люди, бросаться разными словами, как плевками. Рабы — не рабы, но мои подопечные. Их жизненная функция — выполнять мои указания, оберегать, всячески заботиться обо мне.

— Не понял. Они тоже холы. Такие же, как ты.

— Такие, да не такие. Они не имеют права на получение имени.

— Почему?

— Они неразумны!

— Ну как же! Ты же сам говорил: нужную тебе информацию подыскивают. Считать умеют. Грамотно писать.

— Ох, Лешик, не в этом счастье. Любой компьютер даст сто очков форы человеку при проведении логических и арифметических операций. То же — при распознавании образов и классификации. И мои подопечные в этом деле, возможно, опередят меня. Ну и что? Все равно они подобны механизму. Не могут додумываться до нового, непривычного. Не могут воспринимать метафоры и иносказания… ну, почти не могут. Придумывать — точно им не под силу. Ты не мог бы общаться с ними так, как со мной — тебя начал бы раздражать их чересчур правильный язык, когда каждое слово употребляется только в своем главном значении. Они войдут в ступор, если, например, наткнутся без контекста на словосочетание «туп, как валенок» — валенок же и должен быть с тупым носком, а думать его никто ведь не заставляет. В общем, не доросли они до получения собственного имени, и все тут!

— По моим наблюдениям… из прошлой жизни, люди в основной своей массе так и живут: денежки считать может — значит, умный человек. Умеет жить. А книжки читать да красиво говорить вовсе не обязательно. Отработал свое, принял на грудь, добрел до дома, поел, уставился в телевизор — вот и хорошо. Так и бегут день за днем, как в степи поезда.

— Ну, не знаю, как там было у вас раньше. Может, и сейчас нечасто люди в полную силу применяют свой разум. Но понимают символизм слов и образов? Понимают важность решения той или иной практической задачи? Способны додумываться до чего-то принципиально нового? Значит, они разумны.

— А ежели кто не хочет додумываться до чего-то новенького?

— Значит, предпочитают вести растительный, как ты говоришь, образ жизни. Это их право. Но запомни раз и навсегда: разум есть способность производить принципиально невычислитель… тьфу ты… невычислибельные умозаключения.

— Что-то неправильно у тебя, — не сдавался Алексей Сковородников. — Сравни существование любого животного и образ жизни человека, ежемгновенно обращающегося со всевозможной бытовой техникой, слушающего музыку, разговаривающего с кем-либо по телефону, смотрящего последние поступления из интересующего его новостного пакета… Знающего, наконец, великое множество всего того, о чем даже не догадывается самое умное животное. Неужели этой разницы мало для отделения разумного от неразумного?

Яфет в затруднении уставился на Ника Улина.

— Возможно, сотворение и постоянное усложнение нами искусственной среды обитания и является достаточным признаком нашей разумности, — пришел на помощь холе квартарец. — Однако надо четко разделять количественные показатели от качественных. Можно было бы согласиться с аргументом Алексея, но нельзя сбрасывать со счетов голое подражание, эффект копирования социального поведения. Не всегда можно понять, по какой причине поступает человек в той или иной ситуации: по своему ли разумению, или потому, что ранее подсмотрел чье-то поведение и скопировал. Человек кажется таким умным потому, что живет в обществе, создавшем цивилизацию и культуру. Но так повсюду в мире живого, разница чисто количественная. Известно, что всевозможные полезные навыки точно таким же образом, как человеческий социум, «держат» в себе отдельные сообщества животных — это и ловля рыбы, и пользование некими приспособлениями, и прочее. В конце концов, чтобы кошка ловила мышей, ее мать должна показать ей, как это делается.

— Во-во, — поддакнул Яфет, — у людей всего единственный общий принцип обучения, и никакого другого не выдумано — «делай как я». Чистой воды обезьянничество! Если б мы, холы, поступали так же, ни один из нас не заслужил бы права на Имя! Остались бы расой неразумных на потеху блезирцам.

— Вообще говоря, — добавил Ник Улин, — классическое определение разума немного другое — это способность принимать за объект мышления свои собственные мысли. Научная традиция прослеживает здесь своеобразную рефлексию: живое способно оценивать и поддерживать свое внутреннее состояние, потребляя полезные вещества из окружающей среды; субъект — живое существо, понимающее, что оно существует, то есть рефлексирующее само себя в сфере психики, отзывающееся на данное ему имя; и, наконец, разумное — способное рассуждать о том, как оно мыслит.

— Категорически не согласен! — взвился Яфет. — Саморемонтирующийся компьютер при таком подходе вы не сможете отделить от разумного существа!

Ник Улин пожал плечами, не желая спорить.

— Ты хочешь сказать, что я могу подтвердить свою разумность только если придумаю что-то эдакое? — спросил Сковородников.

— Ну… я бы сказал немного по-другому: если твои рассуждения окажутся непредсказуемыми, принципиально неформализуемыми. Пусть даже в какой-то мелочи, в самой-самой что ни на есть «чуть-чуть». Это та форма мышления, обладание которой качественным образом отделяет любого разумного от компьютера. Позволяет заниматься искусствами, познавать окружающий мир. Совершать открытия.

Алексей Сковородников вопросительно посмотрел на Ника Улина. Тот ответил:

— Яфет говорит правильно. По содержанию. Но по форме — просто чудовищно.

— То есть?

— То есть в современной науке существование различных уровней мышления — общепризнанный факт. Но употребляются для описания сего феномена совсем другие слова. Поскольку эта научная область относится практически к моей профессиональной сфере, я не буду распространяться на эту тему, чтобы не запутать вас.

Яфет, казалось, еще больше расправил свои необъятные плечи.

— Вы, люди, любите наводить тень на плетень, — сказал он. — Сейчас говорите одно, а раньше — другое. В старину утверждали, что творить, угадывать тайный смысл слов человеку помогает Святой Дух. Другие же заявляли, что человек отличается от неразумных созданий тем, что имеет душу. И в то же время говорили, что душой обладают многие животные — кошки, лошади, собаки. То есть существа явно неразумные, хотя и довольно смышленые. Я так и не смог разобраться, как уживались вместе эти противоречащие друг другу взгляды. Было такое?

— Все было, дорогой Яфет. Путь познания тернист. Даже если взял правильный курс, все равно приходится залезать во все ямы и закутки, что встречаются по дороге.

— А некоторые ваши ученые в древности полагали, что человеческий мозг не генератор, а всего лишь приемник новых мыслей от некоего Единого Вселенского Информационного Поля. Более авторитетные, однако, говорили, что не надо погружаться в трясину неоднозначности и доказывать недоказуемое. Достаточно, мол, констатировать очевидное: то, что человеческий интеллект не относится к первичным функциям организма, — мышление «посажено» на эмоциональную сферу, и каждая новая мысль «выталкивается» вашими чувствами. Неужели у вас, у людей, кто более эмоционален — тот лучше и мыслит?

Поскольку никакой реакции не последовало, Яфет продолжил:

— Еще говорили, что человек обладает творческим потенциалом, но очень плохо может управлять им. Попадались мне также заявления, что каждый человек изначально знает абсолютно все об окружающем мире — все, что есть, что было и что будет. Знает все законы и причуды природы. Надо только уметь считывать эту информацию у себя в голове. Так это или нет? Не видите ли вы здесь элемента мании величия?

— Ох, Яфка, не надо теребить былые раны, — сказал Алексей Сковородников. Сказал из-за инстинктивного желания «защитить» человечество: нарисованная Яфетом картина показалась ему неправдоподобной.

— А сейчас, я слышал, существует влиятельная общественная организация — так называемый Орден Третьей Силы, адепты которого утверждают, что обладают всей полнотой знаний об окружающем мире. Однако что-то не заметно, чтобы эта организация приобрела весомую научную роль.

— В области высокой философии сколько людей — столько и мнений, — спокойно произнес Ник Улин, — и доказать что-либо кому бы то ни было невозможно. А насчет мании величия — ну кому неохота чувствовать себя более важным, чем он есть? Надо прощать маленькие человеческие недостатки.

— Зачем? — ощетинился хола. — Чтобы потакать слабости? Мои рассуждения по этому поводу неопровержимы: кто-то направляет вас, людей, по жизни, как кукол-марионеток, нашептывая новые мысли. Отдельные особо чувствительные из вас это прекрасно понимают — не зря вы столько времени и сил тратите на обсуждение религиозных вопросов, постоянно ищете присутствие чьего-то чужого разума, вмешивающегося в ваши дела. Одно время взахлеб говорили о неопознанных летающих объектах, о палеоконтактах с многочисленными пришельцами, и так далее. Так что ты, Лешик, чем теснее наладишь связь с этим «кто-то», тем большей разумностью будешь обладать.

— Да-да, — лукаво сказал Алексей Сковородников, вспоминая свои чувства после воскрешения, — надо только хорошую антенну воткнуть куда следует.

Ник Улин пристально посмотрел на холу, но промолчал, не желая спорить. После непродолжительного молчания спросил:

— Значит, тебе нужен спарринг-партнер?

— Желательно.

— Чем тебе не подходят космодесантники? — спросил Алексей Сковородников. — Они по определению должны быть крепкими ребятами.

— А, — пренебрежительно махнул рукой хола, — слабаки они все.

— Сейчас иные критерии отбора в космодесант, — отозвался Ник Улин на недоуменный взгляд Алексея Сковородникова. — Принимают не физически крепких, а психологически выносливых.

— Я и говорю: слабаки, — гордо повел плечами Яфет.

— Да на тебя хорошего ведьменюку мало…

— Любого медведя я мгновенно завалю, как дохлого барана!

— Должен быть один интересный тебе тренажер, — сказал Ник Улин. — Обычно он не пользуется спросом, и потому его могли припрятать куда-нибудь подальше. Называется он то ли «уравнивающий», то ли «справедливый». Представляет из себя пару костюмов с жестким каркасом. Специальные устройства выравнивают боевые показатели партнеров с тем, чтобы схватка была между совершенно равными по силам и скорости реакции соперниками.

— О! Это мне может подойти. Готов биться с кем угодно с любым гандикапом.

— Не уверен. Тебе может действовать на нервы то, что все движения у тебя будут получаться медленнее, чем обычно. Неприятно также чувство, что много сил тратится на противодействие надетым доспехам.

— Ничего, как-нибудь переживу.

— Ах, да, — вспомнил Алексей Сковородников. — Я сегодня утром получил извещение, что наш начальник устраивает званый обед. Приглашен старший помощник капитана. Что это такое — званый обед, и как проходят такие мероприятия?

— Давненько не бывал я на званых обедах, — протянул Ник Улин, отодвигая от себя пустую тарелку.

— Я волнуюсь, — сказал Сковородников.

— Не надо волноваться — сейчас я все расскажу, — уверенно сказал Яфет, подыгрывая Сковородникову. — Званых обедов я переобедал целую кучу и еще маленькую тележку. Первым делом надо позаботиться о наряде: вы должны одеться так, чтобы бояться любой соринки, которая теоретически могла бы попасть на вас. А также чтобы испытывать огромные неудобства, какую бы позу вы ни приняли за столом. В информационном приложении к приглашению, кстати, приведены образцы такой одежды.

— Не нравится мне это дело, — отозвался Сковородников.

— Нравится — не нравится — кого это интересует? Если мы непосредственно подчинены ремитскому герцогу, нам придется вести интенсивную светскую жизнь. Думаете, ему очень хочется мучиться несколько часов за столом? Как бы еще бал не пришлось ему организовывать, да на целую ночь. Вот тогда-то мы и попляшем!

— Надо будет — и споем, и спляшем, — заверил Сковородников. Затем добавил любимое прежде выражение, всплывшее в памяти только сейчас: — А кому сейчас легко?

Яфет воспрял и зашевелил губами, беззвучно повторяя очередной сковородниковский словесный шедевр, чтобы лучше запомнить.

— Ну, до светских балов вряд ли дело дойдет, — сказал Ник Улин.

— Будем надеяться.

— Должен предупредить, что за званым обедом большое значение придается способу потребления еды, — сказал Яфет. — Так что подучите требования этикета. Не мешало бы и потренироваться немного, как правильно держать вилку и нож, как накладывать себе на тарелку пищу. Заодно — вспомните правила ведения светской беседы. Это очень важно.

— Вспомнить можно только то, что знал, — сказал Алексей Сковородников. — Ладно, где наша не пропадала. То, что не знал, можно додумать. Разберемся.

После завтрака он засел за учебу. Распорядком дня астронавтам отводилось много часов на самоподготовку, а во время надпространственного прыжка — так вообще рекомендовалось почти постоянно совершенствоваться в выбранной области.

Он не без оснований подозревал, что те, кто вернул его к жизни, не только устранили прежние его телесные недостатки, но и сильно усовершенствовали. Внутри, в голове произошли серьезные изменения: буквально каждое слово или воспоминание — он чуть ли не физически ощущал это — порождали длиннющую вереницу образов, вначале ясных и сложных, а далее постепенно размывающихся капризными призраками. Он стал лучше контролировать себя, мог совершать одновременно несколько дел. Чувствовалось также, что значительно улучшилась память — он без труда запоминал огромное количество информации.

Сразу по завершению курса медицинской реабилитации ему составили индивидуальную программу обучения. Чего только в ней не было! — выдержки из школьных учебников, видеоблоки, подборка художественных и научных книг, путеводители по музеям, составленные специально для него справки по всевозможным вопросам… Эверест информационных сведений, даже подступиться к которому поначалу было боязно. Для лучшего усвоения и запоминания ему посоветовали пользоваться специальными устройствами, называемыми гипноизлучателями. Присущее ему недоверие к техническим изделиям, конструкция которых была ему не известна, было побеждено очевидным свидетельством их полезности: при включении этих излучателей повышалась усидчивость. Существенный их недостаток заключался в том, что как-то не получалось под их воздействием думать о Лидочке Гиреевой. А также в несовместимости с работающим аудиплеером — приходилось прерывать поток мелодий и слов, связывающий его с прошлым.

Погруженный в занятия, он пропустил час, когда постепенно начали отключать реактивные двигатели, пока их тяга не стала нулевой, и «Элеонора» помчалась, набирая скорость без выброса массы.

Из гипнотического транса его вывел Яфет, напомнивший о намеченном светском мероприятии.

Отец и сын, король и император, вышагивали по кабинету нога в ногу, не в силах совладать с переполняющими их чувствами.

Ходили от стены к стене.

И меж ними словно стена была.

У входной двери почтительно замерли Степан Ламарк, глава императорской Службы безопасности, и Валерий Рагоза, начальник Службы безопасности королевства Ремиты.

Ламарк принял свою любимую расслабленную позу, удающуюся, вероятно, среди ремитцев только ему, и отрешенным взглядом изучал нечто, видимое тоже только ему; длинные спутанные волосы необычайной толщины покрывали его плечи белесым плащом. Рагоза стоял, виновато опустив голову.

— Так, значит, день за днем мне докладывают, что некие злоумышленники, проявляя чудеса изобретательности, препятствуют отправке экспедиции графа Благова, — с усмешкой, как бы рассуждая вслух, продолжил король. — Портят ценное оборудование, извращают планы работ, устраивают манифестации, специально изготовленные для астронавтов пищевые полуфабрикаты подменяют отходами производства… в общем, изо всех сил занимаются антиобщественной деятельностью. Обычными методами воздействовать на них, оказывается, нельзя, чтобы не инициировать дискуссию о самой экспедиции. Мол, решение, куда ее направить, было невесть как давно всесторонне обсуждено, установленным порядком принято и пересмотру не подлежит…

Олмир Обаятельный остановился перед начальниками служб, словно только что их увидел, и задиристо спросил:

— Было решение, или нет?

— Было, Ваше Величество, — эхом отозвался Рагоза.

Ламарк даже глазом не повел.

— Не подлежит оно пересмотру?

— Как Вам будет угодно, Ваше Величество, — устало промолвил Рагоза.

— Не слышу.

Ламарк был непоколебим.

— Не слышу ответа. Подлежит пересмотру план работ экспедиции Благова или нет?

— Нерационально копаться в прошлом, возвращаясь к обсуждению одних и тех же вопросов, — твердо ответил Ламарк.

Король хмыкнул.

— Всегда имеет смысл оглядеться по сторонам, чтобы выбрать более рациональный путь! С тех пор, как заговорили о нашей первой исследовательской межзвездной экспедиции, много чего произошло. Во-первых, звездочеты разобрались, что Медуза Страута пролетает далеко и посему ничем нам не угрожает. Во-вторых, со всех сторон посыпались предостережения и предложения не связываться с Перворожденными — пусть, мол, этим делом занимаются центральные службы Содружества. И, наконец, графу Благову, вице-командору Ордена Дракона, сподручнее находиться на Ремите. Особенно когда я, король, озаботился проблемой усиления руководства Ордена…

Олмир Обаятельный замолчал, давая понять, что не оставил попыток сдобрить перцем жизнь Адольфу Бюлову.

— Что это за ребячливое высокомерие — демонстративно игнорировать чужое мнение?! Даже если вы не желали пересматривать цели экспедиции, не разумно ли было, учитывая полученные предостережения, позаботиться хотя бы об усилении ее научного потенциала? Или, скажем, руководства. Граф Благов хорош на Ремите как авторитетный и уважаемый общественный деятель. Но окажется ли он на высоте в дальнем космосе как глава представителей всего человечества при встрече с чужим могущественным разумом?

Несколько минут стояла тягостная тишина.

— Ну да ладно, — продолжил король с артистически дозированной демонстрацией негодования. — Я согласился не касаться проблем, связанных с комплектованием экспедиции. Согласился с долговременным отсутствием Благова. И завертелся, как белка в мясорубке, стараясь побыстрее вытолкнуть нашу «Элеонору» в космос. Все затруднения были успешно преодолены, и тут выясняется, что меня водили в потемках, как слепого щенка. Что от меня злонамеренно скрывали важную информацию. Что, оказывается, главный инициатор якобы стихийного противодействия подготовки нашей экспедиции — мой приближенный. Более того, один из ближайших советников… Что вообще происходит в королевстве?! Куда мы котимся, господа хорошие?

— Ваше Величество, как я уже докладывал Вам, расследование этого уголовного дела взяла на себя императорская администрация. От меня потребовали хранить в тайне все следственные материалы, касающиеся графа Леверье…

— Потребовали!? Крутой компот! Кто что может потребовать от вас, кроме меня, вашего короля?

Вмиг запунцовевший Рагоза склонил голову.

— Так кто приказал вам водить меня за нос? Кто смог заставить вас лишать меня важной информации?

— Я, Ваше Величество, — пришлось Ламарку пересилить свою расслабленность.

— Вы? — деланно удивился Олмир Обаятельный, расплываясь в своей неотразимой улыбке. — Интересно-то как… У вас есть право вмешиваться в мои дела, нарушать государственное управление моего королевства? Кто вы такой, спрашивается? Расскажите-ка, это очень интересно.

— Этот приказ отдал я, — сказал император.

— Час от часу не легче! Сын, мы же договорились о разграничении полномочий. В чем дело? Ты все переиграл? Я сильно тебе мешаю? Может, решил снова превратить меня в прах и замуровать в урне? Или, от греха подальше, вообще избавиться от моей памяти, развеяв мой пепел по планете? Так скажи, не стесняйся. Я все пойму.

— Отец… папа, здесь особый случай. Есть достаточные основания полагать, что граф Леверье — резидент Перворожденных на Ремите. Уже много лет он ведет у нас подрывную, антиобщественную деятельность. Не останавливается даже перед убийствами наших людей, бравируя своей безнаказанностью. И при этом пребывает в полной уверенности, что отстаивает общечеловеческие интересы. Искренне считает, что никто им не управляет, что он сам выбрал свой путь.

— Разве возможно такое?

— Шоанар утверждает, что возможно, — император непроизвольно пожал плечами, — хотя и очень трудно в это поверить. Я до сих пор не могу себе представить, что не только жертва, но и насильник могут действовать из лучших побуждений. Есть пословица «и волки сыты, и овцы целы», но огромность области ее действия не укладывается у меня в голове.

Олмир Обаятельный озадаченно посмотрел на сына. По его лицу мелькнула на мгновение тень сомнения, но быстро исчезла под давлением прежних эмоций.

— Интересно будет посмотреть, как этот Леверье будет оправдываться… Сколько убийств вы ему вменяете?

— По крайней мере три, Ваше Величество, — поспешил Рагоза. — Мы полагаем, что он уничтожил трех агентов, направленных для непосредственного наблюдения за ним. Причем двух — за последние шесть месяцев. Вот справка.

Король скользнул взглядом по протянутому Рагозой листку. Одна строчка документа привлекла его внимание.

— Почему не приобщили это к делу? — спросил Олмир Обаятельный, кивнув в сторону только что прочитанной им груды бумаг, с беспощадной убедительностью доказывающих многочисленные прегрешения графа Леверье.

— Последний из потерянных нами людей, Джон Акоста, — не мой человек, — пояснил Рагоза. — Посему по принятому порядку делопроизводства эта справка уйдет в императорский архив.

— Джон Акоста… — протянул Олмир Обаятельный, — а ведь я знал его. По моим представлениям, весьма умный, нетривиально мыслящий человек. Я подумывал предложить ему поработать в королевской администрации. Да-а, капитально обескровил ты Ремиту, сынок.

— Мы делаем одно дело, — твердо ответил император, — и работаем вместе, плечом к плечу. Я не слышал еще ни одного упрека по поводу плохого взаимодействия.

— Вместе? Неужели? И до сих пор не было ни одной накладки? Удивительно! Даже старина Шерлок бок о бок сотрудничает с моим Рагозой? А? Ну да ладно, оставим твое не совсем верное утверждение на твоей совести. Есть у меня не то, чтобы упрек, но довольно неприятный для тебя факт. Однако вначале я хочу спросить, почему мне не доложили об антиобщественной деятельности Леверье раньше. Что мешало? Какие тайны мадридского двора вы покрывали?

Рагоза поднял голову. Он давно жаждал откровенного ответа на королевский вопрос.

— Отец, мы пытались своими, магическими методами понять, почему Леверье ведет себя подобным образом. Пытались вникнуть в особенности его психики. Установить структуру его мышления. Его же называют «высшим посвященным». Он прошел полный курс Школы Гуро. Как никто другой, умеет контролировать свое подсознание. До сих пор считалось, что такие люди не подвержены никаким суггестивным воздействиям. И вот на тебе… Многие побывали в Сумеречных Созвездиях — неужели все они стали марионетками Перворожденных?

— Ну, и преуспели вы в своих попытках?

— Откровенно — нет. Ван вообще стал почти что инвалидом… с нашей, магической точки зрения. Надеемся, что всего лишь временно.

— Интересно-то как! Ну и компот! Даже не компот — настоящий кисель!

Король подошел к Рагозе, вырвал листок из его руки и принялся внимательно изучать. Задумался о чем-то, рассеянно глядя поверх голов начальников спецслужб. Неожиданно спросил:

— Что это такое — Ирий? Ты обижаешься, что я ни разу не был на этом самом твоем… как его… Перекрестке.

— Мы с Месенном создали новую метагалактику. Примерно такую же, как наша, но гораздо более удобную для проживания. С одним — земным — кодом жизни. Спектр звездных масс сузили вокруг солнечной. В каждой галактике образовали около трехсот миллионов планет земной группы, из них пригодных для проживания человека сделали, правда, не так уж и много — до десяти тысяч. Зато все они получились необыкновенно комфортными. С биосферой, сконструированной по земному типу. На любой из них окажись — не пропадешь. И пропитание найдешь, и укрытие какое-никакое построишь. Не замерзнешь и не утонешь. А какие там пейзажи! Какие местности! Истинно райские виды… А звездное небо!

— Сколько всего удобных для обитания планет?

— Ну, точное их число трудно определить. Поскольку галактик под триллион, то удобных для обитания планет, стало быть, в десять тысяч раз больше. В общем, места много. При желании, когда надоест исследовать или просто путешествовать по ним, с минимальными усилиями можно освоить менее приятные миры.

— Куда так много-то?

— Сейчас много. Потом, как всегда, окажется мало. Приятно же чувствовать простор.

— А как перемещаться между хорошими планетами?

— Все они соединены нуль-туннелями. Мы построили систему нуль-транспортации по фрактальному принципу. А Перекресток — узловая планета, ворота в Ирий. Есть еще пара ворот, но они пока не используются. Зарезервированы.

— Понятно. Богатое хозяйство. Удалось тебе все обойти?

— Ну что ты, папа! Я побывал всего… не помню, на скольких планетах. Заглянул в особо дальние уголки — там все, как и везде.

— Понятно. А мыши там случайно не завелись?

— Какие мыши?

— В большом хозяйстве всегда заводятся нежелательные создания. В хлебном амбаре — мыши. У тебя в Ирии могли завестись, скажем, какие-нибудь разумные, способные составить тебе конкуренцию. Появились, чтобы со временем захватить все хорошие планеты.

— Нет. Это исключено.

— Почему? Что этому мешает?

— Мы применяем соответствующие технологии…

— А-а, технологии, говоришь. Ну-ка, расскажи.

— Это довольно сложная вещь.

— Не надо опускаться до деталей. Скажи суть — пойму. Не пещерный же я житель, чай.

— Ох… в общем, если создавать новое пространство из илиновской точки в виерном коконе, то эволюция конструируемого мира строго подчиняется программе Промысла. Разум в нашем понимании возникнуть не может.

— Почему?

— Экспериментально установленный факт.

— И сколько раз этот факт был установлен экспериментально?

— Ну… раз сто или двести… не знаю точно, сколько…

— Заметь, пожалуйста: я спрашиваю «почему?», а ты в ответ ссылаешься на какое-то конечное число реализаций какого-то конкретного процесса. Улавливаешь разницу? Отвечай на поставленный вопрос!

— Отвечаю: неопределенно много раз проделывали эти манипуляции, и всегда одно и то же. Однако механизм, почему так происходит, точно не установлен. Конечно, некоторые догадки на этот счет у нас есть.

— Так, уже теплее. А когда вы снимаете этот ваш кокон — что конкретно изменяется? Может возникнуть разумная жизнь?

— Вроде бы никаких препятствий нет. Однако если снять виерный кокон тогда, когда все существующие на тот момент звездные системы будут далеко за точкой Ли, то при их дальнейшей эволюции появление разумных существ окажется невозможным. Около вновь образуемых звезд — да, нельзя исключать образование разумных существ. Но произойдет это через многие миллиарды лет.

— Эта твоя «точка Ли», насколько я понимаю, сугубо умозрительна. Надуманная конструкция. Некий продукт голого теоретизирования, характеризуемый выражениями типа «качество изменяется скачкообразно». С какой точностью она определяется?

Император вновь было хотел пожать плечами, но вспомнил, что такой жест не к лицу его обожествляемой персоне, и тихо сказал:

— Не знаю.

— Так, еще раз «не знаю». Заметь, что я не поднимаю вопрос, не является ли эта точка вообще химерой. Надуманным понятием. Изобретением неистощимого на оторванные от жизни фантазии старого чудака Илвина Ли, издевающегося вот уж сколько лет над всем Содружеством. Я всего лишь приведу модельный пример, зримо показывающий недостоверность любого экспериментального факта, не подкрепленного надежными теоретическими выкладками со вскрытием внутреннего механизма наблюдаемых явлений.

— Не надо, папа. Я все понимаю.

— Боюсь, тебе это только кажется. Так что я все равно приведу свой пример.

Король, сделав несколько шагов, оказался по другую сторону стола от императора.

— Представь: сидишь ты на лугу и видишь зеленую корову. Делаешь предположение: коровы, оказывается, бывают зеленого цвета. Появляется вторая зеленая корова. Ага, возникает новое предположение: может, все коровы зеленые? Надо бы проверить эту смелую гипотезу. Проведем контрольный эксперимент — дождемся очередной коровы. И когда появляется третья зеленая корова, ты кричишь: «Эврика, создана новая научная теория, блестяще подкрепленная экспериментально: все коровы зеленого цвета». За кадром остается шутник, обрызгавший нескольких коров зеленым аэрозолем. Вот цена всем твоим экспериментально установленным фактам!

— Ну, не совсем. Экспериментов ставится много, изменяются условия их проведения. Устраняются все мыслимые факторы, которые могут сказаться на результатах. То есть ваш шутник очень быстро был бы найден. — Помолчав немного, император добавил: — Однако в общем вы нарисовали правильную картину: количество экспериментов всегда конечно, и обобщение их результатов на все жизненные случаи может оказаться некорректным. Тем более что многие задействованные нами механизмы при работе с виерными силами действительно нам не ведомы.

— Если бы только с виерными!

Олмир Обаятельный подошел к начальникам служб и встал напротив, упершись взглядом в лоб Рагозы.

— У нас с тобой за плечами, Валера, опыт смерти. Я помню свою прошлую жизнь до последнего мгновения. Выскользнув из постромок Змея, я падал, по моим ощущениям, очень долго. Боролся за жизнь до конца. Как мог, замедлял скорость. Перед самим соприкосновением с землей попытался выставить вперед ноги. Но все равно удар был очень силен. Следующее мгновение было будто в нереальности. Я слышал, как хрустят мои кости, как рвутся внутренние органы. Видел, как лопается кожа, и сквозь нее фонтанирует кровь. Была боль. Но не обычная, взывающая к осторожности. А фатальная, сигнализирующая о необратимом.

Возникла пауза. Одна из тех, о которых, вспомнилось императору, Шоанар отзывался как о порции продуктивной тишины.

— Помню чувство блаженства и яркий свет. Все. Согласно завещанию, тело мое было кремировано, и пепел пролежал в урне более шести лет. Потом меня вернули к жизни. Первое чувство — негодование: зачем? Затем привык. Человек со временем ко всему привыкает. Тем не менее, меня не покидает ощущение какой-то огромной потери. Будто бы все годы небытия я существовал, и мне было много лучше, чем сейчас. Я был поистине счастлив.

— Точно такие же ощущения и у меня, Ваше Величество, — ответил на немой вопрос Рагоза.

— Все возвращенные испытывают определенное недовольство, — сказал император. — Специалисты полагают, что это вызвано стрессом первых мгновений после пробуждения сознания. А вот по поводу прочих ваших ощущений… Еще в двадцатом веке, то есть более двух тысяч лет назад, были систематизированы рассказы людей, переживших клиническую смерть. В них совпадали воспоминания о внезапном сильном чувстве блаженного покоя и ярком свете. Но все остальное было сугубо индивидуальным. Вероятно, это галлюцинации, вызванные угасанием клеточных структур мозга. Сейчас по данному вопросу накоплено много данных, получивших вполне убедительные объяснения.

— Я уверен, что существовал и после смерти. Несмотря на то, что ничего не помню о прожитых в небытии годах.

— У меня такая же уверенность, Ваше Величество.

— Споры, есть посмертное существование или нет, периодически возникают. Многие возвращенные к жизни искренне утверждают, что не исчезали «начисто», а просто переходили в какое-то иное состояние. Специалисты, однако, считают это сказкой, мистикой. Но даже если б и было пребывание сознания человека после смерти его тела, воспоминаний об этом просто не должно сохраняться. Человеческая память имеет химическую основу, а вся химия, сопровождающая психические процессы, заканчивается вместе со смертью мозга.

— Не странно ли, что тысячи людей — да все, возвращенные к жизни! — вдруг вдарились в мистику? А ведь среди них много рационально и независимо мыслящих людей, не верящих ни в бога, ни в черта.

— Пали жертвой обмана чувств. С кем не бывает.

— Ну конечно, всем им привиделись зеленые коровы. Так?

— Нет, не так. Применительно к рассматриваемой ситуации весьма трудно представить себе шутника, подобного тому, что в вашем примере балуется с краской.

— Трудно — это не аргумент. Есть недоуменные вопросы?

— Вопросы всегда есть. Вот с ответами на некоторые из них действительно трудновато. Не понимаю, к чему вы, отец, вновь начали обсуждать проблемы, связанные с воскрешением. Мы же столь много говорили об этом раньше.

— К чему? А вот к чему. Я, допустим, вижу свою первую жизнь до самого последнего мгновения. А вы, уважаемый барон, помните последние моменты своей предыдущей жизни? Просветите-ка нас, кто вас убил. Вы ведь были убиты, не так ли?

— Так точно, Ваше Величество, был убит, когда присел в рабочей комнате в ожидании Вашего сына, Его Императорского Величества Божественного Олмира Удерживателя, — Рагоза отвесил почтительный поклон.

— Не надо дифирамбов, — поморщился император.

— Кто ваш убийца?

— Не знаю, не помню. Память о последних мгновениях моей первой жизни не была восстановлена несмотря на то, что были предприняты, по моим представлениям, просто титанические усилия. Но радость принятия смерти я помню хорошо.

— Все улики меж тем указывают на Кокрошу, назначенного мною ответственным за жизнь и воспитание наследников глав Больших Домов и Варвары Мирковой, будущей главы нового герцогства. А также тебя, дорогой мой Олмир. Кокроша представлялся мне единственным человеком на Ремите, кто мог бы справиться с этой задачей. И, естественно, абсолютно надежным. Как в отношении мотивов своего поведения, так и собственно психики.

— Вы правы, отец. Кокроша действительно был нам хорошим наставником.

— Был… в том-то и дело, что был! Что с ним произошло?

— Не знаю.

— Я не держу на него зла, — сказал Рагоза. — Если он вернется на Ремиту, то по-прежнему найдет во мне друга.

Друга ли? Целый год Кокроша и Рагоза, возглавляя соответственно разведывательные службы королевства и Сеонского герцогства, были скорее соперниками, чем друзьями.

— Да я не о том… Мне представляли пространный документ — справку о результатах исследования психики Кокроши в Институте психодинамики, что на Ценотри, самом авторитетном ученом заведении Галактического Содружества по части психологических наук. Много чего там понаписано. Много мудреных слов там приведено. А результат никакой. Не могут ученые сказать, Кокроша убивал, или не Кокроша.

— Именно по этой причине ему и не предъявлено официальное обвинение, Ваше Величество, — сказал Рагоза.

— Да, причина в этом. Несмотря на то, что с помощью технических средств отметены все прочие потенциальные убийцы. Подчеркиваю: все! Ни у кого другого не было ни малейшей физической возможности оказаться рядом с тобой в момент твоей смерти. Но у Кокроши вдруг появляется… как бы это сказать… внутреннее, личностное алиби. А через семь лет — о, какое неожиданное совпадение! — и воскрешенная жертва ничего не помнит. Вы верите в такие случайные совпадения?

Вновь воцарившуюся продуктивную тишину прервал новый вопрос короля:

— Невольно у меня возникает подозрение: может, память Рагозы не была восстановлена в полном объеме, чтобы не противоречить справке Института психодинамики? Среди яйцеголовых круговая порука, знаете ли, — давнее великое изобретение.

— Категорически заявляю: нет, — воскликнул император. — Совет магов не нуждается ни в какой поруке. Не забывайте, что я настаивал на быстрейшем воскрешении Рагозы как раз для того, чтобы либо отвести все подозрения в адрес Кокроши, либо подтвердить их. Сколько трудов стоило мне убедить Месенна в необходимости внести этот пункт в план работ Яшарского института!

После короткой паузы, необходимой, чтобы набрать воздуха, Олмир добавил:

— Магические технологии воскрешения принципиально отличны от тех, которыми обладает Институт психодинамики. Меж ними пропасть, которую человечество — при свойственном ему научно-техническом прогрессе, если б не появились меритские маги, — преодолевало бы не одну тысячу лет. Сравнивать их — все равно, что искать общее между каменным топором и лазерным резаком. Причина очевидно в ином. Вероятно, в случае с наставником проявился какой-то совершенно новый, неизвестный нам фактор.

— Ага, опять какой-то фактор. Не слишком много ли неизвестных факторов? То вы не знаете, то сомневаетесь, то предполагаете. А стоит припереть вас к стенке — вообще разводите руками от удивления. Вы, маги, играете с природой, как малый ребенок со спичками. Новые вселенные осмелились создавать… да по Сеньке ли шапка?!

— Хорошо, я согласен: мы, маги, плохо понимаем тонкие особенности виерного взаимодействия. Существует много вопросов, на которые мы не имеем пока ответов. И что с того? Если уж копать по-настоящему, людям до сих пор не понятны… вообще все основы физической картины мира! Стариннейшая проблема — как объединить корпускулярное и волновое описание света. Но это же не повод отказаться от радио, телевидения, всей электроники и так далее. Аналогично: плохое знание всех последствий виерных воздействий не повод, чтобы отказаться от их применения.

— А я и не прошу ни от чего отказываться. Я просто пытаюсь поставить вас, магов, на место, сбить немного спеси.

— Считай, что сбил, — вырвалась у императора грубая реплика. — И что дальше?

— А дальше я начну развивать свой успех. Причем не буду говорить, что от вас, магов, огромный вред в некоем иррациональном смысле — в том, что вы соблазняете слабые умы одним лишь своим существованием. Что вселяете необоснованные ожидания. Что деформируете общественное сознание, способствуя распространению неестественных религиозных культов, и все такое прочее. Не буду вспоминать, что чрезмерные промышленные мощности, воздвигнутые меритскими магами на Ремите в мое отсутствие, породили жуткую головную боль для экологов, создав угрозу биологической катастрофы на планете. Не умеет еще наше общество оперировать безграничными техническими возможностями. Не создана еще необходимая законодательная база. Не изменена система воспитания, не скорректированы образовательные программы… Обо всем об этом я не буду говорить. Это сложные, общефилософские вопросы, на которые нет однозначных ответов, и на любой мой аргумент у тебя найдется более-менее гладкое возражение. Я выдвину тебе претензии, как говорится, от сохи. Чисто по-крестьянски.

Олмир Обаятельный порылся в стопке бумаг у себя на столе.

— Вот вчерашняя сводка загадочных происшествий, послуживших причиной общественных волнений в Шойском герцогстве. Усыхание ни с того, ни с чего нескольких полей раллодия. Всего около тридцати гектаров. Ущерб, конечно, небольшой. Но сам факт! До этого, помнится, было сообщение о поголовном побеге в сельву митов. Пока спохватились, пока ловили, доставляли обратно в вольеры — более половины беглецов погибло от истощения. А прилегающая сельва испещрена непонятными просеками, имеющими математически правильные формы — круги, квадраты, равносторонние треугольники, монотонно расширяющиеся спирали. Из космоса зафиксирован даже процесс их возникновения — жаль, что не видно, что за шутники этим занимаются. К тому ж постоянные появления неопознанных летающих объектов. Необъяснимые помехи в сетях связи. В течение последнего года местные жители в массовом масштабе обращаются за медицинской помощью, жалуясь на навязчивые страхи… До чего же надо довести ремитцев, чтобы они толпой побежали к врачам по поводу каких-то неврозов!

— Где все это происходит?

— В Шойском герцогстве, точнее — в графстве Ворг. Про те места, кстати, много нехороших слухов появилось, как только Любомир Ворг построил какую-то башню. Но если бы только про те! Позавчера вот пришло сообщение с ллойского побережья: массовая гибель рыб. Столько забот было у нас с ихтиофауной, столько усилий потрачено — и на тебе! Когда я, сынок, был полноценным королем, и меритские маги редко появлялись у нас, да и то только по моему официальному приглашению, никакой такой чертовщины не наблюдалось.

Фамилия Воргов вела свою историю с начальных дней колонизации Ремиты. Предки теперешних Воргов прибыли с первыми переселенцами, но не растворились в последующих поколениях. Всегда держались несколько особняком, что со временем вошло в традицию. Вроде бы подтверждали они свое согласие с Хартией Ортовера, но мало внимания уделяли повышению Совершенства и посему никогда не претендовали на формирование собственного герцогства несмотря на многочисленность и глубокие родственные связи со всеми знатными домами Ремиты. Многие Ворги отправлялись на учебу в Содружество, где заводили весьма подозрительные знакомства, а потом у них часто гостили иноземцы, вызывающие громкие пересуды и нежелательные волнения. Род с Нилом, например, прибыли на Ремиту по их приглашению. Однако когда встал вопрос о строительстве родиниловской Обители, Ворги отказались выделять для этой цели свою землю и препроводили пророков к Леверье.

— Я разберусь, отец. Вероятно, это проделки доморощенных кудесников, коим покоя не дают успехи меритской магии.

— Да уж разберись, пожалуйста. Сделай милость, — продемонстрировал король свою неотразимую улыбку.

— Ты что-то еще хочешь сказать?

— Я? Хочу, но не буду. Знаешь, не мог отказать себе в удовольствии лишний раз продемонстрировать тебе, что разница между магом и обычным человеком не так уж и велика. Давай, вернемся к первоначальной теме нашего разговора. Ну, удосужились вы показать мне вопиющие данные об одном моем подданном, а чего от меня хотите?

— Папа, мы признали свое бессилие в случае с Леверье. Удостоверились, что нашими, магическими методами его не взять. Тем более что он прикрывается тем, что входит в ближний круг твоих советников и действует исходя из собственного понимания интересов королевства. Я хочу просить тебя вывести его из числа придворных. Вообще отправь его куда подальше от дворца.

— Ишь ты, как карты ложатся… Нет, этого я не сделаю.

— Почему? — искренне удивился император.

— Потому что не могу.

Видя, что требуется более полный ответ, Олмир Обаятельный со вздохом сказал:

— Как я понимаю, от короля ждут объяснений? Что, мол, за детские капризы? Что ж, поясню. Граф Леверье не может быть просто так уволен. Не того полета он птица. Я поручил ему создать в моем королевстве Тайную службу.

Император вздрогнул от неожиданности.

— Да-да, сынок, ты не ослышался. Тот послужной его список, что вы только что выложили, был мне неведом. А его профессиональная подготовка и личные качества таковы, что только он, на мой взгляд, может посоревноваться с Шерлоком, коего ты присвоил себе.

Олмир Обаятельный нервно зашагал по кабинету, раздумывая.

— Виноват, — сказал император. — Я допустил непростительную ошибку.

Король хмыкнул.

— Интересная ситуация положения! Ну да ладно. Придется пойти на крайние меры. Но в связи с этим у меня к тебе будет еще один каверзный вопросик. Напомни-ка, не с твоей ли подачи мой дворец лишился всей регистрирующей аппаратуры? Что-то давненько мне не попадалось на глаза ни одной видеокамеры наблюдения, ни одного микрофончика ни в одном ни потаенном, ни в открытом месте.

— Да, отец. По моему приказу были демонтированы все шпионские приспособления. Не в характере ремитцев протоколировать каждый свой шаг.

— Не в характере, говоришь? Какой компот! Давай еще вернемся к исчезновению Джона Акосты. Пропал он, как вы утверждаете, в тундре. Где ни приличного деревца, ни иного какого укрытия нет на многие километры. Одно огромное и хорошо просматриваемое пространство. Идеальный полигон для спутникового наблюдения. Так?

— Обычной оптике мешает плохая погода. Тогда шел непрерывный дождь. Небо заволокло низкими тучами.

— Ну и что? Не нашлось ни одного специализированного спутника? Вон сколько всякого добра летает у нас над головой.

— К сожалению, именно тогда и именно в том месте образовалось слепое пятно.

— Леверье мог об этом знать?

— Вряд ли. Хотя нельзя исключать и такую возможность. Когда заходит о нем речь, я готов к любой неожиданности.

— Здорово же он достал вас с вашими магическими супертехнологиями! Вот почему мы пойдем иным путем. Старым, надежным, безотказным. Мы утыкаем всю Ремиту наблюдающей аппаратурой, чтобы отслеживать каждый его шаг. Кроме того, выведем сотню-другую новых наблюдательных спутников в ближний космос. Леверье окажется словно в стеклянной банке, где каждый его чих будет запротоколирован множеством простейших, но надежнейших устройств. Ну, нравится тебе моя идея?

Король остановился, подняв вверх руку: ответа ему не требовалось.

— В создавшихся условиях, я полагаю, компромат на него посыплется, как из рога изобилия, если, конечно, он не прекратит заниматься антиобщественной деятельностью. Но немедленно, без веской и уважительной причины, с бухты-барахты, убрать его из придворных не удастся. Чтобы снять с поста начальника Тайной службы королевства мне придется посулить ему пост, скажем… нашего посланника в Галактическом Совете и под этим предлогом уговорить начать передачу дел своему преемнику.

Нелегко дались Олмиру Обаятельному последние слова. Вот что значит — путы личного общения, подумал император. Не моргнув и глазом, отец готов был к поистине революционным преобразованиям в масштабах всей планеты. Внести коренные изменения в действующее законодательство. Придумать убедительные легенды своих действий для уламывания несогласных. А уговорить Леверье передать полномочия начальника новой Тайной службы королевства казалось ему труднее. Чем же граф так повязал короля? Надо бы посоветоваться с Шоанаром…

— Жаль, конечно, если он успеет освободить должность, а новых улик на него не окажется. Мне бы не хотелось выпускать такого монстра на Вселенские просторы, — подтвердил король выводы императора.

Еще с полчаса продолжался разговор, пока обговаривались несущественные детали. По выходу из королевского кабинета, Олмир дал последние указания Ламарку. Потом наблюдал, как начальник его Службы безопасности спешит к себе. И, наконец, император и живое божество Ремиты остался один.

Разговор с отцом как обычно оставил на душе тяжелый отпечаток. Казалось бы, для любого человека кто самый близкий, самый родной? Отец и мать, так же ведь?

В детстве родительская тема у них, интернатовских питомцев, настолько сильно бередила глубинные, личные чувства, что невольно была поставлена под негласный запрет — сама мысль сказать всуе что-нибудь о своих родителях казалась кощунственной. Но каждый из них втайне от всех лелеял надежду обрести когда-нибудь «настоящих» мать и отца. Поняв, что есть возможность вернуть родителей из небытия, Олмир загорелся ожиданием и постоянно торопил Месенна. В тревожные моменты — их у молодого короля в начале властвования было очень много — предвкушал встречу, душевные разговоры, материнскую ласку, легкое отцовское одобрение…

И настал момент, когда Олмир Обаятельный и Элеонора Ремитская вошли в его жизнь. Но словно чужие, бесконечно далекие люди. Не почувствовал Олмир душевного контакта с воскресшими родителями. Разговаривали они не так — о том, что не волновало его. Вообще думали как-то не так, как он ожидал, и не удавалось поделиться с ними сокровенными мыслями. Бывало, то, что раздражало его, — их радовало. И смеялись они не к месту…

Отец постоянно критиковал его и поправлял. Злорадствовал по поводу малейшей неудачи. Все-то его сын, оказывается, делал в королевстве не так, как надо. То ли из чувства ревности, то ли просто из привычки властвовать, он старался вытеснить Олмира из общественной жизни Ремиты. В разговорах, бывало, они невольно даже переходили на «вы» — оглядываясь назад в воспоминаниях, Олмир краснел от стыда.

А мать… у нее, оказывается, ранее были особые отношения с Адольфом Бюловым, отцом Селенки, ныне командором созданного на обломках Зоиного герцогства Ордена Дракона. После воскрешения она вспомнила былое. Сегодня до встречи с отцом он хотел было зайти к ней — не так-то и часто они видятся в последнее время, а если он, как задумано, переберется в Ирий, чтобы ничто им с Зоей не мешало ухаживать за маленьким Олми — то вряд ли очередная оказия выпадет скоро. Удержало его одно обстоятельство: в покоях королевы находился Бюлов, обсуждая с Элеонорой… чудовищные с его точки зрения вещи.

Личная жизнь простых людей перед ним, формирующим познавательные посылы чисто машинально, словно открывая вторые глаза, была как на ладони. Ради справедливости, надо сказать, это качество не приносило радости. Магическим своим зрением Олмир, например, видел, что отец изо всех сил старается относиться к нему хорошо, но его раздражает в сыне буквально все. А самое обидное — что не столь его паранормальные, магические способности, сколь жизненное благополучие.

Шоанар, помнится, дал свое объяснение: Олмир вырос без эмоционального контакта с родителями и не смог установить с ними чувственную, подсознательную общность по их воскрешению. И добавил страшные слова: в старину по этой причине, бывало, ближайшие родственники схватывались не на жизнь, а на смерть в стремлении взобраться повыше по общественной лестнице, лили кровь самых близких, самых родных себе людей. Олмир мысленно возблагодарил настоящие времена и принятые в Содружестве порядки, при которых его борьба с отцом за власть на Ремите представлялась не то, чтобы глупой — смешной.

Но… есть некое глубоко рациональное зерно в отцовской критике. В самом деле, надо было бы увеличить штаты экспедиции к Шару, пригласив больше ведущих ученых Галактического Содружества, — просьб и предложений отовсюду было хоть отбавляй. Да и Благова следовало бы заменить более опытным руководителем… в подсознании сразу выплыло: Кокрошей. Олмир подавил неуместные мысли. Однако, покрутив внутренне все «за» и «против», согласился: Благов — не идеальный лидер для экспедиции, идущей на контакт с Перворожденными.

Итак, что сейчас делать? Бюлов еще не ушел по своим делам. Ламарк несется к своим подчиненным, выстраивая план работ на сегодня. Да, здесь делать ему нечего. Посмотреть, что творится в графстве Воргов, что за колдовство там чинится?

Вздохнув, Олмир сделал нуль-шаг, потом еще один — к самой Башне, коричневой громадой нависшей над уютной ложбинкой, сплошь поросшей вековыми деревьями.

Мелькнул перед глазами придорожный плакат с надписью «Проход закрыт. Частное владение. Посторонним вход категорически запрещен». Усмехнувшись, Олмир сделал еще один нуль-шаг…

Оказавшись в своем кабинете в Замке Размышлений, Олмир чуть ли не телесно почувствовал, как соскучились по нему Зоя с Олми, вот уж сколько времени ожидая мужа и отца. Скорее на Аратрон!

Яфет наслаждался. Освоив спарринг-тренажер, он начал тотальный террор, вызывая всех подряд на поединок. Сопровождающие экспедицию космодесантники, привычные к самым необычным тренировкам, охотно поддались на провокацию холы. И в течение недели один за другим признали себя побежденными.

Никто не мог понять, в чем секрет побед Яфета. Аппаратуру тренажера проверяли тщательным образом. Самыми дотошными было признано: компьютерные установки дают партнерам абсолютно одинаковые шансы, выравнивая и силовые данные, и скорость реакции. Психологически вроде бы тоже было равенство: защитные оболочки демпфировали резкие удары — кой-какие неприятные ощущения в процессе схватки могли возникать, но не сильные болевые импульсы.

Постепенно иссякал ручеек желающих посоревноваться с холой. Один Сергей Веселко, командир роты космодесантников, отнесся к забаве как к научному поиску, и раз за разом оппонировал Яфету, пробуя ту или иную тактику боя. И каждый раз, когда защитный шлем Веселко загорался красным, сигнализируя проигрыш, хола довольно говорил, коверкая услышанную от Сковородникова приговорку насчет неведомых ему ляхов:

— Ну что, капитан, и на сей раз не помогли тебе твои хваленые бляхи?

— Не помогли, — смиренно отвечал Веселко. Потом, подумав, вновь принимал боевую стойку, и вновь признавал поражение. Периоды раздумий оказывались все больше, и все плотояднее становились взгляды Яфета в сторону Сковородникова.

В конце концов, пришлось Алексею встать на ринге против холы.

— Ты, главное, не бойся, — Яфет светился от предвкушения. — Никаких болевых ощущений. Но, учти, поддаваться не буду. Так что сразу работай изо всех сил.

— Да как-то давненько не выпадало мне случая помахаться. Отвык бить человека по лицу. Да, собственно-то говоря, никогда и не любил…

— Я не человек, а хола!

— А какая, собственно, разница? Мне ты ничего плохого не сделал. Не выпендриваешься. Наконец, мы с тобой в одной команде.

— Ну, это ж не драка — тренировка. От этого только польза нам обоим.

— Не уверен.

— Ну что ты застыл? Забоялся что ли? — Яфет был нетерпелив.

— Отбоялся я давно, — степенно произнес Алексей Сковородников. — Но сразу как-то я не могу. Давай, сперва потихоньку, потренируемся.

Минут пять они возились на ринге, нанося удары вполсилы. Потом Яфет, пользуясь длиной своих ручищ, сумел обхватить Сковородникову ноги, поднял и бросил на пол.

— Все, — сказал хола, — давай по-настоящему.

Обернувшись, Алексей Сковородников увидел, что вокруг ринга сгрудилось человек десять, наблюдая за ними с неподдельным интересом. Заметил Ника Улина, сидевшего у стенки рядом с Веселко.

— Ладно. Начали! — согласился Сковородников.

Хола тут же прыгнул на него, схватил приготовленную ударить руку и вывернул ее. Потеряв равновесие, Алексей оказался во власти непреодолимой силы. Взмыл вверх, полетел, упал.

Упал неуклюже, прямо на голову. В ушах зазвенело, на миг пропало зрение. Разозленный, вскочил на ноги, отряхивая горечь поражения.

— Да ты вообще против меня сосунок! — загоготал Яфет. — Несмотря на то, что этот чертовый костюм меня спеленал, как младенца, и не дает двигаться.

Алексей Сковородников поднимал из глубин памяти былой свой опыт драк. Просто так, от скуки, от избытка сил, когда идешь с двумя-тремя товарищами и начинаешь цепляться к таким же компашкам, попадавшимся навстречу… Одна улица против другой, с кастетами, со свинцовыми шарами, привязанными к металлическим цепям… Один городской район против другого, да с арматуринами, бейсбольными битами, ножами… Вспомнил, как в армии старшина обучал их, «салабонов», рукопашному бою… Всегда действовало одно железное правило: бей сильнее, чтоб одним ударом сразу «вырубить» противника. Не сможешь — это сделает он. Сам процесс драки не приносил радости — не до переживаний было. Пьянило чувство опасности, риска, желания всему миру назло выкрутиться из казалось бы безысходной ситуации, поймать восхищенный взгляд товарища… А потом еще некоторое время обсуждать случившееся, выражая лицемерное сочувствие менее удачливым драчунам.

— Еще раз!

— Да ладно уж. Мне с тобой нисколечко не интересно! — пренебрежительно воскликнул Яфет. Однако тут же встал в боевую стойку.

Несколько мгновений они настороженно перемещались, поджидая удобного момента для атаки. Яфет рванулся, нанося удар. Алексей Сковородников, отвечая, подался вперед… Рука его словно уперлась в стенку, зашатало — здоровенный кулачище холы скользнул по затылку, сотрясая голову.

— Не понял! — растерянно сказал Яфет, сидя на пятой точке. Шлем его сигнализировал поражение. — Тренажер не в порядке. Ни с того, ни с чего опустил меня на пол.

— Что непонятного-то? — громко крикнул Веселко. — Чистый нокаут. Если б не костюм, валялся бы ты сейчас, сердечный, труп-трупом. Пришел бы в себя часа через два, не раньше.

