Страшно ли мне? Да, безумно страшно. Потому что сегодня, если все получится, моя жизнь изменится до неузнаваемости, по крайней мере, на три месяца. А после… даже не знаю, что будет после. Но я должна справиться, должна довести задуманное до конца, должна отомстить.

Смотрю на дверь, жду своей очереди. Мне плевать на роскошь вокруг, на вышколенную прислугу, на все, кроме того, что ждет за этой дверью. Однако сейчас там занято. Другая претендентка пытается из кожи вон лезть, чтобы заполучить вакантное место «игрушки» Яна Игнашевского. Уж что она там делает одному богу известно. Важнее, что буду делать там я!

Этот человек сломал жизнь моей сестре и продолжает рушить судьбы другим. Но я здесь только из-за сестры, негодяй должен ответить за все, что с ней сделал. Самонадеянно? Возможно! Однако кто, если не я?

И вот, дверь открывается, на пороге появляется расфуфыренная девица с размазанной тушью на лице. Хочется верить, что это результат слез, а не чего похуже.

— Ваша очередь, — мажордом приглашает меня войти.

Как удалось узнать, Игнашевский находится в постоянном поиске новых «кукол». Он настолько богат, настолько оторван от реалий жизни и настолько испорчен, что на женщин смотрит просто как на вещь, которая портится со временем, а главное, быстро надоедает.

Что ж, пора… только бы не спасовать в самый ответственный момент. Ян сегодня должен выбрать меня. Для чего буду делать все, что скажет и как скажет.

В помещении царит полумрак, в воздухе завис горьковато-пряный аромат мужского парфюма, присутствует и запах духов предыдущей претендентки, но мужской парфюм особенно выделяется. Здесь несколько полукруглых диванов, по центру большой кофейный столик из стекла.

— Как тебя зовут? — раздается голос справа, от которого тотчас подкашиваются ноги.

— Ева, — не спешу поворачиваться. — Ева Краснова.

— Сколько тебе лет?

И к чему эти вопросы? У него же анкета на руках. Непроверенных людей Игнашевский в свой дом не пускает.

— Двадцать.

— Что толкнуло столь юную девушку на столь отчаянный шаг? — слышу, улыбается. — Расскажи свою историю, только коротко.

— Нужны деньги на учебу.

Да, я придумала легенду, максимально банальную — желание легких денег, амбиции, стремление вырваться в люди.

— Ясно. Повернись ко мне.

Видеть его воочию до сего момента не доводилось, только в статьях или на фото в инстаграмме, где миллиардер Игнашевский ведет личный влог — обозревает крутые тачки и яхты. Такое вот милое хобби у этого монстра.

И я поворачиваюсь.

Он стоит за креслом, облокотившись на спинку, затем медленно выпрямляется. Какой же высокий и здоровый, на фото все-таки казался меньше. А тут исполин. Рубашка едва не трещит на стальных мышцах. За собой подлец следит ого-го. Но пугает меня не рост, не габариты, пугает его взгляд. Он смотрит словно ястреб, который вот-вот набросится, на губах меж тем застыла ехидная ухмылка. Что сказать, веет от него неким безумием. Ян в свою очередь изучает меня, скользит взглядом по телу. В глаза почти не смотрит, да и зачем, если ему нужно именно тело. А чтобы продемонстрировать свои достоинства, я нарядилась соответствующе — атласный топ и джинсовая юбка с молнией вдоль бедра. Как мне сказали, я должна прийти в такой одежде, которую можно легко снять. Условие выполнено — под топом у меня ничего и снимается он легче легкого — смахни бретельки с плеч и пожалуйста, с юбкой еще проще.

Очередная заходит… четвертая по счету. Девку до нее отправил в родимые края. Думала, раздвинет ноги, потрясет булками и готово, а мне нужно совсем другое. Мне нужно полное согласие на доступ к телу и душе, нужно видеть неприязнь в глазах. Люблю действовать от противного. И хорошо, когда эти юные шлюшки приходят ко мне не от хорошей жизни, ибо нужда толкает их на то, чего им не хочется. В этом вся прелесть. Мне нравится сопротивление, нравится видеть, как их трясет от нового задания или приказа, как они поначалу презирают меня, а потом текут от одного только взгляда. Именно когда это происходит, когда они впадают в зависимость от меня, я с ними расстаюсь. Интерес пропадает.

Посмотрим, что это за Барби.

На «все готовую» не очень похожа. Внешность простовата, косметики минимум, фигурка ничего, хотя как по мне имеется небольшой излишек веса. Или нет… надо рассмотреть поближе. Но что сразу подкупает, это торчащие соски сквозь тонкую ткань. Пришла без лифчика, молодец. Имя тоже ничего, вполне ей подходит. Ева… каштановые волосы, светлая кожа, пухлые чувственные губы, такие ротики мне нравятся, а взгляд далеко не пустой, как у девиц до нее. Взгляд глубокий и как раз презирающий. Да, эта штучка меня определенно заинтересовала.

— Разденься, — обхожу кресло, опускаюсь на подлокотник.

Ох, как дернулась. Боится. Просто прекрасно. Язык тела — самый правдивый язык. Можно много чего болтать, но тело всегда остается искренним, первым делом мозг посылает сигнал к нервным окончаниям, только потом уже начинается мыслительный процесс. А у женщин так и вовсе мозг работает с приличной задержкой во времени.

Девчонка меж тем хмурится, сопит, руки сжимает в кулаки. Как ни крути, а они все такие разные. Моя последняя игрушка была строптивая, долго пришлось объезжать кобылку, до нее наоборот, сдалась быстро, до безобразия быстро. Растеклась лужей и додумалась признаться в любви. Что ж, я ее быстро отправил восвояси с ее любовью вместе. Но там, как выяснилось, крыша изначально подтекала. Я с ней был груб, брал всегда силой, думал, ей это не нравится, оказалось, что нравилось и еще как.

— Я жду… — складываю руки на колене.

Вдруг она разворачивается спиной и тянется к молнии на юбке. Тут одна бретелька сама собой сползает с плеча. Миленько… Тогда решаю девчонке помочь, раз такая стеснительная.

И снова она вздрагивает, когда касаюсь ее спины.

— Тихо, не суетись, — убираю волосы в сторону. Пахнет она приятно. Ежевикой.

Бретельки соскальзывают легко, следом соскальзывает и топ. Видимо я все-таки ошибся, лишней полноты нет, зато грудь есть. Смотрю на нее сверху. Красивая форма, женственная, наверняка мягкая. И желание прикоснуться пересиливает, тогда накрываю ладонями эти роскошные полушария, слегка сжимаю между пальцами соски, отчего те грубеют. Да, грудь у нее определенно, что надо, как и язык тела, и запах. Посмотрим, чем еще удивит.