«И если б был не холой, а человеком», — мысленно добавил Алексей Сковородников, вслух же сказал:

— Метил я в челюсть, а куда попал, честно скажу, не знаю. Приложился так, что руку свело. Чуть не сломал. Крутятся тут всякие, о которых руки-ноги приходится ломать…

— Не может быть! — воскликнул Яфет. — Это костюм в самый неподходящий момент подогнул мои ноги. Надо проверить тренажер. Глючить он стал от большой нагрузки.

Включили тестовую аппаратуру. Все оказалось в порядке.

— Ну не может быть такого! Случился сбой, а потом все сразу восстановилось. Давай сначала!

— Хватит. Я соглашался только на один поединок.

— Так мы уже дважды сражались — грош цена твоим обещаниям! А второй раз что-то непонятное произошло. Но все равно счет один-один. Надо выявить победителя…

Яфет лихорадочно искал аргументы, чтобы продолжить борьбу. И нашел неотразимый для Сковородникова:

— В конце концов, так нечестно!

— Хорошо, — согласился Алексей. — Давай еще раз, последний.

И они вновь закружились на ринге. Вокруг собралась толпа зевак, комментирующих каждый их шаг. Обескураженный, Яфет действовал предельно осторожно и потому двигался чуть медленнее обычного. Это его и сгубило. После очередной, довольно длинной серии ударов, нырков и блоков шлем холы вновь зажегся красным.

— Интересная тактика боя у вашего товарища, — прокомментировал Веселко, обращаясь к Нику Улину. — Он видит, что партнер готовит удар, но вместо того, чтобы уклониться, идет вперед. Как бы соглашается быть битым — ну, разве что, пытается немного уклониться, смягчить, сдемпфировать удар, — лишь бы нанести свой, в который он вкладывает всю силу. Вы понимаете, о чем я говорю? Такое поведение противоречит человеческой натуре. Когда человек видит бросок змеи на себя, он совершенно непроизвольно уклоняется. И очень трудно заставить вести себя иначе. Не так, как прописано на генетическом уровне. Я много занимался классическим боксом и знаю, что подобное умение возникает у бойцов экстра класса после целенаправленных тренировок. И не у всех, а, наверное, у одного из тысячи. Вот я, например, не способен так поступать. А у вашего Алексея это выглядит естественно.

— Он вообще далеко не простой человек, — согласился Ник Улин.

На завтрак Яфет пришел, как побитый пес. Сгорбленный, с потухшим взором. Былой аппетит его пропал, и он даже с неким удивлением ковырялся в своей тарелке. Алексею Сковородникову стало жалко его.

— Слышь, Яфка, ну что ты дуешься на меня? Не виноватый я — это тренажер тебе вредил. Я боялся, что ты бросишься на меня, отключив костюм. В жизни мне и мгновения против тебя не выстоять.

Хола немного приободрился.

— Да, костюм мне действительно сильно действовал на нервы. Но почему ты не согласился еще на один поединок?

— Ну, надо же когда-то остановиться. Это тебе все мало.

— Мне, собственно говоря, в последнее время стало достаточно обычной тренировки, чтобы чувствовать себя хорошо. Видать, пища очень хорошая. Надо будет списать себе здешнюю рецептуру. Так что было вполне достаточно поединков с тобой. Однако мне не понятно: неужели тебе из чисто спортивных соображений не хотелось тренироваться со мной? Неужели ты не чувствовал никакого азарта?

— Абсолютно. Все эти азарты мне по барабану.

— Почему? — Яфет был по-настоящему удивлен. Даже впервые услышанное сковородниковское выражение «по барабану» оставил без обсуждения.

— Отмахал свое я в детстве, еще до армии, — добавил Алексей Сковородников, отвечая на немой вопрос Ника Улина. Видя недоумение на лицах собеседников, пояснил: — В мое время молодых мужчин на два года превращали в солдат. Это называлось пройти срочную службу в армии. Так вот, до того, как стать солдатом, я дрался довольно много. Это была одна из наших главных забав. А еще было великое множество сезонных развлечений. Я, признаюсь честно, с детства был испорченный ребенок, на маму и на папу не похож, и потому всюду принимал самое деятельное участие. Зимой мы купались в проруби, весной — лазали на гладко струганный столб да мутузились мешками с сеном, летом качались на «тарзанке»…

— Своеобразные спортивные состязания.

— Ну, к спорту все эти дела мы не относили, хотя и существовали тогда определенные правила. Более важным считалось опровергнуть наиболее ожидаемый результат. Скажем, всяких дзюдоистов и каратистов мы били тогда с особым удовольствием.

— А после этой твоей армии?

— А после все стало совершенно по-иному. Изменилась жизнь. Причем самым коренным образом. Понаехали к нам чужаки. Каждый всегда имел при себе либо нож, либо пистолет, и ради интереса драться с ними не было никакой возможности. В общем, началась одна сплошная проза.

— Значит, с тех пор ты ни с кем не дрался?

— Ну почему — не дрался? Остановила меня как-то темная компания — я тогда машины перегонял из-за заграницы — выскочил я с монтировкой, но получил удар по затылку, и больше ничего не помню. Очнулся — гипс. Точнее — медицинская палата на Яшаре.

Повисла тишина.

— Извините, — сказал Яфет, — я не знал, что мои вопросы доставят вам такие неприятные воспоминания. Больше не буду вам досаждать.

— Дыши ровнее, Яфка.

Хола уткнулся в тарелку. Сначала потихоньку, потом все увереннее и увереннее стал поглощать пищу. Глаз не решался поднять, боясь встретиться со взглядом Сковородникова.

Ник Улин почти зримо ощущал возникшую преграду между ними и человеком, воскрешенным из далекого прошлого.

Разрядил обстановку очередной вопрос Алексея Сковородникова:

— Слышь, Яфка, вроде бы завтра наша «Эля» войдет в надпространство. Что это такое? Расскажи, пожалуйста. Я понял, что должен буду крепко поработать над собой. Но что я при этом буду чувствовать?

— Ты что, в первый раз летишь?

— Да. Впервые.

— Как же ты оказался на Ремите?

— Как-как, да никак! С Яшара меня по этому самому… нуль-туннелю меритскому переправили на эту, как ее… Элефантиду, оттуда — прямиком в ремитский космопорт, а потом уже на саму планету. Вроде бы и был в космосе, а вроде бы и не был. Скафандр вот впервые надел, когда прогуливался около звездолета вместе с вами. До этого, можно сказать, что и звезд не видел.

— Понятненько, — ввернул хола сковородниковское словцо.

— Что ж тебе понятненького-то, а?

— Темный, однако, ты человек.

— Да я разве отрицаю? — примирительно сказал Сковородников. — Темный, как египетская ночь. Но не скрываю, в отличие от некоторых, свою темноту.

— Какая ночь?

— Египетская.

— Какая!?

— Да такая. Почем я знаю, какая! Никогда я в Египте не был. Говорят так. Точнее, в мое время говорили. А как сейчас гутарят — не знаю.

— Понятненько, — повторил Яфет. — Ты знаком с квантовой физикой?

Сковородников смутился.

— Раньше — разве что только слышал краем уха об этой фрукте. Не помню уж, что именно. А здесь… В предложенной мне литературе попалось несколько популярных статей. Но не в коня корм. Читал, но мало что в голове осталось. Какие-то высшие измерения, квантовое детектирование… в общем, с моей точки зрения сплошной бред. Все эти мудрствования не для трудового народа.

— Ладно, слушай сюда и запоминай, что говорит тебе хола, про которого ты по недомыслию намекаешь, что он темный, как и ты. Ежели обойтись двумя словами, то под надпространством понимается либо пространство каких-то следующих — не привычных нам трех — измерений, либо особое состояние, в котором вообще нет пространства в нашем понимании, — какую точку зрения принять, зависит от соответствующей научной школы. В первом случае считается, что сверхбыстрое перемещение звездолета обусловлено тем, что в высших пространственных измерениях скорости много выше, чем в обычных для нас условиях. А во втором случае полагают, что звездолет посылает вперед свой квантовомеханический образ, а потом, материализуясь, вновь преобразовывает его в самого себя. Понял?

— Не издевайся над устамшим и больным на голову человеком, пожалуйста. Говоришь, посылает самого себя? Как барон Мюнхгаузен вытаскивал самого себя за волосы из болота? Ну-ну.

— Мюхазен? Не помню такого баронства на Ремите, а память у меня хорошая. Ты не ошибся?

— Нет, не ошибся. Я имел в виду мифическую личность моего прошлого, выделяющуюся неудержимой фантазией.

Ник Улин доел свою кашу и, попивая травяной чай, то ли невозмутимо слушал разговор напарников, то ли витал мыслями невесть где.

— Ну что ты не понимаешь?

— Не понимаю, как может быть то, что ты говоришь. Не понимаю, как в пустоте — а космический вакуум это есть пустота, не так ли? — можно перемещаться нереактивным способом. Не понимаю, как на самом деле устроено надпространство, и почему это зависит от какой-то человеческой научной школы.

Хола явно был в затруднении. Ник Улин пришел ему на помощь.

— Как «на самом деле» устроен мир — не известно. То ли высшие пространственные измерения, то ли некая особость — какая разница, если сие невозможно непосредственно увидеть? Пишутся начальные соотношения, объясняются тем или иным способом, а потом начинаются математические преобразования и продолжаются до тех пор, пока не выводятся конечные формулы, проверяемые экспериментально. У двух научных теорий могут быть логически противоречивые друг другу исходные положения, а рекомендации и выводы одинаковыми.

— Не представляю, для чего это нужно и как такое безобразие можно терпеть.

— Еще и не то стерпишь, ежели иначе нельзя объяснить наблюдаемые факты. Вот простейший пример из давней истории: аксиоматики геометрий Евклида и Лобачевского несовместны. В одной параллельные линии не пересекаются, во второй — пересекаются. Ну и что? Обе геометрии полезны. Одна хорошо работает на плоскости, другая — на внутренней поверхности сферы, например. При решении конкретной геометрической задачи допустимо привлекать математический аппарат как первой, так и второй теории.

— Это, поди, исключение…

— Отнюдь. Давно подмечено: чем важнее и универсальнее закон, тем больше независимых формулировок он имеет. Теорема Пифагора, например, имеет с десяток различных доказательств. Второй закон термодинамики — неисчислимое множество изложений.

Алексей Сковородников в растерянности уткнулся в тарелку. Сказанное Ником Улиным не укладывалось у него в голове.

— Ну, и что молчим? — не унимался хола.

— Я задавал тебе простой вопрос: что я буду чувствовать, когда наша «Элеонора» будет находиться в надпространстве? А ты мне о теориях, об измерениях, о Мюнхгаузенах. Неужели трудно ответить просто и внятно? По-человечески.

— Успокойся, ничего с тобой не произойдет, если не будешь плохо думать. Все цвета как бы выгорят, станут блеклыми. Словно смотришь через белесое стекло. А материальные предметы размоются, расплывутся.

— Это как — размоются?

— Ну, тебе будет казаться, что потеряли четкую границу. Особенно те, что вдалеке от тебя. Это потому, что в надпространстве увеличивается масштаб чисто квантовых эффектов. Обобщенная постоянная Планка становится больше на несколько порядков.

— И что мне до этой планки?

— Планк — это не предмет. Это фамилия.

— Хорошо, учту. Что дальше?

— Окружающие тебя предметы смогут проникать друг в друга. Потому как будет размыта грань между маленькими частичками, невидимыми невооруженным взглядом, и большими, которые мы видим. В микромире ж совсем другие законы. Там каждая частица — волна, обладающая довольно большими размерами, и, одновременно, что-то вроде малюсенького камушка, о котором говорят: корпускула.

— Волна? Это такая вещь, что на воде бывает?

— Да, на поверхности воды возникают волны.

— Ну и что дальше?

— Боюсь, я тебя еще больше огорчу. Каждая микрочастица не только волна и корпускула, но также может одновременно находиться в нескольких состояниях и в различных точках пространства. Проявляется это в том, например, что если на ее пути окажется два отверстия, то она будет пролетать как бы сразу через оба. Понимаешь? Слышал что-нибудь об интерференции электронов в кристаллах?

— Может, что и слышал. Слух у меня хороший.

— И это еще не все! Все микрочастицы взаимодействуют между собой, и видов этих взаимодействий — тьма! Спиновое, зарядное, странное, глюонное, очарованное, хромо… в общем, если при появлении квантовой механики множили количество элементарных частиц, то потом увеличивали перечень квантоводинамических взаимодействий. Скорости передачи всех этих взаимодействий во много раз выше скорости света в вакууме — максимальной скорости движения материальных тел. Это и понятно: обычные в нашем понимании материальные тела могут существовать только тогда, когда уравновешены квантовые потенциалы.

Поскольку Сковородников молчал, хола, откинувшись на стуле, повысил голос:

— Не понимаю твоей реакции. Я же говорю известные вещи. Всесторонне обоснованные теоретически и надежно проверенные экспериментально. С ними давно все свыклись.

— Может, кто и свыкся. Но только не я — удобной оказии не было.

— Так привыкай. Я читал, что давным-давно, когда только-только начали изучать микромир, было модным разрабатывать так называемую единую теорию поля, объединяющую все известные тогда виды фундаментальных сил. При этом полагалось, что квантоводинамические взаимодействия устанавливаются мгновенно, нашего времени у очень маленьких объектов вообще не существует. Считалось, что все микрочастицы находятся в «спутанных» состояниях — на любом расстоянии, каким бы большим оно ни было, сколько бы миллионолетий ни проходило с момента их начального взаимодействия, они все равно «чувствуют» друг друга. Этот эффект назвали квантовой когерентностью. И только во времена Илина смогли измерить некоторые скорости распространения различных когерентностей.

Хола задумался на мгновение.

— Однако до сих пор еще строят проекты воздействия на прошлое. Логика проста. Есть фотоны, странствующие в космосе миллиарды лет. Если соответствующим образом «поработать» с ними, то можно изменить квантовые состояния когерентных им частиц, провзаимодействующих много-много лет назад. А тогда и результаты давным-давно произошедших взаимодействий изменятся. Красивая идея, не так ли?

Алексей Сковородников продолжал молчать.

— Насчет времени… Ну конечно, разве можно считать, что в микромире имеется привычное нам время?! Вот, скажем, атомные часы, в которых мгновения отсчитываются по скорости распада какого-то радиоактивного элемента, относятся к одним из самых точных. Во многих технических устройствах служат в качестве тестовых. Но если взять всего два-три атома того же радиоактивного элемента — когда они распадутся? Да когда угодно! Могут и через секунду, и через тысячу лет. Нет для них времени в нашем понимании!

Ник Улин поморщился и встал, собираясь выйти.

— Я что-то не так говорю? — забеспокоился хола.

— И так, и не так. Но я не буду мешать тебе учительствовать.

— В чем я не прав?

— Ты неточен.

— Я пересказываю азы. То, что положено знать любому холе, кем бы он ни стал в будущем, будет у него имя или нет.

— Устарели ваши азы. С момента их появления прошла, вероятно, не одна сотня лет. Коренным образом изменились представления о физической картине мира — как говорится, сменилась научная парадигма. И не один, кстати, раз. Изменился даже сам язык изложения законов квантовой динамики.

— Хорошо, я освежу свои знания, — важно пробурчал хола. — Но скажи, что именно я перевираю сильнее всего.

— Трудно сказать. Про квантовую когеренцию ты говоришь более-менее правильно, как и о факте «размытости» материальных в традиционном понимании объектов по пространству, времени и своим внутренним состояниям. Это истины, открытые в незапамятные времена, вроде всемирного закона тяготения, сохранения массы-энергии при однородном течении времени и так далее. А вот твое понимание перемещения в надпространстве некорректно, как и общий тон изложения. Скажем, желание построить единую теорию квантовых взаимодействий никуда не исчезло. Сейчас обкатывается много теоретических моделей, эксплуатирующих идею флуктуаций энергии внутри бесконечномерного гильбертова пространства. В них все материальные частицы описываются энергетическими сгустками…

— Ну, это, насколько я понимаю, касается одних только слабо взаимодействующих друг с другом частичек. На микроуровне.

— Микро или макроуровень — вещь относительная. Вокруг нас довольно много протяженных объектов, для описания поведения которых необходимо привлекать математический аппарат квантовой динамики. Скажем, если ты приоткроешь обычный водопроводный кран, то вначале потечет ламинарная струйка воды — такая, что траектория каждой капельки будет представлять собой плавную линию и не пересекаться с траекторией другой капельки. Но если откроешь кран посильнее, струя воды превратится в турбулентный поток, в котором будут образовываться завихрения — не очень устойчивые, но все же целостные объекты. Аналогично — большинство атмосферных явлений вроде циклонов и антициклонов и прочее. Все они подчиняются математическим закономерностям, используемым для описания микромира и принципиально не дающим однозначный ответ. Не зря же во все времена подтрунивали над метеорологами, осмеливающимися предсказывать погоду более чем на три дня.

— Понятненько, — протянул хола.

— Общее для всех подобных объектов, для предсказания поведения которых приходится применять математический аппарат квантовой динамики, — наличие переходных областей с существенно разной энергонасыщенностью. Говоря иначе, сильных градиентов энергии. А пространственный перенос энергетических сгустков возможен благодаря эффекту квантовой телепортации, также открытому в незапамятные времена. Именно эта физика и используется в звездолетных И-двигателях. Кроме того, в машинах искусственной гравитации, да и во множестве других технических устройств… В общем, изучайте квантовую динамику, дорогой Яфет. В старые добрые времена физики шутили, что человек, знающий квантовую механику, отличается от человека, не знающего ее, сильнее, чем последний отличается от человекообразной обезьяны.

— Знаем мы таких шутников яйцеголовых, — возмутился Сковородников. — Навидались в своей жизни ботаников, у которых руки не из того места растут.

— Пойду я, — сказал Ник Улин. — Вы бы тоже здесь не засиживались. Займитесь лучше самоподготовкой. Да, сегодня наш герцог опять будет давать званый обед. Приглашен эмиссар Содружества Макуайр. Тот, кого злые языки величают заместителем в квадрате — и капитана, и научного руководителя экспедиции. В настоящее время уточняется план исследований Шара, и Ван стремится заручиться поддержкой Макуайра в том, чтобы за нашей командой был закреплен важный участок работ. Есть резон в его действиях, не так ли? Так что подумайте, как подыграть герцогу. Ну, пока!

Алексей Сковородников уже не испытывал внутренних переживаний при упоминании запланированных светских мероприятий Вана Лусонского. Более-менее научился «светским» манерам и умению не топить в частностях генеральную линию беседы за столом. Генеральную — это ту, которую Ван Лусонский наметил для достижения какой-то своей цели. Под ней могло прятаться и тривиальное желание познакомиться ближе, и привлечение приглашенного на свою сторону при подготовке какого-либо решения, и разузнавание важной информации, которую трудно было выловить в общем потоке внутрикорабельных новостей — всего, что может понадобиться знать и уметь герцогу, не перечислишь.

Тем не менее, при появлении Макуайра и в первые минуты начавшейся за трапезой беседы Сковородников чувствовал себя не в своей тарелке. Что-то шло не так, не по правилам, не по-людски.

Во-первых, неестественным было поведение Макуайра. Ведущий ксенолог Галактического Содружества и заместитель научного руководителя экспедиции неприкрыто стелился перед герцогом, ел его восторженным взглядом и подобострастно подхихикивал, поддакивая на любую фразу своего кумира. Казалось, прикажи ему Ван съесть вилку — он тут же с радостью начнет грызть ее.

Что-то неуловимо необычное, настораживающее сквозило и в поведении Лиды. То, что она всегда с обожанием, как ныне Макуайр, смотрела на Вана Лусонского, Сковородникова уже не удивляло. Но сейчас она держалась как-то не так, как ранее. В чем дело?

Вот Ван передал ей розетку с соусом, и ее рука будто бы невзначай скользнула по его запястью… Все понятно, пронзила догадка Сковородникова: они стали любовниками. Посторонние друг другу мужчина и женщина чисто инстинктивно соблюдают дистанцию, и случайное соприкосновение их, бывает, словно электрическую искру высекает. Для близких же людей касание подсознательно воспринимается как вполне обычное, естественное состояние. Супруги, много лет счастливо прожившие бок о бок, по одному-двум движениям и взглядам определяются в любой толпе.

«А на слова печального матроса сказала леди нет, потупя взор»… Ну конечно, разве может он, Алексей Сковородников, кошмарное порождение архаичного прошлого, по милости слепого случая оказавшийся рядом, в чем-то тягаться с магом, герцогом, ее непосредственным начальником в конце концов?!

Надо же, Лидуся ты наша! Ай-да проказница! А вот что касается Вана Лусонского… не утерпел, воспользовался восторженностью юности. Всплыло в памяти «под чинарой густой мы лежали вдвоем и скользила рука по груди молодой…» и тут же — давно забытое скабрезное словцо: полавался. Но, может, не стоит так сурово судить герцога? Надо бы поспрашивать Ника Улина, насколько этичным ныне оценивается поступок начальника, закрутившего роман со своей подчиненной.

Хотя, зачем спрашивать квартарца о чем-либо? Все равно ведь он, Алексей Сковородников, ничего не понимает в теперешней жизни, в технике, в науке.

Лишний он. Чужой.

Ремитский герцог, купаясь волнах обожания, умело вел неторопливую застольную беседу в намеченном направлении. Мол, его двадцать вторая команда — сплошь уникумы, способные справиться с любой проблемой, которая более никому не по зубам. Навигаторы сумели оценить высочайший профессионализм жемчужины их маленького коллектива — Лидочки. О нечеловеческой глубине мышления Ника Улина, квартарского трибуна, Макуайр уже имел счастье удостовериться лично. Яфет и Алексей также обладают исключительными способностями. Однако до сих пор за командой-22 не закреплена ответственность за выполнение какого-либо пункта исследовательской программы экспедиции. Безобразие.

Макуайр оправдывался, как нашкодившая малолетка. Да-да, как всегда Их Высочество абсолютно правы. Разбрасываться талантами — последнее дело. Но, к сожалению, решения о назначении конкретных исполнителей работ принимаются коллегиально, заместитель научного руководителя экспедиции — всего лишь заместитель, не начальник. Будь его воля — людям герцога было бы поручено выполнение ключевых работ экспедиции…

Когда обсуждение возможной роли команды-22 в работах экспедиции зашло в тупик, Ник Улин сказал:

— В первом, разведывательном обследовании Шара было обнаружено, что он слеплен из неких зерен. Я полагаю, что нашей экспедиции придется проникнуть по крайней мере в одно из этих образований. Может, застолбить это проникновение за нами?

— В плане уже расписано, кто отвечает за организацию исследовательских работ по первым двум эллипсоидам… — потеряно сказал Макуайр.

— Прекрасно, — прервал его Ван Лусонский, — значит, за нами — третий по списку.

Макуайр поперхнулся, но промолчал. Тем самым, понял Алексей Сковородников, заместитель научного руководителя экспедиции взял на себя обязательство всеми силами отстаивать предложение герцога.

— А кто формирует список? — спросил Ник Улин.

— Конкретный выбор объектов будет сделан по результатам зондирования Шара.

— Значит, наш объект выберет… — герцог сделал паузу — Лидочка.

— Ой, я не смогу. Это такая ответственность. Вдруг я выберу плохой? Пусть это сделает Алеша, хорошо?

— Хорошо, — величественно согласился Ван Лусонский и потерял интерес к дальнейшему разговору.

По окончанию мероприятия Алексей Сковородников, уподобляясь холе, не удержался от вопроса Нику Улину:

— Мне показалось, что Макуайр вел себя, мягко говоря, не совсем естественно. Как вы думаете, почему?

Ник Улин пренебрежительно махнул рукой:

— Макуайр — магик. Что тут скажешь! Я всегда поражался, как это люди с подобными отягощениями вообще способны заниматься наукой. А в случае с Макуайром, надо признать, — довольно успешно заниматься.

— Что это значит — магик?

— Так называют фанатиков религиозного течения, обожествляющих магов. Всех магов — и меритских, и ремитских.

— Довольно жалкое зрелище представляет он со стороны.

— Все фанатики жалки.

— Почему? — встрял Яфет.

— У любого человека мышление рваное…

— Как это — рваное? — удивился Яфет.

— Я имею в виду, что у каждого из людей, каким бы гением мысли он ни был, всегда найдутся червоточинки в психике — какие-либо суждения, принимаемые им за одинаково истинные, но противоречащие друг другу. Чтобы мы не сходили с ума, метаясь между взаимоисключающими умозаключениями, матушка-природа наградила нас большим набором средств, предохраняющих нашу психику от перегрева. Почитайте, если желаете, что в психологии понимается под алиенацией, репрессией, супрессией и прочими процессами подавления нежелательной психической деятельности. Благодаря этим качествам в психике человека образуются некие области, не подвергающиеся сознательному осмыслению. А ежели добавляются еще и религиозные догмы, запретные для критического анализа, эти области разрастаются до неприличия. В результате мышление вообще становится иррациональным, фрагментарным. С фанатиками просто невозможно найти общий язык. Для них не существуют ни здравый смысл, ни логика. По сути, они теряют разум.

— Понятненько, — протянул хола.

Алексей Сковородников промолчал. Не до того ему было — он готовился с максимальной отдачей использовать время пребывания «Элеоноры» в надпространстве. Ник Улин потратил много усилий, растолковывая ему, что пребывание в надпространстве — лучшее время для самосовершенствования, приобретения полезных навыков и талантов. Мозговые структуры, мол, становятся лабильными, легко перестраиваются. Надо лишь не лениться делать соответствующие целевые упражнения, которые детально отработаны и собраны в одной инструкции, являющейся настольной книгой для каждого астронавта…

Ник Улин советовал заняться упражнениями для углубления ассоциативности мышления. Яфет рекомендовал подумать о повышении скорости реакции. Алексей Сковородников слушал товарищей, согласно кивал, но думал о своем. Он давно принял единственно верное, как ему казалось, решение.

И настало мгновение, когда зазвучал сигнал о включении н-генераторов звездолета.

Смотровая панель в его каюте озарилась сиреневой вспышкой — примерно такой же, какие приходилось видеть ему в кабинке нуль-транспортировки. В следующий миг звезды пропали, «Элеонору» окружила чернота.

У Алексея Сковородникова не было слов, чтобы описать свои ощущения. Казалось, что все, что окружало его, превратилось в мираж и в любую минуту могло растаять как хрупкий фантом. Он слышал какие-то неясные гулкие звуки, кружилась голова… Стряхнув наваждение, он приступил к работе над собой.

Желал он одного: вспомнить, как и где он существовал, если существовал, что чувствовал, если чувствовал, что и как думал, если думал, когда был мертв.

Какой там Аратрон?! Как его вообще занесло в Замок Размышлений? Он же собирался разобраться с Воргами!

Олмир в растерянности плюхнулся на диван, восстанавливая в памяти последние события. Так оно и есть: он направлялся в Башню Воргов… или не направлялся? А почему оказался на Перекрестке? Внезапно передумал… или не передумывал?

По его настоянию малейшие подробности задействования виерных сил каждым членом Совета магов с предельной тщательностью отражались в особом виртуальном протоколе. Олмир раскрыл его и прочитал последние записи. Так и есть: его провели, как мальчишку. В самый последний момент подменили желание оказаться внутри ворговской башни на устремление в Аратрон. Надо же! Ну, покажет же он этому шутнику!

Однако не так прост Ворг, как можно было ожидать. Ой, как не прост…

На протяжении всей истории человечество сопровождали удивительные чудеса и необъяснимые явления, черные и белые маги, колдуны, шаманы и прочие адепты всевозможных сакральных культов и оккультных течений. В незапамятные времена парапсихология оформилась в самостоятельный раздел науки. Под эгидой Галактического Содружества на Центральной-3, этой планете-артефакте таинственной цивилизации, исчезнувшей задолго до появления разумной жизни на Земле, возник грандиозный Институт психодинамики, пестовавший людей с повышенными паранормальными способностями — нуситов. То, что раньше относили к волшебству, стало привычным вычитывать в авторитетных научных журналах. Но при сопоставлении с магией Мериты все прежние великие открытия предстали детским лепетом. Все равно что древний алхимик, имеющий фантастические представления о строении вещества, в сравнении с современным химиком, синтезирующим наноматериалы с заранее заданными свойствами. Еще минуту назад Олмир от души посмеялся б, если кто стал утверждать, что какой-нибудь нусит или последователь старых школ колдовства мог бы причинить даже малейшее неудобство любому меритскому магу. Они, обладатели высокого Совершенства, постигли магию Мериты в королевском колледже, и ничем не уступают тому же Месенну в искусстве управления виерными силами. Так что, признать свое поражение после первой же встречи с троглодитами, с кустарями, практикующими прадедовские приемы волшебства? Никогда!

Однако глупо вновь бросаться в омут, не подготовившись, как следует. Надо подстраховаться от новой неожиданности. И, пунцовый от негодования, Олмир начал облекаться в кокон Абсолютных сил — в нем не страшны никакие внешние воздействия.

Уже готовый снова отправиться к подножию Башни Воргов, он получил вызов Барбары. Постоянно фонтанирующая сногсшибательными идеями и грандиозными планами, герцогиня Лусонская была неудобным человеком и в неподходящий, как всегда, момент пожелала пообщаться с императором. Скрипя сердцем, Олмир отправил ей свое согласие.

Материализовавшись посреди кабинета, Барбара тяжело вздохнула. Одета она была как всегда непритязательно — свободная сорочка с откидным воротом, такие же свободные брюки и туфли на босу ногу, все в темно-серых тонах. Никаких украшений. Из излишеств можно было бы упомянуть лишь беспорядочно заплетенные косички, что позволяло Вану временами бормотать что-то о материализации ядовитых мыслей.

Скромность в одежде — не только ее визитная карточка. Среди магов резонно господствовала точка зрения, что мощная виерная аура — лучшее украшение.

Губы ее были сжаты, глаза устремлены куда-то вдаль. Руки висели как плети.

— Варька, что с тобой? — вырвалось у Олмира.

— Со мной? Как обычно: лучше не бывает, — глухо ответила она. — Хочу показать тебе один интересный фильм.

Обычно при встрече она, по обыкновению торопясь, вначале вставляла риторические вопросы «как дела?», «как здоровье?», «как Зойка?», в последнее время — «как Олми твой ненаглядный?» и, не дожидаясь ответов, приступала к делу. Сейчас ей было явно не до дежурных вопросов вежливости, даже просто «привет» упустила. Но — смотреть какой-то фильм?! В такое-то время?!

— Ручаюсь, что получишь бездну удовольствия, — добавила Барбара, — не отказывайся.

Олмир хотел было возразить, предложить встретиться как-нибудь в другой раз: сейчас, мол, ему не до развлечений. Но какое-то внутреннее чувство помешало. Неожиданно наплыла картинка-воспоминание, как в далеком-далеке они, интернатовские подопечные Кокроши, играют в пятнашки. И как ни старается он увернуться, Варя, коварно перегнувшись через качели, касается его кончиками пальцев и победно смеется…

— Давай, показывай.

На возникшем по мановению ее руки проекционном экране перед Олмиром замелькали кадры любовной игры Вана с молоденькой девушкой. Магическое зрение подсказало: Лидия Ивановна Гиреева, выпускник астронавигаторской школы этого года, активист фан-клуба Вана Лусонского, ныне — инженер-исследователь экспедиции Благова, команда 22.

— Во-во, гляди. Сейчас начнется самое интересное, — сухо сказала Барбара.

Олмир в смущении отвернулся. Освоив магическое искусство, он много чего повидал. Когда из любопытства, когда ненароком. Видел невзначай много и любовных сцен, и откровенных извращений. Но то касалось обычных людей — не их, магов.

— Зачем ты мне это показываешь?

— А ты стесняешься? Какая цаца полосатее матраца! Гляди — может, что позаимствуешь. Переймешь боевой опыт товарища. Он и в самом деле, видимо, большой дока в большом сексе. Со мной, его законной женой, ничего подобного он себе не позволял… так и осталась я… неученой.

Олмир почувствовал, что взбешен, и потому задал двусмысленный вопрос, особенно если произнести его невнятно и вполголоса:

— Переживаешь?

— Да как сказать… — Барбара не повелась на провокацию. — Вроде бы наука в этом деле не особо нужна. Но не буду скрывать: обидно… немного все ж. Как ты, наверное, знаешь, Ван лишил меня девственности… гм… задолго до нашей свадьбы. Мы начали жить… ну, не совсем регулярно, конечно, почти на три года раньше, чем ты с Зойкой. Про Ленку с Юрком я уж и не говорю. Так что сексуальный опыт у меня многолетний. И я не полная дура, чтоб в конце концов не понять, что у Вана я была далеко не первой.

Не принято было меж ними говорить столь цинично! Ну не принято, и все тут! Что с ней произошло?

— Все никак не насмотришься на меня, Олег? Ты не на меня, ты на экран смотри, — учительским тоном посоветовала Барбара.

Любовные приключения Вана были притчей во языцех всех учащихся королевского лицея. За исключением, разумеется, Барбары. Она, по общему мнению, пребывала в полном неведении о походах мужа налево, и никто не решался открыть ей глаза. Маг не может проследить за поведением мага — возникают резонансные режимы, так пугающие Мария. Возможно, иногда у Барбары возникали смутные подозрения, но получить прямых доказательств неверности мужа она не могла. Вану всегда удавалось оправдаться, объясниться, а после этого еще и обиженного из себя строить. Кое-что о его подвигах проникало и в общепланетную компьютерную сеть. Тогда безотказно срабатывал самый простой аргумент: происки политических врагов. Но сейчас Ван лишился виерной защиты, по сути превратился в обычного человека, все поступки которого для мага как на ладони — стоит лишь оказаться рядом и бросить познавательный посыл. Неужто Барбара побывала на «Элеоноре»?

— Ты была на звездолете?

— Смоталась. Решила, дура, узнать, как проходит у моего реабилитация. Да кое-что посоветовать. В архиве у Мария оказалось много полезного на сей случай.

— Сама, или?

— Или. Воспользовалась Месенновским репером.

— Я же просил! — с укором воскликнул Олмир. Повинуясь мгновенному импульсу, он передал копии подарка Месенна, врученного в связи с рождением Олми, Вану и Благову с помощником. Однако предполагал, поразмыслив, что воспользоваться ими следует в самом крайнем случае, о чем и предупредил всех, владеющих магическим искусством. Барбара без особой нужды задействовала его аварийный канал связи со звездолетом.

Нещадно битый жизнью, Олмир давно исключил из своего лексикона слова «приказываю», «запрещаю» и иже с ними. Ограничивался мягкими формулировками вроде «прошу», «надеюсь», «хотел бы», «считаю целесообразным» и так далее. Однако привык, что все его невнятные пожелания воспринимались меритскими магами и лицейскими друзьями как обязательное руководство к действию. Меритцы же и большинство ремитцев, обожествляющих императора Олмира, их не только неукоснительно выполняли, но зачастую необоснованно расширяли сферу их действия. Императорские службы прилагали много усилий, убеждая граждан не проявлять излишнего рвения.

— Ну, просил. Ну и что? — с вызовом отмахнулась Барбара.

Сказанное следовало понимать так: твои запреты действуют, но до определенной степени, решения по жизненно важным для меня вопросам я принимаю сама, без оглядки на кого бы то ни было. Даже на тебя.

— Не надоело еще меня глазами есть? — продолжила Барбара. — Успокойся. Никто меня там не видел. Я накинула Вуаль.

На какой-то миг Олмир утратил над собой контроль, забыл, с кем разговаривает, и его мысли потекли как положено у императора. Придется эти слова Барбары, решил он, принять за извинения. И следует подумать, как в будущем все же добиться от нее большего внимания к его указаниям. Негоже, если непослушание войдет у нее в привычку… Встряхнувшись, возразил:

— Компьютерные системы управления звездолетом никакая вуаль не проведет.

— Ах, — пренебрежительно махнула Барбара рукой, — не опускайся до мелочей. В главном компьютере «Элеоноры» записи о моем посещении остались, но сбросились в системный архив. Никакого доклада не прошло ни капитану, ни еще кому. И тревоги, естественно, никакой не было.

Ничего себе — мелочи! Внезапное появление чужака, не входящего в состав экспедиции, в святая святых звездолета — жилом модуле — должно было немедленно вызвать общую тревогу. Это азбучная истина Межзвездного Флота, незыблемый постулат Комитета Защиты Человечества. То, что им по силам было брать под контроль такие сложные компьютерные системы, какими оснащены звездолеты человечества, было одной из глубоких тайн магов. Сильным козырем, раскрывать который КЗЧ, по мнению Мария, было бы крайне неосмотрительно. Легкомыслие Барбары перешло разумные пределы!

— Значит, ни доклада капитану, ни общей тревоги, но записи все же есть.

— Да ладно тебе. Я все их поуничтожала несмотря на то, что они множились, как кролики, при каждом упоминании. Пришлось пропустить малую часть сигналов о моем появлении в разделе случайных сбоев аппаратуры. Никто их не выковыряет оттуда даже при сильном желании.

— Эх, Варька, с огнем играешь…

— Ну-ну. У меня-то все схвачено. А вот вы с моим доигрались. До ручки.

Давно она вертелась, словно уж на сковородке, готовясь задать очень важный с ее точки зрения вопрос. И, наконец, выпалила:

— Почему ты мне ничего не говорил про моего?

— Что — не говорил?

— Ну, про то, что он мне изменял.

Олмир промолчал, с укоризной глядя на нее.

— Этот вопрос я задам и Ленке, и твоей. Юрка, этого чурбана недоделанного, я тоже попытаю — не волнуйся. Все вы у меня там будете. Но вначале я спрашиваю у тебя: почему? Почему даже не намекнул?

— Я отвечу за всех, — тихо сказал Олмир, усаживаясь на краешек дивана. — Садись, нечего маячить. У меня такое ощущение, что ты вот-вот упадешь.

— Наконец-то дождалась приглашения, — привычно проворчала Барбара, прилаживаясь на противоположный край огромного дивана. В королевском дворце вся мебель была больших размеров. — Ну, давай, я жду.

— Ты обижаешься, почему мы не раскрывали тебе глаза на поведение Вана? Но представь себе, как бы выглядел, например, я, если б стал рассказывать тебе про своего друга подобные вещи. Представила?

Барбара раскрыла рот, но промолчала. Навернулись слезы на глаза и мгновенно высохли. Успела уже отжалеть себя?

— По той же причине все наши тебе ничего не говорили. Понятно? Можешь выговаривать нам все, что хочешь. По-иному мы не могли поступить. Поверь: я много раз вразумлял Серого. Жора как-то даже силу грозил применить. Но тебе сказать мы не могли.

— Неужто никогда не хихикали по моему адресу? Ни в жисть не поверю!

Промолчав, Олмир продолжил:

— Я не помню, чтобы кто-нибудь из наших когда-нибудь начал бы перемывать тебе с Ваном косточки. И сам я старался как можно меньше говорить о ваших отношениях. Но иногда размышлял, почему я веду себя таким образом.

— Ну, и почему?

— У нас не было тайн друг от друга, пока мы тихо-мирно жили в Кокрошевском интернате. Помнишь? Однако после того как взорвали нашу школу и мы оказались в сельве, наши отношения стали иными. Не такими открытыми, не такими доверительными. Постоянно кружили вокруг нас чужие люди. Да еще эти нескончаемые политические хороводы… В общем, мы удалились друг от друга и приобрели много того, что желательно скрывать.

— Ольк, в интернате мы же были совсем маленькими…

Они долго сидели, нахохлившись, прижавшись каждый к своей боковушке, и бездумно разглядывали узоры диванной обивки.

Однако ж сильно оскорбила Барбару неверность Вана, рассуждал Олмир. Обидела до глубины души. Принимая во внимание ее взрывной характер и всегдашнюю нацеленность на «быть лучше всех» вкупе с теперешним подавленным состоянием, надо сделать вывод, что не сразу рванулась она сюда выкладывать свое негодование. Вероятно, сидела в своем Дуате, пока не привела чувства и мысли в порядок. Наревелась, поди, вдосталь. Набуянилась. А потом по обыкновению составила план действий, сдвинуть с выполнения которого ее будет почти невозможно.

— Ты кому-нибудь еще показывала… этот свой фильм?

— Нет. Тебе первому. Никому еще ничего не говорила. Сам понимаешь — хвалиться-то нечем. И радоваться, как ни поверни, тоже нечему.

Так, даже Адольф Мирков пока ничего не знает о душевной бури его дочери. Значит, остается еще маленький шанс отговорить ее от необратимых действий. Когда в разрешение сложившейся ситуации будет вовлечено много людей, пространство для маневра, поиска компромисса будет резко сужено: и Барбара, и Ван будут озабочены в первую очередь тем, чтобы сохранить лицо.

То, что Барбара со своим горем побежала не к отцу, а к нему, Олмиру казалось естественным. Они были свои. Интернатовские, — он, Синди, Седой, Варя, Юра, Лена. Чуть-чуть в стороне Алик и Джулия, но тоже свои. Сейчас, конечно, в их круг вошел также маленький Олми. И только где-то на далекой окраине сознания находились все остальные люди, включая даже их родителей, Кокрошу, Лоркаса с четой Винтеров, профессора Макгорна и его Миску и всех-всех прочих.

— Что ты решила? — спросил Олмир стараясь, чтобы голос его звучал ровно, без лишних, совсем ненужных сейчас эмоциональных оттенков.

— Решила, — вздохнула Барбара, — развестись. Не получится у меня жить с ним. Не смогу я. Нет ему веры. Предатель он!

— Не, не предатель. Просто такой человек.

— Нет, предатель!

Поскольку Олмир молчал, она добавила:

— Ты же знаешь меня: либо все, либо ничего! Не смогу я с ним жить, все время подозревая и лукавя.

— Варя, жизнь длинна. Очень длинна и полна самыми разными событиями. Порой обстоятельства выше нас, и бывает очень стыдно за минутное малодушие, за скверный необдуманный поступок. И поскольку не известно, что ждет впереди, следует остерегаться поспешных необратимых действий…

— Не кроши батон!

— … вы с Ваном прекрасная пара…

— Не моего полета он птица!

— … я понимаю, тобой движет обида. Он сильно оскорбил тебя, надругался над твоими чувствами. Но неужели, даже если не получится когда-нибудь потом простить, нельзя будет ну… подзабыть, не обращать внимания?

— Ольк, я все основательно обдумала и пришла к единственно правильному решению. Он герой не моего романа. Он всю жизнь только путается у меня под ногами. Мешает.

— Расцени его поведение как результат стихийно сложившихся обстоятельств. Ну не повезло ему в жизни — рано начал половую жизнь. Не виноват он.

— Конечно же ему не повезло — потерять такую женщину, как я!

После длинной насыщенной паузы Олмир спросил:

— Седой знает о твоем решении?

— Мой-то? Знает, паршивец. Выдала я ему перед тем, как к тебе податься.

Так, коли ей удалось нейтрализовать компьютерные системы звездолета, большого скандала она не поднимала. Получается, что разговаривала она с Ваном не в состоянии аффекта, а довольно спокойно. Можно, наверное, даже сказать: приватно…

— Ты два раза бывала на «Элеоноре»!

— Да хоть двадцать два — что с того? — спокойно ответила Барбара. Помолчав, добавила: — В первый раз, как увидела все это безобразие, у меня пропал голос. Раскрывала рот, как рыба, а не получалось издать ни звука. Поэтому я ушла к себе, в Дуат. Поразмыслила как следует, пришла в себя. И во второй раз выдала своему по полной. Видел бы ты, какое жалкое зрелище представлял твой дружок!

Через некоторое время Барбара дала понять, что вся острота ее мысли при ней:

— Однако тебе действительно не позавидуешь: все вычисляешь, анализируешь. Только все не о том, что нужно. Ну, определил, что я два раза была на звездолете — и что с того? Лучше думай о том, как побыстрее оформить наш развод. Само собой разумеется, что он должен лишиться герцогского титула и всех должностей в моем Доме. Отныне для всех подданных моего герцогства он будет презираемым изгоем.

— Ну-ну, Варя, — с укоризной сказал Олмир.

— Иначе нельзя. Только так: презираемый изгой!

— Нет!

— Ты что, скандала хочешь? Уж я те устрою райскую жизнь — будь спок! Повыщипываю перышки. Поиграю на нервах — ты ведь знаешь, сколько удовольствия мне доставляет борьба за торжество справедливости. Союзники мои, думаю, тоже не подкачают. У меня много их появится, вольных и невольных. Твоя мамашка…

Олмир вскочил и нервно заходил по кабинету. Действительно, его мать, Элеонора Ремитская, поддержит Барбару, чтобы самой поставить вопрос о разводе. Как поведет в этой ситуации отец, непредсказуемо… Смутные времена могут наступить на Ремите.

Барбара уселась на диване по-царски.

— В общем, выбор за тобой: либо тихо-мирно устраиваешь наш развод на моих условиях, либо… поднимаешь лапки, капитулируя также на моих условиях.

— Варя, поосторожнее.

— Ольк, мне некуда отступать. Но хотелось бы, конечно, побыстрее завершить формальности. Как говорится, перевернуть страницу жизни. Отвлечься. Месенн…

Олмир вздрогнул, напугав Барбару — она даже выставила вперед руку, загораживаясь.

Что это с ним? А, из глубин памяти вплыла давняя пророческая картинка, как он проводит ритуал бракосочетания Месенна и Барбары. Подпортила одного друга — собирается приняться за второго?

— Что — Месенн?

— Он согласился ускорить воскрешение моей мамы. Я предпочитаю помогать ему, а не заниматься выяснением отношений с моим бывшим.

Ходил-ходил Олмир по кабинету. Неожиданно силы оставили его, и он сел на прежнее место, съежившись в комок.

Барбара также сникла, охваченная неясными переживаниями. Ее жизненный опыт подсказывал, что опасно ставить Олмиру ультиматумы. Да и вообще себе дороже в чем-либо ему перечить. У императора и председателя Совета магов много рычагов воздействия на трепыхающихся, а изобретательности в их применении хоть отбавляй. Но дело есть дело. Ван — отрезанный ломоть, нет в мире способов и средств, чтобы вернуть ее любовь, и посему она вынуждена настаивать на немедленном разводе.

— А ты ничего держишься, — сказала Барбара. — Ни разу не ушел в свой Дуат, чтобы подумать не спеша. Вежливость, стало быть, ко мне проявляешь. Должна признаться, что мне с превеликим трудом удается на людях общаться с тобой, как положено по протоколу.

Сказанное должно было пониматься так: один на один я позволяю себе непочтительность к персоне императора, но в официальной обстановке обязуюсь вести себя как принято. Прими к сведению.

Тягостная тишина прерывалась лишь вздохами Барбары и шуршанием, обозначающим ее неудачные попытки усесться поудобнее.

— Ладно, — вдруг сказал Олмир, — пусть будет по-твоему. Я постараюсь сделать так, чтобы ваш развод прошел быстро и без шума. Пусть Седой лишается герцогского титула. Но никакой травли его я не допущу.

— О чем речь! Какая травля? Все будет по справедливости.

— Подозреваю, что кривовата твоя справедливость. Учти еще, что мне, видимо, придется лишить Седого прокурорского поста: больно много жалоб в последнее время посыпалось с меритских планет, и мой отец требует положить этому конец. Ван же не столько работает, сколько развлекается. Сейчас вот сорвался в экспедицию Благова. Не, тянет он. К тому ж заболел.

— О! И ты просек, что никудышный он.

— Еще как кудышный! Десятерых таких, как ты, стоит. А что временно лишился магических способностей — так то по случайности. По неосторожности. Никто застрахован от подарков судьбы. Не загоняй человека в угол.

Барбара промолчала, и нельзя было понять, согласилась ли она с императором или осталась при своих людоедских планах. Олмир помолчал чуток и рывком поднялся.

— Все у тебя?

— Пока — все. Были вроде бы кой-какие вопросы, которые хотела с тобой обсудить, но не до них пока. Так что будем считать наш разговор законченным.

— Не совсем, — Олмир тщательно выверил интонацию следующей фразы. — Я направляюсь в Шойское герцогство, в графство Ворг. Будешь меня сопровождать.

— К Воргам? — изумилась Барбара, сделав вид, что не заметила завуалированной попытки Олмира подтвердить право приказывать ей. — Эт за что они удостоились столь великой чести? Что натворили, коли ими решил заняться наш великий Олмир лично? Да еще не походя, а во всей красе, надев боевую сбрую.

— Они построили какую-то башню, вокруг которой творится всякая чертовщина. Вероятно, захотелось лавров меритских магов и они воспользовались услугами какого-то продвинутого колдунчика из старых земных школ.

— Ха! Это не повод облекаться в доспехи.

Олмир метнул ей инфошар с описанием своей предыдущей попытки посещения башни. Барбара мгновенно посуровела.

— Да, я должна идти с тобой. Мне тоже натягивать кокон?

— Можешь так. Только держись чуть сзади. От тебя потребуется только внимательно наблюдать.

— Хорошо. Я готова.

Олмир сделал нуль-шаг, вновь оказавшись у знакомого предупреждения «Проход закрыт. Частное владение. Посторонним вход категорически запрещен». Сзади послышалось хмыканье Барбары. Быстро, однако, сподобилась она по спутному следу определить параметры его нуль-шага. Мало кто из опытных магов способен на такое. Молодец, Варька.

Сложенная из массивных каменных блоков ремитской разновидности гранита, при внимательном рассмотрении Башня поражала своей никчемностью. Шесть этажей, на каждом — всего одно помещение высотой почти в пять метров, с маленькими вытянутыми вверх оконцами, похожими на бойницы. Вдоль одной из стен с чуть заметной полукруглой выпуклостью расположена узкая винтовая лестница. Входные двери настолько малы, что человек вынужден низко наклониться, входя в них.

Зачем в лесной глуши, вдали от прочих человеческих построек возводить это сооружение? Без подъездных путей и прочих коммуникаций, практически без фундамента — за относительно короткое время существования она уже успела немного покоситься. Внутри же… господи. Сколько всякой ерунды, как усмешливо безобидной, так и по-настоящему опасной, было в ней наворочено! Средоточие, сердце всей ее наивной магии билось в зале на четвертом этаже, рядом с открытым огнем, разожженном в допотопном очаге. Решив разобраться с внутренними ловушками позже — в коконе Абсолютных сил ему море по колено — Олмир сделал следующий нуль-шаг, метя в маленькую площадку у оконца четвертого этажа.

Материализуясь внутри Башни этажом ниже рассчитанного, Олмир уже знал, как была изменена траектория его надпространственного перемещения. Его собирались отправить на северный полюс Ремиты, но умникам не хватило самой малости — кокон не позволил затянуть его в пространственную воронку-ловушку. Ну, сейчас он покажет этим шутникам!

Перед глазами возникли бледные оранжевые блики. Его робот-аналитик, активизированный в Дуате для сопровождения в реальном масштабе времени, сообщил: двенадцать излучателей, размещенных на стенах, проецируют прямо на сетчатку глаза огненную надпись «Немедленно назад! Смертельная опасность!». Мощность излучения такова, что незащищенный человек должен был временно потерять зрение.

Робот-аналитик также сообщил, что зафиксировал сигнал из Башни по надпространственной связи с призывом о помощи.

Негодуя, Олмир сделал несколько шагов по направлению к лестнице, намереваясь подняться по ней на этаж выше. Вдруг на уровне его груди возник какой-то предмет и упал под ноги с характерным металлическим звуком. Разглядев, что это было, Олмир оторопел: толстая арбалетная стрела! Если б не доспехи, то сейчас он был бы тяжело ранен. Или убит. Это уже не шутки.

Устанавливать смертоносные устройства не допустимо не только по общечеловеческим нормам морали. Издревле везде — и Ремита здесь не исключение — действовали законы, предусматривающие уголовную ответственность для лиц, подвергающих опасности жизнь людей, по тем или иным причинам вторгшихся в любые, сколь угодно сильно охраняемые зоны. Владельцы Башни достойны показательной порки!

Решив, что зловещее сооружение Воргов будет стерто с лица земли, Олмир махнул рукой, разрушая вытянутым вперед лезвием доспеха ступени лестницы. Любая обычная сила имеет равное ей противодействие. Абсолютные силы, открытые магом Марком, тоже имеют свое противодействие, но растянутое на многие тысячелетия по времени и миллиарды километров по пространству. Поэтому материальные предметы не являются для них ощутимым препятствием. Понаблюдав, как ссыпаются вниз остатки разрушенного им лестничного пролета, Олмир оттолкнулся от пола и взмыл вверх, пронизывая шлемом потолок. Подождал, оглядываясь по сторонам, пока не улягутся обломки перекрытия, и осадил пыль одним кивком головы.

Пролом оказался большим — примерно три на три метра, пол зала четвертого этажа заходил ходуном, подозрительно просел и заскрипел, постепенно успокаиваясь.

Посреди зала из грубых камней, имитирующих земные гранитные валуны, был выложен чашеобразный очаг, в котором дотлевали угли огромных поленьев. На стенах висело множество предметов со следами виерных зарядов — накидки, трости, широкополые шляпы, связки засохших прутьев, пояса и прочая дребедень. Амулеты, видимо. У дальней от лестницы стены стоял древний стол, заставленный ступами и стеклянными ретортами, в его полуоткрытых ящиках прели, источая ядовитые миазмы, залежи химикатов.

В кресле, повернутом к узкому оконцу, сидел человек, обладающий достаточно сильными магическими способностями. Такие люди в Галактическом Содружестве наперечет и Олмир был уверен, что это его хороший знакомый. Спинка кресла загораживала сидящего. Можно было узнать его по уникальному рисунку виерной ауры, но он только что почти истощил свой запас магических сил на посыл сигнала о помощи и находился без сознания.

За очагом, испуская флюиды страха, прятался второй человечек, прикрытый грязной попоной с проплешинами, прожженными сильными кислотами. С магической точки зрения он был совсем не интересен.

Подойдя к очагу, Олмир хлестнул виерным приказом, уничтожающим всю магическую начинку Башни. Последствия его мало волновали, и потому он не стал тратить время и силы на предварительный просмотр прогностических моделей результатов своих действий. Все равно строение Воргов будет уничтожено!

Лопнули тетивы двух взведенных самострелов, ждущих неосторожную жертву. Заклинило двухтонный металлический стержень, готовый обрушиться на голову посетителя, по неведению своему вставшего на роковую плитку пола. Вскипели, разлагаясь на простейшие молекулы, нервно-галлюциногенные газы в сосудах, замурованных в стенах. Вышли из строя гипноизлучатели, в изобилии развешанные по всем стенам. Искрошились детонаторы миниатюрных мин, коварно заложенных вблизи узостей и удобных для касания выступов. Встряхнулась целиком вся ворговская постройка — то растрескались, разваливаясь на куски, подпотолочные камни второго этажа.