И понимаю, что юбку хочу расстегнуть сам. Молния легко разъезжается, юбка остается на полу. Интересно, как девчонка пахнет там? Запахи для меня имеют большое значение. Некоторые приятно пахнут пару минут после душа, а потом возвращается естественный запах тела. И да, тут все очень индивидуально.

— Сейчас ты сядешь на стол, — подвожу ее к кофейному столику, — и раздвинешь ноги. Поняла?

На что следует неуверенный кивок.

Господи, поскорее бы все это прекратилось. Его прикосновения противны до глубины души. Ненавижу подонка. И что еще хуже, начинаю осознавать, что переоценила себя, отчего становится погано, гадко. Пришла мстить, называется. Это логово зверя, где я даже не жертва, а просто кусок мяса на перекус.

Грудь сжал так, что я чуть не пискнула от боли. А что дальше? Что он будет делать, когда сяду на стол?

С трудом, но опускаюсь на прохладную стеклянную поверхность, слегка развожу ноги. Не дрожать уже не получается.

— Шире, — садится на диван напротив. — Ты пришла мне понравиться или как? Жаться будешь в кабинете гинеколога, а здесь давай, показывай, чем богата.

Мразь, конченая мразь. Моя сестра из-за него теперь лежит в клинике душевнобольных. Он сломал ее, а потом выбросил как ненужный мусор.

Развожу ноги еще шире. Вдруг он в секунду оказывается надо мной, отчего невольно падаю на локти. А Игнашевский с нереально довольным видом накрывает ладонью лобок, после чего сдвигает трусики в сторону и запускает пальцы внутрь, но, увы, сталкивается с серьезным препятствием. Я еще девушка. И вмиг улыбка сходит с его лица.

— Ты что? Девственница? — кривится, будто прикоснулся к чему-то отвратительному.

— Да, — кое-как выдавливаю из себя.

— И на что ты надеялась? Моим главным условием является то, что женщина должна вести активную половую жизнь.

— Надеялась… что все-таки… — а вот тут мне ответить нечего. Те, кто организовал эту «встречу» не говорили про особые условия. Сказали просто прийти и постараться понравиться, все.

Однако руку Игнашевский продолжает держать там, медленно поглаживает.

— Детка, я не трахаю девственниц, — и надавливает на вход, из-за чего я инстинктивно сжимаю бедра. — Вот когда тебя кто-нибудь вскроет, тогда и приходи.

— Я готова на все, — вырывается само собой, — могу подписать любое соглашение, если нужно.

— Слушай, — поднимает взгляд, — я человек сложный, с определенными предпочтениями. Мне нужна психологически устойчивая и физически крепкая женщина. Ты еще ни разу не была с мужиком, а после меня твоя дальнейшая жизнь может покатиться не в том направлении. Тебе оно надо? В конце концов, нужны бабки, продай кому-нибудь девственность, — и снова наглая ухмылка, — есть психи, которые тащатся от этого.

Да что ты? Психи? А ты не псих? Ты не ломаешь женщин?

— Я крепче, чем кажусь.

— Так уверена? Ладно, сейчас я тебе покажу, что тебя ждет.

Не успеваю и глазом моргнуть, как ублюдок хватает меня за волосы, чуть ли не стаскивает со стола и укладывает на пухлую спинку дивана так, что мой зад оказывается неприлично высоко задран, а дальше следует откровенная порка. Урод не церемонится, совершенно не контролирует силу и на седьмом или восьмом ударе я начинаю рыдать. Слезы льются ручьем, кожа горит огнем.

— Вот видишь, — склоняется, — такой первый опыт ты хочешь? Скажи, Ева?

Я же мотаю головой. Нет, не хочу, конечно, не хочу. Но я ведь должна. Должна заставить эту сволочь поплатиться за всё… но, черт побери, не хочу. Он гребаный садист.

Безусловно, я хватил лишка. Обычно стараюсь держать себя в руках. Но здесь я должен был… пусть лучше сразу испугается и забудет сюда дорогу. Девственницы мне не нужны.

А девчонка так и лежит, дрожит всем телом, всхлипывает. Честно сказать, я уже на грани. Это было потрясающе. Ее упругая попка выдержала серьезное наказание, теперь радует глаз краснотой. И не могу себе отказать в желании ощутить запах девицы, потому снова отодвигаю трусики в сторону, касаюсь нежной кожи, массирую настойчиво, мне нужно, чтобы ее тело ответило, хочу ощутить смазку. Только без толку, но есть у меня и другой способ. Природа все просчитала, предугадала, тело отвечает влагой не только на возбуждение, иногда таковая реакция следует на боль, как защитный механизм. Тогда с силой надавливаю ей на вход, она же пытается подняться, но не даю — прижимаю к дивану.

— Лежи смирно и скоро я тебя отпущу.

И вот, спустя пару минут ощущаю пальцами вязкую жидкость. Затем провожу пальцами по своим губам, облизываю, вдыхаю аромат этой самочки. Да, пахнет она обалденно, а на вкус еще лучше. Как жаль. Такой экземпляр и придется с ней расстаться. Но девственницы не моё, с ними мороки много. А ведь кому-то достанется этот славный бутончик. С другой стороны, ну трахнет ее какой-нибудь нищеброд студентик, а толку? Со мной она хотя бы получит деньги. Но, ей уже вряд ли захочется остаться. Тем более, у меня впереди еще две кандидатки. Их бы тоже посмотреть.

— Можешь подняться, — беру ее за предплечье, помогаю встать, но ноги девчонку не слушаются, в итоге успеваю подхватить Еву до того, как ее налупленный зад соприкоснется с твердым полом. А она все-таки очень мягкая и грудь так соблазнительно колышется при каждом движении. — Больно? — инстинктивно втягиваю носом аромат ежевики, который перепутался с ее собственным ароматом. Бедолажка вспотела, когда я ее порол.

Усаживаю это чудо на диван, поднимаю с пола юбку, подаю.

— С девушкой, что была передо мной, вы сделали то же самое? — бормочет, заикаясь.

— А зачем тебе эта информация? — опускаюсь на корточки. Хочется на нее смотреть, очень хочется. Такая сладкая, такая непорочная и ненавидит меня. Поначалу в глазах плескалось презрение, теперь же полыхает ненависть.

Но ответить ей нечего, а слезы так и катятся по щекам.

— Я ее просто выставил, сладкая. Не бил, если ты об этом. Так что? Стало легче?

— Мне бы стало, но не от этого, — принялась натягивать топ обратно.

— А от чего? — забавная, очень забавная. Настолько, что я уже готов пересмотреть свое главное правило.

На что маленькая фурия поднимает на меня горящий взгляд. О да… дай ей сейчас в руку чего потяжелее, и мой череп был бы расколот как орех.