— Ну, ты даешь! — послышался снизу голос Барбары. Заскользил к пролому ковер, до того лежащий в забытьи у дальней стенки, застыл на краю. Барбара уселась на него, свесив вниз ноги. — Хорошо гуляешь. Я стала даже опасаться, что не успею побывать внутри этой славной башенки — так по-взрослому ты с ней обходишься.

— Она будет уничтожена.

Выразив свое безразличие пожатием плеч, Барбара спросила:

— А кто это у нас в кресле сидит?

— Герцог Шойский собственной персоной, — ответил Олмир, считывая выданную роботом-аналитиком информацию.

Барбара указательным пальцем провела перед собой полукруг. Повинуясь ее жесту, кресло развернулось, представив им Аполлона Шойского. Алика.

— Бедненький. До чего он себя довел! Уже начались необратимые мозговые явления. У моего такого безобразия еще не наблюдается. Массовые изменения на клеточном уровне.

— Да, если он продолжит в таком же духе, надолго его не хватит. Придется навсегда распроститься с магией.

— А что за зайчонок у нас дрожит под попонкой?

Пространственным манипулятором Олмир поднял прятавшего человечка в воздух и обездвижил, чтобы не спеша разглядеть. Довольно высокий черноволосый мужчина в черном одеянии, похожим на халат. Ноги босые. Руки испачканы химикатами. Крайне испуган. Глаза дико вращаются. Рот изломан в немом крике.

— Граф Аркадий Ворг, — констатировала Барбара.

Пристально вглядевшись в сложный рисунок электромагнитных потенциалов мозга подвешенного в воздух человека, Олмир покачал головой в знак сомнения.

Магическому зрению раскрывается, что психическая жизнь любого живого существа материальна. Каждая мысль есть последовательность электромагнитных импульсов, рождающихся, расцветающих и затухающих. Среди них есть постоянно воспроизводимые. Часть их и создает ту таинственную субстанцию, которую называют самосознанием, личностью.

— Варя, посмотри внимательнее. Роза личности на фоне устойчивого рисунка. У твоего зайчонка раздвоение личности. Он вырастил внутри себя… Сантаниэля Иегудского.

— Что-то вижу, — призналась Барбара, — но очень смутно. Не дается мне чтение личностных характеристик, я в этом деле у Дикого только на двояк тянула.

— Это вы понатыкали здесь дурацкие ловушки? — обратился Олмир к Аркадию Воргу, освобождая ему голосовые связки. — Объясните, зачем.

Ворг молчал, хватая ртом воздух как вытащенная из воды рыба.

Олмир повторил свой вопрос, обращаясь к Сантаниэлю Иегудскому.

— Только тогда магия чего-то стоит… — еле слышно прошелестел ответ — когда она… умеет… защищаться…

Что за ерунда, подумал Олмир. Зачем магии от чего-то защищаться? Однако от дальнейших расспросов решил отказаться: ему показалось, что за Сантаниэлем прячется еще одна личность, проявляющаяся лишь на короткие мгновения. От нее веяло враждебностью.

Век живи — век учись. Олмир готов был поклясться, что ранее ему не попадались даже предположения о возможности подобной методики вложения личностей. Мироздание неисчерпаемо, и членам Совета магов, оказывается, тоже есть чему поучиться у древних колдовских школ. Надо бы показать этот экземпляр Дикому, решил он, — при своей неуклюжести в работе с виерными силами, их первый учитель по магии был непревзойденным мастером распутывания тонких мозговых цепочек, определяющих личностные параметры человека.

— С этим фруктом мы зря теряем время, — подтвердила его сомнения Барбара. — Я приведу в чувство Алика.

Пока она занималась их старым товарищем по интернату, Олмир телепортировал обездвиженного Аркадия Ворга/Сантаниэля Иегудского/Невесть Кого в ламаркову камеру предварительного заключения.

В зрелом обществе для задержания любого человека требовались веские причины, а Аркадий Ворг был к тому ж графом, то есть руководителем исполнительной и судебной власти в территориальной марке. Робот-аналитик изрядно потрудился, представляя убедительные доказательства превращения Башни в смертельно опасное сооружение. Злополучную арбалетную стрелу пришлось приобщить к вещественным доказательствам.

Олмир не предполагал инициировать серьезного юридического преследования Ворга. Связки типа «император-опасность» и тем более «император-покушение» нежелательны по самой своей природе, дабы случайно не возникло привыкания. Поэтому будет достаточно, если на первый раз графу как следует вправят мозги и возьмут клятвенные обязательства впредь не ставить убийственные ловушки на людей. Важно иное: чтобы Дикий Маг сумел «поработать» с Воргом.

Стараниями Барбары Алик был возвращен в почти нормальное свое состояние, когда Олмир освободился и смог задать ему вопрос, ранее адресованный Сантаниэлю Иегудскому:

— Слышь, дружище, для чего ты нашпиговал эту башню всякой гадостью?

Алик, бессильно улыбнувшись, пробормотал что-то вроде «а кто ж его знает, так Аркадий просил». Потом, поняв, что такой ответ характеризует его как герцога не с лучшей стороны, добавил:

— Да так, в порядке эксперимента. По просьбе одного знакомого, трудящегося изо всех сил колдуна.

В избытке Алик был наделен паранормальными способностями. Несмотря на то, что его виерный потенциал был почти исчерпан, даже жалкие остатки магического поля надежно прикрывали его психику от нескромных вторжений. Из него мог бы вырасти великий кудесник… если б не болезненное стремление доказывать всем и каждому свое превосходство. Все время конкурировать, соревноваться — лишь бы опередить, восторжествовать. Вследствие этого, помнится, возникали крупные неприятности. В конце концов Олмир вынужден был запретить ему учиться магическому искусству.

Робот-аналитик выдал предостережение: магические ловушки Башни были довольно изощренны и требовали большого расхода виерных сил. Вряд ли Аполлон Шойский, не имеющий элементарных представлений о магической технике безопасности, смог сотворить подобное.

Ладно, проверим, как он дошел до жизни такой непростой, подумал Олмир, скользнув в прошлое Алика. Там притаился очередной сюрприз.

Оказывается, заботливой нянькой, оберегающей мага-самоучку от самоуничтожения, был Георгий Цезийский, вице-король Ремиты! Их Юра, самый прямолинейный, самый лояльный и законопослушный человек на свете! Тот, кто когда-то заверял их, что более никогда не будет иметь с Аликом ничего общего, не подаст ему даже руки… Да, но сейчас-то у Юры складываются очень непростые отношения с Олмиром Обаятельным — отец не терпит никакого ущемления своих властных полномочий. Вице-король ему не нужен.

Олмир имел инструменты детально проследить, как втайне от всех других магов развивалось содружество Цезийского и Шойского герцогов.

Ничего экстраординарного он не нашел. Как ни крути, но после ухода барона Кима из большого искусства, Алик стал одним из самых известных художников планеты. Выиграл конкурс на украшение строящегося в Коколь-Вухе комплекса спортивных зданий и детского парка отдыха. Понадобилось придать произведениям необычные свойства — обратился за помощью к Воргу. Тот, конечно, мало на что был способен. Но старался. Юра, увидев тщету их тяжких усилий, решил помочь. Вначале подсказал, как сделать так, чтобы скульптуры сказочных персонажей, встречающих посетителей детского парка у главного входа, излучали беззаботность и довольство. Потом возникли более серьезные задумки. Одно, другое, третье… общие проблемы и сблизили их.

Однако, надо отдать должное, Юра только оберегал Алика, но не учил приемам магического мастерства. Не преступил, стало быть, императорский запрет.

Вероятно, Алик почувствовал, что молчание Олмира имеет какую-то причину, касающуюся его, и гордо выпрямился в кресле. Глаза его засверкали.

— Кстати, по какому праву вы вторглись сюда? Кто вас звал? Какое вам дело до того, что в Башне размещено специальное оборудование, потенциально опасное для случайных посетителей? Предупредительных надписей не читали, не видели?

— Вы тут столько натворили, что стонет добрая половина твоего герцогства. Причинен большой хозяйственный ущерб.

— Это — мое дело, — твердо ответил Алик. — Я же не вмешиваюсь в дела других административных единиц.

— Но твои подданные одновременно и мои. Я за них тоже в ответе. И даже в большей степени, чем ты.

— Это не повод, чтоб вот так вот, сразу, силой вторгаться сюда. Пользуешься тем, что в магии я делаю только первые шаги и не могу бороться с тобой?

— Бороться? Зачем?

— Вся жизнь — борьба.

— Нет! Жизнь — это солидарность. Поиск общей гармонии. Носитель разума и цивилизации все человечество — не отдельный человек.

— То-то ты позаботился о том, чтобы меритская магия была мне недоступна. По какому праву? Но погоди, еще не вечер. Будет и на моей улице праздник!

Олмир смутился. Прежнее его решение сейчас казалось неправильным. Маг не может жить, как простой человек. Не повелевать виерными силами — все равно что жить с закрытыми глазами или, скажем, вообще не двигаться.

— Характер у тебя дурацкий, — встряла Барбара, — все пыркаешься, как дикий осленок.

— А ты вообще молчи, прорва ненасытная! В другом месте поддакивай своему повелителю.

Олмир предостерегающе поднял руку, сдерживая поднимающуюся на дыбы герцогиню Лусонскую.

Сильные переживания последних дней оставили след — Барбара взяла себя в руки. Уголки ее губ нервно затряслись, кулачки сильно сжались. Но, повинуясь императору, она приняла рассеянный вид. Однако Олмир готов был отдать руку на заклад, что рано или поздно аукнутся герцогу Шойскому его неосторожные слова. Еще ой-как пожалеет он о длинноте своего языка.

Алику терять было уже нечего, и он добавил:

— Не отворачивайся, Варюха. Смотри, как глава магов будет меня уничтожать. В юности не добил. Оставил на десерт. Чтобы понаслаждаться от души.

— Аполлон, — как можно спокойнее начал Олмир, — у тебя неверные представления о жизни и о нас, магах. Борьба за существование и соперничество главенствуют только на самом низу мира живых, где все материально и однозначно. Но уже у высших животных конкуренция уступает взаимоподдержке и взаимовыручке. Существование же человеческого общества без сотрудничества просто немыслимо — никто не в состоянии единолично, без всякой помощи обеспечить себя пищей, одеждой, жилищем, медицинскими услугами, образованием. А что касается магов… невозможно представить, чтобы один из нас проявил хотя бы малейшую недоброжелательность в отношении другого. Ни о каком соперничестве и речи быть не может!

— Тем не менее, тебе показалось мало быть только королем людей, ты захватил власть и над сообществом магов.

— Опять неверно! Так говорят, по привычке упрощая действительность.

— Но говорят же!

— Найдутся умники, которые и не такое скажут.

— Настоящим умникам не нужно ничего говорить. Они и так все видят.

— Попробую объяснить одному такому умнику, который сам все видит. Предупреждаю, что ему придется напрячь мозги, ибо объяснение будет не очень коротким. Как ты знаешь, маг формирует виерный посыл желаемым результатом, а не представлением пути его достижения. Механизм реализации поставленной цели строится сообразно конкретным обстоятельствам. В итоге один и тот же эффект может быть получен тысячами, миллионами различных способов. В чем-то один из них лучше другого, в чем-то хуже. Я предложил отобрать самые эффективные случаи применения магии да составить библиотеку удачных виерных посылов для наиболее трудных ситуаций. Ведь порой так долго бьешься, столько моделей-пробников построишь, прежде чем получишь что-то приемлемое…

Робот-аналитик, занятый на верхнем этаже копированием старых фолиантов по оккультным наукам, в изобилии занимавших десятки библиотечных шкафов, на миг оторвался от своего занятия и сообщил, что прямо в горячих углях очага возник герцог Цезийский, остававшийся невидимым.

— Ты намекаешь на то, что пишешь свою Энциклопедию магии? — спросил Алик.

— Она не моя. Общая. Доступна каждому магу в полном объеме. Я лишь вношу в нее дополнения и исправления. Посему за мной закрепили пост председателя Совета магов. Считай это чистой условностью.

— Но почему именно за тобой? Почему не за Марием, например? Не за Марком? Почему не за Георгием?

— Таково единогласное решение Совета. И, скажу без ложной скромности, самое правильное. Учитывающее огромное множество различных аспектов и нюансов.

— Скажи еще, что тебе это в тягость.

— В тягость — не в тягость, но жизнь усложняет. Как и большинство членов Совета магов, я одновременно веду пару десятков исследовательских проектов. Но сосредоточиться на выполнении их не могу — пребывание в Дуате, переживаемые в нем мысли и впечатления изменяют меня как личность. Поэтому не могу я слишком долго находиться в иных реальностях. На мне обязанности отца, мужа, друга. Про мое императорство на этом фоне можно и не упоминать.

— Ну конечно! Лучше совсем не знать, что маг — это всегда всеобщий почет и уважение. А то, что тебя обожествляют, — тем более.

— Поверь, это не приносит радости. Для меня, как и для всех магов, восхищение окружающих людей имеет малое значение. Вот, только что я обездвижил твоего дружка, Ворга, с помощью надежного инструмента под названием «пространственный манипулятор». Каждый маг, наверное, пользовался им, но каков задействованный физический механизм, до сих пор не ясно. Вскрытием его занимается Муаммар, одно время ему помогал Ван, потом как-то охладел… сейчас вообще выбыл из строя. Скажи, что важнее и интереснее: понять, как устроен этот самый манипулятор, или из раза в раз тупо пользоваться им?

— Иногда приятно просто испытывать чувство всемогущества.

— Детские заморочки! Можно сказать, что в отношении видимого тобой материального мира мы действительно всемогущи. Поэтому не вызывает он никаких чувств. У нас столько точек приложения сил, что не хватает времени полюбоваться на себя. Мы обитаем в иных пространствах и временах, добро и зло меряем в иных единицах. Каждый из нас расширяет среду нашего обитания, и мы всегда рады ему в чем-нибудь помочь. Аналогично, всегда рассчитываем на помощь со стороны собрата по магии…

Барбара повела носом и поведала:

— Кто-то сейчас жарится в углях.

— Это Юра. Прибыл по зову на помощь своему подопечному.

Георгий Цезийский, обретший видимую оболочку, выпрыгнул из чаши очага.

Олмир решил, что находиться в коконе Абсолютных сил в присутствии другого мага не совсем вежливо, и сбросил доспехи. Георгию, однако, было явно не до правил приличия.

— Почему — подопечный? — буркнул он вместо приветствия. — Ты что, следил за нами?

— Как будто бы мне больше делать нечего! До прихода сюда я не знал, что ты уже год оберегаешь Алика. Не даешь ему сжечь виерный узел.

— Упаси меня бог от таких вот опекунов, — проворчала Барбара. — Алик, считай, уже инвалид, пустышка. Ты, Юрок, в долгу перед ним — не надо было тебе браться за то, что не умеешь делать. А еще ты вместе со своей Селенкой в большом долгу передо мной. Но об этом я тебе потом при случае расскажу.

— Зато как появился, — Георгий не обращал внимания на герцогиню Лусонскую — так сразу же узнал, что магии я его не учил, а только оберегал?

— Да, сразу все узнал. Возможно, я недостаточно внимателен к своим подданным. А ты когда в последний раз заглядывал в Энциклопедию магии? Глянь, там давным-давно выложена дипломная работа Мориса, посвященная интересной процедуре под названием «лупа». В рубрике, касающейся определения причинно-следственных связей. Очень удобна в обращении. Не требует тонкой настройки, в отличие от классических Таблиц Месенна-Корева. Результат выдает в считанные минуты.

Пусть в последнее время между Домами Петуха и Медведя пробежала черная кошка — это еще не повод для демонстрации недоверия императору, подумал Олмир, наблюдая, как по телу Георгия Цезийского пробежала серебряная волна: Юра ушел в свой Дуат, чтобы проверить правдивость его слов.

— Ну, удостоверился? — сухо спросил Олмир, когда Георгий вновь оказался рядом.

Герцог Цезийский был необыкновенно хмур и по обыкновению молчалив.

— Видишь, Варя, насколько заразительно дурное поведение!

Герцог Цезийский вновь промолчал.

— Некогда мне играть в молчанку. Дел выше крыши. Предлагаю разойтись, — вздохнул Олмир и перешел на официоз: — Я отменяю прежний запрет. Аполлон Шойский может, если пожелает, обучаться меритской магии. После сдачи соответствующих экзаменов имеет право подать прошение на вступление в Совет магов. Вас, Георгий Цезийский, я прошу стать наставником нового ученика. А сейчас прошу покинуть это помещение. Немедленно. Башня будет разрушена!

Отправив Юру с Аликом в Коколь-Вух, Олмир сделал нуль-шаг, в третий раз за сегодня оказавшись около указателя с надписью «Проход закрыт. Частное владение. Посторонним вход категорически запрещен». Мгновением позже рядом возникла Барбара. Поймав разрешающий взгляд императора, герцогиня Лусонская повернулась в сторону Башни и щелкнула пальцами.

Мрачное строение Воргов осело холмиком мелкой пыли. Из ближайшей тучки пролился на нее мелкий дождь. Все правильно: завтра на месте Башни будет лишь бесформенная затвердевшая лепешка.

Олмир чувствовал беспокойство маленького Олми, давно — по его младенческим меркам — не видевшего отца. Чувствовал нетерпеливое желание встречи с ним Зои. Только что законченная ею симфония ждала первого слушателя. Его ждут.

Скорее на Аратрон!

Словно гигантский мыльный пузырь лопнул, разлетаясь тающими лоскутами, и «Элеонора» ворвалась в обычное пространство. Во всех отсеках гигантского корабля пропели сигналы, призывающие экипаж свершить массу неотложных дел.

Первое, но не самое важное — ориентировка в пространстве. Навигаторы сообщили: надпространственный прыжок совершен успешно. Звездолет находится на расстоянии в пятьдесят астрономических единиц от финальной точки маршрута и имеет относительную скорость в двадцать одну тысячу километров в секунду. Не тормозя, «Элеонора» могла достичь Шара менее чем за пять суток.

Язык за два тысячелетия изменился коренным образом, и Алексею Сковородникову чуть ли не с азов пришлось учиться говорить. А вот в части использования основных единиц измерения царил махровый консерватизм. По-прежнему в ходу были те же килограммы, метры и минуты, что и в его детстве. И временные интервалы, называемые сутками, также содержали двадцать четыре часа, несмотря на то, что не нашлось бы, пожалуй, ни одной колонизированной планеты, период вращения которой точно совпадал бы с земным. Межзвездные расстояния, как он успел выучить, измеряли в световых годах, иногда — в парсеках, а межпланетные — в астрономических единицах, приблизительно равных ста восьмидесяти миллионов километров. Таково было расстояние от Земли до Солнца.

Бурным потоком полились доклады службы старшего помощника: выход из строя отдельных агрегатов обеспечения жизнедеятельности, образование вредных веществ в жилых отсеках, отказ электроники, замыкания энергокабелей, сбои точной настройки приборов, и прочее и прочее. Изобретательности природы в придумывании хитроумных поломок не было предела. Алексей Сковородников с удивлением обнаружил, что забытый на выдвижном столе лист бумаги неестественным образом превратился в часть поверхности, оставшейся по-прежнему гладкой и блестящей. Бумага каким-то непонятным образом пропиталась полимерами, из которых состояла рабочая поверхность стола, стала прочной и водоотталкивающей. Бывает же…

На его вопрос, почему до сих пор не зарегистрировано ни одного случая, когда какой-нибудь астронавт оказывался сросшимся, скажем, с любимым креслом, Ник Улин разразился длинным малопонятным объяснением. Алексей уловил лишь, что чем интенсивнее использовался какой-нибудь предмет при нахождении звездолета в надпространстве, тем с меньшей вероятностью он изменится, оказавшись в обычном мире — не зря же микроэлектронику всегда перевозят во включенном состоянии. За все время космической деятельности человечества не было зафиксировано ни одного случая фатальной поломки функционирующих компьютерных систем. Тем более — ни одного случая смерти живого существа при возвращении в привычное пространство. Наблюдались, правда, различные психические отклонения, но это уже из области «каждый сам кузнец своего счастья»: значит, переусердствовал в оттачивании имеющихся или приобретении новых способностей.

Поскольку серьезные отказы технических систем не обнаружились, первые четыре часа после выхода из надпространства по традиции были посвящены установлению связи с диспетчерской службой космопорта Ремиты. По завершению общего доклада капитана каждый астронавт получил возможность послать весточку родным и знакомым. Записанные сообщения специальным образом кодировались и сжимались — получасовое видеописьмо превращалось в импульс, длившийся не более секунды. Алексею Сковородникову некого было оповещать, что он жив и здоров, чего и своему визави желает, поэтому он просто наблюдал за поднявшейся суматохой. К его удивлению, больше половины всего времени, отведенного для связи, съел Ник Улин, отвечая на бесчисленные вопросы своих подопечных квартарцев.

Авральные работы по устранению неполадок и проверке экспедиционного снаряжения заняли двое суток. С корабельными системами особых проблем не было, но экспедиция обладала большим имуществом, сложенным в трюмах в основном в законсервированном состоянии — с ним пришлось повозиться. В принципе, проверку работоспособности и, при необходимости, ремонт экспедиционного снаряжения можно было отложить до момента, когда оно действительно понадобилось бы. Однако Благов, не желая получать неприятные сюрпризы в будущем, потребовал проведения полных регламентов.

Заняты были все. Нашлось дело и Сковородникову. Ему поручили проверить, не возникли ли неполадки в компьютерных устройствах инициации десантируемого оборудования. По его мнению, технология работ соответствовала его квалификации: присоединить тестер к хитрому разъему, включить, дождаться, пока на тестовом экране не пробегут характерные синусоиды, еще подождать, пока не высветится надпись «аппаратура работает нормально» — и все. Вначале он радовался, что оказался полезным. Однако в середине вторых суток его посетила мысль, что эти действия можно было возложить на обыкновенного робота. Неужели его занимают видимостью работы, как младенца погремушкой? Сразу ухудшилось самочувствие и навалилась привычная хандра. Перелистывая литературу времен своей первой жизни, он нашел для нее красивое название: депрессия. Когда-то эта была модная болезнь.

Мучаемый сомнениями, он кое-как завершил свой урок и нашел Ника Улина. Квартарский трибун сидел в лаборатории системного программирования, рассеяно сверяя данные с двух десятков экранов, перегруженных непонятными непосвященным формулами и графиками. Чуть в стороне, на специальном экранчике бойко рассказывал своей сложной и многогранной жизни «Элеоноры» научный раздел экспедиционного журнала.

Узнав, что и сколько компьютеры записывают в свои протоколы о событиях, происходящих на звездолете, Сковородников испытал нечто вроде шока. Он не мог представить себе, зачем накапливается такое море информации. К тому ж ведь не для того, чтоб спрятать и забыть. По неукоснительно соблюдаемым правилам Галактического Содружества, после каждого космического полета все архивные записи экспедиции передавались специальным институтам на предмет внимательнейшего изучения… Не бери в голову, прокомментировал Яфет. Явно чрезмерное накопление архивной информации — обычное ныне явление. Мало ли что пишут. Читать стоит разве что раздел экспедиционного журнала, посвященный научным разработкам. Да и то выборочно: мол, томящиеся в ожидании славы молодые и ретивые умники рвутся в межзвездные экспедиции, чтобы обратить внимание на какую-нибудь экстравагантную теорию, — поощряется, чтобы каждый член экспедиции фиксировал как можно больше своих мыслей и рассуждений. И известны примеры, когда гонимым гениям удавалось таким вот образом достучаться до высокоученой общественности.

Сначала Алексей Сковородников с любопытством раскрывал научный раздел журнала. Но запал его скоро погас, ибо ни осилить сколько-нибудь значимую часть, ни толком понять что-либо он был не в состоянии.

— Ну, как дела? — спросил он Ника Улина.

— Пока не знаю, что сказать, — ответил квартарец. — Вот сойдутся у меня два числа, тогда будет ясно, что все в порядке. А не сойдутся — буду дальше думать, в чем дело.

— А мой биологический эксперимент закончился.

— Какой эксперимент?

— Биологический, — с максимальной серьезностью пояснил Сковородников. — Проверяли тута, выдержу ли я двое суток монотонных манипуляций. В прошлой жизни, помнится, все было много проще: объявлял старшина, что копаем отсюда и до обеда — вот мы и копали. А после обеда и положенного после него отдыха закапывали.

— Что закапывали?

— Яму.

— Зачем?

— Тогда, как я понимаю, большие общественные руководители тоже были не лыком шиты. Лаптем щи не хлебали и сопли не жевали. Тоже проводили важные биологические эксперименты. Исследовали, могут ли солдаты просто копать. Или просто закапывать. И как долго они могут заниматься бессмысленным делом.

— Понятно. Объясни толком, что ты делал, — и, выслушав Сковородникова, сказал: — Не, времена изменились. Ты проверял те приборы, каждый из которых затем тестировал с десяток других. Так что был смысл в твоих деяниях.

— Но так много…

— Да, имущества у нас в избытке… — Ник Улин помолчал, победно хмыкнул и переключил экраны. — У меня, к счастью, тоже все завершилось удачно. Все, я свободен. Можно понаблюдать за отправкой «ягуара».

— Это что еще за хищник?

— Одна из замечательных инженерных конструкций человечества. Летательный аппарат. По габаритам — обычный планетолет, но обладающий фантастической мощностью и способный двигаться в надпространстве. Правда, в пределах маяковой ког-зоны, то есть в радиусе примерно двух световых лет от «Элеоноры».

— Понятно, — покривил душой Алексей Сковородников. Несмотря на чуть ли ежедневные «уроки» Яфета, он чурался премудростей квантового мира. Понятие ког-сферы вводилось в последних главах учебника по квантовой динамике.

Экипаж «Дракоши», одного из трех экспедиционных «ягуаров», состоял всего из четырех человек: капитан-пилота, штурмана, бортинженера и астронавт-исследователя. Им предстоял многосуточный полет, трудный даже с точки зрения Сковородникова. С действительными тяготами и лишениями. С быстрыми и довольно болезненными надпространственными переходами, с жестким распорядком вахт и недолгих часов отдыха — только на сон. С сильными перегрузками: габариты и масса «ягуара» не допускали установки комфортабельных антигравитационных систем.

Процедура отправки субэкспедиции также была прописана многовековой традицией. Экипаж «ягуара», построившись в ряд, замер по стойке «смирно». Капитан-пилот, изображая строевой шаг, отдал рапорт подошедшему начальству во главе с Антоном Благовым. Получив разрешение, сделал шаг назад и влево, вполоборота повернулся и скомандовал «вольно». Ничего сверхъестественного, но подчеркнуто торжественно. Сковородникову показалось: и печально, словно прощаясь.

— Какое-то неприятное предчувствие… — не выдержал он напора чувств.

— Что такое? — живо откликнулся Ник Улин.

— Да как будто навсегда прощаются.

Квартарец смотрел на Сковородникова с неподдельным интересом. Поняв, что продолжать тот не намерен, сказал:

— При первой встрече с Медузами — экспедицией Илвина Ли, в Сумеречных Созвездиях — не удалось их как следует изучить. На то нашлось много причин, главная из которых — невозможность сверхсветового режима полета из-за тамошней сложной структуры гравитационных полей. А приблизиться к ним на обычной тяге не получилось вследствие скоропостижного свертывания работ экспедиции. По сути — бегства. Но здесь-то нам вроде бы ничего не грозит. Пока… не грозит. И запас времени у нас большой… наверное. Что, по вашему мнению, нам может помешать?

Алексей Сковородников понял, что от него ждут серьезного ответа.

— Не знаю, — смущенно пробормотал он. — У меня просто смутное ощущение, что с ними произойдет что-то нехорошее…

Что он мог сказать? После проделанных упражнений во время надпространственного прыжка он словно бы встал на твердую почву, обрел внутреннее душевное равновесие, казалось безвозвратно потерянное им после пробуждения от смертного сна. Много чего спонтанно возникало у него в мыслях как вполне разумеющееся, не требующее доказательств, но источник этой уверенности был ему неведом. И не находилось слов объяснить квартарцу свои переживания.

Смерив его долгим внимательным взглядом, Ник Улин сказал:

— Что ж, доживем — увидим. У меня, кстати, никаких предчувствий нет, и только разумом я понимаю, что вся наша экспедиция от начала до конца — одна большая афера.

Навсегда ли прощалась субэкспедиция, не навсегда ли, но маленькому летательному аппарату предстояло преодолеть расстояния, измеряемые миллиардами километров. В той, первой жизни Сковородникова подобное относили к разряду неумеренной фантазии. Здесь же было привычно, заурядно.

Руководство почтило отправляющихся рукопожатиями и объятиями. Напоследок Благов сказал несколько ободряющих слов, и «ягуар» отправился в полет. Когда он покидал стапели, Алексей Сковородников не почувствовал ни малейшего толчка, настолько велика была масса «Элеоноры». Да и гравитационные компенсаторы звездолета работали отлично.

Сразу после старта «ягуара» был отправлен автоматический зонт с обязывающим названием «Посол», предназначенный для установления первого контакта с Иным Разумом. Он был оснащен быстродействующими системами обработки данных и мощной приемопередаточной аппаратурой, работоспособной практически во всем электромагнитном спектре. Подобные космические станции, прокомментировал Ник Улин, используются со времен встречи с Инверторами для поддержания каналов связи. Тем самым появляется возможность все информационные потоки между звездолетом и Шаром пропускать через посредника.

Прошла команда «по местам, приготовиться к торможению». Сковородников вернулся в свою каюту, сел в кресло, включил информэкраны и приготовился к наблюдениям.

Все же первый момент торможения он пропустил. Только почувствовав небольшие встряски, по характерному зеленоватому излучению, появившемуся на экранах, понял, что И-двигатели работают в усиленном режиме.

Вроде бы не происходило ничего экстраординарного. Экипаж работал в привычном режиме. Сидеть в кресле показалось скучным, и от нечего делать Алексей Сковородников занялся чтением. Потом задремал. Дернувшись во сне, сконфуженно проснулся. На вечер — редкое исключение! — Ваном Лусонским не было назначено официального обеда. Поэтому вместе с Яфетом в положенное время сходил на ужин. Еще почитал перед ночным сном. Разделся, лег. Помечтал немного — и словно провалился в сладкое небытие.

Звездолет сбрасывал скорость гораздо интенсивнее, чем разгонялся до входа в надпространство, но Алексей Сковородников не чувствовал неудобств. Если отвлечься от внутрикорабельного потока информации, можно было представить себе, что сидишь в уютном помещении в каком-нибудь тихом месте на давно освоенной планете. Ни толчков, ни вибрации. Вообще никаких ощущений, связанных с изменением параметров их движения. Тем не менее, всем членам экспедиции, не участвующим в управлении звездолетом, предписывалось больше времени проводить в своих каютах в специальных креслах, снабженных — на непредвиденный случай — дополнительной противоперегрузочной системой. Все массовые мероприятия были отменены. Спортзал закрыт.

Отправленный в автономный полет «ягуар» сообщал, что все отлично. «Посол» отрапортовал, что вышел на высокую стационарную орбиту вокруг Шара и провел первоначальные замеры излучений. Результаты полностью соответствовали полученным ранее данным.

Системы звездолета также работали без сбоев. Однако в командной рубке вдруг возникло беспокойство. Алексей Сковородников не сразу понял, в чем причина. А когда узнал — по-настоящему подивился. Обстоятельство, по его мнению, было совершенно несущественным: падение замеренной мощности И-движков на какие-то ничтожные доли процента. Как вообще удалось обнаружить такую малость?

«Посол» попросил разрешения провести спектроскопический анализ химического состава атмосферы и поверхности Шара и получил добро. Одновременно он сообщил, что начал сложную процедуру астрофизической и временной привязки к объекту исследований.

Замедлив относительную скорость приближения к Шару до пятисот километров в секунду, «Элеонора» перешла на торможение реактивными движками. И вновь шквал дебатов: выяснилось, что истечение реактивных струй происходит быстрее обычного, из-за чего эффективная мощность двигателей оказывалась выше — Сковородников не мог удержаться от ухмылки — на три сотых процента от номинала. В дополнение к общему потоку работ экипажа образовалась группа, занимающаяся возникшей проблемой. Возглавил ее Ник Улин, по предложению которого были подготовлены к полету большие астрофизические зонты. На полчаса, необходимые для уточнения положения звездолета относительно Шара, расчета навигаторских программ зонтов и их отстрела, реактивные двигатели звездолета были выключены. После этого «Элеонора» продолжила торможение.

Через несколько часов — время для Сковородникова, зачарованного обилием информации о деятельности экипажа, текло незаметно — звездолет приблизился к Шару на триста тысяч километров. Настала пора создания приемного экрана.

От «Элеоноры» отделился рой малых летательных аппаратов, каждый из которых в точно рассчитанный момент времени и в строго указанной пространственной точке обзавелся хвостом субмикронных частиц из проводящих материалов. Постепенно расширяющиеся дисперсные потоки, подсвечиваемые многочисленными прожекторами, слились в одно целое. Два десятка юрких космолетов, вооруженных широкополосными лазерами, деловито, как бывалые надсмотрщики, шныряли по обе стороны от формируемого образования. Перед ними стояла трудная задача: не допустить образования зон турбулентности, способных поглощать или непредсказуемым образом искажать сигнал, приходящий к поверхности облака.

Наконец, подготовительные работы были завершены. Звездолет степенно отклонился в сторону от созданного экрана и немного увеличил скорость.

Все элеонорцы приняли участие в обсуждении информации, полученной «Послом». Из-за малой температуры поверхности Шара — чуть выше абсолютного нуля — переданные изображения его были сильно размытыми, и понять, изменился ли загадочный артефакт Перворожденных за время подготовки и полета их экспедиции, было нелегко. Все же единодушно было решено, что Шар остался таким же, как и год назад. Поэтому «Послу» была дана команда приступить к следующей, основной фазе своей программы — посылке сообщений.

Технические аспекты установления контакта с неземными цивилизациями были давно стандартизованы и отработаны. Структура сигналов, которые начал излучать «Посол», со всей очевидностью свидетельствовала об их искусственном происхождении, а избыточность кодировки, содержащей внутренние ключи дешифровки и обучающие пояснения, позволяла сформировать ответ с минимальными затратами интеллектуального труда.

Но Шар молчал. Это, впрочем, и ожидалось.

Спустя двое суток, прошедших в тщетной надежде получить ответ, «Посол» начал постепенно увеличивать мощность сигналов и расширять диапазон излучаемых электромагнитных волн. Появилась возможность использовать отраженное от Шара излучение для его детального фотографирования. Сравнение изображений, переданных «Послом», с первыми фотографиями, полученными с принудительной подсветкой в разведывательном полете, когда еще не было определено искусственное происхождение Шара, подтвердило вывод о том, что внешне он не претерпел никаких изменений.

Следующие пять суток «Элеонора» ждала, двигаясь на постоянном удалении в сто тысяч километров от Шара за счет периодически включаемых реактивных движков. За это время возросшая мощность сигналов, посылаемых «Послом», оказалась достаточной, чтобы возгонять сконденсировавшиеся на его поверхности газы и порождать феерические свечения ионизированных потоков — своего рода небесные сияния, похожие на возникаемые на Земле в приполярных областях.

Пребывая вблизи поверхности Шара, невозможно было не обратить внимания на сигналы с «Посла» — только слепой не увидел бы сполохи в небе, только бесчувственный не ощутил бы образующиеся перепады температур. А обитатели, даже находящиеся достаточно далеко под поверхностью, должны были уловить проникающую вглубь часть электромагнитной энергии сигналов «Посла», относящейся к жесткому рентгеновскому излучению.

Яфет, пытаясь лучше понять цели и существо предпринимаемых «Элеонорой» действий, терзал Ника Улина вопросами. Его фантом почти постоянно висел в каюте квартарца, создавая идеальную иллюзию непосредственного общения. Прознав про это, и Алексей Сковородников установил свой фантом рядом с холовским. Так и проходили их дни: с небольшими перерывами на прием пищи и обязательные индивидуальные занятия спортом, они при первой же возможности начинали очередной раунд нескончаемой фантом-конференции.

Таинственный объект Перворожденных молчал. По намеченному плану работ экспедиции пора было переходить к зондированию «Шара», чтобы исследовать его внутреннее строение. Но Благов почему-то медлил.

В навигаторском блоке «Элеоноры» полным ходом шла обработка информации, поступающей с астрозондов. Алексей Сковородников знал, что они были запущены для проведения тонких измерений параметров квантовых полей в окрестностях Шара, но каких именно — оставалось за гранью его познаний. Сводные результаты расчетов отражались на отдельном экране, и по мере их накопления наблюдался явный рост уважения к квартарскому трибуну со стороны экипажа, поскольку все полнее подтверждалась выдвинутое им предположение и одна за другой отметались альтернативные.

Звездный час Ника Улина наступил, когда с максимально возможной точностью был вычислен интервал времени, который «прожил» Шар между первым контактом с ним и теперешним. Руководство экспедиции, а вслед чуть ли не каждый элеонорец поздравили квартарца с блестящим подтверждением его гипотезы, и блог его в научном разделе экспедиционного журнала приобрел наивысшую популярность. Яфет потребовал объяснений.

— Помнишь, при торможении «Элеоноры» мощность двигателей оказалась отличной от номинальной? — пояснил Ник Улин. — Я предположил, что некто производит квантовый заем в огромной — десятки астрономических единиц — зоне пространства вблизи Шара. Измерения остаточной динамики квантовых потенциалов, проделанные нашими астрофизическими зонтами, подтвердили мою догадку. Но ключевым доказательством должно было стать «выпадение» Шара из местного потока времени. «Посол» определил, что сей эффект наблюдается.

Яфет понимающе закивал. Стараниями холы и из прочитанной литературы, рекомендованной ему, Алексей Сковородников уже знал, что ход времени — локальная характеристика. В различных областях пространства оно течет со своей скоростью, зависящей главным образом от местной напряженности гравитационных полей. Но выпадение, квантовый заем — до сих пор эти слова он и слыхом не слыхивал.

— Сколько ж К-энергии вобрал в себя Шар? — спросил хола.

— О, если б знать! Он недоповернулся на восемь минут, то есть почти на одну десятую процента периода своего вращения вокруг собственной оси. Исходя из этого, при его массе поглощенная энергия может быть от трех до семи миллиардов тонн. Не ясно, правда, какая доля ее потрачена на нейтрализацию пространственной неоднородности… Расчеты очень приблизительны. Не хватает данных об объемном распределении вещества в этой галактической зоне.

— Что же мешает их получить?

— Время, дорогой Яфет. Пока только время. Наши астрозонды сейчас именно этим и занимаются. Где-то через пару недель они удалятся на требуемые дистанции и тогда проведут замеры.

— Понятненько, — величаво произнес Яфет полюбившееся ему словечко.

Кое-что понятно было и Алексею Сковородникову: сказывались, видать, уроки холы. Слова Ника Улина насторожили его. То, что большие количества энергии было принято выражать в массовых характеристиках — в тех же граммах или килограммах, он уже привык. Однако названная квартарцем величина поглощенной энергии была, по его мнению, совершенно неправдоподобной.

— Вы хотите сказать, — обратился он к Нику Улину, — что при нашем приближении Шар запасся энергией в несколько раз большей, чем располагает наша экспедиция?

— Скорее всего, так, — согласился квартарец, с интересом взглянув на него.

Следующим вопросом Алексей Сковородников, видимо, вдребезги разбил свой зарождающийся авторитет знатока:

— А почему энергию вы называете К-энергией?

Ответил ему Яфет, пренебрежительно махнув рукой:

— Это ее термодинамическая характеристика. Самая плохая энергия — теплота: во все другие формы она переходит с максимальными потерями, без толку рассеиваясь в пространстве. А лучистая энергия, например, гораздо ценнее. Самая лучшая — это К-энергия: она легко преобразуется в любую другую почти со стопроцентным кэпэдэ.

— Важнее иное ее качество, — поправил Ник Улин. — Она легко переходит в потенциальную энергию квантовой когерентности.

Яфет важно закивал, соглашаясь. Алексей Сковородников по обыкновению промолчал. Придавленный выросшим в последнее время ощущением никчемности и ненужности, он все чаще руководствовался принципом «не буди лихо, пока оно тихо»: ни к чему в очередной раз выслушивать длинные пояснения холы и изо всех сил пытаться понять то, что ныне известно даже школьникам. Да и надоело делать вид, что квантовые премудрости начинают ему открываться.

— Наконец-то начали просвечивание! — воскликнул Яфет, указав на замелькавшие по-новому информационные экраны.

Анализ отраженных сигналов «Посла» уже позволил определить структуру приповерхностных слоев Шара. Но сейчас мощность задействованных излучателей позволяла просветить Шар насквозь, а приемный экран, площадь которого достигла восьмидесяти миллионов квадратных километров, улавливал чрезвычайно слабые излучения. Вот для чего, оказывается, при подлете к Шару было затеяно строительство этого грандиозного облака из мельчайших частиц.

На главном демонстрационном экране завертелось трехмерное изображение Шара, постепенно зеленеющееся от поверхности. Глубже лежащие серые слои поочередно меняли цвет, становились то синими, то оранжевыми, внезапно окрашивались краснотой, но постепенно, иногда с новым отступлением в красноту наливались зеленью. Черными оспинами застыли «ядрышки», как они стали их называть с легкой руки Лиды, — те загадочные эллипсоиды вращения, отражающие все падающие на них сигналы. На общем радостно-зеленом фоне они выглядели чужеродными крапинами.

Ник Улин, комментируя по просьбе Яфета происходящее, объяснял не столько холе, сколько Сковородникову:

— Перед вами интегральная картинка. Зеленым цветом помечены области, физико-химический состав которых полностью определен. Серым — зоны с неизвестным составом. Красным — участки корректировки. Те, для которых получаемые и предполагаемые параметры противоречат друг другу.

— Как же это определяется? — спросил Алексей Сковородников.

— Вы видите торжество комплексного подхода к решению вроде бы неразрешимой задачи. Массивный объект неизвестной структуры и физико-химического состава — а Шар является именно таковым — облучается пучком различных излучений: нейтральными и заряженными частицами, электромагнитными волнами различной длины, мощными магнитными импульсами, субквантовыми пакетами. Но чем глубже проникает какое-то излучение внутрь, тем хуже взаимодействует с веществом, тем слабее его отражение. Нейтринные потоки, например, легко пронизывают любое планетоидное тело, но почти ничего не позволяют сказать о его строении. К тому ж все отраженные сигналы несут неполную информацию. Один, от магнитного резонанса, например, дает представление только о ядрах атомов минералов, об их изотопном составе. Другой — о характере химических связей, и так далее. По времени прихода можно выделять сигналы от участков Шара, находящихся на различном расстоянии от интровизоров, что позволяет запустить процедуру послойного томографирования. Но только при комплексной компьютерной обработке всей этой какофонии с внутренней взаимной коррекцией промежуточных данных может быть составлена более-менее полная и точная трехмерная модель Шара.

— Понятненько, — сказал Яфет и вопросительно посмотрел на Сковородникова. Тот молча кивнул, но не удержался от нового вопроса:

— А как определяется возраст космических тел?

— В целом примерно таким же путем. Совмещением множества данных.

— Решается обратная задача… — встрял Яфет.

— Можно и так представить себе существо проводимых расчетов, — согласился Ник Улин. — Если под прямой понимать задачу, когда задается химический состав какого-то небесного тела на момент его формирования — столько-то процентов атомов водорода, гелия, кислорода, железа, урана и так далее. Среди них оказывается немного радиоактивных изотопов, которые начинают распадаться. То есть с известными вероятностями ядра их атомов делятся на более легкие, среди которых в свою очередь попадаются как радиоактивные, так и стабильные — говорят, что образуются цепочки радиоактивных распадов. Довольно сложная штука, должен сказать. Со временем соотношения долей различных изотопов начинают отличаться от первоначальных. Попутно под воздействием космических излучений образуются новые радиоактивные атомы, которые также делятся, формируют свои цепочки распадов. И все же зная начальное состояние небесного тела, определить его изотопный состав на любой момент времени не составляет особых трудностей. Решение обратной задачи — по конечному состоянию оценить продолжительность существования данного небесного тела — немного более трудоемко, не столь однозначно, но также возможно. Вот этим мы и вынуждены заниматься.

— Ничего себе, «немного более»! — воскликнул Яфет. — Одновременно приходится решать более двухсот рефлексивных систем, каждая из которых состоит из восьмидесяти-ста нелинейных дифференциальных уравнений в частных производных!

— Ну, для вычислительных мощностей «Элеоноры» это не представляет затруднений.

— Хорошо, — сказал Алексей Сковородников. — Вы рассказали, как можно определить возраст небесного тела по радиоактивному распаду в минералах. Но как тогда та, первая экспедиция к Шару смогла определить его возраст? Насколько мне известно, никаких проб и просвечиваний тогда не делалось.

Яфет озадаченно взглянул на Ника Улина.

— Есть и другие методы. Вместо расчета радиоактивных распадов можно интегрировать уравнения диффузии. Грубо говоря, закон постепенного увеличения энтропии, тенденцию сглаживания различных неоднородностей никто не отменял. Кидая сахар в стакан с чаем, можно не утруждаться перемешиванием — со временем весь напиток станет одинаково сладким. Примерно то же происходит и с твердыми веществами. Надо только дольше ждать. Даже вечные казалось бы кристаллы стареют.

— А черные шары…

— Не шары, а эллипсоиды вращения, — уточнил Яфет. — Таково название этой геометрической фигуры. Это примерно шар, только вытянутый по одной оси. Здесь все они растянуты примерно на десять процентов. Оболочка их состоит из какой-то разновидности квантита, а что под ней — неизвестно.

— Каков их возраст?

— Да тоже неизвестно. Квантит же — что можно сказать!?

— Косвенно оценить их возраст можно по прилегающим породам, — сказал Ник Улин.

— И какой самый старый?

— Компьютер их всех перенумеровал. Судя по полученным, пока еще неполным данным — седьмой. Он, кстати, уже выбран как первый кандидат на проникновение внутрь. Второй на очереди — под номером четыре. Он среднего возраста.

— Понятно. Самый молодой, как я вижу, — с номером два. Так? — и, поддаваясь внутреннему импульсу, Алексей Сковородников произнес: — Если обещание Макуайра остается в силе, и нам дадут право организовывать исследования внутри одного «ядрышка», то предлагаю выбрать то, что имеет номер два. Пусть оно будет третьим на очереди.

Ник Улин пожал плечами.

— Поскольку критерий выбора произволен, можно вписать в план работ экспедиции вскрытие «ядра» под номером два. Но, если честно, я не верю, что очередь дойдет до него. Сейчас же начнутся обсуждения чисто технических проблем — как проложить входной туннель, какой принять план исследований внутреннего объема и так далее.

Как обычно, квартарец оказался прав.

Вечером, на званом обеде разговор продолжил общекорабельные обсуждения, что может находиться внутри загадочных эллипсоидов. Поймав себя на мысли, что они гадают на кофейной гуще, Сковородников замкнулся в себе, отдавшись очередному приступу депрессии. Он даже не поддержал слабое оживление, внесенное красочными рассказами Лидочки о ее мытарствах при сдаче зачетов по практическим занятиям.

Герцог тоже сидел чернее тучи.

Приглашен был Рональд Грей, заместитель Благова, начальник службы психологической безопасности экспедиции. В Галактическом Содружестве он был известен как один из высших руководителей Комитета Защиты Человечества. Удивительно блеклая личность, ни одной запоминающейся детали. Тихий голос, вкрадчивые манеры… В общем, встретишь где — пройдешь мимо и никогда не будешь мучиться вопросом, кто это, и знаком ли ты с этим человеком. А комитет его… лучше, в самом деле, держаться от него подальше.

К сожалению Сковородникова, Рональд Грей сел рядом с ним. Вначале вел себя подчеркнуто правильно: не молчал, но и не брал на себя инициативу, сосредоточив внимание на герцоге Лусонскому и шумном Яфете. В меру и к месту посмеявшись вместе со всеми над рассказами Лиды, счел нужным прокомментировать, наклонившись поближе к Алексею:

— В Межзвездном Флоте поддерживается стариннейшая традиция. Астронавты, относящиеся к штатному составу, все время учатся и постоянно сдают всевозможные зачеты и экзамены. Пока они идут по всему реестру специальностей, оставляют за собой возможность вертикальной карьеры, вплоть до командира звездолета, а далее — командующего эскадрой, адмирала и, наконец, Главкома Флота. Но как только начинают специализироваться, максимум, на что могут претендовать в будущем, — стать начальником соответствующей службы, в самом невероятном случае — руководителем тылового главка. Ваша Лида, насколько я могу судить, начала свою службу просто блестяще. Не удивлюсь, если по окончании полета она будет повышена в звании не на одну, а на две или даже три ступени.

Алексей Сковородников лишь меланхолично кивнул головой, что со стороны, возможно, выглядело не совсем вежливо.

— Вас что-то беспокоит? — участливо спросил Рональд Грей.

— Не обращайте внимания. Опять меня любимая хандра одолела… письссимизьм название ее.

— Странно. Вроде бы по характеру вы жизнелюбивы и оптимистичны.

Промелькнувшая искорка сочувствия (не показалось ли?) толкнула Сковородникова на запредельно откровенный ответ.

— Да с чего мне радоваться, коли здесь, на «Элеоноре» я играю роль тупого балласта? Ничего не понимаю, ничего не могу — кому такой фрукт нужен?!

— Подбор экипажа — большая и чрезвычайно сложная наука, скрывающая свои тайны от непосвященных за семью печатями. Как я помню, наиболее весомый аргумент зачисления вас в состав экспедиции — уникальный жизненный опыт. Потенциально вы можете сыграть решающую роль там, где все другие уткнутся в тупик. Важный нюанс.

— Да неправда это! Ничего я не могу и ни на что не способен — разве не понятно?!

Рональд Грей дипломатично промолчал, но через некоторое время вновь обратился с Сковородникову.

— Скажите-ка, Алексей Федорович, что вас больше всего удивило во время полета? Или насторожило, показалось странным.

— Да все! Будто бы не летим за десятки световых лет, а просто собрались вместе, чтоб мило провести время — ни перегрузок, ни авралов. Никакого напряжения!

— Есть такое. Это свидетельство достижений нашей технической мысли.

Алексею Сковородникову показалось, что его собеседник ждал от него чего-то большего и разочарован его словами.

— Ну, еще… сильно удивило меня пребывание в надпространстве. Какие-то сказочные ощущения, не передаваемые словами. Ну и… удивлен, конечно, что при таких скоростях, при такой мощи вы обращаете внимание на крайние мелочи. Я имею в виду всю ту шумиху по поводу снижения ли завышения мощности двигателей. Всего-то доли процента!

— М-да. Бывает, что мельчайшие детали много значит. В моей службе я как раз занимаюсь самыми, казалось бы, незначительными мелочами. Однако именно из них часто вырастают очень важные последствия. И таково положение не только в сфере моей профессиональной деятельности. Например, не располагая никаким научным реквизитом, можно ли было в свое время догадаться, что человечество пребывает на достаточно большой планете, вращающейся вокруг своей оси? Вероятно, можно было только по одному маленькому обстоятельству: из необходимости объяснить, почему плоскость колебания маятника со свободной подвеской вращается.

— Такой маятник называется маятником Фуко! — встрял Яфет, ревниво прислушивающийся к их разговору.

— Вы абсолютно правы: маятник Фуко, — с удовольствием поддакнул Рональд Грей. — Фактически единственное устройство, дающее странный и непонятный факт. Маловажный для повседневной жизни и посему не достойный внимания. Однако если все же попытаться понять, почему этот маятник ведет себя необычно, — следуют очень сильные выводы.

— Ну, тогда почему вы не обращаете внимания на то, как Яфет нахваливает корабельную пищу? Нигде, мол, он не встречал такой хорошей кухни.

— Да, хороша. Я переписал все здешние рецепты, — важно поведал хола, — поскольку, боюсь, уже утратил привычку ежедневно давать себе необходимую физическую нагрузку.

Алексею Сковородникову показалось, что Рональд Грей напрягся, словно сел на иголку, и лишь правила приличия мешают ему сорваться с места и бежать куда-то.

— Между прочим, спортзал открыт, — сказал Ван Лусонский, и разговор за столом продолжился с прежней неторопливостью.

Перед тем, как направить к Шару многофункциональный модуль, начиненный аппаратурой для проникания в намеченное «ядро», Благов назначил новый сеанс связи.

На сей раз капитанское послание предназначалось не только диспетчерской службе Ремиты, но и Главному штабу Межзвездного Флота. Были переданы все записи участников экспедиции в корабельном журнале. Вообще все, что могло представлять хоть какую-нибудь научную ценность. В том числе подробные описания выявленных квантовых аномалий при подлете к Шару и полученные данные о его строении. И, конечно же, сетования о его зловещем молчании.

После Благова связной отсек единолично занял Рональд Грей. Что он передавал, осталось тайной, — таковы уж методы работы его комитета, не преминул скривиться Яфет, — но, судя по потраченному времени, сообщение ответственного за психологическую безопасность экспедиции было довольно кратким. Вслед за ним все члены экспедиции за исключением Алексея Сковородникова отправили видеописьма. Ника Улина прервали на полуслове — он мог, наверное, сутками общаться со своими подопечными квартарцами.

То на экранах в своей каюте, то глазами фантома, висевшего над Ником Улиным рядышком с холовским, Алексей наблюдал, как собранная из разнородных модулей многотонная махина «Проникателя» — более трехсот метров длиной — медленно отплывала от звездолета, уменьшаясь на глазах. Вели его, отбрасывая мертвенно фиолетовые факелы реактивных струй, три буксирных катера, прилепившиеся к бокам.

На месте запланированной посадки «Проникателя» завершались подготовительные работы. Преодолевать квантитную оболочку «ядра» решили не в точке максимального приближения ее к поверхности — на глубине метр с небольшим — а в нескольких десятках километров в стороне. Там была выжжена специальная шахта, приповерхностный слой залили клеевым составом синевато белого цвета.

Связывающие «ядра» силикатные породы Шара за миллиардолетия превратились в плотную пыль мельчайшей зернистости. За счет плотности породы силы сцепления были достаточны сильны, но стоянку для «Проникателя» все же решили укрепить основательно. С этой целью заблаговременно были пробурены скважины, в которые вставили якорные жгуты и под высоким давлением закачали быстро твердеющий полимерный раствор.

Буксиры подвели сложную конструкцию к поверхности планетоида и зависли, ожидая пока четыре выдвинувшиеся штанги «Проникателя» не коснутся своих опор. Рванулись во все стороны разноцветные блики от образовавшихся газовых потоков — то под действием реактивных струй испарялись залежи конденсата. По поверхности Шара покатились волны и скатки, словно кто-то невидимый тер огромным ластиком по наждачной бумаге. «Есть контакт», прошло сообщение, и буксиры взмыли вверх, чтобы не тратить понапрасну ракетное топливо.

«Проникатель» несколько минут покачался на штангах-ножках и затих. Затем ощетинился стволами, из которых далеко ударили газовые струи, прорубающие широкие просветы в окутавшем его облаке, пока последние пылинки, сцепившись с себе подобными, не легли вновь на поверхность Шара. Все, осталось дождаться, когда спадет образовавшийся мелкодисперсный туман.

Район приземления «Проникателя» — Яфет с готовностью заменил это слово сковородниковским «пришарения» — был ярко освещен многочисленными светильниками, равномерно посеянными на всей поверхности планетоида, куда падал глаз. Трудно было назвать преобладающий цвет расстилающейся местности. Напрашивалось лишь одно: грязь — она грязь и есть. Человек без защитной оболочки не мог существовать в том мире, и цветовая гамма определялась используемыми оптическими фильтрами.

Организаторы работ не поскупились, и наблюдать за происходящим можно было чуть ли не с сотни различных ракурсов — таково было количество задействованных телекамер. Главный сигнал поступал сверху, со спутника, неподвижно висевшего в нескольких километрах чуть сбоку, чтобы детали конструкции «Проникателя» не загораживали дна шахты. Оптика была изумительной: Алексей Сковородников, увеличив масштаб изображения, разглядел даже случайную царапинку длиной меньше сантиметра на одной из штанг-ножек.

На бескрайней равнине посреди маленького белесого плевка неуклюже застыло хрупкое творение человеческих рук. Словно собранное из неподходящих друг к другу, разнородных деталей детского конструктора, неказистое, несимметрично выставившее опорные штанги, стояло оно кособоко. Казалось, еще чуть-чуть, и завалится. Алексей Сковородников понимал, чем это вызвано: главная ось «Проникателя» была выставлена строго перпендикулярно к поверхности «ядра», а не к линии горизонта.

Не всегда, оказывается, технически целесообразное решение красиво. Любой сказал бы: «Проникатель» уродлив.

Из днища его выдвинулся бур и углубился на несколько сантиметров в «ядро». Алексей Сковородников наблюдал, как черные капли разрушенной квантитной оболочки, поднимаясь по желобкам бура, падают вниз и медленно, словно сгустки киселя, растекаются — геометрическая форма поверхности «ядра» выдерживалась безукоризненно. Малая часть квантита попала в лоток, который утонул в специальном контейнере. Проба была взята. Вскоре от «Проникателя» отделился «ангелок» — автоматический реактивный аппарат, предназначавшийся для связи между космическими объектами, и весело помчался к звездолету. Космические расстояния велики, и лететь ему предназначалось много часов.

— Ну, завтра узнаем, что за черноту нам привезли, — сказал Яфет.

— Не узнаем, — возразил Ник Улин.

— Почему? В первый раз действительно промашка вышла. Не учли эффекты квантового испарения. Но сейчас-то такой контейнер отгрохали! Лучше любого сейфа. Напомню кое-кому, хотя сие и не очень скромно, что даже пару моих рацпредложений учли.

Сковородников знал, что только что на его глазах была совершена вторая попытка взятия пробы квантитной оболочки «ядра». В первый раз отобранный образец поместили в обычный сосуд, при вскрытии которого в лаборатории «Элеоноры» выяснилось, что он пуст. Объясняя казус, большинство членов экспедиции склонилось к гипотезе, что добытый квантит просто-напросто превратился в пространство — «испарился». Ник Улин с немногими последователями отстаивал другую теорию, однако на сей раз остался в меньшинстве. Оказывается, он и не думал менять свою точку зрения.

Яфет по обыкновению начал методичный обстрел хитрыми вопросами. Ник Улин пустился в разъяснения. Алексей Сковородников слушал-слушал, потом пожелал им спокойной ночи и отключил фантомный канал связи. Все равно экспедиционный план работ на текущие сутки был исчерпан, и ничего не должно было произойти.

Разбудило Сковородникова чувство какого-то невнятного беспокойства. Включив информэкраны, увидел: «Элеонора» гудела. Контейнер, специально сконструированный для доставки образца квантита, вновь оказался пустым. Руководство экспедиции занималось уточнением плана дальнейших действий. Группа теоретиков с Ником Улиным во главе вела бурный семинар по общим вопросам квантовой физики. Конструкторы обсуждали, каким образом доставить лабораторное оборудование в вырытую шахту для исследования квантитной оболочки «ядра» на месте.

Понемногу страсти утихли несмотря на то, что ясности по решению ни одной возникшей проблемы на возникло. Рожденные в жарких дебатах теории требовали экспериментального подтверждения. Конструкция же «Проникателя», по мнению корабельных инженеров, не позволяла установить необходимое лабораторное оборудование. В конце концов решили действовать вслепую — бурить оболочку «ядра», а там будь что будет. Для полевых исследований квантита принялись конструировать специальный аппарат, снабженный жилым отсеком для многосуточного пребывания персонала.

Алексей Сковородников вновь установил свой фантом рядом с холовским в каюте Ника Улина, чтобы вместе наблюдать за процессом проникновения в неведомое. Пытаясь вырвать квартарца из-под нескончаемого потока вопросов Яфета, спросил:

— Почему так много шума вокруг каких-то несчастных проб? Что за важность такая? Ведь сделали уже много внешних замеров физико-химических параметров квантита. Неужели нельзя обойтись без лабораторных исследований вещества оболочки?

— Квантит — это не вещество, — мгновенно среагировал Яфет.

— А что это? — изумился Сковородников.

— Это квантит.

— Яфка, не нервируй меня.

— Можно сказать, что квантит — это один из видов существования материи наряду с веществом и полем, — серьезно сказал Ник Улин. — А можно сказать иначе: это качественно следующая ступень материалов, которые мы называем живыми.

— Витасплавами, — встрял Яфет.

— Что, на мой взгляд, не совсем точно, — поправил Ник Улин. — Термин «сплав» я бы относил только к металлическим смесям со слабыми атомно-кристаллическими связями.

— Ну, взяли, и решили назвать «витасплавами». Что здесь плохого?

— Неточно. В обыденной жизни без метафор и гипербол не обойтись. И ни к чему запрещать устойчивые словосочетания наподобие «увидел сон», «заболел идеей», «столкнулся с неожиданными трудностями» и им подобные. Всем ясно, что сны, например, переживают, а не разглядывают глазами, как и не болеют идеями. Но язык науки и техники, я считаю, должен быть более точным. Более адекватно описывать явления.

Яфет неопределенно махнул рукой, то ли соглашаясь, то ли в знак пренебрежения.

— Кстати, недавно я вычитал, — сказал он, — что в незапамятные времена способы изготовления витаматериалов называли нанотехнологиями. Однако первоначальный термин не прижился. Почему?

— Слова — слова и есть. Думаю, потому, что «нано» — это что-то очень малюсенькое и плохо ассоциируется с окружающими нас изделиями. Ныне все они за малым исключением имеют сложную структуру, кирпичики которой — соединения одно — или двухатомных слоев. Этим конструкциям научились придавать массу всевозможных полезных свойств. А создавая внутри них сильные электромагнитные потенциалы, смогли в тысячи раз повысить прочностные характеристики. Есть, например, изделия, предназначенные для работы при температурах в десятки тысяч градусов, а с отводом тепла — выдерживающие воздействия среды, нагретой до миллионов градусов.

— Хорошо. Но причем здесь квантит? — Алексей Сковородников вернул разговор в прежнее русло.

— Это, как я уже сказал, можно назвать качественно новой ступенью витаматериалов. — ответил Ник Улин. — Пропитывание вещества не электромагнитными, а квантовыми полями. В результате материальные частицы связываются ког-взаимодействием до такой степени, что полностью теряют свою индивидуальность. Исчезает информация, из чего квантит создавался — из каких атомов, каких элементарных частиц. Все они становятся неотличимыми друг от друга. Да и вся квантитная оболочка «ядра» по сути представляет собой единую сущность.

— Откуда вам это известно? — удивился Алексей Сковородников. — Как вы можете столь определенно утверждать что-то о незнакомом прежде материале, ни одного образца которого не смогли заполучить?

— Теория, мой друг. Если нельзя нечто подержать в руках, попробовать на зуб, остается одна сухая теория. На острие пера получены химеры и похлеще квантита.

— В теории… а в жизни?

— На практике сложнее. Пока еще ни одна из предложенных технологий изготовления квантита не дала результата. Не получается.

— Так, может, теория неверна?

— Скорее, неполна. Человек много знает, еще больше предполагает, но в обыденной жизни пользуется жалкими крохами знаний. Скажем, сразу при появлении квантовой механики были предложены правдоподобные физические механизмы образования некоторых «чудес», включая левитацию, телекинез, мгновенную связь на большие расстояния, возможность воздействия на прошлое. Ну и что? С тех пор научились воспроизводить совсем ничего из того, что вроде бы стало понятным.

Из днища «Проникателя» высунулся щуп и с силой уперся в черную матовую поверхность «ядра».

— Глядите! — воскликнул Яфет. — Снимают физико-технические параметры.

— К сожалению, только для успокоения совести. Квантит порождает свою внутреннюю среду. Что нас ждет за поверхностным слоем, неизвестно.

— Да, пока действуют по первоначальному плану. Готовятся начать самое обыкновенное, без дополнительных искусов механическое бурение — даже ультразвуковые предвестники убрали. Заготовлен шахтерский щит стандартной конструкции. Номинальная скорость прохода любых скальных пород на планетах земной группы — десять километров в час. В два раза больше скорости обычного пешехода. Из людей, разумеется. Мы, холы, редко когда ходим. Либо бежим, либо используем какое-либо транспортное средство.

Алексей Сковородников видел, как размытые — из-за огромной скорости вращения, выпадающей за пределы возможностей человеческого глаза, — массивные режущие головки соприкоснулись с идеально ровной поверхностью «ядра». Углубились сантиметров на двадцать и… застыли, нервно дрожа.

Что произошло?

Скорость вращения и сила давления буров остались прежними. Изменились параметры среды — квантит вдруг резко повысил прочность.

— Так, не режется. Перешли в другой режим — с перфоратором.

Проходческий щит углубился еще на несколько сантиметров и вновь застыл. Шахта вдруг окуталась паром.

— Подали жидкий гелий для охлаждения, — не преминул пояснить Яфет. — Усиливают давление на буры и скорость их вращения.

И без его комментариев информации, выдаваемой на экраны, было достаточно, чтобы понять что к чему. «Проникатель», покосившись чуть более первоначального, вибрировал от перенапряжения. Шум, до этого едва слышимый, усилился. Один из якорей немного поддался вверх.

— Кончен бал и спеты песни, — ввернул хола сковородниковское выражение. — Все режущие головки стерты в пыль. Сейчас будут поднимать щит.

Ник Улин, не обращая внимания на висевшие у него над головой фантомы, лихорадочно работал. Анализаторы, установленные на проходческом щите, выдали длинные колонки цифр о параметрах оболочки «ядра». Теоретики развязали очередную дискуссию, творя колонны формул и редкие непонятные слова-междометия. Судя по одобрительным возгласам, они приходили к единодушию. Реагируя на десятое, наверное, требование Яфета пояснить происходящее, квартарец сказал:

— На глубине двадцать-двадцать пять сантиметров квантит приобрел немыслимые прочностные характеристики. Ни сверлить, ни даже отколотить кусочек не удавалось. Но нельзя всюду быть несокрушимым. Теплопроводность участка поверхности «ядра», что в нашей шахте, позволяет с успехом применить плазменный резак. Сейчас сменят рабочую головку, и прожгут эти несчастные пять метров.

— Почему пять, а, например, не десять? — недоуменно спросил Сковородников.

— Ну… потому, что зона адаптации мала… В общем, так следует из общетеоретических соображений. Квантит мы делать не умеем, но физика есть физика. Глубинные взаимосвязи, вскрытые ею, еще никто не отменял.

— Чудно!

— Да, чудно, — согласился Яфет. Чтобы не мешать Нику Улину поддерживать высокоученый разговор со своими оппонентами, он использовал двухсторонний канал связи между их каютами. — До получения права на имя я перерешал тучу странных задач. Одна из самых первых, как сейчас помню, была из раздела «общая физика» и формулировалась следующим образом: найти массу Вселенной, если известен ее возраст. Потом, помнится, стали попадаться задачки потруднее, вроде такой: доказать существование неделимой порции электрического заряда, если обнаружена магнитная монополь.

Алексей Сковородников готов был поклясться, что ни в былой жизни, ни ныне он не сталкивался с таким словосочетанием — магнитная монополь. Давным-давно, в школе он, как и большинство его друзей-сверстников, по основным предметам стойко перебивался между тройкой и четверкой. Однако в последнее время он, чтобы не выглядеть в глазах Ника Улина полным профаном, стал усиленно читать рекомендованные ему учебные материалы по естественнонаучным дисциплинам. Слова Яфета задели его.

— Ну и как ты решил задачку о массе Вселенной?

— Проще простого, Лешик. Надо лишь воспользоваться условием, что ни одно материальное тело не может покинуть нашу Вселенную. Точнее — Метагалактику. Из этого следует, что полная энергия тела произвольной массы примерно равна его потенциальной гравитационной энергии. Иными словами, наша Метагалактика — это огромная «черная дыра», из которой ничего не может вылететь. Радиус ее равен скорости света, умноженной на время ее существования. Получается простейшее уравнение.

Голова в самом деле стала работать лучше, чем в детстве и юности, констатировал Алексей Сковородников, мысленно повторяя предложенное Яфетом решение. В молодости он не способен был на такие подвиги. К тому ж нашелся вопрос с закавыкой:

— Слушай, Яфка. У тебя получается, что со временем масса Вселенной растет прямо пропорционально времени ее существования. Как же так? Откуда берется вещество?

Яфет застыл с открытым ртом. После тяжких раздумий ответил:

— А кто ж ее знает! Это же грубая оценка. Я проверял — ответ правильный. Гляди, снова щуп высунули. Будут прожигать плазмой.

Они вернулись в свои фантомы, висевшие над головой Ника Улина.

— Поверхность словно предназначена для прожигания, — пробормотал квартарец. — Но прочность как стала, так и осталась фантастической.

— И все же я не понимаю, — сказал Алексей Сковородников, обращаясь к Яфету, — по твоему выходит, что и масса Вселенной постоянно растет, и размеры увеличиваются со скоростью света. А ежели это так, то и при любой другой гравитационной энергии связи ни одна частичка обычным способом не может вылететь за пределы… Не понимаю…

Хола перевел сковородниковский вопрос на Ника Улина, вкратце рассказав предысторию. Логические нестыковки, уловленные Алексеем, беспокоили и его.

— Подобных цепочек рассуждений в науке полно, — рассеянно прокомментировал Ник Улин. — Некорректное решение некорректно поставленных задач. Как говорил Илвин Ли, это высшая ступень научного анализа, иногда называемая логикой парадоксов. Из этой же области утверждение о том, что ценность и важность любой новой теории прямо пропорциональны количеству порождаемых ею вопросов, не имеющих однозначного ответа. Представьте себе такую картинку: познавая природу, с каждой новой открытой закономерностью мы словно поднимаемся на один шажочек вверх на гору, с которой открывается лучший вид. Пока еще поднимаемся… а вот когда начнем опускаться в долину, что тогда? И начнем ли когда опускаться… Все, начали прожиг.

Из сопла хищно выросло жало факела раскаленной до миллионов градусов плазмы и коснулось матово черной поверхности «ядра». Легко двинулось на пять, десять… двадцать сантиметров… И остановилось, внезапно обессилев. Истечение плазмы прекратилось. Сбоку высунулись штанги анализаторов, коснулись поверхности «ядра» и застыли, недоумевая.

— Вот это да! — воскликнул Яфет. — Никогда не думал, что могут быть материалы с такой огромной теплопроводностью.

— Новая метаморфоза. Квантит опять резко изменил свои свойства. Сейчас тепло, что мы подводим к поверхности, практически мгновенно растекается по всей массе оболочки. Греть ее придется очень долго. Только вряд ли когда согреем… Скорее поджарим сперва «Проникатель», затем весь Шар. Мала скорость частиц плазмы: они мешают самим себе. Пора заканчивать неудачный эксперимент.

Словно ожидая слов Ника Улина, шахта вновь окуталась облаком гелия, охлаждаясь. Ученая общественность экспедиции открыла новые дебаты в поисках выхода из создавшегося тупика. Надо же: преодолеть невообразимо огромное расстояние и споткнуться о пятиметровую преграду! Положение экспедиции было столь унизительным, что раздались даже предложения взломать оболочку «ядра» гипергравитационным взрывом. Горячие головы немного охладили расчеты, показавшие, что в таком случае мало что сохранится внутри «ядра». Да и весь Шар, вероятно, распадется.

С учетом последних данных анализаторов построили новые математические модели, показавшие, что квантит поддастся лазерному излучению.

Смена рабочей головки и аккумулирование энергии заняло несколько часов. «Проникатель» включил лазер, когда по внутрикорабельному времени было за полночь. Прожиг длился всего несколько секунд, за которые квантитная оболочка из темно матовой превратилась в зеркальную, полностью отражающую бьющий в нее поток лучистой энергии.

Лазер также оказался бессильным.

На «Элеоноре» воцарилась растерянность. Никто не мог предложить плана дальнейших действий. Отправили к Шару лабораторный модуль для исследований квантита на месте с пятью астронавтами на борту. А пока, до получения новых данных, решили поставить громкую точку в неудачной эпопее проникания внутрь «ядра» — прострелить оболочку пенетратором, разогнанным до высокой скорости с помощью электромагнитного ускорителя.

— Возможно, снаряд и успеет преодолеть эти жалкие метры оболочки, пока квантит в очередной раз не изменит свои свойства, — сказал Ник Улин тоном, будто бы заранее оправдывающим будущую неудачу. — Никогда нельзя терять надежды. Вдруг нас ждет неожиданный успех? На всякий случай я бы подстраховался, объявил бы чрезвычайное состояние: после пробития изменится топология квантитной сферы — могут возникнуть эффекты, предсказать которые невозможно.

«Проникатель» максимально удлинил свои ножки-штанги и опустил в шахту направляющую шину. Температура окружающей среды была низкой, и получение огромного тока для разгона снаряда не вызывало технических трудностей — в обмотке использовали сверхпроводящие материалы. Требовалось лишь накопить достаточную энергию.

После нескольких часов зарядки мощных конденсаторов прозвучал сигнал готовности к выстрелу. Весь состав экспедиции прильнул к экранам. В звенящей тишине черной змеей прошелестел по всем, наверное, отсекам «Элеоноры» шепот Ника Улина:

— Я бы вернул лаборантов на корабль. Мало ли что может случиться при прорыве оболочки…

И словно в ответ прозвучал выстрел. Алексей Сковородников заметил лишь мгновенную тень, ударившую в одну из штанг-ножек «Проникателя» и почти переломившую ее.

— Рикошет! — вскричал Яфет. — Отскочив, снаряд задел опору. Но вроде бы не перерубил ее. Повезло.

— Как посмотреть, — пробурчал Ник Улин. — Главная-то задача — прорвать квантитную оболочку — не выполнена. Ну, да ладно, за сутки-двое, пока будем решать, что делать дальше, опора успеет восстановиться. Что ж, перерыв.

На следующий день, когда они завтракали, Ник Улин озвучил Яфету основной вывод длившейся почти сутки научной дискуссии:

— Квантитная оболочка Шара, как я и утверждал с самого начала, представляет собой единое целое. Создатели ее реализовали довольно простой, но действенный механизм обратной связи, делающей их детище неприступным. При преодолении некоей пространственно-временной ячейки определяется природа сил, за счет которых внешнее тело проникает в квантитную оболочку, и соответствующим образом изменяются внешние физические параметры квантита. Светим на него лазером — он становится зеркальным, отражая падающий лучистый поток. Начинаем бурить — становится сверхпрочным. Подводим тепло — оно мгновенно растекается по всему объему оболочки. Поскольку квантовые силы первичнее, наши витаматериалы принципиально не могут достичь сравнимых ни прочностных, ни теплопроводных характеристик.

— Размеры этой ячейки вычислили? — важно спросил Яфет.

— Да, и довольно точно. Двадцать пять сантиметров на три секунды.

— Какие-то странные цифры.

— Объяснений, почему они должны быть именно такими и никакими иначе, высказано много. Посмотри материалы группы теоретиков.

— Значит, никакой возможности прорубиться внутрь «ядра» нет?

— Не видно. Вероятно, придется идти на крайние меры — взрывать. По обломкам, однако, мало что можно будет сказать, что было там внутри. Проблема — как при этом сохранить целостность всего Шара…

Да ясно же, что надо делать, пронзило Алексея Сковородникова понимание вместе с чувством единения с чем-то огромно правильным. После пребывания в надпространстве такие ощущения стали возникать довольно часто. Даже чаще, чем когда-то в прошлом.

— А что мешает быстренько менять тип проникающей головки? — спросил он. — Пробурили двадцать четыре сантиметра за две с половиной секунды, включили лазер, затем плазмой вдарили, потом снова сверлом.

Ник Улин застыл с открытым ртом.

— Э-э… эта… голь на выдумки хитра, — вставил Яфет сковородниковскую приговорку. — А что, Лешик вроде бы дело говорит.

— Честно говоря, подобная мысль ни у кого, кто занимался проблемой преодоления квантитной оболочки, не возникала, — произнес Ник Улин, поднимаясь. Каша его осталась недоеденной, какао — недопитым. — Пойду я, напрягу народ.

Весь день шли обсуждения. Выдвигались и отвергались теории, вызывающие резкую критику или восхищение. Проводились сложные расчеты, подтверждаемые или опровергаемые грубыми оценками. В конце концов конструкторам было выдано устроившее их техническое описание проникающего устройства. Дальнейший процесс пошел результативнее. Часа три ушло на инженерное конструирование, примерно столько же на изготовление нового устройства в корабельных мастерских и вчетверо больше — на доставку и установку на «Проникателе».

Ключевой эксперимент начался за час до обеда.

Алексей Сковородников привычно установил свой фантом над головой Ника Улина рядом с объемным изображением Яфета. Длительное молчание — говорить было не о чем перед грандиозностью транслируемой картинки с поверхности Шара — прервал хола:

— Хорошо идет. Пройдено более четырех метров. Сейчас увидим, что там внутри…

Внезапно экраны потухли. «Элеонора» еле заметно встряхнулась.

— Что такое? Что такое? — забеспокоился Яфет.

Ник Улин молчал. Но вид его не предвещал ничего хорошего.

Несколько минут прошло в томительном ожидании. Внутренние системы связи работали в обычном режиме, но отказали все внешние сенсоры за исключением базовых навигаторских, показывающих распределение гравитирующих масс в ког-зоне звездолета. Замолкли многочисленные космические аппараты, ранее отправленные с «Элеоноры» по различным причинам. С них, в частности, шла трансляция о работе «Проникателя», в данный момент находящегося на противоположной, невидимой со звездолета стороне Шара. Экспедиция оказалась ослеплена.

На «Элеоноре» повисло тревожное молчание. Паники не было, сигналы тревоги не звучали. Однако экипаж подобрался, исчезли улыбки.

Минут через десять пришло сообщение с «Посла». Автомат сообщал, что подвергся мощной хадрайверной атаке. Все периферийные устройства, включая двигатели, выведены из строя, сохранилась только особо защищенная центральная часть. Передать более полную информацию о внешней среде он сможет только после выращивания новых датчиков. Поскольку его орбита неустойчива, прогнозируемая продолжительность его существования составляет не более десяти суток.

— Ничего не пойму! — переживал Яфет. — Какой хадрайвер?! О чем вообще речь?!

— Вероятно, имеется в виду энтропийный удар со стороны Шара.

— Это как?

— Погоди, скоро узнаем.

Первыми стали восстанавливаться телевизионные датчики ближнего обзора.

— Качество изображения упало, — посетовал Яфет. — Все небо в бурой дымке. Будто в тумане летим.

— Так оно и есть, — отозвался Алексей Сковородников. — Глянь, какой стала шкурка «Эли». Из гладкой превратилась в шершавую, отслаивается. Самый верхний слой обшивки, наверное, весь слез.

— Только что около нас находилось более сотни наших аппаратов. Ни один не отвечает. За исключением «Посла». Ну и ну! А как же лабораторный отсек… там же люди. Что с ними сталось? Пять человек…

Та же мысль, по всей видимости, обеспокоила и руководство экспедиции. «Элеонора» включила реактивные движки, чтобы быстрее оказаться на той стороне Шара, где был десантирован лабораторный модуль.

— А еще «ягуар» у нас в полете, — напомнил сам себе вслух Яфет.

Понемногу восстанавливались телескопические сенсоры дальнего обзора. На демонстрационных экранах появилось изображение того, что стало с приемным экраном — вместо однородного облака какое-то хаотичное месиво.

Минут через пятнадцать открылось место посадки лабораторного модуля. Компьютерные программы обработки данных мгновенно «разложили» возникшее изображение человеческой конструкции по множеству составляющих и ракурсов. Покореженная башенка. Зияющие многочисленными дырами, словно истлевшие стены… было очевидно, что жизнь из нее давно ушла.

Скорбный вздох пронесся по отсекам огромного корабля.

— Унылое зрелище, — не выдержал молчания Яфет. — Видел я как-то результаты опытов по старению технических устройств. Шар проводит их в тысячи раз убедительнее.

Ник Улин не отвлекался от экранов, выдающих аналитическую информацию.

Сенсорам звездолета открывались новые участки поверхности Шара.

То, что раньше называлось «Проникателем», сиротливо лежало, скукоженное, на боку. Рядом из отверстия в оболочке «ядра» бил мощный фонтан газа. У отверстия были абсолютно гладкие стенки глубиной в пять метров десять сантиметров, диаметр его был таким же. Фонтан газа с высоты в сотню метров превращался, охлаждаясь, в поток мельчайших твердых частиц, медленно осаждающихся на поверхность Шара. Кое-где намело уже высокие сугробы.

— Возможно, экипаж «ягуара» все еще жив, — неожиданно сказал Ник Улин. — Все зависит от того, какие работы проводились в момент энтропийной атаки.

— Что это такое — энтропийная атака? — спросил Алексей Сковородников.

— Скачкообразное снижение упорядоченности, — ответил Яфет, — хаотизация, ускорение старения. Мы умеем это делать на микроуровне. Устройства специальные есть. Хадрайверами называются. С моими мозгами мне приходится держаться от них подальше.

— На уровне квантовых взаимодействий — да, мы умеем вносить хаос, — сказал Ник Улин. — Но на макроуровне, согласно современным научным представлениям, энтропийная волна невозможна…

После некоторой паузы Сковородников то ли спросил, то ли высказал утверждение:

— Стало хоть ясно, что возраст Шара не десять миллиардов лет, а какой угодно.

— Да, одну загадку нам уже удалось разгадать, и это хорошо, — рассеянно сказал Ник Улин, поглощенный наблюдением за полетом только что запущенного с «Элеоноры» разведывательного космоплана. — Параметры среды вошли в норму. Надо срочно отправлять спасателей к «ягуару». Пять человек мы уже потеряли.

Никогда полеты в космос не будут для человека легкой прогулкой, утвердился в горькой истине Алексей Сковородников. После энтропийной атаки из Шара звездолет представлялся ему хрупкой скорлупкой, игрушкой для грозных космических сил. Прежний восторг «Элеонорой», перебирание в памяти миллиардов тонн ее массы, количества лошадиных сил двигателей, восхищение возможностями управляющих компьютеров сменилось ощущением неопределенной, постоянно подстерегающей опасности. Они оказались один на один с враждебным миром, готовящим очередную смертельную ловушку, и не в силах уклониться от нового неожиданного удара.

Размеренная жизнь первых дней полета окончательно сменилась лихорадочной работой. События разворачивались, как картинки в калейдоскопе.

Вначале все силы были брошены на расконсервацию и подготовку к полету второго «ягуара» для вызволения из беды экипажа первого. Технические устройства такого класса не доверялись компьютерам, должны были быть пилотируемыми. Яфет вызвался добровольцем. Несмотря на конкуренцию со стороны всех без исключения космодесантников, его кандидатура победила. Опыт и навыки перевесило одно обстоятельство: физические данные.

Старт Яфетовского «ягуара» Алексей Сковородников и Ник Улин наблюдали из своих кают. Хола категорически отверг попытки каких-либо прощаний.

За останками астронавтов, погибших на Шаре в лабораторном модуле, был отправлен специальный космоплан. Траурная церемония заложения негэнтропийных саркофагов с телами в ритуальный отсек длилась больше часа.

А затем вся «Элеонора» превратилась в площадку для жарких обсуждений. Процесс старения материалов и технических устройств издревле занимал лучшие умы человечества. Многое из того, что стало космическим мусором, представляло несомненный интерес для науки. Решали, что развеять в пыль, что изъять для изучения на звездолете, что заложить в трюмы, чтобы скрупулезно исследовать по возвращению.

Не охваченный всеобщим азартом исследований, Алексей Сковородников не чаял дождаться, когда улягутся страсти.

Дискуссия прекратилась на короткое время, когда пришло сообщение от Яфета: экипаж первого «ягуара» жив, но находится в анабиозе. Погружение астронавтов в глубокий сон было вынужденным — рассыпалась в прах система регенерации воздуха.

Новость застала Ника Улина со Сковородниковым в столовой, во время обеда.

— Ну, слава богу! — воскликнул квартарец. — Будем надеяться, что нам удастся избежать новых жертв.

Алексей Сковородников совершенствовался в тяжелой меланхолии, на себе испытав специфичное человеческое качество — вне всякой логики и здравого смысла расширять связи между явлениями и предметами. Он кожей, ушами, кончиками ногтей чувствовал косые взгляды, что окружающие бросали в его сторону, будто бы на нем, придумавшем способ преодоления квантитной оболочки «ядра», лежала часть вины за гибель астронавтов. Выдерживать эти взгляды оказалось чрезвычайно трудно. Когда-то в старину, вспомнил он, существовал обычай казнить вестника, доставившего дурную новость и потому якобы несущего внутри себя несчастье.

Переживая, он еще больше замкнулся в себе. Яфет, постоянно теребивший его, отсутствовал. Ник Улин по уши ушел в работу — по сути, он стал неформальным лидером экспедиции. Случайно Алексей Сковородников обнаружил, что как они следили по информационным экранам за работой различных служб и групп астронавтов, так и другие интересовались происходящим в каюте Ника Улина — их разговоры, оказывается, квалифицировались как производственные совещания команды-22 и на общих основаниях подлежали трансляции по корабельной сети. С ростом авторитета квартарца все чаще мимоходом высказанные им слова становились причиной долгих обсуждений, а пожелания приобретали статус приказа.

Принужденный к одиночеству, Алексей Сковородников погрузился в учебу и, к своему удивлению, втянулся в непривычный для себя процесс познавания. В той, прежней жизни, он никогда бы не поверил, что чтение скучных учебников и проникновение в суть чистых абстракций может дарить удовольствие.

В ответ на оптимистические слова Ника Улина о завершении списка погибших он с сомнением покачал головой. В глубине души он ждал новых страшных неожиданностей.

Дальнейшие события подтвердили его правоту.

После короткого ликования, последовавшего за доброй новостью Яфета, стартовало множество космических аппаратов, автоматических и пилотируемых. В хозяйстве «Элеоноры» началась большая уборка. Необходимо было уничтожить вышедшую из строя технику, в свое время покинувшую борт звездолета: в Межзвездном Флоте действовало строгое правило не оставлять в пространстве пришедшие в негодность рукотворные изделия.

Пострадавшему «Послу» была дана команда на самоликвидацию. Интересных для изучения процессов старения технических узлов, которые нельзя было бы снять с других вышедших из строя космопланов, на нем не было. В момент атаки Шара он корректировал орбиту, и сейчас траектория движения его оказалась неудачной. Решили, что проще его взорвать и запустить новый, такой же. Что и было сделано.

Долго спорили, что делать с космическим экраном, пришедшим в негодность из-за появившихся множественных неоднородностей. В конце концов решили уничтожить в нем последние остатки упорядоченности. С этой целью запустили две автоматические станции, снабженные мощными термическими излучателями для разрушения молекулярных связей экранных частиц. Им предстояла долгая и кропотливая работа.

Астрофизические зонты, отправленные еще при подлете к Шару, упорно молчали. За прошедшее время они успели отлететь на приличное расстояние от «Элеоноры». Решили их уничтожить, для чего пришлось послать высокоскоростные самонаводящиеся ракеты-убийцы.

Ник Улин посетовал, что тем самым экспедиция собственными руками лишает себя возможности понять, что происходило с Шаром в период от его обнаружения до подлета к нему «Элеоноры». У Алексея Сковородникова непроизвольно вырвалось:

— Так и было ими задумано.

— Кем — ими?! — удивленно встрепенулся квартарец.

Сковородников не знал, что сказать. Не было у него никакого продолжения! Вылетевшие слова пришли, казалось, ниоткуда, а то, чем они подкреплялись, застряло по дороге. Ник Улин задал тогда много вопросов, но он лишь растерянно разводил руками.

— Ты и неудачу нашему первому «Ягуару» предсказал, — вспомнил квартарец. И, подумав, добавил: — И Медузу нам опять не удалось исследовать. Тогда, в Четвертой экспедиции также возникала масса всевозможных препятствий…

Алексей Сковородников лишь неопределенно пожал плечами. Что он мог сказать?

После этого Ник Улин стал частенько устремлять на него настороженные взгляды, словно ожидая новой каверзы.

Возвратившемуся «ягуару» устроили торжественную встречу. Немного подпортил ее сам Яфет. Непривычный к всеобщему вниманию и дифирамбам, он засмущался и, воспользовавшись первым же удобным моментом, сбежал в свою каюту. Его затворничество, впрочем, длилось недолго — почти сразу же его фантом вновь повис над головой Ника Улина. В отличие от людей, холе не нужен был отдых от запредельных физических нагрузок.

Долгие шесть часов продолжалась медицинская процедура выведения экипажа «ягуара» из анабиозного состояния. Когда же они пришли в сознание и отпали последние подозрения в их нездоровье, «Элеонора» наполнилась шумом рукоплесканий. Кому предназначались овации — проснувшимся ли астронавтам, медикам ли, продемонстрировавшим высочайший профессионализм, или все тому же Яфету — было не ясно. Возможно, сразу всем. Заодно и счастливому жребию, отведшему беду. А также забрезжившейся надежде, что удастся перебороть трудности, воздвигнутые хозяевами Шара.

Прошло оповещение о получасовой готовности к сеансу мгновенной межзвездной связи. По тому, что не последовало никакого оживления информационных экранов, Алексей Сковородников понял, что ни для кого это не было неожиданностью. Гибель людей требовала незамедлительного доклада о случившемся диспетчерской службе Межзвездного Флота. Благов, вероятно, оттягивал эту неприятную обязанность до последнего.

На сей раз львиную долю времени, пока поддерживался надпространственный канал связи, потратил старпом — уведомления об обстоятельствах смерти астронавтов и дальнейшей судьбе их тел должны были проходить в диалоговом режиме, с обязательным повтором полученной информации. Почти полчаса общался со своим далеким начальством Рональд Грей. Поэтому для передачи личных сообщений каждому выделили всего по две минуты. Сковородников хотел было отказаться от своего времени в пользу Ника Улина, но ему заявили, что он обязан лично засвидетельствовать то, что жив и здоров. Тогда он послал короткий привет Синину, первому человеку, с которым говорил на Яшаре после воскрешения.

Последующие дни были посвящены завершению утилизационных работ.

Вскоре лишь два космоплана методично жгли термолучами остатки приемного экрана да неслись в неведомые дали смертоносные ракеты, нацеленные на умершие астрозонты. И, конечно, на поверхности Шара, рядом с полученным отверстием в квантитной оболочке «ядра» лежало то, что совсем недавно было некрасивым, но сложным и многофункциональным техническим устройством, называемым «Проникателем».

Для его уничтожения был послан специальный аппарат. Коснувшись поверхности Шара, он выпустил с десяток подручных роботов-утилизаторов. За несколько часов они превратили былой «Проникатель» в кучу пыли. Алексей Сковородников обратил внимание, что один робот бродит по окрестностям, и понял, почему: выискивает останки размещенной ранее осветительной и телевизионной аппаратуры.

Команда-22, забытая своим начальником, герцогом Лусонским и потому предоставленная самой себе, старалась поспеть повсюду. Алексей Сковородников, впрочем, отслеживал новости вполуха, основное время бодрствования посвящая учебе. Сухая теория требует практики, и Яфет с удовольствием помогал ему, водя по многочисленным лабораториям «Элеоноры» и заставляя самолично экспериментировать. Все астронавты души не чаяли в холе и по первому его требованию давали Алексею необходимые пояснения, разрешали пользоваться капризными приборами.

В лаборатории звездолета доставили множество состарившихся образцов материалов и технических узлов. Большинство членов экспедиции занялось их изучением. Вопрос, какому интервалу времени было эквивалентно воздействие энтропийной волны Шара, решили довольно быстро: 400–440 миллионов лет. Огромный промежуток времени! За такое время не только рассыпаются в прах планетарные горные хребты и пересыхают океаны, но гаснут или взрываются неустойчивые звезды, лик галактик изменяется до неузнаваемости…

Вырвавшись в Большой Космос, люди привыкли оперировать в уме большими промежутками времени, забывая, что за один только век необратимо ветшают и стареют все окружающие их изделия. Даже ювелирные золотые украшения становятся хрупкими, с большим трудом поддающимися ремонту.

Любое явление требует от человека правдоподобного объяснения, и природа энтропийной волны захватила умы элеонорцев. В живом журнале звездолета обсуждалось множество гипотез на этот счет.

— Процессы старения макроскопических тел, — объяснил Ник Улин холе на очередном фантом-собрании в своей каюте, — это не просто внесение неопределенности. Энтропийная волна при пристальном рассмотрении оказалась весьма сложной штукой, несущей в себе необозримое множество программ включения-выключения разнообразных физических и химических процессов. Вот тебе умозрительная аналогия: превращение птенца в мумию давно жившей птицы. Надо не только засушить бедного птенчика, но сперва сделать так, чтобы он вырос и стал взрослой особью, чтоб состарился и умер естественной смертью, и его трупик засох. Как это сделать, применяя только инструмент квантовых когерентностей, — уму непостижимо.

— Но ты же говорил, что разберетесь, — негодовал Яфет.

— Говорил. Много чего, бывало, говорил. Надеялся, что разберемся. Не получается. На уровне механики — еще куда ни шло, но далее… — Ник Улин обреченно махнул рукой.

— Что значит — на уровне механики?

— Представь, что ты засыпаешь яму галькой. Можно просто высыпать всю груду камней из тележки. А чисто теоретически можно пойти иным путем: заранее рассчитать, как и куда упадет каждый камушек, раздать разным людям и заставить их кинуть свои камни на требуемое место в требуемый момент времени.

— Ничего не получится!

— Трудно, но теоретически возможно. А вот когда требуется учесть еще и физико-химические процессы, протекающие в камушках, тогда — да, задача становится принципиально нерешабельной.

Проникнувшись важностью задачи, Яфет пропал в своей каюте почти на сутки. Думал. А когда вновь вышел в свет, объявил, что создал новую теорию, согласно которой эффект старения материальных предметов достигался наложением множества — в идеале бесконечного числа — волн квантовой когерентности. «Ядро», по его словам, было нашпиговано генераторами когерентностей, как огурец семенами. Итоги своих научных изысканий он изложил на бумаге и ходил по звездолету, предлагая почитать каждому встречному. Ник Улин, поморщившись, молча вернул ему старательно исписанные листочки.

— Что такое? — забеспокоился Яфет. — Ты считаешь, что я не прав?

— Полагаю, что не прав.

— В чем именно? Объясни!

— Всегда все рассуждения следует начинать с вопросов «с какой целью?», «для чего?», «ради чего?» и так далее. Оболочка является надежным препятствием для квантово-корреляционных полей. Скажи, ради чего в «ядре» были размещены твои генераторы, все излучения которых оставались внутри? Только для того, чтобы создать энтропийную волну в тот момент, когда мы сделаем в ней дырку? Не велика ли честь нам оказана?

— Тогда что, по-твоему, внутри? — Яфет, казалось, съежился, как сдутый воздушный детский шарик. Даже голос его изменился.

— Судя по химическому составу выброшенных газов — боро-водородный мир. В отличие от нашего, углерод-водородного.

— Ты уверен?

Ник Улин лишь неопределенно пожал плечами.

— Есть общее правило выдвижения предположений и создания теорий, — сказал он: — базовая, исходная гипотеза должна быть самой простой из всех возможных. В старину это называлось «бритвой Оккама».

— Ага, — хитро прищурился Яфет, от чего глазки его почти совсем закрылись, — а с какой целью кому-то понадобилось в замкнутом и надежно изолированном объеме создавать этот самый боро-водородный мир?

— Это нам и предстоит понять. Попутно.

— Почему попутно?

— Потому что дел очень много. А ты мешаешь мне работать. Не отвлекай, пожалуйста.

Яфет замолчал, переключив внимание на Алексея Сковородникова. Стал уговаривать, чтобы тот изучил математические модели, созданные теоретиками экспедиции для оценки воздействия энтропийной волны, и повторил расчеты. Сковородников сперва отнекивался, много раз начинал и бросал от непривычки к подобным занятиям. И вдруг с удивлением обнаружил, что немного понимает смысл мудреных формул. Сам, конечно, он не придумал бы схему расчетов, не смог бы связать различные величины одним уравнением. Но проследить за чужой мыслью, оказывается, был в состоянии.

— Качественный скачок, — прокомментировал Ник Улин, когда Яфет похвастался ему успехами своего менторства. — Вот что значит — учиться и учиться.

— К сожалению, качественный скачок я вижу не только в этом, — пробурчал Яфет. — Пища наша стала отвратительной. Видимо, повара под шумок также занялись несвойственной им деятельностью и не исполняют своих прямых обязанностей.

— Подумаешь! — воскликнул Алексей Сковородников. — Ну, исчезли из меню любимые тобой витаминные салаты. Что с того? Оголодал что ли?

— Не, питаюсь я по-прежнему хорошо. Не голодаю. Но удовольствия получаю меньше. Блюда стали острее. Шлаков в организме стало накапливаться больше.

Хола поворчал еще немного, но, увлеченный дебатами вокруг подготовки к работам внутри «ядра», не стал развивать тему.

К моменту отправки к вскрытому «ядру» исследовательского модуля истечение газов изнутри практически прекратилось. Несколькими независимыми группами астронавтов было оценено, каков был объем выброшенных газов, их химический состав, начальные температура и давление внутри «ядра». Окрыленный предыдущими успехами, Алексей Сковородников повторил расчеты. Задача оказалась проще многих предыдущих. Правда, эффективной была помощь стандартных компьютерных программ. Многие вспомогательные величины, как объем снега, в который превратился выброшенный газ, рассчитывались автоматически.

Когда исследовательский модуль, плотно запечатав днищем отверстие в квантитной оболочке «ядра», высунул анализаторы, взорам астронавтов предстало застывшее великолепие полупрозрачных причудливых фигур различного размера — от огромных, протяженностью в несколько километров, до малых, параметры которых измерялись сантиметрами. Спектроскопический экспресс-анализ показал, что все они состояли преимущественно из сложных квазиполимерных боро-водородных соединений.

— Красота-то какая! — воскликнул Яфет. — Да, не видно никаких генераторов. Я ошибался. Наверное, это музей Перворожденных. Скульптурная галерея. Или картинная, если они обитают не в трехмерном мире, а, например, в четырех- или в шестимерном. Я прав?

Обращался он к Нику Улину, воспользовавшись тем, что квартарец на мгновение оторвался от информэкранов.

— Возможно.

— А ты что думаешь по этому поводу?

— Я продолжаю думать, что до нашего вторжения внутри «ядра» существовал замкнутый боро-водородный мир, — с горечью ответил Ник Улин, — а то, что сейчас нам кажется мертвыми скульптурами, было живым.

— Да? — поразился Яфет.

Исследовательский модуль выплюнул рой микроскопических сенситивов, называемых мисентами, — миниатюрных аппаратиков, снабженных широкополосными приемниками электромагнитных излучений, химическими анализаторами, устройство которых было заимствовано у земных мух, и простейшими квантовыми передатчиками. Невооруженным взглядом увидеть мисенты было практически невозможно. Подобная разведывательная техника, основанная на нанотехнологиях, широко использовалась в Межзвездном Флоте.

Под действием локальной силы тяжести, составляющей около пяти единиц, мисенты, почти не встречая сопротивления среды, быстро опустились до естественных низин. А пока они двигались, корабельные компьютеры составили подробную трехмерную модель внутренности «ядра». Следующие сутки ушли на анализ и обсуждение полученных данных.

Несмотря на глухое внутреннее сопротивление, большинство членов экспедиции приняло гипотезу Ника Улина. Действительно до вторжения внутри «ядра» могла существовать жизнь, основанная на совершенно иной химии, когда в белковоподобных молекулах атомы углерода заменены атомами бора. Углерод четырехвалентен, бор — трех, и внешний вид живых организмов «ядра» был иным. Земные животные преимущественно пятилучевые, здесь же преобладали четырехлучевые. При резком падении давления и температуры живые ткани кристаллизовались, тела превратились в скульптуры. Независимо созданные несколькими группами астронавтов математические модели одинаково описывали этот процесс. Мельчайшие детали дополняли общую картину. Это и многое другое мелькало на информационных экранах, но подробные комментарии отсутствовали. Человеку тяжело воспринять, что он оказался невольным убийцей.

Как обычно, Яфет почти непрерывно бомбардировал Ника Улина вопросами. Тот, мрачнее тучи, изучал ландшафт внутренней поверхности «ядра», проводил какие-то, известные только ему расчеты. Чувствовалось, что ему есть, что добавить к своей догадке, но он никак не решается выговорить нужные слова. После очередного вопроса Яфета, когда отмолчаться было бы просто невежливо, сказал следующее:

— Вон, видишь два столба посредине, на возвышении? Они из крепкой карбидной стали. Явно чужеродный элемент. Более нигде на поверхности не встречаются такие сплавы. Надо бы вблизи посмотреть, что это такое. Но наши мисенты что-то чересчур быстро теряют работоспособность, да и приземлились неудачно. Я предложил направить к столбам автоматический разведчик. Сейчас Благов проводит совещание как раз по этому вопросу.

Руководство экспедиции решилось на смелый шаг: направило на разведку не автоматический космолет, а спарку космодесантников. Невнятные предостережения Ника Улина о неведомой опасности и необходимости следовать существующим инструкциям, требующим последовательно наращивать исследовательский потенциал, перевесило желание быстрее снять с себя обвинение в том, что они стали виновниками гибели уникального мира. Да и засиделись десантники без настоящего дела. Их техника допускала работу в поистине адских условиях — что может им грозить в умершем мире?!

Два боевых космобота хищными черными каплями скользнули внутрь «ядра» и застыли на мертвенно фиолетовых факелах реактивных движков. Каждый из них, несущий с полусотни автоматических информационных, боевых, инженерных и прочих вспомогательных роботов, представлял собой грозную силу. Ведущим космоботом управлял хороший знакомый Яфета, его постоянный партнер по спортивным занятиям — Сергей Веселко.

— Вошли внутрь, — отрапортовал он. — Состояние нормальное. Начинаем спуск.

Космоботы окутались роями аппаратов сопровождения, словно акулы рыбами-прилипалами, и начали движение по раскручивающейся спирали вниз.

Личные сообщения пилотов, подумал Алексей Сковородников, явно излишни на фоне огромного потока данных, автоматически посылаемых управляющими компьютерными системами. То ли дань традиции, то ли стремление чем-либо занять пилотов, чтоб не заснули.

— Вторая минута полета, — доложил Веселко. — Состояние нормальное. Задействую разведывательные аппараты.

Информационные экраны звездолета захлебнулись поступающей информацией. Транслируемые картинки доставляли прежде всего эстетическое удовольствие. Алексей Сковородников позавидовал, что не он сейчас летит в космоботе. Буквально в тот же миг упало качество телевизионного изображения. Ник Улин, охнув, прошептал:

— Надо возвращать десант на борт…

— Шестая минута полета, — рапортовал Веселко. — Все в норме за исключением непонятных помех в каналах связи. Перехожу на запасной диапазон.

Информационные экраны очистились. Перестраховывается Ник Улин? Нет, решил Алексей Сковородников, кожей чувствуя неясную тревогу.

— Десятая минута полета, — доложил Веселко. — Потеряна связь с аппаратами, направленными вниз. Вся нижняя информационная полусфера словно в тумане. Системы управления оружием в норме. Начинаю облет первого Столба.

Затрещали звуковые сигналы. Экраны подернулись дымкой, изображения на них затрепетали.

— Десанту — немедленное возвращение! — прогремела команда капитана. Через некоторое время раздалось почти немыслимое: — Каждый — как может! Ратмир, немедленное возвращение! Максимальный форсаж двигателей! Веселко, срочно на борт!

Последние распоряжения означали, что капитан снял внутреннюю субординацию в космодесанте. Сейчас каждый бот должен был спасаться самостоятельно.

И все же запоздал приказ о возвращении. Информационные экраны, транслирующие данные с космоботов, погасли.

Только телепередачи с исследовательского модуля шли в прежнем режиме. Затаив дыхание, астронавты наблюдали, как бот Веселко с маху ударился о столб и скользнул по нему вниз. Место его падения выстлали упавшие ранее аппараты сопровождения. Бот Ратмира рванулся было вниз, на помощь товарищу, потом, включив движки на полную мощность, начал подниматься — то ли пересилил приказ капитана, то ли понял свое бессилие спасти Веселко. Когда до шлюза исследовательского модуля оставалось всего несколько сот метров, полыхнула вспышка, и второй бот, кувыркаясь, стал падать.

— Еще двух человек потеряли! — воскликнул Ник Улин.

— Что произошло? В чем причина? — спросил Яфет. — Судя по всему, отказало управление. Я прав?

— По всей вероятности. Причем оказались перекрытыми не только каналы связи. Неверно работали и компьютерные процессоры.

— Но ведь невозможно, чтобы…

— Почему — невозможно? Мы встретились с Перворожденными. Надо быть готовым к любой неожиданности. Насколько успешной будет наша миссия, зависит от двух обстоятельств — от нашей способности объективно и непредвзято оценивать обстановку и от скорости нашей реакции на непредвиденные события. Пока что мы явно не на высоте.

— Почему?

— Человеку свойственно цепляться за испытанные, привычные образы и прятаться от дурных мыслей. Вот, например, никто из экспедиции до сих пор не произнес правды: того, что до нашего вторжения внутри «ядра» был мир не просто живых существ с иным метаболизмом, на основе иной химии, а мир разумных существ. Разумных! Строивших не только дворцы и жилища, но и очень высокие башни из сверхтвердых материалов, не встречающихся в их Ойкумене. Наверное, пытались добраться до небес. До своих небес.

— Разумных?! Так это они убили наших десантников?

— Не думаю. Все боро-углеродные обитатели «ядра» мертвы. И убили их мы.

Не всем положены каникулы или отпуск. Обязанности короля или, тем паче, императора, не сложишь ни на минуту. Олмир отказался присутствовать на публичных мероприятиях, чтобы как можно больше времени проводить в кругу семьи на Аратроне, но периодически появлялся во дворце в своем кабинете. Никто не вправе был подписывать за него указы, визировать законы и постановления Коронного Совета.

Документы обычно оставляли на большом рабочем столе, стоящем у дальней стены кабинета, шагах в пяти от окна. Царедворцы не знали, когда император в очередной раз улучит время и появится на Ремите, чтобы просмотреть бумаги и подписать их. Бывало, заглянув через пару часов с новой порцией документов, они могли забрать отработанные. Бывало, что стопка бумаг росла на столе чуть ли не неделю.

В тот день Шоанар, оценив важность документа, касающегося графа Леверье, решил лично положить его на самое видное место на императорском столе. Удача сопутствовала ему. Когда они вместе с Ламарком вошли в кабинет — по одному входить в пустующие апартаменты высших должностных лиц империи было строжайше запрещено, — увидели Олмира, склонившегося над столом.

— Здравия желаем, Ваше Императорское Величество, — привычно вырвалось у них.

— Добрый день, коллеги. Отставьте церемонии. У меня очень мало времени. Что-то важное принесли?

— Да, Ваше Императорское Величество. Предписание на арест графа Леверье.

— Позвольте, он же не дал вам никакого повода! Аппаратура, где только не установленная по приказу отца, не зафиксировала ничего предосудительного. Или я еще не прочитал последние сводки? — Олмир озадаченно принялся перебирать стопку бумаг перед собой. — Что-то не нахожу. Может, обрисуете в нескольких словах? Только суть.

— Граф Леверье — организатор диверсии против экспедиции Благова, непосредственным исполнителем которой был Александр Ней, — скороговоркой выдохнул Шоанар.

— Во как! Доказательства?

— Так утверждает Дикий Маг после изучение личности Александра Нея. Маг Марат также прислал в императорскую канцелярию подтверждение.

Главное было сказано, и Шоанар продолжил говорить в обычной своей манере, обстоятельно и неторопливо:

— Как Вам ранее докладывалось, после запроса Комитета Защиты Человечества мы провели тщательную проверку качества продовольствия, которым была снабжена экспедиция Благова. Выявлено — чего греха таить, с определенными трудностями, — что аквакультура, поставленная на «Элеонору», содержит опасный для жизни человека белок. Опасный при накапливании в организме, при длительном употреблении пищи, приготовленной на ее основе. Причем вне зависимости от степени температурной обработки блюд. Поставка аквакультуры была осуществлена со Второго биологического завода. Ответственным за сертификацию аквакультуры был начальник смены кандидат биологических наук Александр Петрович Ней. По королевскому приказу он был задержан, но поскольку психическое состояние его оказалось крайне неустойчивым…

— Помню я то дело. Психический срыв, не поддающийся даже сильному медикаментозному лечению. Врачи опасались за его жизнь, и потому я велел переправить его на Колар, Дикому Магу. Вслед за Воргом. Не вдавайтесь, пожалуйста, в несущественные детали.