Ева встает, с трудом надевает юбку, все-таки руки дрожат и не получается сразу справиться с молнией. А груди так и подпрыгивают в такт движениям. Впиться бы губами в каждую по очереди, зубами тоже можно, самую малость.

— Знаешь, — дожидаюсь, когда подойдет к двери, — не торопись расставаться с девственностью.

А она замирает на пару мгновений, но потом все-таки уходит.

После себя девчонка оставляет настолько сумасшедшую ауру, что не хочется ее нарушать, совершенно не хочется. В итоге велю мажордому сменить место дислокации. Двух других приму в малой гостиной.

Больной урод! Теперь понятно, какие у него предпочтения. Он просто-напросто издевается над женщинами. Физически. Но я облажалась, причем по полной программе. И что теперь делать? Уж лишаться девственности ради «второго тура» точно не буду. С другой стороны, может оно и к лучшему. Как бы я ни ненавидела эту тварь, как бы ни желала ему подохнуть где-нибудь под забором, у меня практически никаких шансов. Этот зверь пережевал бы меня и выплюнул.

А зад тем временем огнем горит. В такси сажусь очень осторожно и всю дорогу пытаюсь найти более или менее удобную позу. Вообще, я далеко не аленький цветочек, боль переношу нормально, все-таки в детстве случился тяжелый перелом руки, пришлось многое вытерпеть. Операции, штифты и перевязки не идут ни в какое сравнение с поркой. Конечно, от его руки было очень больно, но сильнее боли оказался страх. Страх, что он не остановится, что забьет до смерти, а потом попросит своего вышколенного мажордома избавиться от трупа. Сейчас-то я понимаю, что такого не случилось бы, но в тот момент думалось иначе.

Вернувшись домой, первым делом подхожу к зеркалу и снимаю юбку. Какой ужас! На заднице краснеют ровные следы от его гигантской пятерни. Завтра наверняка будут синяки. И тут в голове всплывают последние слова зверя: «не торопись расставаться с девственностью». Что бы это значило? Надеюсь, просто способ застращать меня вконец. Ведь он этого хотел? Напугать? Тогда справился на отлично. Да, Игнашевский настоящее чудовище. Хотя, чему тут удивляться? При таких деньгах, при таких возможностях грех не стать ублюдком, тем более, если изначально есть сдвиг по фазе. Господи, как я завтра высижу три лекции подряд? Может вообще не идти? А еще бы мазь купить с лидокаином и что-нибудь от синяков.

Но когда нервы более или менее успокаиваются, приходит осознание своей никчемности. Я так долго вынашивала эту идею мести, так долго к этому готовилась. А что в итоге? Сдулась при первой встрече! Наверно надо было попробовать настоять, показать, что готова даже к такому, но лукавить не буду — не готова. К такому не готова. Сестра не говорила, что он любитель пороть, правда, она в целом мало о чем говорила. После возвращения от него Оля замкнулась в себе, только плакала, названивала ему как одержимая, но без толку, потом звонить перестала, зато начала стремительно увядать. И когда я нашла в ее сумке таблетки, поняла, дальше терпеть нельзя, нужно обратиться к специалистам. К счастью сестра не отказалась, сама легла в клинику. Но там лучше не стало, по сей день она вся в себе, по сей день не хочет жить.

Только вот беда, денег с каждым днем все меньше, лечение не из дешевых. Я перевелась на вечернее отделение, начала работать, однако получаю жалкие крохи, которых не хватает на все, что нужно. Боже, моя сестра всегда была такой позитивной, сильной, волевой, шутка ли, тянула нас обеих, так как родителей не стало слишком рано. Она меня вырастила, сама выучилась, устроилась на хорошо оплачиваемую работу, и вот надо было угораздить в лапы к этой твари. Беда в том, что Оля влюбилась в ублюдка Игнашевского. Просто помешалась на нем, позволила сломать себя, растоптать. Теперь же она в психушке, а Ян цветет и пахнет, и продолжает свои безумные игрища.

Спать ложусь с мыслями о том, куда еще податься, чтобы зарабатывать больше. Ольге пока рано выходить из клиники, одна она не справится, а я не смогу находиться рядом с ней постоянно. Что до урода Игнашевского, то ему я по-прежнему желаю сдохнуть под забором, но прежде испытать все унижения, которые испытывают его «куклы», которых он использует как резиновых Зин из сексшопа.

Всех отправил по домам. Ни одна не зацепила. Тупые как пробки и сразу видно, типичные давалки. Мне такие не нужны. Что-то редеет выбор. Уже вторую партию заворачиваю.

Но уснуть нормально не получается, перед глазами так и стоит это непорочное создание, которое краснело и белело, когда я ее трогал, которое рыдало, когда я отшлепал ее по классной попке. Думаю о девчонке весь вечер. В ней все прекрасно, она именно такая, какая мне и нужна за исключением одного нюанса. Но если рассудить здраво, может, на самом деле пора пересмотреть правила? Раз уж эти шлюхи, что стекаются со всей переферии, дискредитировали себя, возможно, имеет смысл кардинально сменить подход. К тому же Краснова сама ко мне пришла и готова была расстаться с этой, по сути, безделицей. Да и что такое девственность? Всего лишь физиологическая особенность, а как по мне, так погрешность в эволюции. И если уж сами женщины не ценят свою непорочность, с чего ее должны ценить мужики? Резонно? Вполне!

В принципе, контакты Красновой у меня есть. Мои люди ее уже проверили — живет одна, родителей нет, учится, работает. Кстати, отсутствие семьи многое упрощает. Но я свое слово всегда держу, если справится, если будет делать все, что я скажу, то получит и деньги, и билет в счастливую жизнь.

Эти страдалицы предоставляют мне тело и безграничный к нему доступ, а я им — бабки. Все честно. Испокон веков женщины себя продавали, а мужики покупали, если, конечно, могли. В этой схеме нет ничего предосудительного. Так делали наши предки, так делаем и мы. Так что, завтра я отправлю за девчонкой водителя. Если смелая, если действительно нуждается в бабках, приедет. В противном случае упустит хороший шанс выбраться из дерьма.

Однако утро начинается не так уж и радужно. Помощник сообщает о срыве сделки, которая могла принести компании серьезный доход, следом объявляется мой папаша, но с ним проще. Выпишу ему чек, и пусть валит обратно в Доминикану курить бамбук. А вот вечер обещает быть приятным, ведь именно вечером водитель должен привезти мою новую куклу. Я не сомневаюсь, что она согласится. Поначалу они все изображают из себя недотрог, закатывают глазки, а на деле готовы хоть наизнанку вывернуться, лишь бы получить «зарплату», размер которой им и не снился до встречи со мной. Краснова ничем особо не отличается от остальных, она пришла ко мне, что говорит об одном — она готова к отведенной ей роли.