— Извините, Ваше Императорское Величие: боюсь сбиться с мысли. Так вот… э… Дикий Маг сообщил нам, что Александр Ней сознался в том, что это он на основе своих теоретических моделей вывел патогенную культуру, не поддающуюся стандартным тестам на безопасность потребления человеком. И по указанию графа Леверье передал ее на «Элеонору». Запрос по данному вопросу от Рональда Грея, функционера КЗЧ в экспедиции Благова, поступил весьма вовремя — по оценочным расчетам, за две-три недели до образования в организмах астронавтов опасной для жизни концентрации ядовитого вещества. Мы успели остановить процесс отравления личного состава экспедиции.

— Что же вам не хватает, чтобы самим принять решение об аресте Леверье?

— Видите ли, ни Дикий Маг, ни маг Марат пока не переслали нам соответственно оформленный протокол допроса Александра Нея.

Олмир усмехнулся про себя. На всех меритских планетах слово мага — закон природы. Опускаться до таких мелочей, чтоб протоколировать свои действия… нет, Марат на такое не способен. А Дикому, вероятно, недосуг.

Шоанар, видимо, уловил что-то свое в мимике императора и добавил к сказанному:

— Кроме того, король отказался визировать ордер на арест графа.

— Почему?

— Он не стал комментировать свое решение.

— Добреньким хочет быть, — невольно пробормотал Олмир и прикусил язык. Отношения с отцом складываются ой-как непросто. Не стоит подкладывать дровишки в костер.

— Кстати, — Ламарк попытался сгладить неловкость, — приблизительно в то время, когда пропал Джон Акоста, граф имел контакт с экс-герцогом Александром Кунтуэским.

Олмир почувствовал невнятную угрозу.

— Зачем? О чем был разговор?

— Навскидку — ничего интересного. Леверье спрашивал про своего пропавшего спутника. Внутрь помещения заходить отказался, ссылаясь на правила состязаний. Однако отвел Кунтуэского подальше от нашей следящей аппаратуры и задал пару вопросов. О чем — неизвестно. Промелькнуло имя Анн. Или Мари.

— Анн-Мари Ло, один из ведущих психоаналитиков Содружества. Некоторое время работала у Кунтуэского.

— Мы не имеем уверенности, Ваше Императорское Величие, шла ли речь именно об этой даме. Очень плохое качество записи.

— Кунтуэского допрашивали?

— Плотно поработали с ним. Непрямыми методами, разумеется, ибо признаков его нелояльности общественному порядку не выявлено. Наши специалисты утверждают, что он совершенно не помнит, о чем был разговор. Что само по себе удивительно.

— Да, удивительно, — согласился император. — Так чего вы от меня сейчас хотите? Давайте, быстрее определяйтесь. У меня крайне мало времени.

— Санкцию на арест графа Германа Васильевича Леверье, — твердо сказал Ламарк.

Олмир откинулся в кресле и прикрыл глаза. Шоанар и Ламарк застыли, боясь помешать императору думать.

— Тесен мир. Встречался я с этим Александром Неем, что называется, вживую. Видел его в компании с двумя инопланетянами. С неким… — Олмир сделал паузу, заглядывая глубже внутрь себя, — Сокрошем. С Мирры. И с Ником Улиным, квартарцем.

— Сокрош был у нас, на Ремите, в командировке. Сейчас вернулся на Мирру. Он крупный специалист в биологии. Первым выявил механизм патогенности водорослей, видоизмененных Александром Неем. А Ник Улин сейчас на «Элеоноре», в подразделении герцога Лусонского. Отзывы о нем самые восторженные.

Неожиданно прозвучавший вопрос заставил их вздрогнуть:

— Что нового у Благова?

— Последний отчет у Вас на столе, Ваше Императорское Величие.

Шоанар подошел ближе, намереваясь найти нужный документ.

— Не надо, я пока еще сам в состоянии разобраться с бумагами, — сказал Олмир, доставая из стопки пухлый документ в бумажном переплете. — Ох, какой объем.

— Эксперты расписались. Мы весьма удачно начали космическую исследовательскую деятельность. Наша первая экспедиция, руководимая вице-командором Ордена Дракона графом Антоном Благовым, внесла значительный вклад во многие разделы знаний. К ней сейчас приковано внимание всего научного сообщества Содружества. Но событий за последнее время там произошло немного. Исследуют второе вскрытое «ядро». Силикоидное.

— Новые жертвы есть?

— Никак нет, Ваше Императорское Величие. Пять астронавтов погибло при вскрытии первого «ядра», два — при проникновении внутрь него. Итого семь человек. При вскрытии второго «ядра» потерь нет. Учли печальный опыт.

— Боро-водородный разум, сейчас силикоидный… Что-то мне это напоминает… — пробормотал Олмир, считывая последний лист отчета. Шоанар превратился в слух. Каждое слово императора, произнесенное в контексте, — повод для специальных размышлений. — Ладно, оставим это. Всего членов экспедиции Благова более четырехсот. Замыслить убийство такого количества человек — страшное преступление. Это ж каким монстром надо быть?! Вы интересовались, какие мотивы были у Нея?

— Так точно, Ваше Императорское Величие. Я лично занимался этим вопросом. Поскольку прямой разговор с Неем представлялся малопродуктивным в силу его лихорадочного состояния, пришлось ограничиться косвенными методами. Я пришел к выводу, что его преступление не имеет мотивировки.

— Как так?

— Его заставили. Отчасти даже вопреки его желанию. Воспользовались нездоровым, перевозбужденным состоянием его психики. Если б он работал на Ремите, его подлечили бы, а так как он пребывал в основном вдали от густонаселенных мест, то просто выпал из поля зрения надзирающих медицинских органов. Манипулятор — им, очевидно, был граф Леверье — воспользовался негативным отношением Нея к обожествлению Вашего Императорского Величия. Одним словом, сработала древняя формула «враг религии — враг общества».

— Громкое обобщение.

— Зато проверенное веками. Неприятие общества всегда начинается с критики доминирующей идеологии. Отверг религию — сделал первый шаг на пути превращения во врага народа.

Распахнулись двери, и в кабинет торжественно въехал сервировочный столик, заставленный блюдами и кувшинчиками всевозможного вида и объема. Руководил им робот-официант, принявшийся порхать над своим хозяйством, украшая.

— Ко мне сейчас прибудет Месенн, — пояснил Олмир. — Давайте не будем терять время. Вернемся к Леверье. Я готов подписать предписание на его арест. Но, боюсь, вам с ним не справиться. Не вашего полета он птица. Если Ней оказался вам не по зубам, то что уж говорить про предположительного резидента Перворожденных.

Шоанар, признавая правоту императора, внутренне метался между выполнением непрямого указания Олмира покинуть кабинет и желанием пуститься в долгие заверения о высокой квалификации психоаналитиков Ремиты, чтобы присутствовать на первых минутах разговора императора с самым известным в Галактическом Содружестве магом. Меж тем про себя отметил, что Месенн был частым гостем в апартаментах Олмира, коли выбраны они как место встречи. Что ни говорили про нечеловеческие возможности магов, но даже им межзвездные нуль-переходы давались непросто, и ходить по ранее проложенным, знакомым маршрутам было сподручнее.

— Действительно состояние Нея вызывало у нас большую тревогу, — согласился Шоанар. — Не представляю, как с ним работали меритцы.

— Дикий погрузил его в глубокий гипнотический сон, парализовав не только волю, но и подсознание. А потом применил методику, отработанную на Аркадии Ворге.

— А-а… вот оно что… Значит, и старые дедовские знания полезны бывают.

— Знания всегда полезны. Я не вдавался в детали — я не Дикий и не Марат, чтение мыслей и слепка личности не по моей специализации. Но вы правы: Ворг невольно оказал нам большую услугу.

Шлепок вытесненного телом воздуха, и в кабинете появился маг Месенн. Шоанар с Ламарком, как положено по этикету, степенно отвесили прибывшему поклоны, искусно сохраняя при этом достоинство важных персон. Олмир выскочил из-за стола, держа в руке кипу бумаг, обнял друга и повернулся к царедворцам.

— В общем, сделаем так. Вы немедленно занимаетесь всеми необходимыми приготовлениями. Я прошу Дикого поработать над Леверье. Он, вероятно, пошлет за графом Марата. По прибытию сюда Марат свяжется с вами, и вы подскажете ему удобный момент, когда можно будет спеленать Леверье. Все, идите. Мне некогда.

— Ваше Императорское Величество… — Шоанар встал глыбой.

— Что такое?

— Прошу разрешения присутствовать на допросах графа Леверье. Во-первых, я смогу готовить вам доклады, как говорится, из первых уст. Во-вторых, мой опыт психоаналитика, уверен, тоже будет полезен. В третьих…

Олмир махнул рукой:

— Хорошо. Можете отправляться на Колар вместе с Маратом, если у него не возникнет возражений. Обговорите с Жаном Мерсье, кто будет временно исполнять ваши обязанности здесь. Идите!

Робот-официант исчез незаметно, но дверь за царедворцами долго не зарывалась. Еле дождавшись характерного щелчка, Олмир увлек Месенна к сервировочному столику.

— Поешь, пожалуйста. Знаю, что голоден. Я пока дочитаю один документ.

— О чем?

— Не бери в голову. О нашей экспедиции к объектам Перворожденных. Помнишь, я рассказывал тебе о Шаре?

— Припоминаю. Смутно. Вы все-таки отправили туда звездолет? Напрасно.

— Ну, как сказать. Всегда надо подчищать место около себя прежде чем браться за следующее дело.

— Ладно, читай. Любишь ты заниматься пустяками. Я пока в самом деле поем.

Месенн покрутился вокруг столика, выбирая на чем сосредоточиться, вооружился ложкой и со здоровым аппетитом начал есть галантин. Периодически подхватывал горстку квашеной капусты, заедая протертое мясо. Олмир, перелистывая толстый отчет, исподволь разглядывал товарища.

Изменился, однако, Месенн. Прежний свой наряд, вызывающий желание дать ему какую-нибудь обноску, сменил на костюм, недавно вошедший в моду, с претензией. К чему бы это? Что-то с магом происходит необычное. А вот сандалии прежние — их Олмир одолжил ему невесть сколько лет назад. В отдельных местах подошвы, вероятно, истерлись до дыр.

— Проверил я твои изыскания, — с трудом сказал Месенн, не переставая усиленно жевать. — Молодец! Можно фиксировать виерные конструкции из одного источника. В магии началась новая эра. С чем тебя и поздравляю. Огромное достижение! Теперь мы, меритцы, не нуждаемся в вас, а вы, ремитцы, — в нас. Ты совершил фундаментальное открытие. Стал вровень с Моаром. Считай, что вошел в историю. Легенды о тебе начнут слагать.

— Да ладно, — засмущался Олмир. — Благодаря твоим идеям. Ты мне много наговорил об особенностях симметрии в природе. Я только придумал, как отразить виерную волну от себя самой. Механизм для этого взял готовый — петли времени Мария.

— Уж не хочешь ли сказать, что ты ни при чем? Метод расчета, мол, взял тот, который разработан этим… как его… Арандом Готом, и применил знания, накопленные другими магами, — да? Всегда так: с мира по нитке — имеешь вещь. Я серьезно говорю: переоценить важность твоего достижения невозможно. Сколько себя помню, маги все время бились над проблемой, как фиксировать свои виртуальные конструкции. Столько усилий потратили на поиски! А сейчас каждый маг может творить все, что ему вздумается, не только для себя, но и для всех. Ты отправил описание в Энциклопедию?

— Нет еще. Дописываю.

— Поторопись. Это очень важно.

— Стараюсь, — рассеянно произнес Олмир, уткнувшись в отчет. Хмыкнул и небрежно бросил скрепленные бумаги на стол.

— Разочарован?

— Отчасти. Перворожденные создали в своем Шаре изолированные островки жизни. Мне это напомнило то, чем занимаемся мы. Но аналогия оказалась ложной. У нас — метагалактики со своей стрелой времени, у них — маленький объем обычного пространства помещается в квантитную оболочку. Это ж сколько забот им доставляет выправление экологических циклов! Помнишь, как мы мучились, когда создавали Подарок, которым порадовали Зою перед свадьбой? — Олмир помолчал, отмахнулся от воспоминаний и добавил: — А в целом у экспедиции дела идут не блестяще.

— Что так?

— Я пока не понял, в чем дело. То ли чересчур медлят, то ли торопятся. А может, и то, и другое. Запущенные ими астрозонты были уничтожены, поэтому они не смогли провести точные физические измерения в окрестностях Шара. В результате не выяснили, что умеют делать Перворожденные на квантовом уровне. А исследования Медузы после выхода из строя одного космолета вообще прекратили. Побоялись послать к ней второй аппарат.

— Марк, кстати, уже проникся вопросом сделать квантит.

— Очень хорошо. Значит, скоро нас ожидает революция в материаловедении.

Месенн присел на диванчик у журнального столика, прихватив вазу с фруктами. Неспешно отрывая от грозди виноградинки по одной, с видимым удовольствием ел. Олмир устроился поудобнее в кресле напротив.

— Между прочим, эти свертки Гота — хитрая штука. Я голову сломал, прежде чем разобрался с ними. Вам, ремитцам, Лоркас дал хорошее образование. Все области знаний для вас как родные. А для меня математика — сказочная страна, полная чудес. Я ассоциирую ее с детским конструктором. Придумывают досужие мыслители — надо, не надо ли — разнообразные детальки на все возможные случаи. А кто строит какое-нибудь приспособление, тот подходит к заготовленной ими огромной куче добра, роется и роется, пока не найдет что-нибудь подходящее. Я всегда трачу на это дело уйму времени.

— Хорошее сравнение. Запомню.

Не ясно, кто получал большее наслаждение: Месенн, смакуя виноград, или Олмир, наблюдая за другом.

— Внутри каждой квантитной оболочки Перворожденных, судя по всему, обитали разумные. Что они сейчас, после того, как мы до них добрались, делать будут… — задумчиво произнес Олмир и неожиданно перешел на деловой тон: — Давно хочу тебя спросить, какова судьба тех сотворенных нами разумных существ, когда мы скручиваем их стрелу времени? Ведь не могут же они просто пропасть.

— Я много раз задавал себе этот вопрос, — беспечно поведал Месенн, — и каждый раз отвечал себе: не знаю. Исчезают, и все.

— Сколько ты за свою жизнь уже сотворил виртуальных миров? Тысячу, две, десять тысяч? И все они просто пропали? Не могли они исчезнуть бесследно! Как ни замедлялся у них научно-технический прогресс, но все равно знания постепенно накапливались. Рано или поздно, но добирались они до того, о чем мы даже не догадываемся. Виерными силами, конечно, им пользоваться было несподручно — мы впрыскиваем им ограниченный потенциал. Но чем-то другим, возможно, еще более изощренным — что мешало? Через миллиард лет, десять ли миллиардов или еще больший промежуток своего времени, но добирались же они с горем пополам до абсолютной истины.

— А что такое истина?

— В отместку твоему конструктору нарисую тебе такую картинку. Представь, что мы находимся в большой темной комнате. У каждого в руке маломощный фонарик. Один забился в угол и со ссылкой на труды древних философов заявляет, что истина — это синтез однородно-несовместимого. Второй бегает от одной стены к другой и кричит, что истина — это единство противоположностей. Третий обнаружил внутри комнаты какую-то мебель и утверждает, что истина спрятана в ней. И никто из них не видит главного — того, что находятся они в одном большом помещении. Так и мы в своем поиске истины. Не видим стержня, вокруг которого можно нанизать единственно правильные представления об истине.

— Приму к сведению твой образ, — задумчиво ответил Месенн. Помолчав, добавил: — Откровенно говоря, я полагал, что мои виртуальные творения, пройдя путь познания до конца, сливаются со всем Мирозданием. Но это так, личные ощущения. Сказать, как они это делают, во что конкретно превращаются, почему становятся ненаблюдаемыми, я не могу. По моему мнению, подобные взгляды относятся к сугубо личным. Примерно то же, что и религиозные верования. Их нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

Месенн вновь замолчал, разглядывая оторванную виноградинку. Кинув ее в рот, прожевал и решительно произнес:

— Чем больше власти приобретаешь над материей, тем меньшим материалистом становишься. Мы можем делать с веществом почти все, что захотим. Но что с того? Умнее мы не стали. Счастливее — тоже. Разве что прочнее утвердились в мысли, что дух выше плоти. Но и ранее в этом мог убедиться каждый: достаточно было представить, что перекрыты все сенсорные каналы, связывающие твой мозг с телом и окружающим миром. Ты ничего не будешь чувствовать, но способность мыслить ведь сохранишь. Правильно?

— Я думаю примерно так же. Чем фундаментальнее причина того или иного явления Мироздания, тем она неуловимее. Тем слабее мы ее чувствуем. Вот, скажем, рост энтропии. Проявляется он через множество явно не связанных, но прекрасно согласованных меж собой процессов. В давние времена состояния квантовых систем описывались так называемыми волновыми функциями. То или иное событие в микромире могло наступить, а могло и не наступить. Полагали, однако, что волновые функции существуют независимо от этого. Сейчас мы пытаемся понять потаенную природу виерных сил, с помощью которых мы управляем материей. Они неизмеримы, но являются причиной вполне реальных явлений.

— Все было бы ясно, если б кто доказал, что волновые функции — единственно правильное описание квантовых взаимодействий. Тем более что ныне математика, применяемая в квантовой динамике, совсем другая. А по поводу виерных сил — я же говорил тебе, что…

— Не будем отвлекаться, — сказал Олмир, — коли начали говорить про те миры, что мы научились создавать, так давай продолжать. Замечу, что все они имели принципиальные ограничения. Хотя бы по размерам в нашем понимании. Так?

— Ну, Ирий вряд ли ограничен в пространстве.

— Ирий мы сделали для себя, а не для наших помощников в деле познания законов природы. Он ограничен, стало быть, примерно так же, как и вся исходная наша Вселенная. Так же, как и мы.

— Это как? В чем мы ограничены?

— Сейчас расскажу. Чисто физических запретов мы не видим. Легко представим мир с любым иным набором физических констант. Так?

— Если их точно не подогнать друг к другу, очень быстро он схлопнется.

— Правильно, нужна тонкая балансировка фундаментальных физических постоянных, чтобы соответствующая им реальность могла существовать более-менее продолжительное время. Однако можно устроить, скажем, грандиозный фейерверк — запустить рождение вселенной, элементарные кирпичики которой нестабильны. Правильно?

— Не представляю, зачем. Но можно.

— А можно ли сотворить вселенную с иными, чем у нас, законами логики?

— Да какие это законы! Одно линейное правило вывода, и все. Если из А следует Б, а из Б — В, то из А следует В. Это по сути ни что иное, как просто разрешение опускать промежуточные стадии умозаключений, следующих в линейке друг за другом. А закон исключенного третьего — каждое утверждение либо верно, либо неверно, и третьего не дано — это фикция. Благое пожелание. Действует он только в строго ограниченных областях. А в квантовом мире, очевидно, уже буксует. Да и не только в нем. Все наши общие высказывания, обладающие хоть какой-то практической ценностью, имеют неопределенную область действия. Где-то они верны, где-то нет. Пока обговоришь все условия, все исключения…

— Хорошо, приведи нелинейное правило вывода, допускающее материальную реализацию. Или какое-нибудь рефлексивное. Например, если из А следует Б, а из Б — В, то из В следует А. Что будет, если начнет действовать такое правило?

— Плохо будет.

— Даже в твоей Протемпории, в которой время являлось такой же координатой пространства, как все прочие, и то действовала наша логика, если судить по твоим рассказам. А придуманные математиками трехзначные, модальные и прочие логики, допускающие материальную интерпретацию, сидят на старой доброй последовательной линейности — не вороши их, чтоб не тратить время зря.

— Я как-то не думал над вопросом изменения логики.

— А я думал.

— И что?

— Ничего интересного, что мог бы тебе сказать, не нашел. Сплошная абракадабра. Но идем дальше. Будем убеждаться, что обладая практически безграничной свободой в материальности, мы повязаны по рукам и ногам в области мышления. Это может служить обоснованием твоей интуитивной веры в то, что царство духа властвует над плотью, а не наоборот. Числа, которыми мы оперируем, — они ведь нематериальны?

Месенн помолчал минуту.

— В то же время называть их чистой придумкой я бы поостерегся. Уж больно хорошо с их помощью описывается мир. Универсальный инструмент познания. Все наши количественные меры стоят на числе.

— Согласен, число универсально. Среди них есть очень интересные особи. Иррациональные, то есть не представимые в виде дроби, в числителе и знаменателе которой натуральные числа. Иррационально, например, основание натурального логарифма. Или отношение длины окружности к радиусу. Ты можешь представить себе вселенную, в которой квадратный корень из двух равнялся бы, скажем, полутора? А основанием натурального логарифма была бы тройка? Какие должны быть физические законы такого мира?

— И чтобы дважды два в нем равнялось бы пяти?

— Ну, примерно так.

— Нет, не могу… пока.

— Возможно, что никогда не сможешь. Это принципиальное ограничение для человеческого мышления. Мы, маги, способны на многое. Сделать пространство каких угодно измерений? — пожалуйста. Разрешить путешествия по стреле времени в произвольном направлении? — как хотите. Ослабить ядерные силы, чтобы свинец стал таким же радиоактивным элементом, как ныне плутоний? — сию минуту. А вот добиться рациональности квадратного корня из двух — извините. Даже не замахивайтесь. Каждый сверчок знай свой шесток.

В ответ Месенн лишь неопределенно пожал плечами.

— Как ты понимаешь, масштаб здесь совершенно ни при чем, — продолжил Олмир. — Не нравится теперешняя шкала натуральных чисел, возьми за новую единицу, скажем, корень кубический из двух. Но на новой шкале появится свое единственное иррациональное число со свойствами основания натурального логарифма. Ну, и так далее.

— На что ты намекаешь своими основаниями?

— Не знаю. Пока только задаю вопросы.

— А мне показалось, что мечтаешь познакомиться с неведомым строителем. С тем, кто воздвиг здание, в котором находится описанная тобой темная комната.

— Ты подозрительно глубоко копнул.

— Что, напомнил тебе о детских страхах?

— Напомнил. Когда-то, еще в Кокрошевском интернате, окружающий мир представлялся мне большой компьютерной симуляцией. Наподобие нашей любимой игры… не вспомню сразу, как она называлась.

— Многие в детстве думают примерно так же, — заверил Месенн. — А устами младенца, как известно, глаголет истина.

— Пора бы избавиться от детских страхов и фантазий.

— Или вновь вернуться к ним. Если мы не видим принципиальных, потенциально не снимаемых даже в самом отдаленном будущем ограничений на нашу деятельность, вопрос о том, созданы мы кем-то или появились естественным путем, имеет чисто теоретический интерес. Но коли что-то мы объявляем качественно недостижимым, резонно спросить себя: как мы оказались в этой клетке? Почему нам не позволено думать иначе? Кто он такой, который ограничил нашу свободу? Где находится? Как живет? И вообще, зачем ему было утруждать себя созданием мира с такими непутевыми и сварливыми существами, как мы?

— Это древний вопрос, ответ на который рациональным путем получить нельзя.

— Ты вводишь новое ограничение? — широко улыбнулся Месенн. — Еще одно? Как прикажешь понимать это твое «нельзя»? Рационально — нельзя, а как можно?

— Не топи. Сгоряча у меня вырвалось.

Месенн рывком поднялся. Удовлетворенно потянулся. Стряхнул с груди воображаемые крошки.

— Да, почему ты вдруг так вырядился? — не смог не спросить Олмир.

— Я не только одежку сменил. Еще я снял прежние запреты на старение моего человеческого тела. Не вечно же мне оставаться четырнадцатилетним пареньком.

— Кто тебя надоумил на сей подвиг?

Олмир заметил, что Месенн смутился. Тут же последовала догадка: конечно же, это Варька принялась его обрабатывать!

— Ладно, покумекаю о твоих словах на досуге, — задумчиво сказал Месенн, игнорируя последний вопрос Олмира. — Может, и найду возражение. Ключевой вопрос: допустимо ли вообще перечисленные тобой ограничения принимать за исходные. Возможно, они лишь следствие чего-то. Мне представляется, что наша способность «взять» единицу — более фундаментальное качество, чем перечисленные тобой умствования с иррациональностями. Единица — это ведь некая целостность. А кто нам вбил в голову, что можно выделять какую-то частную целостность из целостного мира? А потом еще приплюсовывать к ней вторую единицу и объявлять полученный результат двойкой?

— Ну, думай, думай.

— Думать, между прочим, всегда очень трудно. А в этой области — особенно. Так и возникает ощущение, что где-то над нами в нематериальности нависло нечто невидимое и абсолютно неосязаемое, управляющее всем, что с нами происходит, контролирующее все наши мыслительные процессы…

Они еще долго сидели, разговаривая на понятные только им темы. Потом в кабинет Олмира стала прорываться Варвара Миркова, герцогиня Лусонская, желавшая лично передать какой-то подарок Олми, сыну императора. У нее были веские причины лишний раз продемонстрировать Олмиру свою почтительность.

Прорвалась, несмотря на все препоны, выставленные перед ней императорской охраной. И через некоторое время три мага, взявшись за руки, отправились пить чай на Аратрон. Рассчитать, на каком удалении от Ремиты находилась теперешняя резиденция императора, наука Галактического Содружества не могла. Но для магов не существовало расстояний.

Гибель космодесанта погрузила «Элеонору» в скорбную тишину.

Круглосуточно обрабатывались поступающие данные о внутренностях вскрытого «ядра» и обсуждались возникающие гипотезы о причинах гибели людей. Установили, что защитные механизмы Шара более изощренны, чем представлялось вначале. Внутри «ядра» быстро вырождались квантово-когерентные кластеры, в которых возникала какая-нибудь активность. Системы управления десантных ботов, использующие для надежности широкополосные ког-сигналы, были заблокированы. Нарушилось функционирование также некоторых компьютерных узлов космоботов.

В старину говорили, что Бог изощрен, но не злокознен. Зная законы Мироздания, можно заставить их служить себе во благо. Диапазон частот, по которым передавалась информация от одной квантовой частицы до другой, когерентной первой, был бесконечным. Используя данное обстоятельство, инженеры «Элеоноры» придумали простой способ, как преодолеть козни создателей Шара: последовательно менять несущие частоты сигналов. Послали внутрь «ядра» автоматический разведчик с новым оборудованием. Он успешно налетал несколько часов и вернулся на борт звездолета. После этого на «Элеоноре» начался производственный бум.

В течение нескольких дней были изготовлены модифицированные устройства связи и критические компьютерные узлы взамен штатных. Оборудованные ими автоматические космопланы доставили тела погибших на звездолет. Названная непосредственная причина их смерти шокировала Алексея Сковородникова: удушье. Не от мощнейших соударений и не от падения с большой высоты. Не от взрыва силовой установки и не от непосильной силы тяжести. А вследствие выхода из строя систем регенерации кислорода. Вот уж, невольно подумал он, не на пустом месте пели когда-то «мы рождены, чтоб сказку сделать былью…» Действительно, ныне техника человечества способна творить чудеса!

— Ник, — не удержался Алексей Сковородников от ехидного вопроса, — а на Марсе сейчас растут яблони?

— Что? — невольно переспросил застигнутый врасплох Ник Улин.

Поежившись под пристальным взглядом квартарца, Алексей Сковородников понял, что вопрос его не совсем уместен.

— На Марсе? Это что за планета такая? — спросил Яфет.

— Четвертая планета Солнечной системы, соседка Земли, — пояснил холе Ник Улин и снова повернулся в сторону сковородниковского фантома. — С чего это вдруг тебя заинтересовали марсианские яблоки?

— В мои времена песня была такая — «утверждают космонавты и мечтатели, что на Марсе будут яблони цвести». Так цветут они там?

— Не знаю. Посмотри в корабельном Информатории.

— Там ничего про это не говорится.

— Ну, значит, по возвращении. На Ремите.

— Как так?! — вознегодовал Яфет. — Почему в нашем Информатории нет данных про Марс? Это ж такой пробел…

— Там много чего нет, — пробурчал Ник Улин.

— Кстати, — сказал Алексей Сковородников, — я запросил не только справку по Марсу. Еще я поинтересовался, каким образом внутри Шара вырождаются эти ваши, как вы говорите, квантово-когерентные кластеры. Какой физический механизм при этом задействуется.

Вздрогнув, Ник Улин спросил:

— И что тебе ответила машина?

— Не ответила. Компьютер сказал, что существование данного эффекта противоречит современным научным представлениям. Это так?

— Ты задаешь слишком сложные вопросы, — в замедленном темпе сказал Ник Улин. — Вероятно, ты прав. Я переусердствовал, сосредоточившись на выявлении механизма возникновения энтропийной волны, и не обратил внимания на очередное необъяснимое явление.

— А! — вскричал Яфет. — Я всю ночь изучал ваши теории. Физики украли мою ключевую идею — появление множества следующих друг за другом импульсов когерентности. Мол, начальный энергосгусток много раз отразился от разных мест квантитной оболочки. Но я не пойму, почему энтропийная волна должна возникать с вероятностью одна вторая.

— Более сложный вопрос — каким образом в «ядре» оказалось столько К-энергии, — ответил Ник Улин. — В пространстве рассеялось около ста тысяч тонн массы. Умопомрачительное количество.

— Да, каким образом?

— У меня пока нет ответа, — сказал квартарский трибун, погружаясь то ли в собственные мысли, то ли в изучение новой порции выплеснутой на экраны информации.

После очередного обязательного сеанса связи с диспетчерской службой Межзвездного Флота вновь потянулись экспедиционные будни, до предела насыщенные работой.

Несколько суток внутрь «ядра» посылали только автоматические исследовательские зонты. Затем руководство экспедиции капитулировало перед научной общественностью, и на внутреннюю поверхность «ядра» была высажена первая группа астронавтов-исследователей. К концу недели там обитало уже человек тридцать.

Алексей Сковородников особо не вникал в результаты исследований внутреннего мира «ядра». У него были свои проблемы — читать и читать рекомендованные фолианты, решать предложенные задачи. Учиться, одним словом.

К концу второй недели новостей, поступающих из «ядра», стало до обидного мало, в компьютерной сети звездолета затихли обсуждения возникаюших научных теорий и предположений. По требованию большинства астронавтов руководство экспедиции приняло самое простое в этом случае решение: вскрыть следующее «ядро».

Второй раз прорыв квантитной оболочки был осуществлен с учетом накопленного неудачного опыта. Личный состав экспедиции собрали внутри звездолета, активировали внешнюю защиту «Элеоноры» — теперь знали, как надежнее всего противостоять энтропийной волне Шара. «Проникатель-2», вобравший в себя только самое необходимое оборудование, плотно приклеился к квантитной оболочке, пара минут — и его проходческий щит оказался внутри. На сей раз энтропийной атаки не последовало.

Три минуты, необходимые для калибровки анализаторов и получения первых данных о состоянии внутренней среды «ядра», казалось, невозможно было вытерпеть. Когда же по информационным экранам побежали первые ряды цифр, родилось всеобщее удивление: второй мир разительно отличался от первого. Сильный радиационный фон. Сила тяжести едва дотягивала до одной шестой земной, давление внутренней газовой среды и того меньше, температура около нуля по Цельсию. Вырождение квантовых кластеров шло быстрее: не за минуты, а за считанные секунды. Выстрелили рой мисентов — они перестали функционировать еще до падения на подстилающую поверхность. Пришлось повторить попытку, отстрелив мисенты с большей начальной скоростью.

В мастерских «Элеоноры» наладили массовое производство компьютерных узлов, приспособленных для новых условий, и после необходимых испытаний, вначале автоматические, затем и пилотируемые летательные аппараты приступили к исследованию нового мира. Практически сразу за ним закрепилось название «силикоидный» — из-за большой доли длиннополимерных молекулы, похожих на белковые, в которых атомы углерода заменены атомами кремния. Ник Улин утверждал, что перед ними открылась ячейка с силикоидной жизнью. Когда же на расстилавшийся внизу ландшафт были наложены так называемые матрицы Лонренка, в результате чего было выявлено множество свидетельств неестественности его формирования, квартарец заявил, что во втором вскрытом «ядре» присутствует разумная силикоидная жизнь. Его слова породили новую вспышку исследовательской лихорадки.

Пожалуй, только Алексей Сковородников не был охвачен азартом научного поиска. Его равнодушие донельзя возмущало Яфета.

— Ну что ты, как чурбан, опять уткнулся в свои талмуды? — выговаривал он товарищу. — Почувствуй историчность момента! Нам выпала такая удача! Ранее человеку попалось всего две планетки с силикоидной жизнью, но там все было гораздо проще, неинтереснее. А здесь! Да еще явственное наличие разумной деятельности!

— Что-то еще до сих пор не найдены носители этого разума.

— Найдем, никуда они не денутся. Найдем и контакт вступим, будь спок.

— Да я-то спокоен. Как танк в болоте.

— Глянь, какие интересные задачи можно порешать! Попробуй повторить расчеты. Объем внутренности «ядра» много меньше планетного, поэтому для сохранения экологического равновесия требуется дополнительная переработка отходов. Как в аквариуме. Оцени, какая должна быть доля подкачиваемой из квантитной оболочки энергии. Здесь можно применить несколько подходов — энтропийный, энергетический, массовый…

— Откровенно говоря, эта множественность подходов меня и напрягает.

— Как ни делай, если не допустишь ошибки, получишь один и тот же результат. Ты же сам говорил, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется.

— Почему?

— Что — почему?

— Почему один и тот же расчет может быть сделан разными способами, но иметь одинаковый ответ?

— Ну… — хола был в тупике, не зная, что сказать, и взглядом призвал на помощь Ника Улина, — … значит, все верно.

— Я объяснял этот эффект уже много раз, — вынужден был ответить квартарец. — Чем фундаментальнее закон природы, тем больше у него различных формулировок и интерпретаций. Чем сложнее рассматриваемое явление, тем больше различных описаний его можно придумать. Тем больше независимых… ну, почти независимых научных теорий по его поводу можно создать.

— А какая будет правильной?

— Если все будут давать примерно один и тот же результат, значит, правильны будут все. И, одновременно, в каком-то отношении неправильны. Расхожее выражение «доказано наукой» в корне неверно. Наука ничего доказать не может. Нет у нее критерия истинности.

— Как так? — изумился Яфет.

— Да вот так. Есть критерий полезности: если ты сделал какой-то новый механизм, новое устройство, что-то улучшил — значит, ты с пользой употребил свой научный багаж. Однако надо четко понимать, что полезность и истинность — это совершенно разные вещи.

— Ну как же… — хола был обескуражен.

— Пожалуй, науке можно было бы претендовать на истинность, если б у нее была возможность утверждать, что ее описание явлений природы единственно, и иначе быть никак не может. Но как раз этот-то нюанс научный метод познания тщательно обходит стороной.

— Ну и что?!

Ник Улин пожал плечами.

— Если все рассчитано верно, проверено опытным путем — как это может быть неправильным?!

— Я разве говорил, что неправильно? Утверждение может быть верным в каком-то частном случае, но в целом неточным. Неполным. Некорректным. Вот, на днях ты изучал Цикл Карно, разбираясь с принципами работы тепловых машин. Помнишь?

— Конечно!

— Так вот, в свое время вершиной научной мысли считалось учение о теплороде, с помощью которого якобы передается тепло. Великий ученый древности Карно придумал свои циклы, представляя, как теплород перетекает от одного тела к другому. А потом разобрались, что никакого теплорода в природе нет. Тем не менее, Цикл Карно в науке остался.

Яфет в сомнениях покачал головой.

— В общем, следует смириться с тем, что построенная нами физическая картина мира — всего лишь одна из допустимых, и могут существовать еще множество других. Тем и ценны встречи с иными разумными — появляется возможность сравнить представления об окружающей реальности. Причем замечено: чем продвинутее цивилизация, тем больше расхождений накапливается в ее представлениях о природе относительно наших.

Яфет почмокал губами и, по всей вероятности соглашаясь, сказал:

— Как-то я встречал такое сравнение встречи с Чужими: идешь по большому лесу, где все деревья примерно одинаковы, и вдруг видишь одно растение, отличающееся от всех остальных. Срубишь его, и вся окружающая красота исчезнет. Это к вопросу о том, почему до сих пор не случилось ни одного вооруженного конфликта с иными разумными, которых опасались люди до выхода в космос. Я прав?

— По всей видимости. Вот тебе еще одно образное сравнение: эволюция Вселенной как рост дерева, у которого каждая ветка — цивилизация. Чем дальше цивилизации продвигаются по пути познания, тем длиннее их веточка, тем дальше и дальше удаляется она от соседних. И чтобы одной из них ощутить благоухание цветов другой, необходим непосредственный контакт.

— В мое время, — счел нужным сказать Алексей Сковородников, — были тысячи книг про звездные войны, сотни кинофильмов. Один мой школьный товарищ не читал ничего кроме так называемых космических боевиков.

— С грехом пополам можно представить себе причины повоевать, если близки условия жизни. Однако вероятность такого совпадения исчезающее мала. Планировать же боевые действия можно, когда известно, на каких принципах построено оружие противника. То есть когда пути научно-технического прогресса двух цивилизаций довольно близки. А это — событие совершенно невероятное, невозможное. В духовной сфере всегда накапливается много больше расхождений, чем в материальной.

— Расходятся, значит, как в море корабли? Но ведь все они держат курс согласно фрахту в порт.

Ник Улин промолчал, укоризненно глянув на Сковородникова.

— Я ранее как-то не задумывался, что решение задачи несколькими способами — не достоинство научной методологии, а недостаток, — сказал Яфет после долгих раздумий.

— Не, это не порок, а полезное свойство, позволяющее самопроверку и, тем самым, движение вперед.

— А в чем порок?

— Главный — в том, что здание науки перевернуто с ног на голову. Строится оно на основе тех предположений о структуре Мироздания, которые она как раз и призвана познать и понять. Фундаментальные понятия, такие как материя, пространство, время, информация и прочие, только называются, но не определяются. В результате исходные абстракции как бы зависают в воздухе, а вслед за ними — с очевидностью! — и все производные от них. А коли предельно общие понятия не имеют точного определения, каждый по-своему их интерпретирует. Бытует выражение, что истина у каждого человека своя, — не потому ли, что у каждого своя умозрительная реальность?

— Гм… подумаю над вашими словами, — заважничал хола. — А еще что не так?

— Тотальное упрощение. С эпохи, называемой Возрождением или Ренессансом, принята спорная, но, следует признать, довольно результативная последовательность научной работы. Для рассматриваемой практической ситуации вводятся соответствующие понятия и создается модель, содержащая только самые необходимые параметры. Менее существенными величинами пренебрегается. После этого наступает пора теоретических и, если возможно, экспериментальных изысканий. Устанавливаются качественные и количественные отношения между рассматриваемыми параметрами и проверяется их правильность. Если наблюдается соответствие, данная научная проблема объявляется решенной, а полученные отношения именуются законами природы. Затем создаются сопутствующие теории, при возможности разрабатываются какие-нибудь приспособления для практических нужд, и так далее.

— И что здесь неправильно?

— Неполно. Единый взгляд на реальность расщепляется на ряд частных, упрощенных. Когда-то даже всерьез считали, что наука дошла до пределов познания мира. Но не зря говорят, что Лукавый прячется в деталях, которые традиционный научный подход как раз и предлагает отбрасывать как несущественные.

— Удивляюсь я тому пылу, с каким элеонорцы занимаются этой самой наукой, — сказал Алексей Сковородников. — Нас сюда послали вроде бы не за тем, чтобы изучать боро-углеродные или силикоидные миры. Неужели нельзя где-нибудь на обжитой уютной планетке создать, скажем, специальный институт и не спеша заняться этим?

— Можно, — ответил Ник Улин, впиваясь в новый ряд данных, появившихся перед ним на информационном экране, — но, к сожалению, любая придуманная математическая модель, как я только что сказал, неполна. Содержит в себе только то, что в нее изначально вложено. Полевых исследований она не заменит… Пока, пожалуйста, не отвлекайте меня — вроде бы нашли силикоидных носителей разума.

— Да, природа гораздо богаче нашего воображения… — прокомментировал Яфет новую информацию, появившуюся на экранах, и на этом разговор прекратился.

Незаметно пролетела неделя. До гибели первого «Проникателя» говорили «ядро». При работах по двум направлениям возникла потребность различать, где что происходит. Как-то само собой вспомнились номера, присвоенные «ядрам» при просвете Шара. Первый вскрытый, боро-углеродный мир стали называть Седьмым, силикоидный — Четвертым.

После очередного сеанса мгновенной межзвездной связи — необходимо было передать полученные богатейшие результаты научных исследований — руководство экспедиции объявило дискуссию по вопросу, что делать дальше. Поток открытий, текущий из Семерки и Четверки, потихоньку усыхал. Пути, ведущего к таинственным создателям Шара, они не подсказывали, и было не ясно, как достичь главной цели экспедиции — вступить в контакт с Перворожденными.

Вновь было принято решение, продиктованное простым любопытством: снова бурить. Так неожиданным образом команда-22 оказалась на острие работ экспедиции. Третьим в очереди на вскрытие значилось «ядро» под первоначальным номером «два», выбранное Алексеем Сковородниковым, и ответственность за организацию исследований его, согласно общему плану работ, возлагалась на подразделение Вана Лусонского.

Герцог, впрочем, был занят более важными делами и возложил все хлопоты на Лидию Гирееву: пусть, мол, учится, растет над собой.

Вытолкнутый из недр элеонорских мастерских «Проникатель-3» представлял собой шедевр инженерного творчества и вмещал в себя оборудование, необходимое для прорыва квантитной оболочки Двойки, сложную систему сбора и обработки данных и комфортабельный жилой отсек. Функционировал он безупречно, и уже через несколько минут после «пришарения» выдал первые результаты замеров внутренней среды третьего по счету вскрытого «ядра». Длиннющий список чисел характеризовался одним словом — норма.

Не веря глазам своим, как и все без исключения члены экспедиции, Лидия Гиреева, исполняющая обязанности главного диспетчера-распорядителя работ, потребовала калибровки анализаторов, затем — их замены. Однако и повторные измерения упорно показывали: там, внутри Двойки состав воздушной среды, температура, сила тяжести, радиационный фон и все прочее неотличимы от земных.

«Элеонора» зашелестела, как потревоженный улей. Даже Алексей Сковородников с интересом включился в общее обсуждение.

Отстреленный рой мисентов позволил сконструировать подробную карту Двойки.

Нависающий купол квантитной оболочки, светящийся в районе наивысшей точки примерно как земное солнце, хорошо имитировал голубое небо. Четырнадцать часов длился день, затем светильник переходил в энергосберегающий режим, и наступала относительная темнота — примерно такая же, как на Земле при полной Луне.

По небу ходили тучки. Возможно, когда и дожди случались.

Всхолмленная лесистая местность внизу, прорезанная семью речными руслами, постепенно опускалась к середине. Края ее вздыбливались горными кручами, почти касающимися квантитной оболочки изнутри.

Населялась она… людьми. Или существами, неотличимыми от людей. Одетыми в простые домотканые одежды. Имеющими только примитивные орудия и занимающимися натуральным хозяйством.

Ровные площадки, удобные для сельскохозяйственных работ, во многих местах были заняты ухоженными полями. Вокруг населенных пунктов — компьютер насчитал шестьдесят больших поселений с количеством домов не менее сотни каждый и тысячу мелких хуторков — бродили многочисленные стада домашнего скота. Все крупные деревни были связаны грунтовыми дорогами.

Одним словом, идиллия. Но с одним исключением. Посреди Двойки раскинулось довольно большое — километров пять в диаметре — озеро. Позже выяснилось, что именовалось оно Уремом. Воды его, насыщенные сероводородом, были безжизненны, а песчано-каменистые, лишенные растительности берега прогрызены множеством пещер. Инородным пятном застыло оно, вбирая все речные воды Двойки и порождая в ответ лишь смрад.

Было от чего вскружиться голове. Было от чего впасть в познавательный транс.

Никто не мог предсказать реакцию существ, живущих в замкнутом мире, на появление пришельцев извне. Чтобы не внести необратимых изменений в объект изучения, дальнейшие исследования Двойки решено было проводить скрытно от аборигенов.

Наладили производство специализированных мисентов. Их распыляли, когда в Двойке был «день» — появление микроскопических шпионов если и улавливалось ее обитателями, то принималось разве что как легкое запыление воздуха.

Через неделю было признано, что одними мисентами не обойтись, и в Двойку были отправлены два десятка тяжелых исследовательских роботов, снабженных сложной аппаратурой для физико-химических исследований и совершенными системами мимикрии. Сбрасывали их по ночам на специальных парашютиках из материалов, за полчаса растворяющихся в воздухе без следа.

Если мисенты дали как бы последовательность моментных снимков Двойки, позволили накопить информацию, необходимую для расшифровки языка аборигенов, то с помощью тяжелой техники удалось провести детальный химический анализ процессов замкнутого мира и убедиться, что биологический код его жизни не отличим от земного.

Определили, что климат Двойки примерно соответствует климату умеренной зоны Земли, но без выраженной смены времен года. Фауна и флора ее представляли почти точные аналоги земных. Существенных различий на уровне видообразования выявлено не было.

Пользуясь привилегиями распорядителя работ, Ник Улин возглавил одно из направлений исследований — реконструирование истории Двойки. Яфет объявил себя начальником группы, изучающей ее псевдочеловеческих обитателей, и назначил Алексея Сковородникова своим заместителем. Лидия Гиреева утвердилась в кресле главного диспетчера. Только герцог Лусонский по-прежнему занимался сугубо личными делами.

Заботы спрессовали сутки в мгновения, и лишь где-то через неделю выпала очередная фантом-конференция команды-22 в каюте Ника Улина. Обратив внимание, что квартарец сидит за компьютерным пультом чернее тучи, Яфет спросил:

— В чем дело, уважаемый? Проблемы?

— Не то слово — тупик. Не удается смоделировать эволюцию Двойки. Генетические исследования свидетельствуют, что развитие биосферы шло естественным путем. В то же время из решения простейших математических уравнений, описывающих рост и уменьшение популяций, следует, что в столь малом объеме совершенствование жизни земного вида до появления гоминид невозможно.

— По пробам ДНК аборигены чрезвычайно близки к земным кроманьонцам, — с важностью поведал Яфет известную всем информацию. — Все-таки разница в возрасте между вами и ими около сорока тысяч лет.

— Мгновение! В биологии нет таких промежутков времени.

— Что-то я не в теме, — вмешался Алексей Сковородников. — Разве одного того факта, что Двойка находится в Шаре и окружена квантитной оболочкой, недостаточно для причисления ее к искусственным творениям?

— Я не отрицаю, что Двойка создана Перворожденными. Я говорю, что мы не можем понять, то ли они поместили зародыши земной жизни в квантитную оболочку и предоставили им развиваться своим путем, то ли периодически подправляли эволюцию своих подопечных. Не обнаружено никаких следов воздействий извне.

— Плохо искали. Надо, видимо, мне заняться этим вопросом. Вот тебе один косвенный аргумент в пользу того, что Перворожденные постоянно направляли жизнь в Двойке: язык аборигенов строго подчиняется правилам. Исключений нет — ни одного неправильного глагола тебе, ни кривого междометия! Ни одной идиомы, смысл которой лежит вне употребляемых слов! Всегда однозначно говорится, кто что с кем или с чем и как делал. Это ли не доказательство того, что он создан не обществом людей, а компьютером?

Ник Улин покачал головой.

— Доводы лингвистики всегда спорны.

— Ну как же! Разве может человеческий язык развиваться, все время оставаясь в тисках старых правил? Я читал, что давным-давно на Земле одним из самых распространенных был язык, в котором написание слов не имело ничего общего с их произношением, а соподчиненность оборотов в предложениях приходилось угадывать. Весь язык — одно большое исключение из правил!

— Были и языки, конструкции которых не имели исключений, — тихо ответил Ник Улин. — Например, язык народов аймара.

— Не знаю таких.

— Поищи в Информатории. Аймара — одно из племен, обитавших в Южной Америке. Это материк такой на Земле.

— Хорошо, — буркнул Яфет, — почитаю.

— Аймара, кстати, создали не только уникальный язык, — добавил Ник Улин, покопавшись в своей бездонной памяти, — но и удивительнейшее мироощущение: в отличие от всех прочих народов, интуитивно они располагали будущее не впереди себя, а сзади. Прошлое, объясняли они, известно и потому находится как бы перед глазами. А будущее не известно, темно — как бы за спиной.

Хола почмокал губами, запоминая. Однако сдвинуть его мысли с занятой колеи оказалось не так просто.

— Вот тебе еще один аргумент, — сказал он, — аборигены Двойки — это не люди, а неразумные пустышки. Манекены. Куклы. Будь они холами — никто из них не удостоился бы права на имя.

Квартарец недоуменно посмотрел на Яфета.

— Да-да! Ты посмотри. В повседневной жизни каждый из них выполняет какую-либо одну функцию. Крестьянин — пашет. Кузнец — кует. Пастух — пасет. Лекарь — лечит…

— Было бы странно, если б пастух ковал, а кузнец пахал. Мне, помнится, еще в школе рассказывали о разделении труда на заре цивилизации, — с усмешкой сказал Алексей Сковородников. — Были, мол, охотники, а стали земледельцы и скотоводы. Потом появились ремесленники, воины, жрецы. И так далее.

— Во — жрецы! — прервал товарища Яфет. — Аборигены четверть времени, когда не спят, молятся. Я сам это подсчитал. И, что интересно, после каждой молитвы их поведение меняется. Такое ощущение, что они умнеют. Вот только одно наблюдение: сборщик плодов не мог приставить к дереву лестницу — мешал куст. Помолился — сходил за топором и вырубил злополучный куст. Другой тщетно пытался затащить в горку тяжелую тележку, запрягаясь подобно лошади. Помолился — встал сзади тележки и с разбегу загнал ее наверх. Короче говоря, у них молитва — главная, если не единственная форма творческого мышления.

— Ты это серьезно говоришь? — спросил Ник Улин.

Яфет стушевался.

— Я, пожалуй, еще подумаю над этим вопросом, — сказал он.

После необходимой паузы Алексей Сковородников спросил:

— Вы вот обсуждаете, как создана Двойка. А вас не интересует — зачем?

— Ох, это вопрос вопросов, — вздохнул Ник Улин. — Ответ на него, я думаю, подведет логический итог всей работе экспедиции. К сожалению, пока все предположения и гипотезы о целях создания и «ядер», и в целом Шара ненаучны.

— Как это — ненаучны?

— В науке каждая гипотеза должна быть проверяемой. Но пока что все, что приходит в голову, принципиально не может быть ни подтверждено, ни опровергнуто.

— А что, например, приходит?

— Мне, например, представляется, что «ядра» — это своего рода сейфы, в которых Перворожденные хранят образцы созданных ими рас разумных в качестве эталона.

— Эталона… — растерялся хола. — Созданных… Распространители разумной жизни…

— Да, — твердо сказал Ник Улин, — посеяв на какой-либо планете жизнь, Перворожденные сохраняют ее образец на тот, например, случай, если произойдет непредвиденная природная катастрофа. Или на случай, если созданная ими разумная раса прекратит развитие по какой-либо внутренней причине. Здесь можно придумать много «если» и «или».

— Стало быть, Двойка — это… своего рода законсервированный кусочек человеческой цивилизации?

— Да, я бы так и сказал: обыкновенная консерва.

— А Перворожденные, стало быть, боги, оживотворяющие Галактику?

— Боги — не боги, но цивилизация, старше нашей на много миллиардов лет. Почему чуть что — сразу боги? Поминание без особой нужды Причины всего и всякого есть признак незрелого ума. Пора бы уж повзрослеть. Принять к сведению уроки исторического пути человека по тропе познания.

— Какие именно? Их много, уроков разных.

— Да хотя бы то, что в целом вся история нашего естествознания — это падение. Люди постоянно претендовали на привилегированное место в Мироздании, и раз за разом низвергались в пучину ничтожества. Когда-то их мир был маленьким. Чуть больше той территории, которую можно было охватить взглядом, взобравшись на высокое дерево или поднявшись на гору. Рассказы путешественников о дальних странах укладывались в существующую систему мифов и сказок. Так появлялись собакоголовые, амазонки, сирены, грифоны и прочее. А в двух-трех днях пути пряталось жилище доброго волшебника или Прокруста, выравнивающего по росту усталых путников.

— Это как?

— Он, как рассказывали, клал гостей на свое ложе. Если их ноги свисали — отрубал лишнее. Если не дотягивали — вытягивал.

— Ишь, какой стандартизатор, — прокомментировал Алексей Сковородников.

— А что дальше?

— Чуть дальше обитали боги, не считавшие зазорным время от времени пообщаться с простыми смертными. Солнце жарким фонариком исправно вставало на востоке, проплывало по небу и тонуло на западе. Казалось очевидным, что оно много меньше окрестных полей и лугов. Позже наука все же смогла определить более-менее правильное соотношение размеров Земли и Солнца. Но только в двадцатом веке выяснили, что легкая туманность на ночном небе — так называемый Млечный Путь — на самом деле есть огромное скопление звезд. Назвали ее Галактикой. К Солнцу стали относиться как к ничем не выделяющейся звездочке, находящейся далеко-далеко от центра Галактики, на отшибе. Потом открыли другие галактики. Пришли к выводу, что наша Галактика зауряднейшее звездное скопление. А затем… ну, вы сами можете продолжить.

— Понятненько, — протянул Яфет. — Только к чему вы это нам говорите?

— К тому, что даже к слову «Бог» следует относиться с величайшим почтением и не употреблять его всуе. Сейчас мы вынуждены приписать Ему создание видимой нам части Метагалактики со многими миллиардами галактик, каждая из которых содержит сотни миллиардов звезд. Причем в большинстве звездных систем имеется своя жизнь, а изредка — разумные существа. Вынуждены приписать Ему проектирование бесконечности микромира, глубин надпространства и множества стрел времени. Приписать появление наших магов, умеющих создавать свои материальные миры. Например, тот же Ирий, сотворенный Олмиром и Месенном. Короче говоря, не надо всякий раз поминать Бога. Достаточно просто полагать, что Перворожденные примерно такие же обитатели нашего Мироздания, как и мы. Ну, чего-то достигли в жизни. Сконструировали нас и еще с десяток-другой разумных рас. Как мы, люди, сделали вас, хол.

— Вы остановились в шаге от создания хол. Последний, самый трудный шаг мы сделали самостоятельно, — механически проговорил Яфет и надолго замолчал.