Возможно, первый раз я ее трахну по всем канонам. Как ни крути, а дело деликатное, физически калечить куколку не хочется, так как потом от нее уже не будет никакого толка. Хотя, там будет видно. Кто знает, может девица не из робкого десятка и сама усядется на член. И от одной только мысли о том, как эта лань со стонами и криками принимает меня, в штанах становится тесно. Да, определенно Краснова должна быть здесь. И будет. Уверен, что будет.

А пока надо браться за дела.

И первым делом даю указание прислуге подготовить комнату для будущей постоялицы. Если я правильно понял, Краснова довольно спокойная сама по себе. Не истеричка. Так что, ей нужны оттенки спокойные. Для чего подойдет спальня в западном крыле дома. Бежевые обои, мебель цвета слоновой кости, никакой вычурности, все очень, очень степенно. То, что надо! И выход на открытую террасу есть, если вдруг захочет подышать свежим воздухом. Своих кукол я селю только на первом этаже. Учел, так сказать, ошибки прошлого. Была одна эмоциональная особа, которая решила меня нагнуть — влезла на подоконник, открыла окно, грозилась выброситься. Благо, никто тогда не пострадал. Но вот на ус я намотал, больше никаких вторых и третьих этажей. А из окна первого пусть хоть каждый день бросаются, кусты там растут пушистые, примут, максимум задницу оцарапают.

Дальше еду в компанию. А по пути подбираю у гостиницы папашу.

— Сынок, — расплывается ленивой улыбкой этот лысеющий любитель Тропиканок, — как жизнь?

— Не жалуюсь. А ты чего приехал? Воде не декабрь еще.

— Деньги закончились раньше, увы. Я тут решил освоить торговлю на бирже. В итоге пока учился, поистратился.

На что качаю головой. Куда этот старый ловелас полез? Какая ему биржа? Сидел бы лучше на пляже и клеил мулаток, пока клеится.

— Ты и фондовый рынок — понятия несовместимые. Настоятельно советую сегодня же прекратить.

— Ян, я больше не хочу просить у тебя деньги, не хочу унижаться, хочу зарабатывать сам. А биржа — прекрасный способ. Главное, не терять головы и не поддаваться панике.

— Ну, я смотрю, ты как раз поддался, раз заявился ко мне раньше положенного аж на три месяца.

— Зря не веришь в отца. Вот увидишь, эти деньги будут последними, которые я у тебя возьму. Помяни мое слово.

— А ты так уверен, что эти деньги я тебе дам? — усмехаюсь без особого желания.

— Надеюсь, ты просто пошутил, сынок.

— Что ж. Хорошо. Выпишу тебе последний «транш». Мне даже интересно, как долго ты продержишься на плаву.

— Вот спасибо.

В этом он весь. В девяностые умудрился заработать на квартиру в сталинке и посчитал, что добился всего, потому можно и расслабиться. В итоге просрал и квартиру, и машину, которая ему от брата досталась. Спасибо, хоть мне успел дать образование. Но ладно, черт с ним. Хоть какой-то родственник, а есть. Бывали и у меня скверные времена, так хоть знал, к кому можно приехать и слово доброе услышать. Папаша есть папаша.

Будучи в офисе, набираю водителя Геворга:

— Зайди ко мне.

Через минут пять он уже стоит напротив стола. Как всегда молчалив и сосредоточен.

— Вот папка. Вот адрес, — через секунду отправляю ему на телефон смс, — отправишься по нему и передашь папку Красновой Еве Александровне. Ты ее вчера видел. Пусть она ознакомится с содержимым и даст свой ответ. Если согласится, привезешь девчонку ко мне сегодня же.

— Понял. А если не согласится? — приподнимает одну густую бровь.

— Тогда не привезешь. Геворг, ну ты чего? Я девок не похищаю.

— Угу. Сделаю.

— Давай…

А правда, что будет, если она откажется? Ведь шанс такой есть. Как-никак я с ней был довольно жесток. Наверно, не стоило пороть, надо было просто выставить за дверь. С другой стороны, пусть знает, с чем может столкнуться, если будет со мной. У меня нет каких-то конкретных предпочтений. Я люблю экспериментировать. С разными девицами по-разному. Они сами мне подсказывают, что с собой делать. С некоторыми было все очень жестко, с другими попроще. Но с этой хочется всего и сразу. Краснова не кажется пустышкой, в ней много эмоций, и как же будет приятно вытягивать эти эмоции наружу. Если не откажется…

Кое-как сползаю с кровати. Так больно! Ублюдок всю задницу отбил. Кажется, сейчас даже хуже, чем было вчера. Но времени на жалость к себе нет, пора собираться в институт. Хорошо хоть сегодня к третьей паре.

Одеваюсь в темпе, быстро запихиваю в себя бутерброд, заливаю сверху чаем и, чуть не забыв сумку с конспектами, выбегаю из квартиры.

И только закрываю за собой дверь, как слышу за спиной скромное покашливание. Аж сердце в пятки уходит. Тогда резко разворачиваюсь и сердце уходит куда-то еще ниже, потому что напротив меня стоит амбал. Вот как есть амбал не славянской наружности. Половина физиономии заросла бородой, густые брови слились в нечто единое, разве что нос с горбинкой гордо торчит из этой тропической сельвы да черные глаза мерцают в тусклом свете тамбурной лампы.

— Доброе утро, — произносит даже без акцента. — Я к вам от господина Игнашевского.

А у меня язык прилипает к нёбу, в глазах начинает рябить. Вот ведь, прислал Дьявол своего демона по мою душу.

— Прошу, — протягивает папку, которую беру дрожащими руками.

Он же остается стоять.

— Мне нужно сейчас это прочитать? — киваю на папку.

— Да. И дать ответ тоже сейчас.

— Ага, ладно. Прямо тут?

— Где вам будет угодно.

В итоге на ватных ногах возвращаюсь в квартиру, но дверь запереть не забываю, а то мало ли… И всё смотрю на папку, но открывать боюсь. В дом Игнашевского я шла с такой уверенностью, с такой решимостью, а теперь все, меня как подменили. Теперь мне страшно. Но жуткий бородач криминального вида продолжает ждать за дверью, а значит, открыть чертову папку придется и придется дать ответ.

Спустя пару минут все ж открываю. Внутри нахожу нечто напоминающее пригласительную открытку. На черной плотной бумаге выбито золотыми буквами: «Я принимаю приглашение хозяина посетить его кукольный дом». Ниже идет пустое белое поле, где нужно поставить роспись с расшифровкой. Мерзавец все-таки заинтересовался мной! Помню, как Ольга расписалась на таком же, а мне наврала, что это всего лишь приглашение на тематическую вечеринку. И что делать? Если приму приглашение, считай, подпишу себе приговор. Но ведь я этого хотела. Хотела!

Увы… но я не смогу. Этот зубр сломает меня как Ольгу, если не хуже. И будет уже две загубленные судьбы. Тогда я точно не смогу помочь своей сестре. А внутри тем временем продолжается борьба. Сердце колотится, желание отомстить все еще полыхает в душе, но разумом я понимаю, чем, скорее всего, закончится это мое рьяное стремление заставить ублюдка поплатиться за содеянное. Нет, Оле я нужна здоровая и вменяемая. Пусть будет сложно, но мы как-нибудь справимся, что до Игнашевского, надеюсь, когда-нибудь он станет жертвой своей же игры.

Тогда захлопываю папку и направляюсь к двери.

Амбал все так и стоит.

— Ознакомились? — принимает папку, раскрывает, а, не увидев подписи, явно теряется.

— Да, ознакомилась. Вынуждена отказаться от приглашения. Передайте от меня благодарность вашему начальнику.

— Я вас понял. Всего хорошего.

— Прощайте, — и дожидаюсь, когда он сядет в лифт, когда двери за ним закроются.

Что ж, всё. У меня был шанс, но я сдалась. И вообще, я ведь опаздываю. Вот черт!

Стою и, честно говоря, не знаю, как реагировать. Геворг вернулся ни с чем. Краснова отказалась! Еще и благодарности свои прислала мелкая дрянь. Да, я предполагал отказ, но все-таки думал у неё есть веские причины принять моё приглашение.

За все годы я еще не встречал ни одного отказа. Я им отказывал, да, а они мне — нет. Вот ведь сучка. Может, решила цену себе набить? Она ведь не дура, наверняка заметила мой интерес. И наверняка правильно расценила последние сказанные ей слова. Молодая, но видно, ушлая. А коль так, значит, мы еще потанцуем. Эта кукла будет моей, для чего я очень постараюсь. И когда она окажется в моем доме, когда подпишет договор, вот тогда мы поиграем.

— Геворг? — вызываю его снова. — Проследи за Красновой. Мне нужен распорядок ее дня.

— Сделаю, босс.

И ловлю себя на мысли, что игра-то уже началась. И такой расклад мне очень даже по душе. Куда приятнее будет заманить в стойло эту необъезженную кобылку, чем сразу получить уже подкованную и с седлом наперевес. Я её сам подкую, куплю ей самое красивое седло, а потом пришпорю. Если подумать, Краснова появилась вовремя. Прежний формат игры наскучил, приелся. Девки приходили, я их выбирал, трахал, отпускал. И так из раза в раз. С Красновой же есть шанс взбодриться. Надо будет составить новую программу. Поначалу обойдемся легкими играми, так сказать, пойдем от простого к сложному. Пусть девчонка погружается в мой мир постепенно. И начнем мы с самого малоприятного — дефлорации. В ту же секунду чувствую, как член встает колом. Видимо все-таки не совсем малоприятного, коль такая бурная реакция.

А по возвращении домой наведываюсь в комнату моей будущей куклы. Прислуга все подготовила. Навели порядок, обновили постельные принадлежности, полотенца. М-да, я, конечно, рассчитывал, что уже сегодня Ева будет здесь. Что ж, придется набраться терпения.

Два дня проходят в мучительном ожидании. А на третий Геворг приносит заветную папку, в которую я вцепляюсь, чуть ли не зубами. Хочу знать, чем живет эта строптивая засранка…

Читаю внимательно, будто передо мной не досье вовсе, а партнерский договор, можно сказать, въедаюсь в каждую букву. Угу, каждый день посещает институт, а до него работает секретарем в бюро переводов недалеко от дома. Получает, естественно, копейки. За два дня маршруты одни и те же. Разок посетила кафе с подругой. А Геворг молодец, даже чек из кафешки прихватил. Купила себе Краснова эклер за шестьдесят рублей и обычный черный чай за сорок. Не шикует однозначно. Зато живет в собственной квартире, что досталась от тетки. Повезло, обычно, такие как она снимают. Ох, даже табель успеваемости есть, из которого следует, что девка умная, как я и предполагал. Учится на отлично. С моей-то помощью эта птичка имеет все шансы взлететь высоко. Если честно, мне нравятся девицы с мозгами. Они себе цену знают, потому и торгуются, тогда, как тупые овцы на все кивают. Конечно, мои куклы должны меня слушаться беспрекословно, но задора ради я всегда даю им возможность время от времени выпускать коготки.

Завтра наведаюсь к ней лично. Как раз под конец занятий. Посмотрим, что она мне скажет, глядя в глаза.

Остаток дня проходит в трудах адовых. Несколько встреч, переговоры с зарубежными коллегами и проводы дорого родителя в аэропорт, а это пробки и двухчасовой бубнеж старика о том, как скоро он заживет по-королевски.

— Слушай, сын, — вдруг обрывает свой монолог о невероятных прибылях, — а ты чего всё один? В инстаграм как ни зайду, ты там с каким-то мужичьем, яхты, тачки, а девушки рядом нет. Ты у меня, случаем, не…?

— Если произнесешь это слово вслух, высажу из машины. Не раздумывая.

— Да ладно, не горячись, — тут же расплывается улыбкой, — просто мало ли, вы — молодежь нынче настолько современная, что кто вас знает.

— У меня всё в порядке с женщинами. Когда мне надо, они есть.

— А семья? Дети?

— Может, годам к пятидесяти и заимею наследника.

Еще этого не хватало. Жены, дети, слюни, сопли, истерики — нет, не для того я так старательно выстраивал свою жизнь, чтобы разрушить всё в одночасье.

— Лишь бы не из пробирки.

— Ты продолжаешь?

— Всё, всё, уже заканчиваю.

Можно было бы старика и с водителем отправить, но тут я весьма консервативен. Как-никак папаша, причем почтенного возраста. К тому же налички с собой много.

А вот домой возвращаюсь, будучи в приподнятом настроении. Завтра встречусь с Красновой. И очень надеюсь, что не разочаруюсь.

Смотрю на все, что приготовила для своей особой «спецоперации» и смех разбирает. До чего же наивная дуреха! Решила идти в логово зверя с микро-камерой и записывающим устройством. Все-таки хорошо на меня подействовала порка — мозги на место встали, хоть лупил мерзавец по заднице. Возможно, как раз из задницы мозг и переместился куда положено. На что я рассчитывала? Ладно… пора собираться. На семинар по высшей математике лучше не опаздывать, иначе доцент Жулебин секир-башка сделает, тем более сессия не за горами.

Как хорошо было последние два дня, удивительно хорошо. Фактически ничего не изменилось, вторую работу я не нашла, на голову мешок денег не упал, у сестры все по-прежнему, но мне стало легче. Потому что я уберегла себя от отчаянного шага.