Состоявшийся разговор, как и все фантом-конференции последних дней команды-22, стал достоянием научной общественности экспедиции. Прозвучавшая гипотеза Яфета о неразумности аборигенов Двойки впоследствии вспоминалась разве что для того, чтобы получить очередной заряд критики. Зато слова Ника Улина упали на благодатную почву. Через день-другой Двойку все в унисон стали называть Консервой. А обитатели ее, неотличимые от первых на Земле людей, получили название консы.

День мелькал за днем, и Алексей Сковородников не сразу почувствовал, что поток фактов из Консервы превратился в тоненький ручеек. Элеонорцы по-прежнему видели все, что творилось в ней, но, как и прежде, не всегда могли объяснить поступки аборигенов. О жизненно важных делах консы, как и люди, говорили редко, поэтому фундамент устройства их общества, скрытые пружины поведения оставались пока не понятными.

Наибольшие споры вызывали религиозные обряды консов. Религия занимала важное место в их жизни, но ознакомиться с ее основами, с мифологией не удавалось. Особую загадку представляла традиция паломничества. Выбранные по неизвестным критериям аборигены — мужчины и женщины, молодые и пожилые — срывались с насиженных мест и пешком, питаясь подаянием, шли в центр своей Ойкумены, к Урему. Входы в пещеры по его берегам денно и нощно охранялись специальными караулами консов, и автоматические разведчики «Элеоноры» не смогли проникнуть внутрь. По случайно оброненным невнятным фразам выяснили, что паломники спускаются в пещеры для трехлетней учебы в закрытых учебных заведениях — так были поняты слова «паломник, ученик школы богов»: дети консов учились в сельских школах три года.

Стало очевидно, что необходимо найти новые источники получения информации. Не было у экспедиции времени, чтобы ловить знания по крупицам. Возникло предложение принудить консов к разговору. Задавать вопросы на интересующие темы и слышать ответы. Но как это сделать, не открывая, что люди пришли в их мир извне? Решение лежало на поверхности: послать в Консерву разведчика. Тайного агента. Шпиона, который мог бы участвовать в общественной жизни консов.

За будущим агентом закрепилось название прогрессор — это слово принес Алексей Сковородников из своей прошлой жизни. Чуть ли не все члены экспедиции записались в добровольцы. Ник Улин с Алексеем Сковородниковым, на зависть Яфету, тоже подали заявления. Хола был забракован изначально: первое и самое важное требование, предъявляемое к будущему прогрессору, было не иметь ни одного вживленного технического устройства.

Насыщенные будни предоставляли все меньше минут отдыха. Ник Улин, продляя их, взял в привычку после приемов пищи добираться до своей каюты кружным путем. Неспешная прогулка позволяла собраться с мыслями, распланировать занятия на ближайшее время.

Так и в тот раз, расставшись с Яфетом и Сковородниковым у лифта, он пошел куда глаза глядят. На одном из коридорных поворотов чуть не столкнулся с Рональдом Греем.

Неприметность — визитная карточка сотрудников Комитета Защиты Человечества. Отстранившись в механических извинениях, Ник Улин не сразу понял, что перед ним один из заместителей капитана — настолько незапоминающимся тот был.

— Вы торопитесь? — спросил Рональд Грей. — Не возражаете, если я составлю вам компанию?

Квартарская привычка с готовностью и открытой душой воспринимать любое обращение отогнала прежние мысли.

— Пожалуйста. С радостью.

— Вы, как я заметил, прогуливаетесь в гордом одиночестве, без своих товарищей по команде. Сильно они вам надоедают?

— Ваш вопрос свидетельствует, что вы не квартарец. Высшая жизненная роскошь — общение. Тем более с такими людьми, как Сковородников. И Яфет.

— Да, герцог Лусонский подобрал себе великолепную команду. Вчера я как раз просматривал отчет об эффективности работы различных служб экспедиции. Ваша команда на первом месте с огромным отрывом. Буквально по всем показателям.

Герцог Лусонский палец о палец не ударил, подбирая команду-22. Но прав Рональд Грей, удачная компания получилась. Кого ни возьми — интереснейшая личность.

— У меня стойкое неприятие формализованных методов оценки человеческой деятельности. Какой станок лучше, можно определить по его производительности, по удобству пользования, еще по каким-либо параметрам. Но результаты деятельности любого разумного существа принципиально не могут быть рассчитаны.

— Вы правы. Абсолютизировать эти оценки нельзя. Но почему бы наряду со всеми прочими их также не принимать во внимание? Скажем, каким образом лучше охарактеризовать ваш вклад в работу экспедиции? Все выдвинутые вами гипотезы и предположения на проверку оказались верными. А сколь неожиданны они были, с каким трудом ломали стены неприятия и недопонимания! Вы великий пророк.

— Ох, прошу вас, не надо неуместных восхвалений. Такова моя основная профессия. До того, как мне выпала честь принять на себя обязанности трибуна, я работал обыкновенным интерпретатором. Одним из сотен и тысяч других таких же тружеников Квартара. Рад, что мои умения пригодились экспедиции.

— Пригодились? Не то слово: оказались решающими. Открою вам секрет Полишинеля: все должностные лица экспедиции постоянно следят за ходом производственных совещаний в вашей каюте.

Ник Улин почувствовал, что Рональд Грей не пассивно идет рядом, а увлекает куда-то, и решил не сопротивляться. Интересно, что задумал козач. Их встреча в коридоре не простая случайность.

— А Лидия Ивановна! За относительно короткое время она, судя по результатам сданных ею экзаменов, превратилась в высококвалифицированного специалиста. Старпом решил ходатайствовать о повышении ее звания сразу на две ступени. Великолепное начало карьеры астронавта!

— Да, наша Лидочка оказалась очень старательной девушкой.

Рональд Грей принялся горячо расписывать сложности труда в космосе, усиленно жестикулируя. Есть все же у него одна выпадающая из обыкновенности черта, подумал Ник Улин: холеные руки с длинными нервными пальцами. Вспомнил, что в Содружестве Рональда Грея за глаза звали Серым. Меткое прозвище.

Они остановились вблизи одного из ответвлений от главного коридора жилого модуля, когда Рональд Грей восхищался совершенством «Элеоноры», успешно выдерживающей коварные удары Перворожденных.

— Неспециалист, подобный мне, много лет может изучать особенности и хитрости, реализованные в конструкции звездолетов, и все равно масса важных деталей останется ему неведомой. Вот, например, материалы, использованные для обивки жилых помещений. Упругость их такова, что во всем диапазоне перегрузок, переносимых человеком, они сохраняют его жизнь при соударении. Бережно останавливают движение и медленно распрямляются, возвращаясь к начальному состоянию. Потрогайте, даже прикасаться к обивке приятно.

— Да, вы правы. На ощупь приятно.

— Я поинтересовался, как надо ударить, чтобы материал не смог восстановить прежнюю форму и остался след. Получил ответ, что человек не в состоянии нанести такой удар. Это, мол, выше его физических возможностей. А сейчас посмотрите сюда.

Примерно на высоте своего лица Ник Улин увидел отчетливые вмятины. Такие могли бы остаться от ударов кулаками.

— Что-нибудь можете сказать по этому поводу?

— Заводской брак.

— Сохранились фотографии этого места, сделанные в начальный период полета. Никаких вмятин не было.

Ник Улин почувствовал негодование.

— Коли, как вы утверждаете, нанести такие повреждения обивке ни одному человеку не под силу, на право называться вандалом остается одна кандидатура — Яфет. Так?

— Так и не так. Он ни разу не появлялся в этом коридоре.

— Тогда… как вы объясняете появление этих вмятин?

Рональд Грей неопределенно пожал плечами.

— Я не имею ответа. Обращаюсь за помощью к вам. Готов внимательно выслушать и поверить любому вашему разумному объяснению.

— У меня сейчас накопилось много неотложных дел. Может, как-нибудь в иной раз? Во время обратного перелета, например.

— Как вам будет угодно. Готов ждать пока вы не освободитесь. Кстати, ближайшая к этому месту каюта — вашего начальника, герцога Лусонского.

— К чему вы мне это говорите?

Вероятно, Ник Улин не смог сдержать в себе глухую антипатию к Рональду Грею, а тот — смог почувствовать ее.

— К чему? Откровенно говоря, не знаю. Наверное, просто для полноты постановки задачи. Вдруг вы и в самом деле когда-нибудь задумаетесь о данном казусе.

— В этом и заключалась цель вашего разговора со мной?

— Не только. Для меня важнее получить ваш ответ по другому вопросу.

— Слушаю вас.

— Пройдемте ко мне.

— Зачем?

— Для порядка. Тема вопроса — кадровая. Ваш ответ должен быть запротоколирован надлежащим образом.

— Что ж, пойдемте в вашу каюту.

Направляя Ника Улина по длинным переходам жилого модуля, Рональд Грей вновь принялся расхваливать успехи команды-22.

— Невозможно представить, чтобы Яфет стал бить по стенкам коридора, — сказал Ник Улин, чтобы его молчание не показалось невежливым. — Его вы можете исключить из списка подозреваемых.

— Мы, как я уже говорил, так и сделали. Он просто не был там — какой аргумент может быть убедительнее?

— Кстати, у меня вызвало удивление, что Яфету позволили отправиться на выручку первой экспедиции «ягуара». Он же не астронавт. Ни навыков работы в космосе, ни специальных знаний.

— Решение действительно принималось с большим трудом. Существующие инструкции строго запрещают отправлять аппараты, подобные «ягуару», в беспилотном режиме. Вам это должно быть известно. Автоматика, какой бы изощренной и надежной ни была, никогда, по мнению руководства Межзвездного Флота, не заменит человека. Всегда можно ожидать возникновения какой-либо нештатной ситуации, перед которой спасуют компьютерные программы любой сложности.

— Согласен.

— В конечном итоге решающим был назван фактор времени: вызволять попавший в беду «Дракошу» надо было как можно быстрее. Яфет единственный из состава экспедиции, кто был признан способным выдержать предполагаемые условия полета. Результаты спасательной операции подтвердили правильность принятого решения. Но вот мы уже пришли. Прошу вас, заходите.

Ник Улин шагнул в каюту и невольно задержал дыхание. Он словно стоял на маленькой досочке, парившей на головокружительной высоте. Внизу грозно ощерились остроконечными вершинами, окруженными белесыми тучками, дикие горы. Крутые бесплодные склоны падали в темную зелень далеких долин. Необычная, мастерски сделанная иллюзия.

— Проходите. Садитесь в кресло, пожалуйста.

Вслед за хозяином Ник Улин шагнул в пропасть, но не упал — досочка под ногами продвинулась вперед. Иллюзия сдвигалась. Пройдя на середину каюту, они снова оказались на самом верху величественной горной вершины.

Из пола выдвинулись два кресла и низенький столик, уставленный множеством бокалов, кувшинов и бутылочек.

— Могу вам предложить коктейль из феитских соков. Мне нравится их букет. Это остаток моих когда-то обширных запасов. Боюсь, пройдет немного времени, и это чудо будет мне уже недоступно.

— Благодарю, я только что пообедал.

— Глоточек-другой божественного нектара никогда не может быть лишним.

— Спасибо. Но не хотелось бы нарушать свои привычки, — твердо сказал Ник Улин.

— Ну, как знаете.

— В Межзвездном Флоте вроде бы не приветствуется еда и питье вне специально отведенного помещения, — сказал Ник Улин, чтобы сгладить шероховатость.

— Да, это так. Мне в силу особенности профессиональных занятий сделано исключение. Знаете ли, чтобы завязать разговор, взять нужный тон, сделать паузу, нужна какая-нибудь атрибутика. Угощения я провел по статье «спецсредства».

— Уверяю, что со мной ухищрения вам не понадобятся. Будьте естественнее.

Рональд Грей прокашлялся.

— Хочу вам напомнить, что как один из высших руководителей Квартарского общества, вы имеете первую форму допуска к конфиденциальной информации, касающейся кадровой политики в Содружестве. В связи с этим я прошу вас, чтобы все, что здесь будет сказано, не покинуло стены этого помещения.

Ник Улин пожал плечами.

— Постараюсь не разглашать ваших секретов, — сказал с улыбкой, — но гарантии, как вы сами понимаете, дать не могу.

Рональд Грей удовлетворенно кивнул.

— Успехи вашей команды, о малой части которых я только что говорил, виднее на общем фоне работы экспедиции. Стратегия — прямолинейней некуда. Планы меняются через день. Прогнозирования никакого. Тупо вперед — и будь что будет.

— Тенденциозная, на мой взгляд, оценка. Как ни крути, но экспедицией собрано огромное количество сведений, представляющих большую научную ценность. Экология систем, основанных на отличных от земных полимерных молекулах… Даже одно объяснение факта многомиллиардного возраста Шара чего стоит… Нет, я не могу согласиться с вами.

— Да не соглашайтесь! Какой кровью даются эти ваши научные открытия?

— Насколько мне известно, трудности и неожиданности нам предсказывали с самого начала, еще до старта «Элеоноры». Тем не менее, с нами пока еще не произошло ничего фатального, если не считать гибели семи членов экспедиции.

— В том-то и дело, что пока! По моим представлениям — по чистой случайности. Моя профессиональная специализация — парирование внутренних угроз общественной безопасности. Снятие психологической напряженности, предотвращение террористических актов, саботажа и диверсий. Поскольку потенциально противодействуют мне люди, поведение которых моя служба за долгое время существования научилась прогнозировать, можно надеяться, что я оправдаю возложенные на меня надежды. Но как предугадать действия такого грозного противника, как Перворожденные, я не представляю. Не знаю, например, когда и с какой стороны к нам придет что-то вроде новой энтропийной волны. Могут ли подглядеть козыри Перворожденных прочие члены руководства экспедиции? Глядя на их поступки и слушая их рассуждения, крайне в этом сомневаюсь. Вскрыли три «ядра» и бросились, как малые дети, копаться внутри них. Я понимаю, что интересно. Понимаю, что полезно. Понимаю, что большой вклад в науку. Но мы, в конце концов, не академический институт, а космическая экспедиция, представляющая все человечество. Наше призвание — не мелкие открытия, которые можно спокойно сделать на любой обитаемой планете. Мы должны войти в контакт с Перворожденными. Понять, что представляет из себя Шар как таковой. Понять, наконец, что такое Медуза. Найти еще один, сверхзамаскированный объект Перворожденных — если есть два, почему бы не быть прочим?

Примерно такое же недоумение о работах экспедиции высказывал Алексей Сковородников, вспомнил Ник Улин. А вот о третьих объектах Рональд Грей говорит зря: месяц ищем, хватит уже.

— Возможно, кроме Шара и Медузы в этом районе космоса действительно есть что-то еще. Но мы этого не нашли. Значит, для нас его нет. А на нет — и суда нет, как говорит Сковородников. И не надо нагнетать страхи, чтобы сохранить связь с реальностью. Большинство душевных болезней возникает от чрезмерной мнительности. Я верну вам вашу страшилку в следующем виде. Возможно, это «что-то» сейчас находится на Центральной-2, в штаб-квартире вашего комитета. Ну и что? Пока оно не раскрыто, проще считать, чтобы не сойти с ума, что его нет.

— Напрасно вы доводите мою мысль до абсурда.

— Я лишь ставлю барьер на пути поиска новых и новых мнимых угроз.

— Но ведь я прав! Сегодня утром я в десятый, наверное, раз прогнал описание деятельности нашего капитана, Благова, через стандартные тесты, вот уж более века используемые кадровыми службами Галактического Содружества. Результат — твердый «неуд». Если в следующий полет Гиреева пойдет в чине старшего флотского офицера, то для Благова карьера в Межзвездном Флоте позорно завершена. Впредь он не получит согласия на занятие любой руководящей должности на Флоте.

Ник Улин улыбнулся, чтобы сбить лишнюю горячность собеседника, и сказал:

— Вы не замечаете, что мы говорим о разных вещах? Не понимаю, в чем вы упрекаете меня. Я позволил себе не согласиться с вашей крайне отрицательной оценкой. Но и не восхвалял качество руководства нашей экспедиции — не уверен, что другое начальство управляло бы лучше. А сейчас лишь предостерег вас от поиска черной кошки в темной комнате, когда ее там скорее всего нет.

— Извините, считайте, что я не упоминал о третьих объектах. Не будем отвлекаться. Неужели вы не видите, что Благов не справляется с обязанностями капитана? Вы же первым поняли, что в момент прорыва оболочки «ядра» с пятидесятьюпроцентной вероятностью возникает энтропийная волна. Своевременно предупредили об опасности. Пропустить мимо ушей ваше предупреждение — преступная халатность!

— Во-первых, я квартарец, и оценивать деятельность начальства — не моя стезя. Если мое руководство работает плохо, значит виноваты все, в том числе и я. Неточно информируем. Не горим на работе. Невовремя подсказываем, что необходимо сделать, и так далее. Таково устройство квартарского общества, и я, как народный трибун его, вобрал это простое положение в кровь и в плоть. Во-вторых, когда в первый раз прорывали оболочку «ядра», у меня была, считайте, всего лишь догадка. Подтверждающие расчеты появились позже, когда смогли исследовать свойства квантита в полевых условиях. Числовые значения — те же ваши пятьдесят процентов — определили еще позже. Да и то только в гипотетическом плане. Человек, как говорится, силен задним умом.

— Тем не менее, хороший руководитель на всякий случай эвакуировал бы лаборантов на звездолет.

Ник Улин неопределенно пожал плечами, то ли соглашаясь, то ли выражая сомнение.

Рональд Грей открыл одну из своих бутылочек, налил на донышко бокала какой-то бордовый, обладающий сложным цветочным ароматом напиток, со вкусом отпил глоток. Посидел немного, закатив глаза. Медленно заговорил:

— Я понимаю, что вы хотите сказать. От ошибок, мол, никто не застрахован, а все достижения человеческой мысли по достоинству могут быть оценены спустя долгие годы. Знаком я с подобной философией.

— А разве сие не так? Все фундаментальные открытия и изобретения в ретроспективе кажутся на удивление простыми. Колесо, например, — что может быть проще? Однако, насколько мне известно, в незапамятные времена люди на целом материке не увидели, что у колеса есть не только обод, но и ось. А в результате не догадались, что можно транспортировать тяжести не волоком, а на тележке. Алфавит, что позволяет записывать слова по буквам и выражать мысли практически любой сложности, — разве идея его сложна? Однако через сколько тысячелетий он превратился в доминирующую основу письменности, задавив множество других? Позиционная система записи чисел — единственная, которая позволяет реализовать универсальные арифметические алгоритмы счета. Однако очень даже не сразу она пробила себе дорогу.

— Ваши примеры убедительны… в общефилософском плане. К сожалению, касаются они особых случаев. А в повседневности, возможно, все не так. Давайте опустимся на нашу грешную землю. Приведите, если сможете, пример из нашей, экспедиционной жизни.

Ник Улин почувствовал, что Рональд Грей напрягся. Подкрадывается к своей главной цели разговора?

— Хорошо. Способ преодоления квантитной оболочки, предложенный Алексеем Сковородниковым. Идея — проще некуда. Лежит на поверхности. Многие, как мне известно, сокрушались, что подобная мысль не пришла им в голову.

— А могла прийти?

— Ну конечно! Но не пришла. Не додумались. И я не могу дать никаких гарантий, что смогли бы додуматься. Я также был удивлен, что сам прошел мимо подобной идеи, — Ник Улин посидел, подумал. Потом сказал: — Алексей дал не только идею, а… как бы сказать понятнее вам, без наших, квартарских терминов… он дал клише, пользуясь которым сейчас мы успешно преодолеваем очередные препоны, воздвигнутые хозяевами Шара.

— Поясните, пожалуйста, вашу мысль.

— Он подсказал общий принцип поиска обходных путей. Только благодаря его находке, вероятно, возникло предложение использовать узкочастотные устройства связи со сменой рабочей спектральной полосы сигнала. В иной обстановке, с иной историей общения с Шаром, я полагаю, нам было бы чрезвычайно трудно найти это решение.

— Гм… спорное утверждение.

— Отнюдь. Я озвучиваю лишь следствие общего правила: чтобы увидеть что-то новое, человек должен выбраться из пут привычных представлений. Чтобы прийти к гениальной догадке, он должен вначале создать внутри себя новый образ. Это азбучная истина науки о мышлении. Сковородников дал нам образ — «Перворожденный с малюсеньким щитом».

— Нечто подобное проповедуется в Ордене Третьей Силы. Слышали вы о нем?

— Немного. Мы на Квартаре перемалываем все течения мысли и духовные практики, культивируемые в Содружестве. Насколько мне известно, адепты Ордена научились довольно успешно использовать весьма специфическое психическое состояние человека, называемое атараксией. Это слово появилось в глубокой древности. Встречалось оно вам?

— Что-то припоминаю, но очень смутно.

— Атараксия означает бестревожность. Умиротворенность сознания. Освобождение от догматизма. Установление внутренней тишины, спокойствия. По этому поводу говорили еще как о впадении в нищету духа. К счастью или к сожалению, но последнее выражение не прижилось.

— Почему?

— Вероятно, слово «нищета» чересчур громкое. Да и наполняется, как правило, совсем иным смыслом. По моему мнению, это словосочетание возникло, — улыбнулся Ник Улин, — из того соображения, что все новые мысли, как говорит Яфет, человеку милостиво дарит Некто, притаившийся где-то сзади. Кто из людей ему симпатичен — тому дарится много, кто вызывает антипатию — тому мало что перепадает. Насколько правильно это утверждение, не могу сказать. Но как бы то ни было, чтобы творить, необходимо отвлечься от всех земных забот. Чтобы слышать Шепот Мироздания, нужна внутренняя тишина.

Рональд Грей хмыкнул и после продолжительной паузы сказал:

— Однако оставим высокие материи. Что вы можете сказать об Алексее Федоровиче Сковородникове? Вы с ним много общались.

— Хороший человек. Необычный.

— И это все, что есть у вас сказать?

— Ну почему? О нем я могу говорить много. Начать с того, что у меня вызывает большее удивление, чем его присутствие в экспедиции, сам факт его оживления. По какой причине именно он возвращен к жизни, а не кто-то другой из миллиардов его современников? Да еще вопреки общей логике работ Яшарского института. Насколько мне известно, внесение даже малейших изменений в его производственный план влечет огромные трудности. Многие высокопоставленные ремитцы годами вымаливают включение в кандидаты на оживление своих ближайших умерших родственников. А тут — субъект далекого прошлого. Какую гигантскую работу пришлось проделать, чтобы установить его личностные данные!

— Результаты работы Института восстановления не пропадут. Со временем будут использованы при оживлении современников Сковородникова, а далее — их предшественников.

— Хорошо, не пропадут. Будут затребованы лет эдак… через сто или двести. Или еще позже — через тысячу, принимая во внимание колоссальный объем вычислений и количество кандидатур на воскрешение. Я не об этом. Я удивлен, почему счастливый жребий выпал именно ему. Он, кстати, выдал как-то одну простонародную приговорку, подходящую для образного комментирования моего удивления: просто так и прыщ не вскочит. Иными словами, за казалось бы дикой случайностью всегда стоит какая-то железная закономерность. У следствия не может не быть причины.

Рональд Грей отпил маленький глоток из бокала, погонял напиток во рту, с удовлетворением проглотил.

— Когда первые звездные экспедиции землян уходили в дальний космос для колонизации новых миров, зародился обычай брать с собой сосуд с землей родной планеты. В те времена, знаете ли, космические путешествия были окружены ореолом не только романтики, но и сентиментализма. Доставляли ли такой сосуд на Мериту, сохранившиеся архивы умалчивают. Однако разгребая завалы на главной площади Коранта, столицы сожженной планеты, сотрудники Яшарского института восстановления обнаружили чудом сохранившуюся урну с земной почвой. А внутри, среди случайных камушков и обрывков разложившихся корней земных растений нашли фрагмент человеческого черепа — теменной кости. По этому кусочку и был воскрешен Алексей Сковородников.

— То, что вы рассказали, интересно. Но, тем не менее, мое удивление остается при мне. Мало ли что археологические экспедиции находят каждый день.

— Тут особый случай, привлекший внимание и Месенна, и Лоркаса, и Синина, и прочих руководителей Института восстановления. Во-первых, находка была сделана на Мерите. Во-вторых, фрагмент кости не имел признаков тления.

— Не понял.

— Опуская несущественные детали скажу, что костный фрагмент приобрел такие физико-химические свойства, таким образом насытился солями, что мог бы лежать в земле еще неопределенно долгое время. Я знакомился с результатами специально проведенных исследований на этот счет. В нормальных условиях вероятность превращения человеческих тел или их фрагментов в нетленную органику оценивается как пренебрежимо малая величина. В старину бытовал обычай поклоняться останкам людей, мумифицированным естественным путем. Называть их святыми мощами.

Ник Улин терпеливо ждал продолжения и дождался. После очередного глотка и неспешного смакования напитка Рональд Грей, грустно вздохнув, вновь заговорил:

— Было и третье обстоятельство. ДНК-анализ показал, что фрагмент кости принадлежал человеку, которого можно отнести к предкам тех ремитцев, которых ныне отбирают для обучения магическому искусству. В чем именно заключаются эти особенности, моей службе не совсем понятно…

Слукавил Рональд Грей, и Ник Улин почувствовал это. Но такая ложь простительна. Даже в приватных разговорах один-на-один функционерам КЗЧ вменялось в обязанность заверять, что все, касающееся сущности магов и источников их сверхчеловеческих способностей, для них табу.

— В общем, нельзя было не среагировать на столько удивительных случайностей и не начать работы по воскрешению Сковородникова, ломая прежние планы. Причем решающим, по моим скромным умозаключениям, оказалось последнее обстоятельство — схожесть ДНК найденных останков с ремитскими.

Сказанное требовало обдумывания, и Рональд Грей сделал соответствующую паузу. Ник Улин знал, что меритские маги придавали огромную важность сотрудничеству с людьми, обладающими генетическими особенностями ремитцев. В Галактическом Содружестве таковых не было найдено более ни у кого. А тут, оказывается, у них под боком лежало то, что они давно искали… Такие находки не могут быть случайными!

— В наше время появились инструменты, позволяющие устанавливать историю любых предметов. Вы не пробовали проследить, как попали останки Сковородникова на Мериту? — спросил он.

— Пытались. Использовали самые совершенные Таблицы Месенна-Корева. Но безрезультатно. Сказывается влияние Меритской войны — искажаются все слабые причинно-следственные связи.

— Как же Яшарский институт восстановил личностные данные Алексея?

— У них свои технологии. Нам они неведомы.

На сей раз Рональд Грей не слукавил. Действительно маги не выкладывали в общегалактический Информаторий используемые ими технологии оживления, а те отрывочные сведения о них, что случайно просачивались, могли свести с ума любого своей несуразностью.

— Вы заставляете меня поверить, что мы живем в невероятном мире, — сказал Ник Улин. — Готов биться об заклад, что вы сможете удивить меня и описанием, каким образом Алексей был включен в состав экспедиции.

— Здесь ничего удивительного нет. По его просьбе.

Ник Улин не удержался — хмыкнул.

— Он мне признался, что его желание поучаствовать в каком-либо межзвездном полете было не более чем благим намерением. Узнав, что ему забронировано место в нашей экспедиции, он хотел отказаться, но не сделал этого из чувства приличия. Вы пытаетесь меня убедить, что такие случаи обыкновенны?

— Ну, откровенно говоря, не совсем обыкновенны. Насколько мне известно, в центральных органах Содружества царила тревога по поводу успеха экспедиции, и они пытались максимально усилить наш научный потенциал. Подбором кадров занимался лично Радован, глава Федеральной административной академии и по совместительству — председатель Высшей аттестационной комиссии Содружества. Он-то всеми силами и проталкивал, пользуясь появившейся возможностью, кандидатуру Сковородникова. Мол, его жизненный опыт и таланты скачкообразно повышают потенциал экспедиции. Про Яфета, кстати, он говорил примерно так же.

— А ваша служба?

— А мы, — вздохнул Рональд Грей, — не имея рычагов давления на Радована, сделали единственное, что было в наших силах, — позаботились о безопасности наиболее важных членов экспедиции. Я несу персональную ответственность за жизнь и Сковородникова, и Яфета.

Он не сказал «и за жизнь квартарского трибуна», но интонация допускала такое продолжение фразы.

— То, что вы мне рассказали, по-настоящему интересно, — сказал Ник Улин, — и логично дополняет мое восприятие Алексея. В самом деле он весьма необычная личность, как я вначале сказал. В нем чувствуется огромный потенциал. Единственный из членов экспедиции, кто победил Яфета в тренировочном поединке. Прирожденный лидер. Обратите внимание: не только Яфет, но почти все элеонорцы сейчас обильно вставляют в свою речь сковородниковские словесные обороты. За короткое время он почти полностью адаптировался к теперешним, абсолютно новым для себя условиям жизни.

— Лестная характеристика. А если еще учесть, что дает ее квартарский трибун…

— Поверьте: ничего личного.

— Адаптировался, говорите?

— Да. В последние дни он погрузился в учебу и растет прямо на глазах. Схватывает новые знания просто налету. Набрав необходимой практики, скоро он ничем не будет отличаться от своих сверстников по реальному биологическому возрасту.

— Очень хорошо, — Рональд Грей посидел, подумал и с явной настороженностью продолжил: — Мне представляется, что в последнее время среди теоретиков экспедиции возникло какое-то напряжение, косвенно связанное со Сковородниковым. Однако их сленга я не понимаю. Не объясните простым, человеческим языком, в чем дело?

С тяжелым вздохом Ник Улин сказал:

— В чем дело, я еще не готов сказать — все зависит от того, к каким выводам в конце концов придут теоретики, какой выход из замаячившегося тупика предложат. Однако можете считать, что Радован оказался прав, настаивая на включении в состав экспедиции Алексея. Несмотря на полное отсутствие знаний в области квантовой физики, он первым обратил внимание, что обнаруженное внутри «ядер» вырождение квантово-когерентных кластеров противоречит современной науке.

— Мало ли что противоречит…

— Смотря что и как. Смириться с данным случаем много тяжелее, чем с существованием энтропийной волны, — там хоть можно сослаться на сложность сопутствующих процессов. Придумать невероятные, чисто умозрительные модели. А здесь мы сходу упираемся в основные постулаты квантовой науки. Один из них гласит: сумма вероятностей состояний каждой квантовой частицы должна строго равняться единице, что эквивалентно утверждению о том, что любой материальный предмет либо существует, либо нет, и пребывать в каком-то третьем, полупроявленном состоянии не может. Не может он существовать наполовину, на треть, на четвертушку, и так далее.

— Поясните, пожалуйста.

— Обнаруженное нами исключение части квантовых кластеров без изменения всех прочих физических параметров означает, что материальные предметы внутри «ядра» становятся… менее реальными на ту долю квантовых состояний, которая схлопнулась. В боро-углеродном мире, благодаря нашей бурной деятельности в нем, мы уже наблюдаем множество проявлений сего явления: замедлились многие физико-химические реакции, снизилась прочность местных материалов… Макуайр дал образную и точную общую характеристику: внутренняя материя первого из вскрытых нами «ядер» состарилась.

— Гм… состарилась… это нам чем-то угрожает?

— Физически — вряд ли. В духовном смысле — грозит очередным научным кризисом.

— Ну, такие кризисы мы переживем.

— Вы давеча приводили пример маятника Фуко, правильное объяснение поведения которого приводит к тому, что та незыблемая, казалась бы, твердь под ногами — родная матушка-земля — начинает вращаться. Можно «забыть» про этот казус и продолжать жить как ни в чем не бывало. Голова не кружится — и ладно. Но когда вы будете знать, что каждый выпитый вами стакан воды материален, скажем, всего процентов на десять, вы также сохраните олимпийское спокойствие?

После длинной паузы Рональд Грей сказал:

— В закрытом докладе Яшарского института упомянуто, что в порядке эксперимента мозг Алексея Сковородникова был модифицирован. В пределах разумного, конечно.

— Как это — в пределах разумного? В нарушение Билля человека? И ваша служба промолчала?

— Проведенная юридическая экспертиза не выявила нарушений действующего законодательства. Установленные запреты на апгрейд, на искусственное повышение физических и интеллектуальных способностей касаются наших современников. Сковородников же тогда представлял собой… ну, несколько живых клеток более чем двухтысячелетнего возраста.

— Что конкретно с ним было сделано?

— Ну… мне трудно сказать. Ничего особенного. Монстра из него не сотворили. Улучшили память, устранили возрастные деградационные изменения, добавили кластеры свободных нейронов в некоторые участки мозга… Работами руководил лично маг Марий. Были использованы результаты исследований, полученные при выполнении какого-то сверхзакрытого проекта магов, касающегося ремитцев.

— С огнем играют товарищи. А вы им потворствуете.

Рональд Грей горестно вздохнул:

— В любом случае его нельзя было оживлять без основательных исправлений исходного материала.

— Не понял.

— Он продукт своей эпохи. Тело сильно изношено, с варварски залеченными повреждениями, набитое всякой отравой. На уровне психологии — тьма вредных привычек. Никотиновая и в какой-то степени алкогольная зависимости…

— В дурных наклонностях он не замечен.

— Потому что организм очищен от вредных веществ, чтобы не возникало влечения, и повышены психологические барьеры. Вы ему, пожалуйста, не напоминайте о былом, нездоровом образе жизни.

— Хорошо, не буду.

— В общем, при его воскрешении все равно требовались некие исправления. Так почему бы не совместить необходимое с полезным?

— Полезное — это искусственное наращивание раздела мозга, ответственного за паранормальные способности?

— Ну… не знаю.

Чувствовалось, что Рональд Грей опять что-то скрывает. Ник Улин выказал свое неодобрение долгим разглядыванием носков его ботинок.

Поежившись, Рональд Грей задал свой главный вопрос:

— Алексей Федорович Сковородников подал заявку на агентурную работу среди консов. Как вы думаете, справится он с такой задачей? Прежде чем ответить, подумайте. Вопрос официальный. Я обращаюсь к вам не только как к его старшему товарищу, но и как к ответственному общественному деятелю Галактического Содружества. Ваше мнение, возможно, будет решающим.

Долгих раздумий Нику Улину не понадобилось:

— Я считаю, что кандидатура Алексея на засылку в общество консов наилучшая среди всех членов экспедиции.

— Во как? Даже лучше вашей?

Была ли крупица ехидства в словах Рональда Грея, Ник Улин не уловил.

— Никогда не давать себе никаких характеристик — одно из общих правил квартарского общежития. Про себя трудно судить объективно и непредвзято.

— Понятно. Ваш ответ принят и запротоколирован должным образом.

— Все, я могу идти?

— Да-да, не смею вас больше задерживать.

Ник Улин встал, намереваясь выйти. Поднявшись вслед за ним, Рональд Грей, легко придержав квартарца за рукав, сказал:

— Пользуясь представившемся мне случаем, хочу удовлетворить личное любопытство. Скажите, пожалуйста, почему вы здесь? Вы же сами предостерегали от любых новых контактов с Перворожденными, и вдруг — ходатайство о включении вас в состав экспедиции. Почему вы, народный трибун Квартара, добровольно решили подвергнуть свою жизнь опасности? Чем важно для вас исследование Шара? Что вы пытаетесь в нем найти?

— В нескольких словах не объяснишь, — со вздохом ответил Ник Улин. — Считайте, что я немного сошел с ума в поисках субстанции разума.

— Субстанции? Разума?

— Да, той таинственной субстанции, которая позволяет нам, человекам, относить себя к разумным существам. Качественно отличаться от механизмов любой мощности и сложности. Издревле думающих людей гложет вопрос, каким образом и за счет чего мы творим новые мысли. За все время существования нашей цивилизации в решении его мы не продвинулись ни на йоту. Даже появление хол не внесло ясности.

— Так уж важно знать, за счет чего? Можем придумывать что-то новое, и хорошо.

— Очень важно! Хотя бы для того, чтобы отсечь множество спекуляций и домыслов на эту тему. Некие горячие головы, например, додумались до утверждения, что люди рождаются двух сортов. Одни — творцы, другие — пустышки, марионетки каких-то надмировых сил. Всю жизнь они управляются кем-то извне, но при этом, как правило, внешне вполне успешны, мудрые в быту, умеющие строить долгосрочные планы… по подсказанным лекалам. Общество холов, кстати, жестко разделено на две неравноправные касты.

Рональд Грей то ли недоуменно, то ли осуждающе покачал головой и молча проводил Ника Улина до выхода из каюты.

Не спеша возвращаясь к себе, Ник Улин размышлял о состоявшемся разговоре. Все-таки удивительно неприметный человек Рональд Грей. Действительно — Серый. И, наверное, не зря установил в своей каюте такую необычную иллюзию. Представление себя на вершине горы постоянно напоминает ему об одиночестве. О том, что он один несет всю ответственность за принимаемые им решения. Не каждый согласится нести подобный крест.

Свободное время выпало только на поздний вечер следующего дня, и Ник Улин смог заняться решением предложенной ему загадки.

Первым делом он тщательно проверил слова Рональда Грея.

Убедился, что физические данные всех астронавтов за исключением Яфета не позволяли преодолеть порог упругости обшивки жилых помещений. Вычислил, какой рост должен был быть у человекоподобного существа, чтобы оставить такие следы от ударов кулаками.

Максимально сузил период времени, когда появились загадочные следы. Проверил, что Яфет действительно ни разу не появлялся в том коридоре.

Вывод следовал один: некто или нечто извне проникло в жилой отсек звездолета. Однако надзорные автоматизированные системы не выдали обязательного в подобных случаях сообщения.

С особым тщанием проверил, что никто из руководства экспедиции не контактировал ни с одним посетителем, не зарегистрированным компьютерными системами управления.

Произошедшее было вопиющим нарушением одного из самых незыблемых правил Межзвездного Флота.

Все ключевые компьютерные программы, используемые системами управления звездолета, были квартарского изготовления. Как ответственный общественный деятель Квартара, Ник Улин знал некоторые рабочие коды, позволяющие снимать пароли, преодолевать прочие искусственно воздвигнутые административные преграды и добираться до исходных, скрытых от человека машинных файлов. Воспользовавшись своими знаниями, он потратил ночь, просматривая миллионы непонятных непосвященному последовательностей чисел. Удостоверился: неизвестный посетитель тщательно затер данные о своем пребывании на звездолете. Остались только косвенные следы, устранить которые, вероятно, можно только в случае физического уничтожения главного компьютера «Элеоноры».

Утром, когда начал просыпаться исследовательский состав экспедиции и оживились общие информационные экраны звездолета, он предался тяжелым размышлениям.

Кем мог быть загадочный посетитель?

Кем-то совсем чужим, никому не известным?

В Содружестве на всех, пожалуй, уровнях, от бытового до высшего руководящего, существовало много страшилок о невидимой длани инородного Разума, вмешивающегося в человеческие дела. Ник Улин отмел эту гипотезу как несерьезную. Чтобы так мастерски заметать следы, требовалось отличное знание человеческой психологии, малейших нюансов жизни звездолета. Чужому это не под силу.

Может, посетителем был программист высочайшей квалификации, изучивший квартарские программы вдоль и поперек? Ник Улин вспомнил, сколько усилий ему стоил просмотр архивных файлов и решил: одних знаний мало, нужна еще и дьявольская быстрота работы с компьютерными терминалами. Никакому человеку это не под силу.

Следовательно, на звездолете побывал маг. Им, магам, говорят, все под силу. Наверное, могут они обращаться с компьютерными базами данных быстрее, чем сам компьютер. Могут брать под непосредственный контроль цифровую систему управления любой сложности, кто их знает… Вспомнилось старое предположение Вэра Корева о том, что в трудные для меритской общины времена маг Моар будто бы захватил один из колонизационных звездолетов Содружества.

Пожалуй, решил Ник Улин, можно даже сказать, кто именно посетил «Элеонору»: герцогиня Лусонская — ее изображение угадывалось на одном испорченном видеофайле… Впрочем, это могло быть и обыкновенным компьютерным мусором, случайно оставшимся с давних времен.

Долг астронавта требовал немедленно доложить Рональду Грею о результатах ночных бдений. Ник Улин, однако, не стал делать этого. Несовершенство управляющих программ звездолета бросало тень на престиж их разработчиков. То есть на Квартар.

Он решил, что перед тем, как сообщить сделанные выводы КЗЧ, он еще раз проверит свои выкладки по завершению экспедиции. Сначала надо обсудить случившееся с Высоким трибуналом Квартара, и только после этого можно будет выходить с сенсационным заявлением о необходимости доработки программного обеспечения систем управления кораблей Межзвездного Флота.

Доклад Ника Улина так и не дошел до Комитета Защиты Человечества.

С трудом прорвав черную мембрану выходного люка, обдавшую его колючей волной озона, Алексей Сковородников ступил на поверхность Консервы. Отошел на пару шагов и глубоко вдохнул, пробуя воздух. Можно дышать. Еле заметно пахнет прелостью и хвоей. Вроде бы так и положено пахнуть старому земному лесу. Птички гомонят, насекомые жужжат. Температура, как и показывали бортовые датчики лита, вполне комфортная — двадцать четыре градуса. Еле заметный ветерок. Лепота, одним словом.

Направление, куда следовало идти, он запомнил ориентируясь по бортовым приборам лита. Свет от местного небесного светильника должен бить ему чуть-чуть в сторону левого глаза. Впрочем, если приглядеться к местности, заплутать невозможно — иди в низину, и рано или поздно придешь в Урем.

Что, в путь? Как бы половчее идти-то, минуя буреломы и непролазные овраги?

Всюду, где живет человек, появляются тропинки. Алексей проследил взглядом еле приметную стежку, вздохнул и пошел по ней. Обогнул высоченное дерево, проломился через кустарник. Обернувшись через несколько шагов, за разлапистыми еловыми ветками не увидел лита, доставившего его на поверхность Консервы.

Наконец-то он один.

Бурные многочасовые споры о снаряжении завершились выдачей ему ножа из витасплавов в специальных ножнах, снабженных анализатором-аптечкой с многоразовым шприцем, за щекой закрепили миниатюрный приемо-передатчик. Все остальное было имитацией примитивных местных изделий — плащ с капюшоном из толстой грязно-серой, вероятно льняной ткани, нижняя сорочка до колен и грубые сандалии. Плащ опоясывался длинной грубой веревкой, на ней болтался, закрепленный через отверстие в ручке, вместительный деревянный ковш. Все, более ничего паломнику не положено было иметь.

Нож был также не обязательным элементом местной экипировки. Тем более нож из витасплавов. Поэтому кнопочка, при нажатии на которую он переводился в рабочий режим, имела дополнительный ход — при дальнейшем нажатии нож вместе с ножнами превращался в труху. Данное техническое решение вызвало большие споры: если нож будет обнаружен консами и признан неуместным, да еще на их глазах рассыплется в прах — не вызовет ли это вполне обоснованные подозрения?

Впрочем, почти у каждого исследованного паломника было с собой что-то лишнее, не подобающее ему или даже запрещенное. Данное обстоятельство было признано еще одним свидетельством того, что человек, где бы он ни находился и что бы ни делал, — слабое духом и сентиментальное существо.

Приемо-передатчик закреплен был надежно, но все ж при необходимости его можно было сковырнуть языком и выплюнуть. То страховка на случай, если микроэлектроника перегреется от квантово-когерентного отталкивания.

Понять, достаточно ли имущества ему дали, можно будет только опытным путем.

Да, еще одно важное обстоятельство: он накормлен на несколько дней. В первое время, пока будет осваиваться в непривычной обстановке и добираться до Кащеевки, чувство голода не будет ему досаждать.

Кащеевка — это большое поселение на берегу реки, промежуточная цель его похода. Происхождение, этимология этого названия была не ясна. Со всей очевидностью родилось оно не от земного сказочного персонажа «Кащей» и, вероятно, не от худобы первых жителей поселка. Слов с корнем «кащ», «кас» или «каш» в составленном на «Элеоноре» словаре языка консов вообще не было. Слабая зависимость топонимики от ландшафтных особенностей, по мнению дипломированных лингвистов экспедиции, являлась весомым возражением гипотезы Яфета об искусственности языка консов.

Тропинку перегородило упавшее сухое дерево. Ствол повис на крепких еще ветвях на уровне живота — неудобно ни перелезать, ни подлезать. Обходя его, Алексей внимательно изучил корневище, образовавшуюся яму и мусор на ее дне. Растер в руках комок земли, понюхал. Пахнуло чем-то до боли знакомым. Мелькнуло шальное: а не вернули ли его в прошлое, в родные края?

Дернулся передатчик, и в голове возник голос Лидочки:

— Леша, как дела?

Алексей сконфузился. По инструкции, которую его заставили выучить наизусть, требовались периодические доклады диспетчеру. Первый из них должен был последовать в течение пяти минут после высадки. Он нарушил предписания. Плохая примета начинать миссию таким вот образом. Вспомнив отработанные в нудных тренировках навыки, послал мысленную скороговорку:

— Все в порядке. По первым впечатлениям — обычный земной лес. Конец связи.

Ресурс аппаратуры ограничен. Следовало минимизировать и продолжительность разговоров, и количество включений передатчика.

Так, что еще он забыл сделать? Надо вырезать себе посох! Все паломники ходили с увесистыми палками примерно со свой рост.

Подобрав подходящее дерево — по всей видимости, местной разновидности дуба — Алексей вырезал посох. Для удобства на нужной высоте оставил опору для руки. Нож резал дерево практически без сопротивления. Хорошее подспорье в его путешествии.

Как типичный городской житель, Алексей Сковородников мало что видел вокруг, а запоминал и того меньше. Все ему было на один лад. Растительность — она растительность и есть, что с нее возьмешь? Порывшись в памяти, мог бы, наверное, с большим трудом назвать породу некоторых деревьев. На ходу же все они сливались в нечто усредненное, неопределенное. Трава, кустарник? — ничего интересного, лишь досадные препятствия.

Если б спросили его, мог бы сказать, что лес не ухожен. Тропинка петляла между пятнами густо растущих деревьев, прикрытых прущим вверх мелколесьем, и пройти меж них не было никакой возможности. То тут, то там путь перегораживали мертвые деревья, для обхода которых приходилось продираться через колючий кустарник. Травинки, обламываясь, застревали в сандалиях, и периодически приходилось их выдергивать.

Мог бы сказать, что живности всякой в лесу хватало. Ни на минуту не смолкало навязчивое жужжание насекомых, раздавались птичьи трели. Иногда слышался стук дятла. Несколько раз прямо из-под ног проявлялись зайцы, улепетывающие со всех сил. Шарахнулась в сторону стайка забавных зверушек, напоминавших миниатюрных земных свиней. Или, скорее, тапиров. Треск и качание ветвей деревьев на удалении выдавали присутствие более представительных животных.

Постепенно он втянулся в ходьбу. Ощущение времени исчезло, и Алексей Сковородников не понял, через сколько часов после высадки увидел человека. Тот ничком лежал в густой высокой траве, раскинув руки. Тощий самодельный рюкзак — мешок, перевязанный тесемкой, образующей лямки, — придавил ему голову.

Подойдя вплотную, Алексей Сковородников присел на корточки, разглядывая находку. Такой же, как у него, плащ с капюшоном. Деревянные сандалии, одна из которых привязана к лодыжке веревкой, вторая — пучком травы. Плащ задран до колен, оголенные места рук и ног покрыты густым слоем грязи и чем-то темно красным. Длинные черные волосы свалялись в клобуки.

Поначалу показалось, что абориген мертв — ну кто ж будет спать в такой неудобной позе да посреди дня? — потом Алексей уловил дыхание. Не все, значит, потеряно. Осторожно выпростав руки незнакомца из лямок рюкзака, перевернул.

Вот в чем дело! Спереди плащ был истерзан чуть ли не до пояса. Ноги покрыты многочисленными порезами, на правом бедре, вспухшем и почерневшем, зияла жуткая рваная рана. Алексея Сковородникова передернуло от представления, какую боль испытывал несчастный. Как это его угораздило? Губы посинели, лицо и шея в подозрительных пятнах. Заражение крови?

Отодвинувшись в сторону, Алексей Сковородников вызвал Лиду. Сообщил о находке и предупредил, что намерен выручить аборигена из беды. Его решение получило всеобщее одобрение. Рональд Грей, вмешавшись, принялся объяснять, какая это удача — получить благодарного за помощь местного жителя. К тому ж, судя по одеянию, обнаруженный человек паломник. Нежданный товарищ. Общение с ним один на один даст бесценный опыт, который позволит смягчить вхождение в чужую общественную среду. У него можно будет выведать… Алексей Сковородников прервал поток банальностей.

Воспользовавшись тем, что пострадавший находился без сознания, сбегал к ручью, струившемуся в нескольких шагах. Набрал в ковш воды. Отрезал кусок плаща и, смачивая его, обтер бедро аборигена, отворачивая глаза, когда невмоготу становилось смотреть на рану. Обкорнал нижний край своей нижней сорочки и получившимся бинтом с грехом пополам перетянул бедро. Активировал аптечку в ножнах и сделал два укола. Чуть выше раны и в шею, общеукрепляющий. Последний штришок — подложил под голову аборигена рюкзак. Лежи, голубчик, выздоравливай.

Несколько раз его вызывали на связь — Алексей Сковородников без лицемерных ахов отключал передатчик. Что делать, он знал и без указаний сверху.

Будем надеяться, что земное лекарство подействует и абориген оклемается. Однако с такой ногой он не ходок. Ожидать, когда рана перестанет его беспокоить, бесперспективно — не ясно, сколько дней это займет. А очередной караван паломников вроде бы должен выступить на днях. Сидя на месте, они не успеют примкнуть к нему. Не далее, чем в километре отсюда, должна быть река, ниже по течению которой стоит Кащеевка. Вот и выход: сделать лодку, дотащить раненого до нее и доплыть до места сбора каравана. В любом случае плыть лучше, чем продираться по лесу. Остается реализовать принятое решение правильной последовательностью действий.

Для облегчения знакомства желательно быть рядом, когда абориген очнется. Поэтому сейчас надолго отлучаться нельзя. Разведывательный поход к реке придется отложить. Ладно, займемся приготовлением пищи насущной для укрепления сил выздоравливающего. Надо напоить его чем-нибудь горячим. Жаль, что нет котелка, не в чем вскипятить воду. Придется испытать на практике вычитанный в далеком детстве способ — подогревание воды горячими камнями.

Алексей Сковородников обследовал каменистый участок русла ручья. Нашел подходящий валун у самого среза воды. Вырезал в нем впадину литров на десять — нож резал твердый камень с такой же легкостью, как и дерево. Набрал камней для ложа костра и для нагрева. Стаскивая в одно место сушняк, пригляделся к окружающей растительности с точки зрения потребителя. Новый взгляд открыл неисчерпаемые лесные богатства — дикую смородину и малину, орешник, яблони и груши, приятно пахнущие травы. Одна из них очень напоминала земной иван-чай.

Он не знал, сколько потребуется нагревать камни, и потому расстарался от души, накромсал гору заготовок для костра. Сложил из самых сухих веточек пирамидку. Разжег, надавив на них плашмя лезвием ножа. Под слабым ветерком костер быстро набрал силу. Между подбрасыванием в него новых порций сушняка Алексей Сковородников срезал здоровое деревце и смастерил необходимые орудия — длинную кочергу и ухваты для камней. На три четверти залил водой сделанную в валуне емкость.

Периодически интересовался состоянием больного. Тот все не приходил в сознание. Однако прежнее лихорадочное состояние его вроде бы сменилось здоровым сном. Раны подсыхали прямо на глазах. Щеки порозовели. Изредка слышалось похрапывание.

Скрашивая томительное ожидание, Алексей Сковородников принялся мастерить лук, используя для тетивы несколько нитей, вытянутых из веревки. Непростую задачу поставило изготовление стрел — не было под рукой ни наконечников, ни чего-либо подходящего для оперения. Он исхитрился вырезать стрелы в виде двух конусов: короткого, имитирующего острие, и длинного, с прямой серединой и расширяющегося в конце. Опробовать не стал. Решил, что приноровится, когда придет время применить оружие по назначению.

Очнулся абориген, когда терпение у Алексея Сковородникова почти исчерпалось. Рывком сел. Вскрикнул, схватившись за больную ногу, и изошелся в кашле. Затем его вытошнило. Алексей Сковородников принес ему холодной воды из ручья, напоил. Отдышавшись, абориген произнес необходимое:

— Слава Создателю!

— Вечная слава!

Интересные ощущения, подумал Алексей Сковородников. Его, конечно, заставили выучить язык консов в совершенстве. Точнее, в той степени, в которой его восприняли корабельные лингвисты. Однако Рональд Грей настоял, чтобы «во избежание» поставили еще и стойкий пси-блок. И сейчас у него в голове промелькнуло положенное «слава», а выговорилось нечто вроде «осанёво», причем с ударением не на ё, а на первое о. Да, не будет, видать, у него проблем с разговорной речью. Главное — знать, что сказать. Подсознание само заменит привычные слова на местные.

Абориген долго с подозрением разглядывал свои раны. Попробовал пошевелить ногой и страдальчески скривился. Но невольные стоны сдержать сумел.

— Кто ты, — спросил Алексей Сковородников и по наитию добавил: — путник?

— До того, как я встал на Путь к Создателю, меня звали Амад и был я поэтом в Хрусте. А ты? Кем был ты, путник?

Правильно, стало быть, я прилепил обращение, подумал Алексей Сковородников.

— Смотрителем вершин в Магоре. Звали меня Алек.

— Магоре… Магоре… это у самого края мира?

— Да, за Перевалом Абара. В ясную погоду из нашего села видна Граница. Мы крайние. За нами никто не живет.

— Смотритель, значит… Воистину наступают последние дни, коли даже смотрителей отправляют в Путь… Правда, если имя смотрителя начинается на «а», и он вполне взрослый человек, то, может быть, последние дни уже прошли, а мы и не заметили…

Так, где-то допущена неточность. Что-то экспедиционные умники не учли. Профессию ему подобрали по принципу минимума обязанностей. Смотрители вершин в Магоре по сути были своеобразными метеорологами и, по мнению большинства астронавтов, вообще ничего не делали — единственной их заботой было смотреть по сторонам и предупреждать односельчан об изменении погоды. Может, этих смотрителей редко отбирали в паломники? Надо бы уточнить. А имя… хотел он назваться Олеком, да в последний момент решил все же приблизить звучание вымышленного имени к своему собственному. Зря, видать. Скорее всего, буква, с которой начинается имя, означает еще и общественный статус обладателя. Ладно, будем считать, что погрешность допустимая. Все возможно в этом мире. Откуда Амаду знать, как ранжируются по важности профессии в Магоре? Или все же переиначить свое имя? Не ясно, правда, как это сейчас сделать.