Да и погода сегодня ропщет. Теплый-претеплый конец сентября радует солнцем, сухим асфальтом и безмятежностью осени. Если бы еще как-нибудь справиться с денежным вопросом, было бы вообще здорово. В этот момент забрасываю кожаный рюкзачок за плечи, поправляю волосы и устремляюсь в сторону метро. Ехать не так-то и долго, но именно сегодня хочется ехать подольше, хочется слушать этот, казалось бы, жуткий гул поезда, наблюдать за людьми, составлять новые слова из надписи на дверях «Осторожно, не прислоняться». Но больше всего на свете хочется позвонить сестре и услышать «привет» её привычным бодрым голосом. Ну, ничего, я верю, что мы справимся. Она сильная, она переборет это и оправится.

Часы в институте отсиживаю в таком же приподнятом настроении, даже математик решил особо не свирепствовать, удалившись в середине пары на какое-то важное мероприятие на кафедре. Ни день, а сказка.

Однако моя сказка резко закончилась, когда часы пробили двадцать один ноль-ноль.

Я только покинула здание, только спустилась по ступенькам, как на стоянке одна из машин моргнула фарами. И все бы ничего, если бы не тот, кто вышел из этой самой машины минуту спустя. Это что же? Такая ирония судьбы? Откуда он тут? С какой вообще стати? Я ведь отказала!

Игнашевский тем временем делает несколько шагов в мою сторону и останавливается. Угу, то есть, ждет, чтобы я сама к нему подошла. Как же мне противна его наглая самодовольная рожа. Век бы не видела подонка! Но выглядит он каким-то чрезмерно серьезным, собранным. В день моего «собеседования» наоборот, был расслаблен, вальяжен. Гребаный хозяин жизни! Если его не знать, если судить только по фото или статьям, то прямо ангел во плоти. Труженик, бизнесмен, сколотивший состояние честным путем, а главное, завидный холостяк. Тут уж ни дать, ни взять, фактура при нем — рост, стать, сила, мужская красота, что уж говорить о здоровом румянце на щеках. Но если знать, кто он есть, то ощущение от встречи с таким красавцем будет только одно — тошнота.

И что делать? Подойти? Остаться стоять на месте? Или вообще сбежать? Правда, сейчас я кроме как стоять на месте ни на что больше не способна, ноги точно приросли к полу. А нелюдь продолжает ждать, причем видно, раздражается все сильней с каждой минутой простоя. Но ничего, раз приперся сюда лично, значит, самому надо, вот пусть и подходит. Я не собачонка. Попыталась ей стать, но, слава богу, одумалась.

В итоге Игнашевский сдается и довольно быстро преодолевает оставшееся между нами расстояние:

— Ну, привет, — нависает надо мной, накрывает своей тенью.

— Добрый вечер, — опускаю взгляд.

— Темечко красивое, спору нет, но я бы предпочел разговаривать не с ним.

— Что вам нужно? — и невольно отступаю. Слишком близко подошел, слишком давит. Тогда же набираюсь смелости и поднимаю голову.

— Как ты думаешь, что мне может быть нужно от тебя? — а губы искривляются в хищной ухмылке.

— Но я, кажется, передала ответ с вашим человеком.

— Идем в машину, обсудим твой ответ.

— Н-нет, — мотаю головой, — не нужно ничего обсуждать. Переступив порог вашего дома, я совершила ошибку. И благодарю за то, что вы мне прямо там разъяснили, насколько сильно я ошиблась.

— Да брось, всего-то отшлепал. Уверен, даже следов не осталось. Так что, не строй из себя неженку. Я ведь тебя вижу, — делает шаг ко мне, снова оказывается совсем рядом, — ты не дура, Краснова, — вдруг касается подбородка, сжимает его. — Если ты пришла от Лисецкого, то он наверняка тебе сказал, что я не делаю ничего без согласия женщины. Давай так, — замечаю, как его щеки становятся еще краснее, зрачки расширяются, превращая темно-карие глаза в откровенно черные, — мы посетим какое-нибудь милое заведение, где я тебе сделаю очень интересное предложение, от которого будет очень и очень сложно отказаться.

— А если я все же откажусь?

— В таком случае мы тихо-мирно разойдемся каждый в свою сторону. Разве что скажи, — склоняется ко мне, — ты же еще не успела расстаться со своей девственностью?

— Неуместный вопрос, — едва справляюсь с дрожью в теле.

— Почему же? У меня дома ты была готова на всё, раздвинула ноги, позволила трогать себя. А тут всего лишь вопрос.

— Нет, не успела, — словно выплевываю.

— Очень хорошо. Так что? Идем?

— Какие гарантии, что вы не затащите меня в машину и не…

Лишь бы только сдержаться и не наброситься на девку раньше положенного! Она буквально источает секс, вынуждает на такие фантазии, что мозг зудит, а тело горит. И, честное слово, не пойму с чего такая реакция? То ли ее страх так заводит, то ли ее самоуверенность. Но то, что заводит — факт. И я не хочу мучиться стояком, сидя в ресторане, мне хочется оказаться с девчонкой на своей территории, хочется понять, каково оно. Стоит ли игра свеч! А еще хочу прижаться к ней, и когда эта пугливая, но гордая лань приоткроет ротик в желании возмутиться, впиться в него звериным поцелуем. Да, именно этого я и хочу.

И уже еле вытерпливаю последние пятнадцать минут пути.

Когда Геворг заруливает на стоянку, скорее выхожу из машины, открываю дверь для Красновой. Она здесь, она не откажется… не сможет отказаться. Потому что я знаю, как их покупать. Умею торговаться.

А Ева все жмется, боится, но деваться ей некуда, поэтому идет за мной. Дома первым делом отправляю прислугу в кухню, чтобы приготовили и подали ужин. Говорить лучше под бокал вина и кусок мяса. На сытый желудок думается всегда лучше.

— Проходи, — указываю гостье на диван в гостиной, — садись.

— Я бы хотела поскорее обсудить ваше предложение и вернуться домой.

— Ладно… но как радушный хозяин, я не могу оставить тебя без ужина. Ты ведь не против ужина? — я вот точно не против, съел бы эту малышку за милу душу. Но не полностью, ее хорошо смаковать. По чуть-чуть каждый день.

— Не против, — бросает на меня взгляд темно-синих глаз, что поблескивают из-под чёлки. Красивые глаза, в первый день я их толком не рассмотрел, слишком был увлечен другими частями тела. А сейчас… сейчас вижу, как в синеве бездонного моря плещется презрение вперемешку со страхом. Или это не синева моря, а грозовое небо, вот-вот готовое пролиться ливнем мне на голову?

— Чудно… если нужно, могу проводить до туалета.

— Благодарю, не нужно.

— В таком случае подожди меня здесь, скоро вернусь.

Надо быстренько принять душ, сменить одежду. Женщине должно быть приятно рядом со мной, мужик в принципе должен быть чистым. Девок это тоже касается, нет ничего хуже девицы, от которой разит потом или немытой головой. Такие ко мне тоже приходили и практически сразу оказывались за порогом. А вот Краснова даже тут отличилась. От нее пахнет так, что внутри все переворачивается от дикого желания. Ладно, надо прекращать фантазировать, сегодня я должен быть паинькой, гостеприимным хозяином и деловым человеком. Краснова не должна видеть во мне озабоченного психа. В общем-то, я и не псих, хоть и озабоченный.

Вниз возвращаюсь спустя минут пятнадцать. Ева так и сидит на диване, причем на том же месте, выглядит какой-то апатичной, что не есть хорошо для меня. Тут в гостиную входит горничная.

— Ян Александрович, все готово.

— Спасибо, Маша. Ну, — обращаюсь к дорогой гостье, — пора к столу.

И пока идем в столовую, я любуюсь этой куколкой. Правда, сейчас на ней многовато одежды — джинсы, черная водолазка, скрывшая все самое прекрасное — длинную шею, шикарную грудь, изящные руки. Но я-то помню её без одежды. Как будет здорово оказаться с голой Красновой за столом, а потом уложить на этот самый стол, связать и сделать с ней что-нибудь такое, отчего она еще долго будет дрожать, стонать и умолять повторить. Пожалуй, включу этот пункт в список. У нас будет много пунктов…

Когда садимся, велю прислуге покинуть столовую. А на ужин сегодня тушеная телятина с картофелем.

Я сам разливаю вино по бокалам.

— Приятного аппетита, — подаю бокал ей.

— Спасибо, — однако, желания есть или пить на милом личике не наблюдается. — Может, приступим? Мне, правда, надо домой.

— Охотно верю. Конспекты учить, портфельчик собирать.

— К работе готовиться.

— Ну да, — делаю глоток вина, но что-то не проникаюсь вкусом, настроение не то. — Начнем. У меня к тебе будет деловое предложение, — отставляю бокал в сторону, как и горшочек с мясом. — Я хочу взять тебя на три месяца и готов платить по четыреста тысяч в месяц. Деньги будешь получать на счет еженедельно, то есть, по сотне. Это основная, скажем так, плата за твои труды. Помимо я всегда оставляю своим женщинам деньги на карманные расходы, для этого у тебя будет карта, ну или наличка, как удобнее. Если мне с тобой понравится, то по договору я имею право продлить нашу «игру» еще на месяц, с чем ты должна будешь согласиться. Если же не понравится, выплачу сумму за тот срок, который ты со мной отбыла и еще сверху триста штук в качестве компенсации морального ущерба. Все расходы, связанные с питанием, лечением на мне.

— Лечением, — и следует едкая ухмылка.

— Да, милая. Увы, люди временами болеют. Простуды и гриппы не за горами, как впрочем, и возможные случайные травмы.

— Случайные? — поворачивается ко мне.

— Мало ли, в душе на мокрой плитке поскользнешься. Или ноженьку подвернешь, а то и пальчик прищемишь дверью. Жизнь непредсказуема, опасности поджидают на каждом шагу.

— Я поняла.

— Хорошо, — и аж на душе теплеет от этих ее закатанных под лоб глаз. Кобылка с норовом, однозначно. — А условия? Обязанности, — произносит значительно тише.

— Это как раз самое интересное. Я человек настроения, потому у меня нет каких-то конкретных предпочтений. Сегодня нравится одно, завтра другое. И обязанность моей барби воплощать в жизнь эти пожелания. Секс я люблю в разных его проявлениях, — отчего она дергается, сжимает в руке салфетку. Ох, как же мне нравится смущать ее, заставлять нервничать, — вагинальный, оральный, анальный, альтернативный, жесткий, с игрушками и без.

— Насколько жесткий? — резко замирает.

— Настолько, что у тебя останется масса впечатлений на полжизни вперед. Притом физически ты не пострадаешь. Я не перехожу границ дозволенного и не нарушаю законов.

— Не переходите границ дозволенного, как сказать.

— Твоя попка отделалась максимум легким испугом, дорогуша. Не думаю, что после встречи с моей рукой, твое здоровье серьезно пошатнулось. Боль не всегда подразумевает членовредительство. К тому же ты просто была не возбуждена, иначе восприняла бы происходящее совсем по-другому, возможно, кончила.

На что получаю неуверенный кивок. Значит, информация дошла, и я могу продолжать.

— Да, главным условием является проживание. Жить весь положенный срок ты будешь здесь. Я выделю тебе удобные апартаменты. Само собой, с работой ты расстанешься. С учебой, так и быть, сделаю исключение. Все-таки образование — это важно, — была бы Краснова какой-нибудь двоечницей, я бы даже не посмотрел на такую учебу, но она отличница. — Возить в институт и забирать тебя будет личный водитель. И да, придется перейти на дневную форму обучения, вечерами ты должна быть свободна. Об этом я позабочусь.

— Можно ли будет покидать ваш дом помимо посещения института?

— Кино, шопинг, рестораны, любые выездные мероприятия развлекательного характера, да. На три месяца, Ева, ты переходишь в мою собственность, а значит, должна находиться рядом с хозяином. Думаю, это понять несложно. К батарее приковывать тебя никто не собирается, но твоим домом на оговоренный срок становится мой дом.

— Ясно.

— Ну и такой момент. Прежде чем я лягу с тобой в постель, ты пройдешь полное медицинское обследование. Мне сюрпризы ни к чему. Пусть ты и девственница, но болячек существует большое множество кроме венерических.

— И когда я должна буду дать ответ?

— Прямо сейчас.

Сейчас! Только вот я не готова. Ни сейчас, ни потом. Его условия могут показаться лояльными на первый взгляд, но загвоздка в том, что никакой конкретики относительно того, что он будет со мной делать после подписания договора, нет. У него на морде написано, как он относится к женщинам. Как к шлюхам. Безвольным шлюхам, что идут к нему с протянутой рукой. Выходит, я тоже стану шлюхой. Несмотря на цель, факт остается фактом. Деньги за постель. И почему я об этом не думала раньше? Настолько была подавлена из-за Ольги, настолько ослеплена жаждой мести, что обо всем на свете позабыла. В итоге привлекла его внимание. Да уж, за что боролась, на то и напоролась.

Но теперь-то у меня открылись глаза!

— Спасибо, но нет, — и тут же поднимаюсь. Больше мне в доме зажравшегося урода делать нечего.

— Пятьсот тысяч в месяц, — вдруг выдает, причем с таким видом, что либо я соглашаюсь, либо живой отсюда не выйду. — Скажи мне, кто еще захочет дать тебе такие деньги за просто так?