— Как ты дошел до жизни такой? — спросил Алексей. Главным образом для того, чтобы направить мысли Амада в другое русло. — Еле живой ведь. Я думал: все, не жилец ты.

— Ах, по глупости своей, — абориген невольно махнул рукой и принялся сбивчиво рассказывать.

Оказывается, он решил спрямить путь и пошел вдоль Змеиного ручья — запомним, подумал Алексей Сковородников: ручей называют Змеиным. Торопился, так как подзадержался с выходом — перед этим в Лоскаве, в котором останавливался, играли свадьбу. Он пел свои баллады и пил пиво. На следующий день спал почти до полудня. Чтобы наверстать время, шел всю ночь. Под утро наступил на гадюку. Она укусила его два раза в правую ногу. Пока отбивался от нее, потерял посох. Побежал и, как назло, влетел в шакалье логово. Обычно эти сумеречные животные, поджав хвост, убегают от человека. Но тут особый случай — шакалиха заподозрила, что покусились на ее детенышей. А зубы у нее оказались острыми, злобы — хоть отбавляй. Она нанесла ему несколько тяжелых ран. Вновь пострадала в основном правая нога. Еле живой, истекающий кровью, с сильной болью в многострадальной ноге, задыхающийся, Амад, оставшись один, потерял сознание.

— Я полагал, что уже не очнусь, и путь мой закончится, едва начавшись, — сказал он. — Что ты сделал с моими ранами?

— Обтер.

— Чем? Что за чудодейственное средство?

— Да так… — замялся Алексей Сковородников. Не рассказывать же аборигену про свою аптечку. — Я знаю некоторые лечебные травы.

— Травы… Не зря говорят, что вы, жители окраин мира, сплошь колдуны. Гадючий яд ты тоже выдавил своими травами? Он причиняет не только боль, но и удушает. Я же дышу сейчас вполне свободно.

— И яд тоже, — твердо ответил Алексей Сковородников, преодолевая сильное внутренне сопротивление. Врать — так до конца.

— Не покажешь, что за травы? Я бы записал рецепт. Моим односельчанам, я думаю, эти знания были бы полезны.

— Не могу. Мне в дорогу дали только одну порцию. Всю использовал.

— Ну что ж… Не судьба, видно. Да и с какой это стати я в теперешнем своем положении буду заботиться о людях? Пусть живут, как их ведет Создатель. А для меня остался только Путь.

— Тебе надо подкрепиться. Выпить что-нибудь горячее, чтобы быстрее очистить организм от яда.

— Надо, да не судьба ведь…

— Что ты все заладил про судьбу? Я нашел тут удобный камень, разжег костер, насобирал всякой всячины. Сейчас приготовлю тебе напиток богов.

Алексей Сковородников спохватился, что перевод на язык консов слова «богов» какой-то кривой, но было поздно. Вылетевшее не воротишь. Амад, дернувшись, пробормотал что-то вроде «нельзя так еретически» и замолк. Повело его, видимо. Последних сил лишился.

Да, надо следить за языком. Не надеяться на надежность установленных психических барьеров. Сказать можно понятно, но больно задеть аборигенов. Для них упоминание Создателя во множественном лице — злостная ересь.

Горячие камни, брошенные в вырезанную в камне впадину, вызвали бурные выбросы перегретой воды и пара. Пока Алексей Сковородников смог добиться спокойного кипения в сделанной емкости, несколько раз пришлось подливать в нее новые порции воды, менять раскаленные камни. Надежно проварил собранную смесь листьев, плодов и трав. Зачерпнув полный ковш ароматного напитка, поохлаждал несколько минут и поднес Амаду. Аборигена пришлось буквально расталкивать, побуждая к жизни. С трудом выпив первый ковш, он, однако, попросил второй. А потом вновь завалился набок, мгновенно заснув чуть ли не в сидячем положении.

Близилась ночь, и Алексей Сковородников не стал предпринимать решительных действий. Напился сам. Пособирал еще хворосту для костра. Обстоятельно, чуть ли не целый час, пообщался с диспетчерами. На далекой «Элеоноре» порадовались его успехам, одобрили план на завтра. Можно было бы еще обсуждать особенности миропонимания консов — он уже не чувствовал за спиной надежного тыла. Не знал, где в очередной раз споткнется. Однако передатчик начал нагреваться. Пришлось прервать связь.

Стемнело решительно, буквально за полчаса. Только что на противоположной стороне ручья можно было разглядеть у деревьев все веточки, а сейчас они слились в единую колышущуюся стену. Сгладились и неровности на почве. Тишина опустилась пронзительная, мертвая, что пеленает человека получше любых пут.

Алексей Сковородников знал, что ночные температуры в Консерве мало отличаются от дневных, и потому не беспокоился за Амада — не замерзнет. Поверхность земли фактически не охлаждается, можно лежать на ней сколько угодно, не рискуя простудиться.

В тишине почувствовалось внутреннее возбуждение. Спать не хотелось. Пристроившись невдалеке от костра, Алексей Сковородников приготовился переждать темные часы в полудреме.

Ему было о чем подумать. Опять перебрал в памяти короткий разговор с Амадом, пытаясь вжиться в его мысли, прочувствовать эмоции. Кропотливое это дело. Потом мысли его настроились на грустный лад — на то, что без изделий, порожденных цивилизацией, человеку не сделать ни шагу. Разве мог бы он помочь Амаду, не имея мощных лекарств? Мог бы разжечь костер, нагреть воды? Да и как ни крути, без одежды они все равно подмерзли бы ночью… Ник Улин как-то сказал, что носитель человеческого разума только один — все общество в целом, а каждый отдельный человечек — что муравей в муравейнике. Ничего не может, ничего не знает, ничего не стоит. Нуль без палочки.

Незаметно для себя он, вероятно, вздремнул, ибо ночные звуки пришли к нему неожиданно. Шуршание, топанье, треск, хлопанье, колыхание, уханье, дальние пронзительные крики — все это родилось внезапно и уже не распадалось на отдельные составляющие.

И так же внезапно ночные звуки исчезли перед рассветом.

Как бы то ни было, но встал Алексей отдохнувшим. Ополоснул в ручье руки, пару пригоршней воды бросил в лицо — вот и все умывание. Зарядку, сколько себя помнил, он всю жизнь делал только по принуждению. Поэтому обошелся без нее. Бодро принялся хозяйничать и переделал массу дел, пока не проснулся Амад.

Очнувшись от глубокого сна, абориген рывком сел, внимательно осмотрел себя и только после этого обратился к Алексею:

— Доброго пути, Алек.

— Доброго пути, Амад. Только зовут меня не Алек, а О-л-е-к. Мы, магорчане, звук «о» бережем для переговоров на больших расстояниях в горах. А в быту акаем. Вчера ты неверно воспринял мое имя.

Амад был обескуражен. Тем не менее послушно сказал:

— Доброго пути, Олек.

— Ты можешь добраться до ручья? Помочь тебе?

— Попробую.

С трудом, охая и ахая, но мог перемещаться Амад. Почти самостоятельно. Алексей Сковородников помог ему добраться до ложа, сооруженного за утро. С него абориген, вооружившись длинными корявыми ветками, мог дотянуться до кучи хвороста, чтоб поддерживать костер, и до чаши с кипящим напитком. Не забыл Алексей вырезать для Амада и посох.

Отвернувшись на мгновение за какой-то хозяйственной мелочью, наткнулся на вытаращенные глаза аборигена.

— Это что? — спросил он, проводя пальцем по кромке вырезанного в камне углубления для кипячения воды. — Ты нашел такой камень? Или вырезал его?

Вот что значит, недостаток интеллекта! Никто, даже Ник Улин, даже Рональд Грей, чьей профессией было готовить тайных агентов, не обратил внимание, что местными инструментами не сделать с камнем ничего подобного.

— Посох ты тоже успел вырезать, пока я спал? И кочергу? И набрал такое обилие хвороста? — продолжал то ли восхищаться, то ли недоумевать Амад.

— Тут до нас кто-то останавливался, — сказал Алексей Сковородников первое, что пришло в голову. — Я воспользовался их заготовками.

Вроде бы Амад воспринял объяснение, успокоился немного. Однако замкнулся в себе, и, как ни пытался Алексей Сковородников его разговорить, отвечал односложно.

В конце концов Алексею Сковородникову надоело играть в молчанку, да и дела не могли висеть вечно.

— Вот что, — сказал он Амаду, — ты побудь здесь один. Пей отвар. Ешь вареные фрукты. Следи за костром. Я схожу к реке.

— Зачем?

Как быстро человек привыкает и к плохому, и к хорошему! За короткое время общения с гражданами Галактического Содружества Алексей Сковородников отвык лукавить и говорить неправду. Простые слова дались ему с большим трудом:

— Там, на берегу я видел лодку. Посмотрю, сохранилась ли она. На ней мы вмиг доберемся до Кащеевки.

— При условии, если я смогу доползти до реки, — проворчал Амад. Провел рукой по пострадавшей ноге и неуверенно добавил: — Возможно, что не доползу, а дойду вполне по-человечески. Раны заживают очень быстро. Жаль, что лекари Хрусты нескоро узнают волшебные свойства ваших горных трав.

Взгляд его задержался на луке со стрелами, которые Алексей Сковородников взял в последний момент перед тем, как уйти.

— А это что за странный инструмент?

Алексей Сковородников показал, описал принцип действия. Голова Амада была наклонена. Что за эмоции отражались на его лице, не было видно. Но когда абориген задрожал всем телом, Алексей прекратил разъяснения.

— Что с тобой? Тебе опять плохо?

— Нет-нет, добрый… — Амад проглотил слово то ли «господин», то ли какое-то совсем непонятное — со мной все хорошо. Я здоров… почти. Ты долго просил Создателя дать тебе такое чудесное орудие?

— Не понял. Зачем просить? Просто взял, и сделал. У нас, в Магоре, каждый мальчик может смастерить себе лук. В горах просто невозможно охотиться без лука. А хорошие стрелы получаются, если им приделать железный наконечник и оперение сзади.

— Каждый?.. Какая благословенная страна! Какие праведные люди у вас живут! Но почему жители других деревень не знают о любви Создателя к вам? Нам, например, ничего не известно о луке. В Магоре еще есть чудесные предметы?

— Кое-что есть. Но мне некогда сейчас разговаривать. Давай, обсудим все, когда я вернусь, — сказал Алексей Сковородников, решительно направляясь к лесу. То ли спешил, то ли убегал, боясь в очередной раз попасть впросак.

Возвращался он с гордо поднятой головой, но донельзя уставшим, часов через шесть. Или семь — за делами трудно было следить за временем.

Он сделал лодку. Вырезал из цельного ствола дерева. С килем. С уключинами для весел. С двумя сиденьями. А сколько сил потратил, чтобы придать ей вид давно сделанного и нещадно эксплуатируемого изделия — лучше и не вспоминать. Резать дерево было легко. Трудно было избавляться от отходов производства. Растаскивать их было и тяжело, и несподручно.

Весла тоже выточил. И длинный шест на всякий случай.

Успешной оказалась у него только вторая попытка. Вначале он по неосторожности проделал в днище будущего судна дыру и не смог придумать, как надежно заткнуть ее.

На обратном пути он подстрелил зайца. Много их попадалось по дороге, и раз на десятый его стрела попала в цель. Зверушка казалась сильно раненой, но погоняться за ней, тем не менее, пришлось изрядно. Добил ее ударом ножа по голове.

На ту минуту пришелся сеанс связи с «Элеонорой». В ответ на его сообщение о намерении незамедлительно освежевать добычу, чтобы Амад не видел его неумелость и достоинства ножа, Лида в который раз за последние сутки ахнула: а как это сделать? Никто ж не знает, не умеет… может, оставить заячью тушку там, где она лежит? Вдруг у зайца какая-нибудь заразная болезнь? Он же дикий, ветеринары его ни разу не осматривали. А болезни, оказывается, есть очень страшные. Пусть Амад попостится. Ничего, мол, страшного.

Элементарные вещи — развести костер, нагреть воды, вырезать лодку — представлялись Лиде Гиреевой, как, впрочем, и всем другим астронавтам, невероятно сложными. Советы от них Алексей Сковородников получал бестолковые. У него уже был готов горячий напиток для Амада, когда Лида начала диктовать ему подробную, выверенную научным сообществом «Элеоноры» инструкцию, как нагревать воду. Не сразу в конструкторском отделе нашелся паренек, чьи предложения пошли на пользу при вытачивании лодки. Всем миром решали, как разнести обрубленные ветви деревьев, чем их прикрыть, как старить борта лодки, но так и не пришли к единому мнению. Пришлось самому соображать.

Прогресс, конечно, избавляет человека от многих бытовых проблем. После воскрешения ему пришлось привыкать к тому, что входя в помещение, не нужно включать свет, открывать и закрывать за собой двери — все делалось автоматикой. Что не нужно запоминать, как связаться с тем или иным человеком — компьютер сам находил требуемого абонента. Что пропала нужда уборки помещений, что… В общем, жизнь изменилась коренным образом. Негативные последствия этих изменений — человек стал менее приспособленным к пребыванию вне сферы цивилизации. Вероятно, его кандидатура на засылку в Консерву и впрямь была наилучшей. Хотя, кто знает… его Амад почти раскусил. Другого, возможно, не смог бы: не за что было бы зацепить.

Освежевал убитого зайца, вспомнив армейский опыт. Нанизал добычу на длинную, очищенную от коры палку, как на вертел. Заодно вырезал рогульки, чтоб подвесить над углями. Лук сломал и забросил в кусты — по его прогнозам, далее не понадобится в кого-либо стрелять. Да и стрелы пришли в негодность.

К месту, где оставил Амада, вышел сам. Лида Гиреева, ужасаясь от одной только мысли о передвижении по дикому лесу, предлагала отстрелить в его сторону рой мисентов, чтоб он смог сориентироваться. К счастью, по данному поводу прибегать к помощи техники не пришлось.

Костер он увидел издалека. Амад ничком лежал рядом, раскинув руки и ноги. Но испугаться за него Алексей Сковородников не успел — при его подходе абориген поднялся. Признаков, что его беспокоят раны, не виделось.

— Слава Создателю! — воскликнул Амад. — Ты пришел! Я по душевной слабости стал полагать, что ты встал на Путь без меня.

— Долго искал лодку. С трудом нашел. Завтра поутру отплываем.

— Это хорошо. Я могу ходить. Пока тебя не было, разрабатывал ногу. Сперва немного крови проступило, а потом опять все подсохло. Почти не болит. У вас, в Магоре, чудодейственные лекарства. Что у тебя в руках?

— Зайца подстрелил. Будем запекать на углях.

Амад с большим трудом скрыл невольную радость. Конечно, он где-то двое суток без еды. Если не считать за таковую вареные дички яблок и груш. Ясно дело, оглодал.

Стараясь не выставлять напоказ достоинства ножа, Алексей Сковородников срезал дерн с маленькой площадки, нагреб в нее углей, рядом вкопал рогульки и положил на них палку с заячьей тушкой.

— Придется долго ждать, пока приготовится, — высказал Амад сожаление, сглотнув слюну. — Да и соли у нас нет. Может, ты знаешь какие-нибудь травы, заменяющие специи? Вы, горцы, известные травознатцы.

— Не, в травах я не разбираюсь. Мое дело — предсказывать погоду в горах. А то, что долго ждать — ничего страшного. Нам спешить некуда. К лодке пойдем завтра спозаранку. Тебе надо подкопить силенок. Следи за готовкой, чтоб огня от углей не было, а то пережжется мясо. Я пока схожу к ручью, обмоюсь.

Нормы жизни жителя Галактического Содружества — стерильная чистота, частые санитарные процедуры, смена белья, а то и верхней одежды по крайней мере раз в день — он быстро воспринял как самое естественное. Тяжелый труд лодковытачивателя вызывал обильное потоотделение. Насекомые были особенно назойливы, и их приходилось сметать с открытых участков кожи грязными руками. А еще откуда-то сверху все время сыпалась труха и комья земли. Ощущение липкости подмышками, зуд по всему телу, неприятный запах, лицо будто намазано клеем, мешающим мимике, соль на губах и жжение глазных век — все это вызывало у Алексея Сковородникова острое физическое страдание.

Возможно, в далеком прошлом он обошелся бы простым умыванием. Но сейчас ему требовалось нечто фундаментальное. Отойдя к ручью, Алексей Сковородников покрутился, соображая, как помыться не снимая одежды паломника. Ничего путного не придумал. Отошел чуть дальше, в низинку, разделся и с облегчением залез в ручей. Вода была холодновата для купания. Но лучше холод, чем грязь.

Наплескался вволю. Посидел на камушке, сгребая с себя воду ладонями. С брезгливостью вновь влез в одежду, расчесался. И совсем другим человеком вернулся к Амаду. Тот сидел около углей, с вожделением глядя на готовящегося зайца. Внутрь тушки абориген запихнул какую-то приятно пахнущую траву.

Алексей Сковородников сел напротив, исподволь рассматривая Амада.

Довольно высок для конса. Правильные черты лица. Глаза иссиня-черные, глубоко посажены. Острый подбородок. Большой волевой рот. Нос с горбинкой. Длинные густые волосы спадают на плечи черной спутанной гривой. По земным меркам он был красив, по местным — кто знает? Но точно не ординарный человек. Приметный. Выхватываемый скучающим взглядом из любой толпы. Одним словом, поэт. Элита общества.

— Ты вернулся без своего чудесного орудия, — сказал Амад. — Оно одноразового действия?

— Да нет, стреляй, сколько влезет. Но тетива совсем измочалилась, да стрелы поломались. Поэтому я его выкинул.

— Выкинул? — изумился Амад. Помолчав, повторил слово, не встречающееся в языке концов: — Тетива… так называется шнур, связывающий деревянные концы твоего орудия?

— Да, именно так.

— Тетива… — повторил Амад незнакомое слово. — Как музыкально звучит: те-ти-ва. Если б я не встал на Путь, обязательно написал бы поэму про твою тетиву и твое чудесное орудие. Ранее я не видел и даже не слышал, что где-то существуют такие предметы. Посылать стрелу на большое расстояние от себя — это же меняет все принятые приемы охоты.

Надо было что-то сказать, чтобы отвлечь мысли Амада от нежелательной темы. Алексей Сковородников спросил:

— Ты вот говоришь «если б не встал на Путь, то написал бы». Сейчас ты спокойно сидишь. Никуда не идешь. Что тебе мешает заняться стихотворчеством?

Амад удивленно вскинул глаза. Убедившись, что Алексей не шутит, как-то сник. Полуотвернулся, ничего не ответив.

Алексей Сковородников неспешно повернул тушку зайца. Сходил к ручью, принес воды, сбрызнул угли и мясо. Оставшуюся воду вылил в кусты. Подошел к камню с остывшими остатками варева. Зачерпнул. Отпил несколько глотков. Оценил, что Амадовский компот вкуснее, чем получался у него. Вернулся обратно к костру. Вновь сел напротив Амада. Помолчал.

— Пока ты ходил за лодкой и охотился, я снова обращался к Создателю…

Пауза затянулась, и Алексей Сковородников вынужден был спросить:

— Ну и?

— А что — ну и? Ничего. Не слышит меня Создатель. Раньше при обращении к Нему у меня сразу рождались целые строчки поэм. Оставалось только записать. Изредка — усилить рифму или заменить пару слов для соблюдения ритма. Сейчас голова моя пуста.

— Как пуста? Но старые свои произведения ты помнишь?

— Конечно! И свои стихи, и все праздничные циклы — все помню. У меня хорошая память. Помню все, что прочитал, что хоть раз услышал в своей жизни. Помню всех людей, с кем встречался. Помню, о чем разговаривал с ними. Много чего помню… не знаю только, зачем мне это все.

— Пригодится. Если не сейчас, так когда закончишь Школу Создателя. Три года пролетят как мгновение. Вернешься в свой Хруст…

Вновь Амад удивленно вскинул глаза. И вновь промолчал. Что-то не то я сказал, подумал Алексей Сковородников. Чтобы стушевать непонятный момент, занялся зайцем. Выгреб из-под него старые, ставшие почти холодными угли, подсыпал новых. Амад неподвижно сидел боком к нему, опустив голову.

— Прочитай мне что-нибудь свое, — попросил его Алексей Сковородников. — Или спой. Я, честно признаюсь, очень редко видел нашего, магорчанского поэта. Да и память у меня неважная — из слышанного ранее ничего не помню.

Амад дернулся, недоверчиво посмотрел на него. Пробормотал что-то вроде «ну вот, докатился» и вновь затих. Когда Алексей Сковородников утвердился во мнении, что его просьба проигнорирована, запел.

Раскрывалась, словно книга страница за страницей, грустная и вечная история девушки, разлученной со своим возлюбленным. О ее серых безрадостных днях, заполненных монотонной работой. О бессонных ночах на мокрой от слез подушке… Ну кто говорил, что консы — это не люди?! Да абсолютная идентичность чувств, абсолютная схожесть душевных переживаний! Что на сотнях планет, разбросанных в бесконечности космоса, что в маленькой замкнутой сфере, созданной неведомыми силами, что тысячи лет назад, что ныне — везде человек был и остается человеком.

Но какой беспорядок устроили у него в голове экспедиционные психоаналитики! Алексей Сковородников слышал консовские слова. Тщательно подобранные, рифмованные, рождающие длиннющие хвосты ассоциаций. Но мгновенно находившие у него бесцветный отклик в виде слов языка Галактического Содружества. Перевод звучал куцо. Коряво. Приходилось внутренне метаться от одного звучания к другому, и исчезало наслаждение стихотворной речью.

Не сразу Алексей Сковородников понял, что Амад закончил и ждет от него какой-либо реакции. Запоздало сказал:

— Очень хорошо. Я не знаю, какие стихи пишут у вас в Хрусте другие поэты, но твои мне нравятся.

Что-то опять не так я сказал, подумал Алексей Сковородников, наблюдая за Амадом. Что? Неужели на поэтов здесь существует квота — на селение не более одного?

— В старину у нас были хорошие сказители — Бару, Арма, — ответил Амад после долгой паузы. — Потом случился большой перерыв. До того, как родился я. А с моим уходом никак не слагают. Когда еще там родится новый поэт… может, уже и никогда.

— Почему ты так думаешь?

Амад промолчал, сжавшись в комочек.

Алексей Сковородников поколдовал над зайцем.

— Скоро будет готово, — сказал он. — Может, ты что-нибудь еще споешь? Мне нравятся гимны, посвященные Создателю. О сотворении мира. О первых людях. Споешь?

— Но это же все праздничные. Их запрещено петь в обычное время. Грех.

— Ну и что, что запрещено? Мы тут одни, никто не подслушивает, — увидев, что Амад отрицательно покачал головой — язык жестов был практически одинаков! — Алексей Сковородников добавил по наитию: — Да и что от нас с тобой убудет? Мы же встали на Путь.

Последний аргумент, к его удивлению, возымел действие. После необходимой подготовки души и тела, Амад заговорил ритмическим речитативом.

Все конечно, смертно и тленно, кроме Создателя. Имеющее начало имеет и конец. Восставшее из праха в прах и рассыпается. Лучшему творению Создателя — Овеществленному Сну — не только установлены пределы, но и предначертан срок. Явится из глубин будущих снов Создателя Разрушитель. На вид — как обычные смертные. Лишь коготь на руке и свечение лица будут отличать его. Да странное свойство уводить от Создателя всех смертных, оказавшихся вблизи него. Примут его за жителя отдаленного поселения и позволят прикоснуться к Алтарю. И смешается дикий хаос будущих снов Создателя с дивной упорядоченностью Овеществленного. Проснется на миг Создатель и появится у Него желание нового. И испарится овеществленность. Вскипят реки и упадут горы. Выйдет из берегов Урем и покроет своим зловонием всю сушу. Исчезнет воздух, и люди падут, бездыханные. И возникнет у Создателя новое видение, которое Он овеществит. Так конец породит начало…

Где-то что-то похожее я либо читал, либо слышал, подумал Алексей Сковородников. Еще в той, прежней жизни. Что-то вроде «и возвращается ветер на круги своя…» Какие неожиданные параллели между землянами и консами! Надо бы подбросить эту задачку Нику Улину. А пока повнимательнее слушать. Запоминать, слава богу, не обязательно: психологи «Элеоноры» заверили, что по возвращению на звездолет смогут «вытащить» из его подсознания все увиденное, услышанное и прочувственное здесь, в Консерве.

Вскоре они пришли к выводу, что дичь готова. Голода Алексей Сковородников по-прежнему не испытывал, но чтобы вновь не вызвать совершенно излишних подозрений, отрезал себе маленькую часть передней лапки зайца.

Амад же набросился на еду от души. Ел и ел. Потом вскипятил отвар листьев и диких плодов. Напился. Посидел. Вновь попросил отрезать себе кусочек мяса. Но съел без прежнего аппетита. После обильной еды двигался он еле-еле, в пародийно замедленном темпе. Осоловел. Борясь со сном, принялся уговаривать Алексея Сковородникова прочитать хоть что-то из стихов, написанных поэтами Магоре. Стараясь помочь с воспоминаниями, поднимал то одну тему, то другую. Сыпал примерами.

Алексей Сковородников рад был бы что-нибудь рассказать. Но что? В школе, в течение всей прежней жизни не мастак он был по части стихов. Что заставляли — учил, лишь бы отвязались от него. Продекларировать слова из старых песен, что он слушал по воскрешению? Но в памяти сохранились одни отрывки. К тому ж с откровенно земной спецификой. Не будешь же рассказывать в Консерве стихи о войне, о морях и дальних странах, о земных асфальтированных городах, о звездах и тюрьмах… Как соломинка для утопающего всплыло в памяти есенинское «не жалею, не зову, не плачу». Амад, внимательно выслушав, проникся к Алексею Сковородникову уважением и далее не просил новых стихов. Декламировал сам.

Когда Алексей Сковородников, в очередной раз включив передатчик, описывал Лиде Гиреевой прошедшие события, Амад вдруг сказал:

— У тебя лицо светится.

Как так? Алексей Сковородников убедился: действительно, при включенном передатчике нижняя часть его лица едва заметно фосфоресцирует. Какой-то неучтенный физический эффект. Обязательно надо будет сказать об этом теоретикам. Чтобы не смущать аборигена, отвернулся и быстро завершил сеанс связи.

Амад долго смотрел на него, потом сказал:

— Ты — Разрушитель.

Что делать? Как реагировать? Да никак.

— Ты ошибаешься, — пробормотал Алексей Сковородников, выдавив из себя улыбку.

— Вставшие на Путь уходят навсегда. Не на три года. Школа Создателя — на всю оставшуюся жизнь… если таковая будет. Но я сильно в этом сомневаюсь. Путники заканчивают свою жизнь под Уремом, и за всю историю мира ни один из них не вернулся. От живущих в Ладу хоть могилы остаются, от вставших на Путь не остается ничего. Таков удел тех, от кого отвернулся Создатель.

Опростоволосились, стало быть, лингвисты «Элеоноры». Дали неправильный перевод. Смысл исказили. Ну конечно, очень мал период наблюдений за Консервой. А насчет когтя… было у кое-кого желание вживить в его ноготь резак из витасплавов. С большим трудом переубедил. Заверил, что надежнее иметь нож с аптечкой.

— Глянь, — сказал Алексей Сковородников, — все ногти у меня нормальные.

— Не всегда и не везде старые гимны должны пониматься буквально, — парировал Амад. — Зато ты можешь резать камни. Не знаешь ни одной хвалебной песни, будто бы совсем не ходил в школу. Делаешь удивительные орудия. И вообще речи твои странны. Стихи — клянусь всеми снами Создателя — хороши. Но такое ощущение, что ты специально их испортил, употребляя негожие слова. Не понимаю, зачем это тебе было надо.

Алексей Сковородников смолчал. Амаду не знакомо понятие «перевод» — консы говорят на одном языке, даже диалектов у них нет — однако точно охарактеризовал суть. Поэт.

— Но не бойся, я тебя не выдам. Помогу добраться до Урема. А там — делай то, что должен. Взамен, я надеюсь, ты разрешишь мне понаблюдать за собой.

Наступили мгновения тишины, когда дневные обитатели леса уже успокоились, а ночные — не проснулись. Слышался лишь треск горевших в костре сучьев.

— Я же не слепой, — умиротворенно продолжил Амад. — Я вижу: сразу после Небесного Грома большинство жителей Хруста, возможно, все, перестали слышать Создателя. Но боялись в этом сознаться. Из всех из них я один встал на Путь. Потому как не в моих правилах кривить душой. Если наш мир обречен, надо с достоинством прожить последние дни…

— А какие-нибудь стихи о достойной жизни у тебя есть? — спросил Алексей Сковородников.

Ветер чуть поутих, и Шоанар осмелился выйти вслед за магами на смотровую площадку Дикой Башни. Но встал, вжавшись плечом в дверь.

— Покажу-ка я вам одну интересную картинку, — сказал Марат, опершись на хлипкие перила, ходившие ходуном под порывами ветра. — Когда еще вы сможете со стороны увидеть Галактику? Сейчас благоприятное время для наблюдений.

Налитые водой небеса над ними просветлились, образуя огромную атмосферную линзу. Придвинулись звездные рукава, залитые газовыми облаками. Линза медленно поплыла от одного края гигантского диска до другого, немного притормозив на бушующей середине.

— Слишком большие размеры, — пояснил Марат, — при данном увеличении не помещается целиком. Если ж дать меньшее разрешение, не будет видно отдельных звезд.

— М-да, — протянул Олмир, — впечатляет. Действительно возникают странные чувства, когда издалека глядишь на свой дом. Все хочу спросить, как вас занесло в такую даль.

Вопрос его был адресован Марию, угрюмо стоящему рядом. На бордовом лике старейшего мага, прорезанного глубокими морщинами, не отразилось даже намека на эмоции.

— Когда наши родители уходили от погони с сожженной Мериты, они думали только об одном — оказаться б где-нибудь подальше. Там, где их не достанут. Сразу вошли в запрещенный режим полета, который до этого не исследовался. Даже сейчас, после опытов Илвина Ли, совершить нуль-прыжок на такое расстояние считается крайне рисковым делом. Но что сделано — то сделано. Победителей не судят. Они не затерялись в космосе, а вышли прямиком на пригодную для человека планету.

— Я бы поостерегся называть Колар пригодным для жизни, — невольно пробормотал Шоанар, плотнее запахивая плащ. — Неистовая планета…

— Там, внизу, в горных ущельях, ветер потише. Попадаются райские места.

— Покуда не пойдет ливень с градом, не случится землетрясения, не сойдет сель или еще чего. Суточный перепад температур в тридцать градусов — обычное явление. Если это рай, то не завидую я святым угодникам.

Марий лишь пожал плечами и, подняв голову, отвернулся от него.

— Мы выжили только потому, что здешние растения и животные пригодны в пищу. А спать можно и в бомбоубежище, — сказал за него Марат. — Найти в слепом поиске такую планету — невероятная удача. Один шанс на… даже не знаю, какое число произнести.

— Нет в природе таких чисел, — пробурчал Шоанар. — А в удачу я не верю. Тем более в невероятную.

— Не такая уж ничтожно малая вероятность, — ответил Олмир молодому магу. — Реализаций кода жизни великое множество, но устойчивые репродуктивные системы ДНК-подобных углерод-водородных молекул можно пересчитать по пальцам, настолько их мало. Вам выпал счастливый жребий в том, что хиральность коларских белков совпадает с земной. У нас, на Ремите, закрученность местных аминокислот в другую сторону. Ну да ладно, покажи, где Солнце.

— Вон, я помечу ее прерывистым красным маркером, а границы Галактического Содружества — зеленым.

— Всегда при взгляде со стороны возникают новые ощущения, и привычные вещи предстают в ином свете, — сказал Марий после долгого разглядывания открывшегося видения. — Сейчас я невольно задумался над вопросом, почему пространство, занимаемое Содружеством, имеет столь причудливую форму. Человечество раздвигает границы обитаемого космоса далеко не оптимальным образом. Со всей очевидностью — не в центр и не в сторону скоплений звезд солнечной группы.

— Не ищите, учитель, козней невидимых врагов, — ответил Олмир. — Объяснение много проще: в галактической плоскости высокая концентрация межзвездного газа и пыли, поэтому летать там труднее. То же и в галактических рукавах, богатых желтыми звездами. И гравитационная обстановка там более сложная — трудно прокладывать трассы нуль-пространственных переходов.

Марий скептически поднял бровь, но промолчал.

— Мы, маги, можем совершить нуль-прыжок в центр Галактики и поставить мощные навигационные маяки. Руководство Межзвездного Флота, между прочим, неоднократно обращалось с такой просьбой.

— Мало ли что придет им в голову, — пробурчал Марий. — Кто из магов выкроит время, чтоб несколько месяцев, а то и лет заниматься столь бестолковой работой? Я, например, категорически откажусь, если обратятся ко мне. Да и другие члены Совета, я думаю, последуют моему примеру. Ты сам согласишься оказать им подобную услугу?

— Я? Честно говоря — вряд ли. Сюда еле-еле выбрался. Кстати, наши академики предлагали вторую ремитскую экспедицию отправить к центру Галактики. Старт предполагался из космопорта Элеоноры, — сказал Олмир. — Идеальная траектория. Только б не промахнуться по расстоянию.

— А надо ли нам такое счастье? — по привычке возразил ему Марий. — Понаедет из Содружества тьма народа. Начнут шнырять по нашим планетам, соблазнять слабые умы. Попробуй, разберись, кто из них завербован Перворожденными. Или еще кем, пока не идентифицированным нами.

— Ну, сейчас-то особых проблем не будет.

— Как сказать. Тотальный контроль всегда тяготит.

— Однако исследования космоса актуальны. Особенно — Галактики. Ну есть же резон внимательно, с максимальным тщанием осмотреть окрестности дома, в котором живешь!

— Есть, наверное. Ну и пусть себе осматриваются потихоньку. Я не возражаю. А понадобятся новые планеты для жизни — пусть идут в твой Ирий.

— Пусть, для того он и создавался. Но интересно все же побывать, скажем, и в Туманности Андромеды, и в Волосах Вероники… одни названия чего стоят… словно притягивают… А в своем Ирии я уже вдоволь побродил.

— Эх, молодежь! Да везде одно и то ж! Ну, обошел. Что с того? Обогатился впечатлениями? Молодец. А дальше что? Начнешь гулять по здешним галактикам? И как долго будешь без толку шляться где ни попадя? Дела когда будешь делать? Берет ребенок, взрослый обязан отдавать. Ты когда будешь отдавать то, что в тебя вложили?

Олмир смутился.

— Да вроде бы отдаю все, что могу, — сказал он. Помолчав, переменил тему: — До выхода в большой космос люди недоумевали, почему молчит пространство. Почему не видно и не слышно иных цивилизаций. Не сразу поняли, что переговариваться в электромагнитном диапазоне — занятие, глупей не придумаешь. Сейчас мы удивляемся, почему из всех суперцивилизаций, намного обогнавших нас в науке и технике, нам попались только Перворожденные. Да и те явно не в восторге от встречи с нами. Не хотят общаться, и все тут. Почему так? Я не могу понять, в чем дело.

— На то они и супер, что нам не понятны. Было бы странно, если б наоборот.

— И все же?

— Да ушли они, например, в свой Ирий. А нашу, общую Метагалактику оставили как заповедник. Вот и все.

— Может, вы и правы…

— Все труднее удерживать линзу, — сказал Марат, втайне негодуя на разговор не по предложенной им теме. — Я прекращаю демонстрацию.

— Давай, пора заняться делами, — согласился Олмир.

Светлый участок неба над ними затянулся тучами, из которых тут же хлынул сильный дождь. Капли были столь большими, что больно били по незащищенным участкам кожи. Шоанар, убедившись, что маги следуют за ним, поспешил в помещение. Закрыв дверь за шедшим последним Марием, стал стаскивать с себя насквозь промокший, разом потяжелевший плащ. К его удивлению, одежда магов оказалась совершенно сухой. Легкий белый костюм сидел на Олмире, будто только что был тщательно выглажен.

В молчании они прошли в лабораторный зал.

Огромное полукруглое помещение со сводчатым потолком было погружено в полутьму. Горели только светильники по углам да в самом центре потолка, прикрытые тяжелой балкой. Середину зала занимала реанимационная установка, отгороженная полупрозрачными занавесками. В ней на высоко поднятом ложе под легкой простыней, скатанной в валик под подбородком, лежал Герман Леверье, опутанный трубками и проводами. Угадывалась прозрачная маска принудительной вентиляции легких. Глаза его были плотно закрыты. Лицо, заострившееся, неестественно белое, освещенное бестеневой лампой, излучало безграничную безмятежность, которой совершенно не мешала периодически возникающая легкая рябь матраца — то работал массажный аппарат.

Немного в стороне располагался рабочий уголок — кресла, диван, несколько столиков с компьютерными терминалами. Журнальный стол с напитками и сладостями.

— Садитесь, — предложил Марат, взяв на себя хозяйские обязанности. — Благодаря Месенну, на днях подарившему мне свое новое изобретение — мультипространственный компьютер поразительной мощности, сам Леверье нам не понадобится. Я сделал точную электронную копию его мозга. В бессознательном состоянии мы его держим потому, что пробудить с таким отягощением, как у него, — обречь на верную гибель. Требуется чистка. Но я взял за правило не спешить с необратимыми операциями. Смотрите.

Засветились демонстрационные экраны. На главном из них расцвел сложнейший цветок — виртуальный слепок электромагнитных процессов мозга Леверье.

— Высвечено левое полушарие мозга. Этого достаточно для составления впечатления о личности Леверье. Изучение правого мозгового полушария, ответственного за неформальное, образное мышление, доступно только специалистам. Требует определенных навыков.

— Не понял! — вскрикнул Марий. — Я вижу явственные проявления психической активности. Вы что, создали компьютерную личность?

— Обычные циклические токи. Мы отрезали самые протяженные, оставив лишь имеющие период не более двух часов. Личностные слои разделили. Вот я выделяю первый, базовый. Перед вами собственно граф Герман Васильевич Леверье без вторичных, искусственных добавок. Верхние, подсаженные личности отфильтрованы.

Изображение на экране стало более однородным по цвету. Отдельные его участки при выхватывании их взглядом развертывались на вспомогательных экранах последовательностью образов, сопровождаемых словесными комментариями. Каждый из присутствующих мог изучать личность Леверье по-своему. Задавать свои вопросы и получать ответы. Олмир начал с просмотра общественно-политической деятельности графа.

— Ты состоишь в Ордене Третьей Силы. Что делала твоя организация на Ремите? — спросил он.

— Ничего конкретного. Астаройт, как вы знаете, пытался привлечь вас на нашу сторону, но вы отказались с ним даже разговаривать. Он преследовал цель…

— Говори о себе.

— Как член Комитета Двенадцати, высшего руководящего органа Ордена, я имею право проводить свою политическую линию. Астаройта и примкнувшего к нему Рона Шера, пытавшихся разместить у вас штаб-квартиру Ордена, я не поддержал. На Ремите нахожусь в статусе пассивного наблюдателя.

— Почему препятствовал отправке экспедиции Благова?

— Я уже объяснял свою позицию вашему советнику, Шоанару. Нельзя идти на контакт с Перворожденными! В Сумеречных Созвездиях они уничтожили гуманоидную цивилизацию, когда она была «на взлете» — только-только открыла технологию надпространственных прыжков. Потенциал ее был огромен, коли ближайшие к себе звездные системы она смогла достичь на кораблях, передвигаемых с помощью обычных реактивных движков. Подобные перелеты нерациональны, фактически невозможны как по временным затратам, так и по чисто энергетическим соображениям. Сейчас Перворожденные подбираются к нам…

— Сил на противодействие отправке нашей экспедиции ты затратил немало. Неужели не понимал, что она все равно состоится?

На одном из экранов четко проявилась «улитка» — типичная область подавления нежелательной психической активности. У каждого человека, существа непоследовательного, нелогичного, противоречивого, много таких «улиточек» грелось в мозгу. Понимал Леверье тщету своих усилий, но гнал от себя эту мысль.

Ответа у него не нашлось, ибо компьютерная модель была лишена возможности слукавить или «неправильно понять» вопрос. После мучительной внутренней встряски Леверье смог выдавить лишь бессвязное:

— Что делать… что делать… надо спасать… спасаться… любое общение с Перворожденными смертельно опасно. Нет им места в нашей реальности. Чужие они, совсем чужие… Не наши. Чуждые.

— Как это понимать — чуждые? — спросил Олмир и пожалел об этом, так как в ответ демонстрационные экраны будто взорвались. Уловив, что Леверье являлся руководителем цикла специальных исследований природы Перворожденных и выдал коллективное мнение Ордена, обоснование которого очень непросто, задал следующий вопрос:

— Почему ты убил Джона Акосту?

— Никого… — Олмир почувствовал, что ответ родился с неким опозданием, словно личностные электронные потоки графа преодолевали какое-то внутреннее сопротивление — я не убивал. Не в моих это правилах. Ваши подозрения, возможно, обусловлены слухами: мол, коли Орден считает жизнь любого человека пренебрежимо ничтожной величиной, то его адепты готовы сеять смерть. Особенно среди ведомых. Это неверные представления.

— Как это понимать — ведомые?

— Не способные к духовной деятельности. Не умеющие проникать в суть вещей. Не обладающие творческим потенциалом. Двигающиеся по жизни, куда вывезет.

— И много таких?

— Подавляющее большинство.

— Неверно!

— Кто знает…

— Значит, ты считаешь, что в экспедиции Благова столь много ведомых, что допустимо всех их потравить?

— Не понимаю.

На этом уровне, подумал Олмир, Леверье даже не представляет, какое тяжкое преступление он замышлял против наших астронавтов, и явно в растерянности. Вернемся к этому вопросу позже.

— Ты, помнится, благоволил родиниловской школе прорицателей.

— О, прогнозирование, предвидение — мое хобби. Я позволил Роду и Нилу открыть в своем графстве их Обитель. Интересно было наблюдать за их работой. Но, честно говоря, использовал их главным образом в качестве ширмы. Шамон, мой бывший шеф по Первой Школе Гуро, уговорил меня составить психоаналитические матрицы ремитцев, обладающих высоким Совершенством. Особенно тех, кто мог бы обучаться искусству меритских магов.

— Зачем это тебе?

— Ну как же! Ордену это нужно, чтобы познать сущность вашей магии и освоить ее. В этом, по моему мнению, главный резерв его развития. Комитету Защиты Человечества, который представлял Шамон, — чтобы вырастить собственных специалистов, способных при необходимости противостоять вам, магам.

— Что за оборудование было наверху, в потолочных нишах?

— То, что сгорело? Вначале я хотел разместить там психосканеры. Но Шамон привез более совершенную аппаратуру. Поэтому все мои, ранее установленные приборы не использовались. Были обесточены — не изымать же их, когда в Обитель хлынул поток посетителей. Для меня случившийся пожар был большой неожиданностью.

— На сколько людей вы составили психоматрицы?

— Удалось охватить около полутора тысяч человек. Ответственность за техническую сторону дела несла Анн-Мари Ло. Все записи она делала в одном экземпляре. При пожаре они были уничтожены. Уцелел только список исследованных посетителей с указанием времени записи и идентификационного номера.

— Какого номера?

— М… — пауза — идентификационного, стодвадцативосьмизначного.

— Почему такой длинный?

— М… не знаю… — виртуальный слепок личности Леверье искал ответы, и метались по экранам всполохи, натыкались на искусственные преграды, порождая яркие вспышки.

— Где сейчас список Анн-Мари Ло?

— Один экземпляр — у нее, второй у меня.

Хоровод вспышек на экранах все разгонялся и разгонялся.

— Почему он у тебя, а, скажем, не у Шамона или Александра Кунтуэского, работодателя Анн-Мари Ло? Когда ты его заполучил?

— М… не помню… не знаю…

— Ваше Императорское Величество, — неожиданно вмешался Шоанар, — ваши вопросы весьма болезненны. Граф близок к умопомешательству.

А советник-то вместо того, чтобы самому разбираться в психике Леверье, подглядывает за своим императором, понял Олмир. Впрочем, у Шоанара было достаточно времени, чтобы досконально изучить личность графа. И, надо отдать должное, он прав: эти вопросы следует задать тому, кто пока не отображен на экранах. Ладно, оценим общий моральный облик Леверье…

Где-то через полчаса Марий, откинувшись на спинку кресла, устало констатировал:

— В общем, довольно приятный человек, без грубых этических изъянов. Я ожидал, что будет много хуже. Единственная червоточина — отсутствие благоговения перед человеческой жизнью. Голову даю на отсечение, что именно это обстоятельство использовано Перворожденными при формировании психической надстройки.

— Вы совершенно правы, маг Марий, — отозвался Шоанар.

— Еще мне не нравится его уверенность в разделении людей на обладающих самосознанием в полной мере и ведомых. Фашизм какой-то.

— Здесь, извините, он близок к истине. Именно с этого началась современная психоаналитика: с положения о том, что большинство людей не обладает возможностью объективно оценивать жизненные обстоятельства и легко управляемо внешними воздействиями.

— Ну, не знаю, не знаю.

— Что, закончили просмотр? Переходим на следующий уровень? — спросил Марат.

— Интересно было бы посмотреть и правое полушарие, — сказал Марий. — Там тоже должны быть личностные кластеры, коли Леверье относится к этим… как их там…

— Высшим посвященным, — услужливо подсказал Шоанар. — Так называют людей, окончивших полный курс Школы Гуро и способных контролировать часть психических процессов, которые принято относить к подсознательной деятельности человеческого мозга. Леверье был секретарем той школы Гуро, где учился Уренар. Длительное время ректором ее, кстати, был Шамон.

Марий пренебрежительно махнул рукой. Его не интересовали ни Школы Гуро, ни прочие учреждения Содружества, специализирующиеся в области исследований психической деятельности человека. Он хорошо знал их реальные возможности.

— Боюсь, что если сейчас мы займемся просмотром правого полушария Леверье, нам долго придется здесь сидеть, — сказал Марат. — Поверьте мне как специалисту: ничего по-настоящему интересного там нет.

— Да, давайте перейдем на следующий уровень, — предложил Олмир.

Марий промолчал, что означало согласие. Имел б какое-нибудь возражение — не преминул бы высказать. Полюбилось ему возражать Олмиру, а к дурным привычкам быстро привыкаешь в любом возрасте.

Изображение на главном экране изменилось. Только что цвел сложнейший, переливающийся цветок, отдаленно похожий на розу, а тут побелел, заострился, уподобляясь другому цветку — астре, насытился яркими точками — узлами соединения надличности с базовой. Большим искусником надо было быть, чтобы втиснуть столь непростую конструкцию в мозг человека. Предваряя готовые прозвучать вопросы, Марат сказал:

— Техника встраивания надличности совершенна — иного эпитета не подберешь. Вероятно, это в самом деле сделано очень развитой цивилизацией, Перворожденными или еще кем, не менее могущественными. Области «спаек» замаскированы очень искусно. Вот, посмотрите — изображение на экране вернулось к первоначальному, несколько раз поизменялось туда-сюда — если б не учебный экспонат в виде Аркадия Ворга, любезно предоставленного нам, мы с Диким вряд ли смогли б добраться до Леверье Второго. Что удивительно — эта личность почти такая же сложная, как первая, базовая. Не буду более мешать. Изучайте.

— С какой целью ты убил Джона Акосту? — спросил Олмир.

— Главным образом — в назидание, — чуть надтреснутым голосом ответил Леверье-2. — Чтоб прекратили наконец приставлять ко мне соглядатаев. Кроме того, он мне попросту мешал. Я должен был один на один встретиться с Александром Кунтуэским.

— Зачем?

— Узнать, куда он спрятал перечень посетителей родиниловской Обители, в которых были вживлены надличностные манипуляторы. Кунтуэский называл его архивом Шамона, полагая, что это список ремитцев, на которых Анн-Мари Ло составила психоаналитические матрицы. Прилагаемую гармонику ключевого сигнала входа в надличность он считал идентификационным номером. Я не переубеждал его.

— Что за гармоника? Что за ключевой сигнал?

— При подаче этого сигнала инициируется надличность, заложенная моей аппаратурой в данного человека при посещении им родиниловской Обители. Как формируется этот сигнал, я рассказывал вашему советнику. Дело в том…

— Не надо подробностей, коли Шоанару они уже известны. Ты сказал «моей аппаратурой». Где она находилась?

— В потолочных нишах Обители, — Олмиру показалось, что еле заметное подергивание изображения заменяет Леверье-2 смех — это она взорвалась. Я решил не рисковать, не ждать, когда вы ее обнаружите, и в подходящий момент дал команду на подрыв. Хороший фейерверк получился. Самое главное, что все улики против меня пропали, а подозрения об организации поджога Обители обратились на королевские службы. Блестящая работа.

— Мой наставник, Кокроша, фигурировал в твоем списке?

— Ну конечно! У него даже особый псевдоним был — Кентавр. Много труда мне пришлось приложить, чтобы у Кунтуэского не возникло подозрений в мой адрес по поводу способа надличностного внедрения в Кокрошу. В конце концов пришлось и в него встроить манипулятор. В Анн-Мари Ло не смог — не удалось преодолеть технические средства защиты, которыми она была в изобилии снабжена. Самого Шамона я не трогал по высшим соображениям. Берег на черный день.

— Все эти люди — твои марионетки?

— Не совсем. Внутри каждого тлеет своя программа — если я долго не буду к ним обращаться, они сами начнут меня искать. Более они ничем не отличаются от обыкновенных людей. Их надличность, жизненные цели которой я могу программировать, инициируется по ключевому сигналу. Передатчик встроен в мой перстень, который сейчас забрал Шоанар.

— Значит, сейчас на Ремите обитает всего около полутора тысяч запрограммированных тобой людей.

— Совершенно верно.

— И ты всех их держишь в памяти?

— Только самых важных. Всех, вы правы, не упомнишь. Для того чтобы добраться до второстепенных, потенциально полезных людей, мне и понадобился список Анн-Мари Ло.

— Этот список…

— Сейчас он на Ремите, в моем замке. Шоанар знает, куда я его спрятал.

— В том списке, конечно, присутствует и Александр Ней?

— Совершенно верно!

— Ты заставил его отравить весь экспедиционный состав «Элеоноры». Более четырехсот человек!

— Да, было дело, — колыхание изображения на главном экране Олмир вновь воспринял как имитацию смеха.

— Это же чудовищное преступление! Зачем ты это сделал?

— Какое значение имеют жизни отдельных людей для всего человечества? Нуль! Зато после такого нокаутирующего удара все контакты с Перворожденными наверняка будут строжайше запрещены. Цель оправдывает средства.

— По преодолению некоего рубежа средства извращают цель. Подменяют ее другой.

Леверье-2 промолчал. Судя по спокойствию на экранах, он просто не понял, о чем речь. Все-таки личностная надстройка — не сам человек, с детства сталкивающийся по жизни со многими коллизиями, которые невозможно описать словами.

— Технологию встраивания надличности ты изобрел?

— Нет, — изображение на экранах задрожало, — я ее знал.

— Откуда?

— Не знаю… не помню…

Вот это да! После непродолжительных раздумий Олмир нашел самый правильный вопрос:

— Когда ты появился? В какой момент ощутил, что ты есть?

— Мое первое осознанное воспоминание — сообщение о гибели вашей матери, Элеоноры Ремитской.

— А до этого?

— М… не помню…

— Как было сделано оборудование, с помощью которого в родиниловской Обители в посетителей вживляли надличности?

— Обычным порядком. По моему заказу.

— Кто делал чертежи, техническое описание? Кто обговаривал особые условия и прочие необходимые вещи?

— Я… наверное…

— Ваше Императорское Величие, — встрял Шоанар, — своими вопросами вы вот-вот сведете с ума Второго Леверье, как перед этим — Первого. Вы очень быстро вышли на понимание, что за Вторым прячется Третий. Нам понадобилось для этого значительно больше времени. Подождите, скоро маг Марат откроет нам следующий уровень.

— Надо выяснить, откуда у него знания, позволяющие превращать психологически очень подготовленных людей в марионетки.

— От Перворожденных. Он получил их при пребывании в Сумеречных Созвездиях. В экспедиции Илвина Ли. Мы выявили все технологические нюансы страшного оружия Перворожденных.

— Глянь, если хочешь, — сказал Марат, направляя Олмиру инфошар.

Поймав сгусток информации, Олмир ушел в свой Дуат и не спеша изучил опасный дар Перворожденных, способный взорвать сложившуюся тысячелетиями систему общественного устройства. Заняло это довольно много времени — по его личным часам, более суток, в течение которых он вздремнул часок, поговорил с Зоей и краем глаза глянул на маленького Олми. Вернувшись в лабораторный зал башни Дикого Мага, принялся обдумывать непростую проблему: надо ли новые знания делать достоянием всего Галактического Содружества. Можно было бы ограничиться выпуском маленького приложения к Энциклопедии, доступной только магам, но здесь вволю покрутился Шоанар. Обычный человек, не маг. Пока он при деле, под контролем. Но что будет, если в какие-нибудь отдаленные времена, когда подзабудется это его умение, да еще вдали от Совета магов, он решит попрактиковаться в применении полученных здесь знаний?

Машинально Олмир взял с журнального столика высокий стакан охлажденного клюквенного сока. Осушил его маленькими глотками. К решению так и не пришел.

— Еще одна червоточина есть у Леверье, которую мы упустили на первом уровне, — сказал Марий, махнув рукой: мол, хватит пялиться на экраны. — Чрезмерное тщеславие. Обезьянья тяга к доминированию. Атавизм. Он получает удовольствие от одного только факта существования людей, которыми может управлять по своей прихоти.

— По моим оценкам, — с должной почтительностью возразил Шоанар, — эти качества у него в пределах нормы. Примите к сведению, что он много лет был секретарем Школы Гуро. Все, кто учился в подобных заведениях, невольно впитывают в кровь и плоть потребность верховодить людьми. Быть пророком. Создателем нового религиозного учения. Высшим авторитетом в области этики.

Марат невольно хмыкнул.

Однако нездоровая тенденция, подметил Олмир: в который уж раз за короткое время человек возражает магу. Но решил не осаживать своего советника.

— Ох уж эти прогрессисты, — в обычной своей манере заворчал Марий, — все мечтают, слабоумные, управлять эволюцией. Богоборцы жаднопузые. Сперва кричали, мол, нельзя ждать милостей от природы, а надо брать ее за горло. Остановились лишь когда загадили родную планету. Но от идеи планирования научных открытий не отказались. Как и от мысли самим направлять общественные процессы в правильное с их точки зрения русло. Начали с манипулирования общественным мнением с помощью средств массовой информации, а добрались до промышленного зомбирования населения. До искусственного проектирования новых религиозных систем. До Школ Гуро, этих питомников по выращиванию религиозных деятелей, рассадников властолюбивых мошенников. Когда уж остепенятся, глупцы…

— Успокоятся только в том случае, — высказал Олмир неожиданную для самого себя мысль, — если вместо прогнозирования, когда будет совершено то или иное научное открытие, доберутся до проектирования законов Мироздания.

Вздрогнув, Марий пристально посмотрел на Олмира, но промолчал.

— Вы, право дело, чересчур взыскательны, маг Марий, — счел возможным сказать Шоанар, — худо-бедно, но психоаналитики научились купировать наиболее серьезные социальные неустройства и беспорядки. Крови, согласитесь, в обществе льется все меньше и меньше. Войны прекратились. Террористическая деятельность пресечена.

Марий лишь махнул рукой, считая ниже своего достоинства спорить с человеком, и обратился к Марату:

— Ну, когда ты покажешь нам следующего Леверье?

— Смотрите. Но предупреждаю: Леверье-3 понимает не все вопросы.

Изображение на экранах изменилось. Вместо ярко-белой «астры» затрепетал какой-то черный остов, напоминающий высохший скелет некоего сказочного существа. Или выкопанный корень странного растения. Олмир почувствовал непонятную угрозу, словно ритмичные колебания «скелета» гипнотизировали.

— Здесь мы вынуждены охватить одновременно оба полушария мозга, — пояснил Марат, предупреждая готовые сорваться вопросы. — Третья личность Леверье имеет собственные образы, отличные от общеупотребительных.

— Как хитро разные личностные слои подогнаны друг к другу, — восхитился Марий, — словно слоеный пирог.

— К счастью, всего три слоя. Да и те отдираются один от другого с превеликим трудом. Этот пирожок — настоящий шедевр нечеловеческого кулинарного искусства.

— Когда ты впервые ощутил себя? — спросил Олмир раскрывшуюся перед ним третью личность Леверье.

— На Танатосе, в момент получения доклада о том, что один космодесантник устроил стрельбу по людям.

— Танатос — это?

— Планета гиллеев. Приобщенной цивилизации.

— А, вспомнил. Танатос называли кладбищенской планетой. Приобщенной — значит уничтоженной?

— Не совсем, — Леверье-3, казалось, подыскивал нужные слова, но не находил их. — Все цивилизации, осмелившиеся обратиться к Тем, кого вы по незнанию своему называете Перворожденными, приобщаются к… уходят из нашего мира.

— То бишь уничтожаются?

— Э… можно сказать и так.

Хорошо, подумал Олмир, что технология Перворожденных не допускает закладки в человека зародыша будущей надличности, а требует «прошивки» сразу всех значимых связей между нейронами мозга. Сейчас, конечно, мы обязательно проведем работу по очистке психики всех контактеров от нежелательных надстроек. Было бы много хуже, если б новые личности могли в них плодиться и плодиться. Такие монстры, как Леверье-3, несут огромную общественную угрозу.

— И ты, конечно, препятствовал отправке экспедиции Благова из благих побуждений, чтобы Перворожденные не приобщили человечество?

— Э… не совсем. Шар — это, можно сказать, космическая лаборатория Тех, кого вы называете Перворожденными. Там исследуются цивилизации местного скопления галактик, потенциально способные стать… э… неудобными моим хозяевам. Я призван добиться, чтобы Шар посетили маги.

— Каким образом?

— Самым простым. Я постарался подвести экспедицию на грань гибели, чтобы они запросили помощи у членов Совета магов. Ведь вы, маги, не сможете усидеть на месте, когда начнут гибнуть люди.

— Но в экспедиции уже участвует Ван Мерсье, маг.

— Да какой он маг! Ныне его потенциал растрачен и не скоро восстановится. Моим хозяевам нужен действующий маг. Такой, как ты, например. Или те двое, что сидят рядом с тобой. Тот, кто в настоящий момент добирается да вашего звездолета, и то немного не подходит для исследований.

Олмир вскочил и обратился к Марату:

— Где Дикий? Почему он не здесь, у себя дома?

— Он мне сказал, что у экспедиции Благова проблемы, и он собирается посетить «Элеонору», чтобы помочь.

— Почему ты не сообщил мне об этом?

— Ну, как-то неловко было ставить под сомнение правильность принятого Диким решения. Кто я такой, чтобы одергивать мага, которого искренне считаю своим настоящим наставником? Скажу откровенно, определенное беспокойство я испытывал. Потому и попросил вас срочно явиться сюда. Ты и Марий — наши руководители. Вам и решать, что делать. А я могу отвечать только за себя самого.

— Учитель, — обратился Олмир к Марию, — вы правы: высокомерие и пренебрежение опасностью среди членов Совета магов выходит за разумные рамки.

— Я всегда об этом говорю.

Обдумывая план действий, Олмир нервно ходил вокруг журнального столика. Нечаянно задел его ногой. Задребезжало стекло, несколько стаканов упало на пол. Шоанар бросился наводить порядок. Марат притих.

— Нехорошие предчувствия у меня насчет Дикого, — сказал он Марию.

— Да, я тоже стал за него переживать.

— Я переживаю за него уже лет восемь, — сказал Олмир и повернулся к Марату: — У тебя есть полный отчет о работе с Воргом, Неем и Леверье?

— Да, вот он, — виновато ответил Марат, направляя императору солидный инфошар.

Олмир сжал в руке сгусток информации, переправляя его в свой Дуат.

— На досуге надо будет внимательно его изучить. Пока же не будем терять время.

Отвечая на невысказанную просьбу, такой же инфошар Марат направил Марию.

— Прошу при первой же возможности подготовить сжатый отчет для включения его в Энциклопедию. Кстати, Ворг и Ней в таком же бессознательном состоянии, что и граф?

— Нет, конечно. Эта сладкая парочка в полном здравии сидит в здешнем подвале. Психику Нея я освободил от надличности, вставленной в нее Леверье.

— И Ворг, и Ней подлежат обычной процедуре судебного разбирательства и вынесения им заслуженного наказания, — сказал Шоанар.

— Ладно, подлежат так подлежат. Марат, будь добр, почисти психику Леверье и приведи его в сознание. Пока же собери свое оборудование и отправься на Ремиту — надо как можно быстрее всех людей, в кого Леверье засунул свои жучки, освободить от ненужного отягощения. Прихвати своих гостей с собой.

— Что будем делать с экспедицией? — спросил Марий.

— У нас нет выбора. Я отправлюсь на «Элеонору».

— То есть сделаешь то, чего добивался Леверье-3?

— Вы можете предложить другой выход?

— Ну, не знаю… Может, потребовать от Дикого, чтобы немедленно вернулся?

— Вы собираетесь бросить людей в беде? А также уверены, что Дикий послушает нас?

— Нет.

— Так зачем делать дело, без надежды на результат? Обещаю, что буду предельно осторожен. Надену абсолютную броню — возможно, это спасет от внезапной атаки. Дикий, кстати, так и не научился пользоваться Абсолютными силами.

— Я не смогу за один раз переправить все необходимое оборудование и четырех людей, — растерянно сказал Марат.

— Четвертый — это кто? — спросил Шоанар.

— Это вы, уважаемый советник, — ответил ему Олмир. — Ваша немедленная отправка на Ремиту необходима хотя бы потому, что только вам известно, где Леверье-3 хранил свои записи. Что ж, придется мне самому доставить вас туда. Заодно свяжусь с Кокрошей и попрошу его тоже прибыть для лечения. Будем надеяться, что моя задержка не будет критичной, и Дикий продержится на «Элеоноре» несколько лишних часов. Подойдите ближе, убываем немедленно.

— Вещи… я должен собрать свое имущество, — забеспокоился Шоанар.

— Ох, давайте быстрее. Десяти минут вам хватит? Идите!

Шоанар почти бегом бросился к дверям. Проводив его рассеянным взглядом, Марат сказал, вспоминая:

— Наставник просил меня при случае снять барьеры в памяти Лонренка. В свое время его заставили вторгнуться в психику того человека.

— Лонренок… Лонренок… попадалось мне это имя, — сказал Олмир, углубляясь в себя. — Это был… видный ученый, главный ксенолог Галактического Содружества. Первый контактер с несколькими цивилизациями. Но в последние годы куда-то пропал, ничего про него не слышно.

— Лонренок давно находится на Ремите, — сказал Марат, — его новое имя — Роберт Макгорн, старший научный сотрудник королевского госпиталя.

Вот это да! Оказывается, их интернатовский врач, славный добрый профессор Макгорн, Мак, как за глаза звали его девочки, является одним из знаменительнейших ученых Галактического Содружества. Но сам про себя ничего не помнит. Ну и новость!

— Почему Макгорну стерли память?

— Дикий говорил, что Лонренок был допущен до сверхсекретных сведений, но по каким-то причинам не мог продолжать работать по прежнему направлению. Он знал что-то очень важное, связанное с неким Фактором-Р. Комитет Защиты Человечества постановил лишить его части памяти.

— Ну и порядочки у них!

— Попадались мне какие-то материалы по этому Р-фактору, — задумчиво произнес Марий, — вся информация по нему действительно закрыта. Я так и не удосужился докопаться, что скрывается за этими словами. Были намеки о нескольких пандемиях. Но, как я понял, в конечном итоге это касалось особенностей мышления. Население нескольких планет стали относить не к людям, а к так называемым рюдям.

— Особенностей мышления? Тогда вам сейчас придется заняться этим вплотную.

— Почему?

— Потому, что я жду от вас предложений, надо ли те знания, что мы получили здесь, сделать достоянием всего Галактического Содружества. При этом учтите и Р-фактор, и то обстоятельство, что Шоанар, обычный человек, обладает этими взрывоопасными сведениями. Но не в наших правилах лишать его памяти.

Они тронулись в путь с рассветом. Молчали — то ли спросонья, то ли под влиянием переживаний от долгого вчерашнего общения. Амад шел прихрамывая, но довольно быстро, раны его почти не беспокоили. Добрались до реки, нашли лодку. Обстоятельно устроились в ней. Алексей Сковородников сел на весла. Первоначально, приноравливаясь, несколько раз окатил Амада водой. Потом стал грести практически без брызг, а когда их суденышко вышло на стержень и величаво поплыло, подхваченное течением, так больше изображал, чем действительно работал с веслами.

Незаметно рассеялся легкий утренний туман. Речка была невелика, метров тридцать-сорок в ширину — в Консерве вообще не было больших рек, — да еще берега ее заросли многолетним лесом, и казалось, что они скользят по зеленому извилистому коридору. Амад опустил руку за борт и сосредоточенно наблюдал, как вода струится у него сквозь пальцы. Алексей Сковородников молчал, стараясь не мешать ему. Так прошло около часа.

— Странно, — прервал затянувшееся молчание Амад.

— Что — странно?

— Да вот, представилось мне, что наша жизнь похожа на реку. Так же несется куда-то… и летят дни за днями, словно вода сквозь пальцы… Хороший образ, правда?

— Хороший, — согласился Алексей Сковородников, вспомнив несколько земных песен, обыгрывающих эту тему, вроде «издалека долго течет река…», «а на том берегу…», «но мой плот…». — Даже очень хороший. Но что здесь странного?

— Ну как же, — недоумение Амада было искренне сильным, — Создатель же отвернулся от меня, вычеркнул из списка своих детей. Не нашептывает, как прежде, свои мысли. Стало быть, я сам дохожу до новых сравнений… никогда бы не подумал, что такое возможно!

И все же консы не такие, как люди, подумал Алексей Сковородников. Эмоции схожи. Жизненные, чувственные переживания — тоже. А вот мыслят совсем иначе. Все ждут подсказки своего Создателя вместо того, чтобы самому подумать. Впрочем, простейшие бытовые проблемки решают самостоятельно. Где та незримая грань между ним, человеком с Земли, вырвавшимся в безбрежный космос, и Амадом, обитателем маленького искусственного мирка — сконструированной кем-то Консервы? Что по поводу мышления и разумности говорили Яфет с Ником Улиным? Много чего говорили. Сразу и не вспомнишь… Как и о чем спросить Амада, чтобы разница между ними стала понятна?

Поскольку правильной формулировки вопроса не нашлось, Алексей Сковородников промолчал.

Через некоторое время Амад запел.

Все на «Элеоноре» считали, что им несказанно повезло в том, что Алексей Сковородников встретил не рядового конса, а поэта, знающего множество поэм и мифов. Лучшего способа проникновения в мировоззрение консов невозможно было придумать. О многом Амад сам успел сказать вечером. На Алексея посыпался град пожеланий: спроси об этом, узнай, как говорится в преданиях о том, что написали о третьем… Приемо-передатчик, работающий на полную мощь, перегрелся. Пришлось сменить рабочий диапазон. Потом еще раз. Обеспокоенная нерадостной перспективой лишиться связи в самый неурочный момент, при подходе к Урему, Лидочка решительно запротестовала: все, далее переговоры только в случае острой необходимости. Разумеется, периодические доклады, положенные по инструкции, не отменяются. По этому пункту никаких недоразумений и недомолвок.

Часа через три сделали перерыв, причалив к берегу. Размяли ноги, побродив по кустам. Попили воды прямо из речки, зачерпывая паломническими ковшами. Амад доел зайца. Настроение его резко поднялось, и пел он уже в полный голос. Радуясь за него, Алексей Сковородников не утерпел и в свою очередь профальшивил адаптированное под местные реалии «мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор, нам разум дал в стальные руки весла и ширь реки пред нами распростер…». Песня Амаду очень понравилась. Особенно мотивом, на который он не преминул переложить самое известное местное предание — «Сказание об Абаре».

В ответ Алексей Сковородников старательно пропел старинный романс «Твои глаза зеленые». Консовские слова, конечно, резали слух, но мелодию он передал более-менее правильно. Амад, завороженный, надолго замолчал, с некоторой настороженностью поглядывая на своего спутника. Глубины, открывшиеся перед ним, требовали уважения.

Честно говоря, музыки у обитателей Консервы не было. Используемые ими гармоники базировались на двух-трех нотах, тянущихся друг за другом с надоедливым повторением. Да и не только музыка не шла ни в какое сравнение с земной — вообще вся их мифология представлялась много беднее.

С учетом метких замечаний и обобщений Ника Улина более-менее цельное представление о поэтической культуре консов Алексей Сковородников составил. Основной мотив местной мифологии — исполнение долга, безропотное послушание Создателю. В этом было основное отличие свода консовских преданий от земных.

У людей наибольшей популярностью пользовались сказания о дерзновении, об отстаивании несмотря ни на что своего взгляда на жизнь, личной свободы и свободы других людей. О богоборчестве и беззаветном служении обществу. Это и предания о богатырях, защищающих свой народ. И о Прометее, подарившем людям огонь вопреки воле богов. Об Икаре, пытавшимся долететь до солнца.

Ничего подобного у консов не было. Главным образом они были озабочены тем, как бы потрафить своему Создателю.

Больше всего гимнов было посвящено Абабу, одному из легендарных их праотцев. Возжелал он стать самым святым из консов, самым безропотным и послушным Господней воле, дотошнее всех исполняющим все указания сверху. Создатель несколько раз указывал Абабу на чрезмерную гордыню: нельзя стремиться быть самым-самым, не консу решать, кем ему быть при жизни и как потомками будут оценены его деяния. Абаб упорствовал в своем заблуждении, и Создатель отвернулся от него. Для Абаба это было хуже позорной смерти. Долго, но безуспешно искал он способ вернуть благорасположение Создателя. В отчаянии решил принести в жертву родного сына. Наточил нож, распял юношу на камне и занес над ним орудие смерти. Снизошел Создатель до ничтожнейшего из своих подопечных, вернул ему Свое благоволение и поведал, что не угодны Ему человеческие жертвоприношения. Восславил Абаб безграничную милость Создателя и оставшиеся дни суетной жизни провел в неприметных трудах, создавая первый свод законов консов.

Довольно много преданий было об Абаре, путешественнике, составившим первые географические атласы Консервы, и о создательнице института паломничества Аграве, отправившей своих беспутных детей в Урем.

Ник Улин заверял, что существуют очень слабые параллели между земной и консовской мифологией. Разве что истории об Абабе и земном Аврааме в чем-то схожи благодаря эпизоду отмененного свыше жертвоприношения сына. Но по всем прочим жизненным обстоятельствам эти персонажи обрисовывались совершенно разными красками. А уж что касается музыкального сопровождения… лучше и не сравнивать.

Яфет, помнится, глубокой ночью вновь поднял свою теорию о неразумности консов, но Лида Гиреева жестко пресекла его разглагольствования: ресурс сковородниковского передатчика ограничен.

Ближе к концу дня они сделали еще одну остановку. После нее Алексей Сковородников стал грести интенсивнее: поскольку речка сильно петляла, он боялся, что они могут не успеть до ночи добраться до Кащеевки. Его опасения частично оправдались — строения на противоположном берегу показались лишь перед самым началом ночного потемнения.

Только тут Амад приступил к инструктажу.

— Когда подплывем ближе, — сказал он, — причаливай к месту, где стоят стражники. Только туда. Не вздумай направить лодку к необорудованному участку берега. Понял?

Алексей Сковородников кивнул.

— Старайся меньше говорить. Голос не повышай ни при каких обстоятельствах. Что бы ни случилось, поступай так, будто тебя это не касается. Все, что надо, скажу за тебя и сделаю я. Считай, что я у тебя поводырь. Хорошо?

Алексей Сковородников вновь кивнул.

— Приветствуя местных, кем бы он ни был, показывай руки ладонями вниз. Старайся, чтобы при этом твои ногти были хорошо видны. Это и признак учтивости, и снимает лишние подозрения.

Подумав, Амад добавил:

— Да, если есть у тебя какие-нибудь запрещенные предметы — выбрось. Могут обыскать. Петь не вздумай. Веди себя как предельно тупое и необразованное существо. Все равно, что вол в упряжке: шевелись медленно, но верно, глазами не зыркай. Представь, что спишь на ходу. Мычи, слова произноси нечленораздельно. Пусть думают, что у тебя дефект речи. Сумеешь? Потренируйся пока.

На «Элеоноре» горячо спорили, можно ли доверять Амаду, обещавшему, что поможет Алексею Сковородникову несмотря на подозрения, что тот выдает себя не за того, кем является. Насколько конс искренен, не передумает ли в критический момент? Если он действительно предполагает, что встретил легендарного «разрушителя», посланного для уничтожения их мира, мотивировка его поведения должна быть железобетонной.

Пусть Амад обиделся на своих односельчан, на все общество, на весь мир, заставивший его стать паломником и, тем самым, обрекший на преждевременную смерть. Но есть разумные границы мщения. К тому ж силы, которым он осмелился противоборствовать, по его представлениям самые могущественные в природе. Противостоять им — все равно что отрицать саму реальность. Бессмысленно… Так считало большинство элеонорцев.

У Ника Улина нашлись возражения.

Это для нас, людей, реальность представляется единственной и неизменной, заявлял квартарец. Это мы считаем глупостью отрицание очевидных мировых законов. Для консов же существование Создателя вне мира, отведенного для них, — азбучная истина. Уверенность в несовершенстве творений Создателя, в несправедливости установленных Им порядков может служить достаточным основанием для стихийного бунта. Плюс все тот же эффект маятника: родившееся маленькое отрицание способно превратиться в непреодолимое желание крушить все и вся.

Какой бы ни была истинная причина обещания Амада о помощи, Алексей Сковородников почему-то был твердо уверен, что консу можно довериться.

Пока они не спеша плыли вдоль вытащенных на берег бесчисленных лодок, пока лавировали мимо буйков, обозначавших поставленные местными рыбаками сети, стало ощутимо темнее. Факелы зажглись только на одном из причалов, и Алексей Сковородников, не боясь ошибиться, направил свое суденышко туда.

После обмена обязательными приветствиями-хвалами Создателю, им бросили конец веревки. Сообразив зачем, Алексей Сковородников заметил свою недоработку: не выпилил желоб, чтоб привязывать лодку. Наклонившись, достал нож, быстрым движением руки проделал канавку на носовой выпуклости своего изделия, вставил в нее веревку и надежно закрепил несколькими узлами. Вспомнив советы Амада, решил, пользуясь случаем, избавиться от ножа — вернул его в ножны, нажал на кнопку ликвидации и незаметно бросил в воду. Все, более ничего подозрительного на нем нет за исключением крохотного передатчика. Помог Амаду взобраться на причал. Не спеша вылез сам и встал столбом, делая вид, что ослеплен светом факелов.

Встретили их два стражника, вооруженные своеобразными копьями — с толстым древком примерно с человеческий рост и длинным широким наконечником, заостренным с боков. Такое орудие человекоубийства, оценил Алексей Сковородников, можно бросать, как дротик, использовать, чтобы колоть, а также применять как секиру для нанесения рубящих ударов. Ник Улин, выслушав его скудное описание, предложил земное название — ассагай. Аналогичные приспособления, сказал он, когда-то были широко распространены в Южной Африке. Мгновенно развернувшуюся дискуссию по классификации холодного оружия безжалостно прервала Лида: как бы Леша не выдал себя, отвлекаясь на разговоры, да и ресурс передатчика надо поберечь.

Одежда стражников состояла из одних лишь то ли кожаных фартуков, то ли комбинезонов, на ногах были грубые сандалии с шипами. Головы гладко выбриты. Один, постарше, приземистый, обладающий мощной мускулатурой, был при бороде. Его напарник, высокий худосочный юноша, бороду только отпускал, и неприятно было смотреть на его редкие клочья первых волос на лице.

— Кто вы и откуда? — недоброжелательно спросил бородатый стражник. Вероятно, он был за главного.

Амад назвал их имена, профессии, места проживания.

— Магоре? — удивился бородач, разглядывая Алексея Сковородникова, будто перед ним музейный экспонат. — С чего это его занесло к нам? У нас нет договора с ними. Кто будет оплачивать его содержание и сопровождение до Алтаря?

— Сам дойдет. Не маленький. Я могу за ним проследить.

— Ой-ли? — насмешливо протянул бородач. — Завтра отправляется последний караван. Далее начинается неделя подготовки к празднованию сбора урожая. Ты что, милейший, под шумок собрался на целый год оттянуть встречу с Создателем?

Амад прикусил губу. Услышанное его явно удивило и было крайне неприятным.

— Ну-ка, встань, милейший, — обратился бородач к Алексею Сковородникову, — и покажи мне руки.

Со тщанием стражник исследовал его ногти. Затем велел поднять руки вверх и обыскал. Алексей Сковородников не противился, изображая деревенского увальня. Желательно, конечно же, было бы узнать, имел ли бородач право столь неучтиво обращаться с путниками.

Имел, видимо, ибо удовлетворенно крякнув, сказал:

— Похож на настоящего смотрителя. Разве что глазенки бегают туда-сюда, туда-сюда. Где ты его раскопал?

— У реки. Он никак не мог научиться грести веслами.

— Шляются тут всякие. Грести даже не умеют. Он хоть соображает у тебя, что ему надо было двигать не к нам, в Кащеевку, а в Лесополье?

— Может, и соображает. Но, скорее всего, ему абсолютно без разницы: что Кащеевка, что Лесополье.

— Попадаются ж такие чурбаны… Будто малые дети. Только корми их да следи, чтоб не набедокурили. А на какие шиши, в честь чего мы будем о нем заботиться? И в Лесополье его поздно отправлять… Что делать, не пойму…

— В оплату его содержания возьмите лодку.

— Посудина, небось, держится на воде на честном слове. Сегодня-завтра затонет. Ну-ка, Боро, глянь.

— Не, лодка хорошая, — сказал Амад. — А если и появятся трещины от неравномерной сушки, так легко зашпаклюются.

Второй стражник, не выпуская из рук копья, подхватил из штатива факел и лег на причал, свесив голову, дабы лучше рассмотреть изделие Алексея Сковородникова.

— Вроде бы крепкая лодка, — сказал он.

— Ладно, идите в караулку, — снизошел бородач. И добавил со вздохом: — Ты, Боро, побудь-ка пока один.

Повернувшись, он быстрым шагом направился к ближайшему приземистому строению, очертания которого размывались в полумраке. Амад с Алексеем Сковородниковым поспешили вослед. Идти пришлось по шатким мосткам, и в темноте они несколько раз отступались, рискуя слететь вниз в нечто неприглядное — то ли в грязь, то ли в полузатопленный низкий тростник.

Бородач по знакомой дороге шел бодро, но подойдя к строению, замешкался.

Неловко потоптался у порога.

Робко постучал.

Дождался разрешения войти.

Вошел, сделав жест: подождите, мол.

После довольно долгого утомительного отсутствия высунулся и пригласил зайти.

Низкая дверь потребовала нагнутся в три погибели. Да и потолок маленькой каморки давил на голову, и Алексей Сковородников, помня обещание двигаться медленнее, не сразу выпрямился. А когда встал в полный рост и огляделся, Амад уже вовсю отвечал на вопросы. Выспрашивал его маленький лысоватый мужичок в сиреневой хламиде, сидевший на стуле с высокой спинкой за щербатым столом, единственным украшением которого — не считая оплывшей свечи и чернильницы — был толстенный свиток из хорошо выделанной кожи каких-то местных животных. Более из предметов быта в комнате не было ничего. Бородач как-то весь съежился и застыл в углу, судорожно вцепившись в древко своего копья.

— Я Ород, архивариус, — сказал хозяин, отвечая на встречный вопрос Амада. — Ваш верховный повелитель с того момента, как вы ступили на эту землю. Что я скажу, то с вами и будет. Советую отвечать мне прямо, точно, коротко и быстро. Не отвлекаться на встречные вопросы. Все, что надо, я скажу сам. В свое время. Значит, поэт, ты припозднился потому, что неделю назад познакомился с гадюкой, а затем повздорил с шакалихой?

— Да, истинная правда.

— Может, еще лекаря будешь просить несмотря на неурочный час? Или собрался проваляться здесь до очередного каравана? А может, паче чаяния, даже предложишь нести тебя к Алтарю на носилках?

— Нет, ваша милость. Я пойду сам.

— Так, может, и не было с тобой ничего? Просто напоминает о себе богатое воображение? Боар, ты осмотрел этого пройдоху? — бородач в углу пробормотал нечто нечленораздельное. Ород строго посмотрел на него, осуждающе крякнул и продолжил допрос: — Ну-ка, поэт, задери подол. Посмотрю, насколько твои слова похожи на правду.

Амад послушно поднял полы плаща. Ород, демонстративно кряхтя, выполз из-за стола и со свечой в руках, приподняв полы своей хламиды, приблизился к ним. Минут пять разглядывал затянувшиеся раны Амада. Молча вернулся на свое место.

— Виноват, Ваша Порядочность, — заискивающе защебетал из угла бородач, — мне и в голову не пришло, что такого уважаемого в прошлом человека, как поэт, можно заподозрить в какой-либо деятельности, наносящей потенциальный вред Порядочности. Вот его спутник, Олек, — иное дело. Подозрителен одним лишь тем, что здоров, как бык. Но ничего запрещенного я у него не нашел. Подумал, что…

— Плохо подумал. И не в этом дело. Молчи уж лучше, чтоб не усугублять, — сопроводил свои слова Ород небрежным жестом, словно отмахиваясь от мухи. Потом обратился к Амаду: — И когда же ты удостоился тех ран, о которых ты нам только что поведал?

Амад смутился.

— Ну, недели две назад, Ваша Порядочность, — неуверенно произнес он.

— Значит, две недели. Предположим. Новая кожа наросла за две недели? Мертвые ткани на месте укуса рассосались?

— Собирая в дорогу, в знак моих былых заслуг мне вручили сильные лекарства.

— И еды на две недели?

— В Лоскаве на одной из свадеб мне дали целый мешок пирожков. А Олек оказался хорошим охотником на зайцев.

Упала пронзительная тишина.

— Жаль, что некогда нам с вами разбираться, — сказал наконец Ород, — а то б накопали. Будем считать, что твои пустые слова приняты к сведению. Но, конечно же, в архивы эти фантазии не попадут. Завтра вы уйдете с караваном, и все ваши правды и неправды рассудит Создатель. Боюсь, незавидная участь вас ждет. Он каждому воздает по желаниям его. Ты, Боар, тоже пойдешь с караваном. Будешь следить, чтобы с этим поэтом не произошел очередной казус. Чтобы сверху ни один камень на него не свалился. А ежели камень попадет под ногу и повредит ее — будешь лично тащить до Алтаря. Ясно? Это тебе наука на будущее: опасен не тот, кто с виду страшен, а тот, кто ловко скрывает непорядочность желаний.

Бородач, явно удрученный перспективой примкнуть к охране каравана, низко поклонился, но не решился на возражения. Ород же, уточняя каждую букву, произвел запись в своем свитке и милостиво отпустил всех отдыхать.

Находясь под впечатлением разговора с архивариусом, Алексей Сковородников решил не обращаться лишний раз к Амаду. Спросил лишь украдкой на ходу:

— Что это значит — последний караван?

— То, что заканчивается сезон паломничества, и к Создателю гонят последних. Тех, кто по какой-либо причине задержался в пути. Или… — Амад, поеживаясь, сошел не еле слышный шепот — не хотел идти по своей воле. Начинаются праздники урожая, свадьбы. Как я это упустил. В Лоскаве ведь выращивают только ранние овощи. У них праздники начинаются раньше… Но ничего. В любом случае обращаться с нами будут хорошо. Считай, что все неприятности закончились. Осталась одна, но непреодолимая, — Алтарь. Не понимаю, зачем тебе понадобилось идти к нему. Но коли ты послан…

Бормотание Амада сошло на нет как только они оказались в хижине, предназначенной для приема паломников. Их ждал вкусный горячий ужин — Алексей Сковородников, почуяв аппетитные запахи, понял, что проголодался. Впервые, как очутился в Консерве. Все кончается. Кончилась и его сытость.

Ранним утром их разбудили здравицы в честь Создателя. После скорого завтрака паломники были построены в колонну. Охранники, окружив ее, образовали из своих копий-ассагаев сплошную линию и весьма бодро надавили, поторапливая. Ни угроз, ни единого недоброжелательного взгляда, но тычки были решительны и довольно болезненны.

По бокам колонны образовались барабанщики, давшие неспешный темп. Кто-то затянул бодрую песню… впрочем какая это песня — монотонное повторение одного и того же музыкального оборота. И слова рефреном одни и те же.

Изредка слышались шутки. Но какие-то вымученные. Заезженные, видимо, набившие оскомину. Вызывающие разве что пародии улыбок. Пока строились, Алексей Сковородников вглядывался в лица паломников. У всех — как насильно натянутая благопристойная маска. Ни живых эмоций, ни мыслей. И не сборище людей, собирающихся куда-то идти со своей целью. И не стадо, влекомое на убой. Биомасса.

Они с Амадом замыкали цепочку паломников. Рядом с ними пристроился вчерашний бородач, изредка прощупывающий их настороженным взглядом. Вроде бы Боар его зовут, вспомнил Алексей Сковородников. Но сейчас не все ли равно, как кого величают?

Разговаривать под барабанный бой было несподручно, и почти всю дорогу они молчали. Идти было довольно легко. Ровная дорога, обозначенная высокими, густо посаженными деревьями и утоптанная тысячами ног, еле заметно спускалась вниз. Часа через два пути у обочины показались навесы. Объявили привал. Пение стало громче. Разнесли прохладительные напитки. Несколько раз хором пропели здравницы Создателю. Подремали минут пятнадцать, и снова в путь.

Второй привал сделали рядом с небольшим водоемом. Многие стали плескаться в нем, смывая дорожную пыль. Алексей Сковородников поискал взглядом Амада — тот, не теряя времени даром, пристроился к бочонку, зачерпывал из него и жадно пил. Алексей попробовал напиток — что-то вроде пива. Слегка дурманит голову и на вкус горьковат. Когда-то, вспомнилось, еще в прошлой жизни, он был большим любителем пива. Сейчас почему-то не тянуло к употреблению. Жизненный настрой был иным.

Амада быстро повело.

— Ну, ты понял, почему я согласился вести тебя к Алтарю? — спросил он.

— Почему? — переспросил Алексей Сковородников.

— Да потому, что мы, люди, достойны нечто большего, чем ползти, как скот, на бойню. Посмотри вокруг: через два дня все эти люди бесследно пропадут, сгинут под Уремом, и ничего от них не останется. Однако они делают вид, что у них прекрасное настроение. Что они счастливы продолжить свой путь. Ну нельзя же так безропотно идти на убой! Согласен?

— Да.

— Вот и я о том же. У каждой пылинки, у каждого человека должно быть какое-то оправдание появления его на свет! Чего я не приемлю ни при каких обстоятельствах — это бессмысленности. Создатель не мог сотворить ничего подобного! А ежели сделал — значит, он плохой создатель! — зачерпнув новый ковш хмельного напитка, Амад, икнув, оттолкнул Алексея Сковородникова. — Иди. Смотри. Радуйся ли огорчайся — не знаю, что ты будешь чувствовать. Не знаю, что ты должен вынести из всего этого. Не попадайся мне на глаза, а то, неровен час, я все про тебя расскажу Боару. Слабый я человек. Слабый, непоследовательный и непорядочный. Иди прочь!

Береженого бог бережет, и до вечера Алексей Сковородников шел чуть в стороне от Амада. Изредка, прикрываясь капюшоном плаща, переговаривался с «Элеонорой». Включать передатчик в открытую было нельзя: нижняя часть лица начинала ощутимо светиться. Теоретики ломали головы над объяснением данного эффекта. Руководство же экспедиции было озабочено иным: в какой момент прекратить игру и эвакуировать разведчика, как это осуществить? Одни настаивали: немедленно, как только станет совсем темно. Пусть исследуют алтарные камни космодесантники — это их хлеб, в конце концов. Другие возражали: ну как не воспользоваться благоприятным моментом, чтобы хоть краешком глаза не подглядеть, что с этим самым «алтарем» делают паломники. Пусть разведчик идет до самого-самого конца, и уходит только получив полную информацию.

Место для ночлега каравана было оборудовано капитально: навесы с ложами из пахучего свежего сена, деревянные столы, выстроенные одной большой буквой «п» и обставленные скамейками. Большие печи со стоящими на них кастрюлями разнообразных габаритов и форм, источающими соблазнительные запахи.

Ополоснувшись у рукомойников, паломники степенно расселись по столам. Прислуживали им охранники. Ради этого часть их передала свои копья товарищам, занявшим возвышенные площадки вокруг стоянки. Барабанщики без устали держали бодрый ритм.

Трапеза, сопровождаемая обильными возлияниями, продолжалась до полной темноты. Организаторы применили много ухищрений, чтобы создать видимость веселья. Заманивали на танцы посулами поднести какое-то особое питье, устраивали всевозможные конкурсы и соревнования. В середине натянутого празднества Амад, перебрав, молодецки захрапел. Боар заботливо отнес его на ложе, спать.

Следующий день был в целом похож на предыдущий. Местность, однако, стремительно менялась. Деревья по обочинам дороги сперва сменили колючие стелющие кусты, затем — жухлая трава. Зелень исчезла. Буро-желтая равнина, поросшая колючками, раскинулась до горизонта. Ни ручейка, ни прудика. В воздухе стоял еле заметный запах сероводорода, усиливающийся, когда порыв ветра налетал спереди — то напоминал о себе Урем.

Вторая ночная стоянка была устроена на каменистой площадке перед небольшой возвышенностью, сложенной из песчаника и камушков, похожих на гальку. Непрочная основа, поддаваясь ветрам, образовала округленные скалы, напоминающие на колонны.

— Вот они, Пальцы Агравы, — сказал Амад, оказавшийся рядом. Он был уже нетрезв несмотря на то, что к ужину еще не приглашали. — Завтра с утра нас разобьют на группы и поведут по тропинке к Алтарю. Мы, вероятно, пойдем одними из последних. Итак, впереди меня ждет последние полдня моей неправильной жизни… не считая ночи. Пойдем, сдобрим их хорошей порцией спиртного.

— Пойдем, — согласился Алексей Сковородников.

Впрочем, он смог сделать всего несколько глотков напитка — уж больно крепким тот показался. Более ничего для питья предложено не было, да и пища состояла только из жареных овощей и мяса. Вероятно, доставлять воду в эти пустынные места было трудоемко.

Притворившись сильно выпившим, Алексей Сковородников, покачиваясь, одним из первых отправился на лежанку. Накрывшись капюшоном, торопливо — ресурс передатчика садился гораздо быстрее, чем вначале его пути, — переговорил с «Элеонорой». Ему подробно рассказали особенности пути к озеру, по которому его завтра должны повести. Условились, что у самого входа в пещеру, в низине справа от тропинки его будет ждать специальный, невидимый сбоку лит. А под придорожным камнем будет спрятан парализатор. Он сможет вооружиться и далее действовать по обстановке — либо продолжить идти к «алтарю», либо сразу бежать к литу. К сожалению, организовать для подстраховки засаду спарки космодесантников не удастся — поздно спохватились и успели сделать только один невидимый летательный аппарат, пригодный для использования в условиях Консервы. Поэтому в непредвиденном случае помощь ему придется ждать минут пять — это время, необходимое для полета космодесантного бота от шахты до него.

Утром на Амада страшно было смотреть. Поэт лежал до последнего, жалобно постанывая. Боар силой поднял его, напоил из своей фляжки и заставил идти. Алексей Сковородников, подгоняемый молодым Бором, пристроился рядом.

— Как я испортил себе последние часы жизни, — раскаивался Амад, — до чего же болит голова… Что они подмешивают в пиво?! Никогда мне не было так плохо…

Под его жалостливые причитания они прошли километра три. В месте, где тропинка начинала довольно резко подниматься вверх, они наткнулись на первый контрольный пункт. Под тентом из грубой холстины стоял стол со стулом, рядом — два бочонка с водой. За столом сидел плюгавенький конс в пропыленном насквозь одеянии, напоминавшем наряд Орода. Перед ним лежала раскрытая учетная книга. Архивариус, видать, подумал Алексей Сковородников.

Боар, почтительно поклонившись архивариусу, молча наполнил их ковши водой. Амад жадно припал и оторвался лишь когда выпил все. Потянулся было к бочонку за добавкой, но стражник решительно оттолкнул его: нельзя, мол, считана вода. Алексей Сковородников, отпив пару глотков, отдал свою порцию Амаду.

Серия вопросов по выяснению их анкетных данных завершилась скороговоркой «есть ли у вас жалобы на обслуживание в пути?». Под причитания Амада о плохом качестве пива, невозможности умыться, неоказании медицинской помощи, архивариус демонстративно записал, зачитывая вслух: Амад из Хруста, поэт, отмечает высокое кулинарное искусство сопровождающих караван поваров; Олек из… гм… Магоре, смотритель вершин, отмечает… — архивариус долго глядел на Сковородникова, придумывая, — отличное качество предложенных паломникам напитков.

— Продолжайте свой путь, — с ленцой сказал архивариус, — и да взвесит вашу порядочность Создатель.

Второй контрольный пункт им попался на самом верху возвышенности, далее намечался постепенный спуск к Урему. Вокруг было довольно многолюдно — часть охранников, сопровождавших паломников из головы колонны, успела вернуться назад и устраивалась на отдых. Вновь были записаны их анкетные данные. Никаких дополнительных вопросов не задавали. Воды не предложили. Идите, и все — надоело с вами якшаться.

Подгоняемые Боаром и Бором, они двинулись по последнему участку своего пути на Консерве. Тропа была проложена по высокой насыпи, сложенной из больших булыжников, и едва позволяла разойтись с возвращающимися охранниками. Алексей Сковородников внутренне сосредоточился, готовясь к решительным действиям. Вот они прошли предпоследний поворот. До ждущего его лита остается метров двести… а из-за ничем не примечательного «пальца Агравы» появляется Ник Улин! Рядом какой-то незнакомец в сияющем ореоле. Память подсказала: Дикий Маг. Одеты как паломники, но сразу видно, что нет у них за плечами длинного пути — ни пылинки на плащах. Да и вид не изможденный. Наверное, только что поднялись с удобных кресел.

— Привет! — поприветствовал его Ник Улин.

— Кто такие? — вскрикнул Боар, угрожающе поднимая ассагай.

Дикий Маг мельком глянул на него и провел рукой ладонью вниз. Боар замер с открытым ртом. Алексей Сковородников почувствовал, что и стоящий рядом Боро не может шевельнуться.

— Ох, как мне здесь неуютно, — Дикий повел плечами, освобождаясь от невидимого гнета. Сияние, окружающее его, стало ярче. — Где этот алтарный камень? Давайте побыстрее осмотрим его да исчезнем отсюда.

Открылся зев пещерного хода. Почти перегораживал его, спрятавшись под нависающий каменный козырек, синеватый кристаллический выступ конической формы. То, что это и был «алтарь», Алексей Сковородников понял сразу. Итак, они у цели.

Впереди них на тропе оставались только двое, паломник и сопровождающий его охранник. Алексей Сковородников видел, как паломник коснулся Алтаря и как-то сразу сник. Казалось, уменьшился буквально, физически. Шагнул — и исчез в черном зеве пещеры. Охранник оглянулся и увидел их. Действовал он непредсказуемо: отбросил свой ассагай, коснулся Алтаря и тоже юркнул в пещеру. Значит, надо всего лишь коснуться этого камня? Но почему возникает чувство, что он отталкивает?

— В последний момент все переиграли, а тебе сообщить не смогли — на ходу вводил Сковородникова в курс дела Ник Улин, — твой приемник сразу отключается. Дикий прибыл еще вчера и засел изучать обстановку. Сказал, что все загадки Консервы замыкаются на Урем, и он лично займется его исследованием.

Они вслед за Диким Магом бодро шли по тропе. Амад и стражники с отрешенными лицами тянулись за ними, как привязанные. В воздухе стоял стойкий запах сероводорода.

— Я сейчас чувствую себя как школьник, сбежавший с урока: с минуты на минуту на «Элеонору» прибудет сам Олмир Удерживатель. Возможно, уже прибыл. По межзвездной связи он потребовал, чтобы Дикий ни в коем случае не спускался в Консерву. Но мы ослушались императора.

— Что за спешка?

— Олмир сказал, что Дикому вообще нельзя появляться вблизи Шара. Опасно, мол, — Ник Улин, словно загипнотизированный, смотрел в сторону странного камня. От быстрой ходьбы он чуть-чуть задыхался. — Ну а Дикий, естественно, закусил удила. Решил телепортироваться к Урему немедленно. Я с трудом уговорил его взять меня с собой для осмотра алтарного камня.

Что-то здесь не так, подумал Алексей Сковородников. С Ником-то все понятно: грех не воспользоваться подвернувшейся возможностью побывать в сердце Консервы. А в поведении Дикого какая-то излишняя торопливость.

— Оружие тебе подвезли, — продолжал Ник Улин, — но с Диким оно не понадобится. Надо развернуть ткань, чтобы оно растворилось от соприкосновения с воздухом. Не тащить же его обратно на звездолет.

Сказал — и поддел носком сандалии неприметный сверток, спрятанный за придорожным камнем. В полете сверток размотался, и на камни внизу парализатор упал отдельно от куска ткани, в которую был завернут.

В тот момент, когда Ник Улин, с трудом оторвав взгляд от Алтаря, чуть наклонился, разглядывая результат своего деяния, Алексей Сковородников краем глаза уловил быстрое движение за спиной. Обернулся — и замер, пораженный.

Оказалось, что на тропе оставались еще два охранника, ранее не увиденные ими. То ли случайно задержались, то ли так было положено — никогда не оставлять без охраны вход в пещеру. Дикий применил заклинание, разработанное для парализации воли бодрствующих людей. Но не люди здесь были, а консы, дремавшие, возможно, до их появления. К тому ж рядом непонятным образом функционировал Алтарь, и кожей, поджилками, кончиками пальцев ощущалась мрачная сила, исходящая от него. Сам Дикий, в конце концов, чувствовал себя не в своей тарелке. Одним словом, получилось не то, что маг пожелал.

Охранники, пропустив их вперед, напали со спины. Один из них метнул свой ассагай в Дикого, шедшего первым и, подобно, Нику Улину, наклонившемуся в тот момент, чтобы понаблюдать за падением свертка с парализатором. Тяжелое орудие вонзилось магу за ухом. Дикий беззвучно упал. Тело его, дергаясь в конвульсиях, стало съезжать с тропы вниз.

Второй охранник метнул свой ассагай в Алексея Сковородникова, идущего чуть впереди Ника Улина. Алексей чудом увернулся, упав и растянув при этом сухожилие на правой ноге. Когда поднялся, увидел, что охранники, оставшись без оружия, с криками убегают прочь, Ник Улин склонился над Диким, а Амад, Боар и Боро медленно освобождаются от магических пут. Чары Дикого теряли силу.

— Ужасная рана, — прошептал Ник Улин. — Почти навылет. Череп раздроблен. Мертв Дикий… Ну почему мы не послушались Олмира…

Боро, первым пришедший в себя, сделал шаг вперед и приставил острие ассагая к животу Алексея Сковородникова.

Молодой он был. Не привык быстро принимать самостоятельные решения. Другой бы сразу ударил, мелькнула мысль.

Действовать надо было быстро. Алексей схватил левой рукой ассагай Боро за острие и дернул на себя. Ладонь, разрезаемую острым железом, пронзила сильная боль, показалось даже, что хрустнули косточки. Зато молодой охранник оказался на расстоянии вытянутой руки, и Сковородников со всей мочи ударил его в челюсть. Боро осел, потеряв сознание, упал и покатился вниз. Его оружие осталось в руках Алексея Сковородникова.

Боар оказался безоружным — Амад, схватившись за его ассагай, сильно толкнул вбок. Охранник, разжав руки, упал. Тут же поднялся.

Молодец, Амадик, подумал Алексей Сковородников и приставил ассагай Боро к груди Боара. Бить или не бить, вот в чем вопрос, мелькнуло в голове. Какой на него был заготовлен ответ, Алексей Сковородников, положа руку на сердце, не знал ни в тот момент, ни много лет спустя, вспоминая данный эпизод. Решение принял за него Боар, с громким криком бросившись на острие. Толчок был такой силы, что Алексей Сковородников, потеряв равновесие, покатился вниз по склону, нещадно, в кровь раздирая руки и ноги об острые камни. Сверху на него свалился Боар, пронзенный своим же ассагаем.

Когда через невыносимо долгий промежуток времени Сковородников, шипя от боли в разрезанной ладони, в ободранных локтях и коленках и в растянутом суставе, с трудом поднялся на тропу, Ник Улин по-прежнему стоял над телом Дикого Мага, горестно вздыхая.

— Не трогай его, — сказал он квартарцу, — чтобы ненароком не нанести дополнительных повреждений. Им должны заняться медики. Скоро к нам прибудет помощь — сверху ж они видели, что здесь произошло. Наверняка десантники уже на подлете. Пользуйся моментом, иди к алтарному камню, разбирайся с ним.

Ник Улин, послушавшись, как завороженный двинулся к синеватому конусу. Подошел. Протянул вперед руку, почти касаясь поверхности чужеродного камня. И замер с закрытыми глазами. Что-то мешало соприкосновению. Алтарь физически и притягивал квартарца, и держал на расстоянии. Алексей Сковородников не ощущал никаких внешних сил, но чувствовал сильную угрозу, исходящую от алтарного камня.

Он не знал тогда, что помощи им не будет. Дежурная спарка космодестантников задействована, а Лида Гиреева переключила все корабельные информканалы на трансляцию других событий. В экспедиции даже не знали, что у них чрезвычайное происшествие.

По прибытии Дикого Мага Лида испытала непонятное волнение. Почему-то вспомнился давний случай, когда граф Леверье — да-да, это был именно он, сейчас имя всплыло из глубин памяти — выказал участие, когда она на мгновение потеряла сознание. Привычно заняв место главного диспетчера, она долго не могла привести мысли в порядок и вынуждена была — впервые за все время экспедиции — заняться специальными упражнениями, выученными в навигаторской школе.

Лучше бы она не делала их.

С беспощадной откровенностью ей открылось, что герцог Лусонский, поймать хотя бы взгляд которого она мечтала всю юность, ставший ее неистовым любовником, заполнившим все ее свободное от вахт время, серьезно болен. Внешне его патологическое состояние не проявляется. Ведет он себя как обычно, но… как манекен. Ни о чем не задумывается, ничего его не интересует, кроме любовных утех. В его возрасте, при его жизненном опыте это не слабость. Это болезнь. Почему раньше она этого не замечала?!

Сумбур в мыслях повлек неточности в работе. Чисто машинально она внесла изменения в график работ, совместив по времени подходы к алтарному камню Алексея Сковородникова и десантной группы, направленной к аналогичному пещерному входу на противоположном берегу Урема. Когда та попала в трудное положение — неожиданно отказала вся аппаратура — ей на помощь пришлось посылать дежурную спарку, страхующую Алексея.

Дикий Маг, оценив обстановку, телепортировался в Консерву, прихватив с собой Ника Улина. С непонятным облегчением Лида тут же скорректировала видеотрансляцию происходящего в Консерве, поступающую в общую корабельную информационную сеть, сосредоточив все внимание на перипетиях попавших в беду десантников.

Вообще говоря, действующие в Межзвездном Флоте инструкции запрещали оставлять полностью без надзора ни одного разведчика. Однако меритские традиции предписывали проявлять как можно меньше назойливости, наблюдая за действиями магов. Там, где маг — там всегда все благополучно. Лучше все ресурсы направить туда, где люди подвергаются опасности…

Время шло, а никто не спешил на помощь. Набегали охранники, воинственно потрясая над головой ассагаями. Ник Улин застыл у алтарного камня. Амад молча смотрел ему в глаза, и Алексей Сковородников понял, что конс принял решение последние минуты своей жизни разделить с новым товарищем, а не лишаться разума, прикоснувшись в Алтарю.

— Что ж, Амад, давай держать наш последний и решительный бой, — сказал Алексей Сковородников, подкатывая ближе к себе удобные для бросания камни. Жаль, что придется действовать одной рукой — левая кисть не работала. Скрючилась вся, и разогнуть ее никак не удавалось.

Амад перехватил удобнее геройски отобранный ассагай Боара и гордо выпрямился.

Первого охранника, далеко оторвавшегося от своих, они вывели из строя совместными усилиями. Сперва Амад неудачно бросил ассагай, лишь замедлив его бег, но Алексей Сковородников, воспользовавшись этим обстоятельством, попал увесистым камнем ему в лицо. Второй охранник остановился и дождавшись, когда Амад нагнется, расчетливо метнул свое оружие. Амад упал, пронзенный в шею. Алексей Сковородников чудом увернулся от следующего ассагая. Он мог бросить камень в сторону следующего, набегающего на него охранника, но кинул прямо в торжествующую пасть убийцы Амада. Кровь за кровь! А там будь что будет.

Алексей Сковородников видел, как острие ассагая входит ему под правую ключицу. Чувствовал, как с хрустом рвутся под напором железа его мышцы и распадаются кости. Боль была, но на периферии сознания. Ему удалось ударить нападавшего ногой в пах и вновь выпрямиться. Следующий охранник вонзил свой ассагай ему в бок и толкнул. Он кувырком полетел вниз, раздирая грудную клетку торчавшим из-под ключицы ассагаем. Прекратил падение далеко внизу, упав на спину, и на некоторое время, видимо, отключившись — местоположение охранников на тропе изменилось. Голову, скорее всего, он также разбил, и зрение начало изменять ему. Изо рта вырвался фонтанчик крови.

Последнее, что он видел, теряя сознание, — яркий свет.

Как тогда. Когда умирал в первый раз.

Но сейчас сияние исходило от ореола, окружающего Олмира, возникшего около лежащего Дикого Мага. Появившись в командной рубке «Элеоноры», император мгновенно разобрался в ситуации неведомым обычному человеку способом и, не мешкая ни минуты, отправился в Консерву. Первые мгновения после телепортации он стоял неподвижно, оглушенный нахлынувшим на него потоком враждебных сил. Чувства его обострились до предела, он ясно видел не только настоящее, то, что было пред глазами, но и прошлое и будущее.

Придя в себя, председатель Совета магов небрежным мановением руки сдул с тропы оставшихся охранников и склонился над погибшим товарищем. Перед внутренним взором его пронеслась пророческая картинка: Месенн вернет Дикому жизнь. Но только жизнь простого человека. Не мага. И исчезнет блеск в глазах первого их учителя магии. Будет он, вспоминая непередаваемые простым смертным ощущения полноты существования, прозябать многие-многие годы, пока не бросится вниз на острые камни со своей башни, запретив вновь воскрешать…

Вплыл в пророчество и Алексей Сковородников. Сильный маг из него выйдет. По изобретательности превзойдет самого Месенна. Вот тебе и человек далекого прошлого!

А как же Дикий? Смириться с его потерей?

Давление со всех сторон неведомой силы, неудачно названной им с Месенном вселенской волей, постепенно нарастало, и кокон Абсолютных сил с большим трудом сдерживал натиск. Но и реальность казалось колышущейся… Закрыв глаза, Олмир заставил себя увидеть иное пророчество: заседание Совета магов в Замке Размышлений, выступает Дикий. К удивлению, ему это удалось. Впервые в жизни. Значит, сохранит Дикий магические способности? Так пророчествует ли он? Или способен конструировать будущее Мироздания?

Случившееся требовало серьезного разбирательства, но Олмир не рискнул заняться обдумыванием, уйдя в Дуат. Не было у него уверенности, что он сможет вернуться обратно сюда и в сейчас.

Как и ранее, пророческое зрение разглядело в Алексее Сковородникове будущего мага. Но только не изобретателя, а ученого. Сперва — помощника Марка, потом руководителя всех проектов, осуществляемых магами в области естественных наук. И даже сам Марий будет выспрашивать его советы…

Не обратил тогда внимания Олмир, что картина будущего для Ника Улина темна. Сосредоточился на формировании познавательного посыла в отношении алтарного камня. Первая попытка не удалась. Во второй раз вернувшийся в его руки информационный шар рассыпался истлевающими лоскутками. Только третья попытка оказалась удачной. Полученный инфошар Олмир бережно прикрыл полой защитного кокона.

Нагнувшись, осторожно поднял тело Дикого. Вспомнил: в незапамятные времена предвидел именно это свое действие. В коконе Абсолютных сил держать на руках любой груз не представляло трудностей. Пространственным манипулятором поднял снизу и придвинул к себе потерявшего сознание и истекающего кровью Сковородникова. Затем подтянул Ника Улина.

Яркая вспышка, и тропа, ведущая к Алтарю, опустела.