— За просто так? — ах, ну да, бабы — шлюхи, которым ничего не стоит раздвигать ноги.

— Именно, — поднимается из-за стола, отбрасывает салфетку в сторону, — невелика работа, вообще-то. Я плачу щедро, потому что могу. Потому что готов протянуть руку помощи той, которая будет делать то, о чем я прошу и так, как я прошу. Но чего я не выношу, так это наглых сучек, которые считают, что вот это, — вмиг оказывается рядом и засовывает руку мне между ног, — стоит дороже, чем есть на самом деле.

— Господин Игнашевский, — с трудом сглатываю ком, что подступил к горлу, — отпустите меня и дайте уйти. Я не считаю, что это, — сжимаю ноги, отчего его рука будто слабеет, зато глаза вспыхивают, и ноздри начинают раздуваться, словно оттуда вот-вот пар пойдет, — стоит дороже тех денег, которые вы согласны заплатить. Просто я переосмыслила свою жизнь, и уж лучше буду работать на десяти работах, чем раздвигать ноги под нужным вам углом.

— Думаешь, самая умная? — второй рукой хватает за волосы, тянет вниз, отчего стискиваю зубы, зажмуриваюсь. — Любая другая была бы счастлива оказаться на твоем месте.

— Не сом… — но договорить мне не дают. Игнашевский буквально впивается в губы, дерзко и нагло раскрывает мой рот, вторгается в него языком, хозяйничает там как у себя дома. А параллельно подтаскивает меня к столу и усаживает на край.

Ничего не остается, как вцепиться ногтями ему в плечи, но этот гад будто не чувствует боли, хотя я уверена, следы останутся, кровавые следы.

— Вот гадина, — отрывается-таки от губ, и я вижу точно звериный оскал, — но мне нравится, — после чего стаскивает с меня водолазку, — а я ведь так не хотел, — рвет бюстгальтер по центру, — хотел по нормальному, — но тут останавливается и принимается разглядывать грудь. — Шестьсот тысяч, — поднимает взгляд, — Краснова. Шестьсот и полный соцпакет.

— Вы зверь, — и только хочу прикрыться, как он перехватывает руки.

— Зверь, который вытащит тебя из задницы, — накрывает грудь ладонями, мнет ее, сжимает, но не так сильно, как в первый раз. — Если ты будешь послушной, то скоро войдешь во вкус.

А во мне опять распаляется борьба. Он ведь хочет меня, вижу, что хочет. Да он и не прячет. Прими я правила игры, возможно, удастся притупить его внимание, не сразу, конечно. А когда эта сволочь сама войдет во вкус, тогда-то и претворить в жизнь задуманное. Игнашевский волкодав, но даже у волкодавов есть слабое место, просто надо его найти.

— Первый раз, — бормочу сквозь прерывистое дыхание, — каким он будет?

— А каким ты хочешь, чтобы он был?

— Нормальным.

— Я даже пропишу это в договоре. Нормальный первый половой акт, — и самодовольно улыбается. Думает, что купил. Выторговал. Но понимает, что переплатил. Хренов бизнесмен.

— И все же, мне нужно время подумать.

— Нечего тут думать. На собеседование ты пришла уверенная и готовая на все. Если бы я тебя не спугнул, с радостью согласилась бы и на меньшее. Так что, не ломайся, Краснова. Эти игры мне как раз не нравятся.

— Договор. Когда я его увижу?

— Завтра. Подадут к завтраку, — убирает руки с груди, отчего на коже остаются красные следы его лап.

— То есть, к завтраку? — наконец-то прикрываюсь, на что выродок снисходительно хмыкает.

— Ты заночуешь здесь. В своей будущей комнате.

— Нет, сегодня я хочу поехать домой.

— Да или нет, Ева? — упирается кулаками в стол, а лицом оказывается в паре сантиметров от моего. — Отвечай. Не волнуйся, мир не рухнет от твоего ответа, да и пока твоей подписи в договоре не стоит, на тебе никаких обязательств, кроме данного честного слова.

— Хорошо.

— Так не пойдет, — мотает головой и явно нарочно задевает мой нос своим, — куколка. Ответить надо «да, я согласна принять твое предложение».

— Д-да, — облизываю опухшие губы, — я согласна… — что же я творю! — на твоё, — сама себе подписываю приговор, пополняю ряды тех несчастных, которым не посчастливилось пройти через его руки, — пред-дложение.

— Молодец, девочка, — произносит на выдохе, — теперь садись.

Я сделал это, я её купил! И снова подтвердилась моя теория. Свой ценник есть у каждой, другое дело, готов ли мужик раскошелиться на озвученную сумму. Я готов, потому что эта кукла мне нужна позарез. Она выделяется среди прочих. Пока не могу понять, чем именно, но ничего, скоро пойму, разберусь. А еще Краснова меня ненавидит, с ненавистью смотрит, с ненавистью дышит, с ненавистью будет стонать подо мной. Впилась коготками так, что до сих пор кожу дерёт. И в тот момент, когда ее ногти вошли в тело, а мой язык схлестнулся с её, я был на пике возбуждения. Это потрясающе.

На самом деле, завалил бы девку уже сегодня, но нельзя. Раз сказал, что честных правил, значит, все должно будет соблюдено. Мне в постели нужна дикая кошка, а не надкушенная мышь, а для этого Ева не должна бояться за свою жизнь, свое здоровье. У нее будет только один страх — страх не угодить мне, ведь за непослушание я наказываю. И сейчас же перед глазами возникает картина, как поганка сидит на стуле, как у нее между ног работает вибромассажёр, как скоро мышцы ее тела начинают сокращаться, кожа покрывается испариной, а стул под ней становится влажным. Под конец Краснову уже трясет, но прекратить эту пытку она не может, потому что связана. Правда, прежде чем с ней играть, предстоит еще её откупорить. Единственная и последняя девственница у меня была лет семнадцать назад. Честно говоря, многовато времени прошло, многое успело забыться, тем более, я как раз очень постарался забыть этот опыт.

В кровать ложусь с мыслями о том, как буду трахать свою Барби первый раз. Она хочет по нормальному. Прямо целый ритуал, честное слово. Хотя по сути, ничего особенного, легла, потерпела пару минут и всё, живи, радуйся. И затягивать с этой процедурой я не хочу.

Тут понимаю, что достиг точки невозврата. Тогда забираюсь рукой под одеяло, обхватываю член. Хватает ровно пяти движений и наступает долгожданная разрядка. Меня странным образом заводят мысли о первом сексе с Красновой. Интересно, как это будет, вернее, как она себя будет вести? Стиснет зубы и перетерпит? Начнет царапаться и кричать, что передумала? Или вообще полежит бревнышком? А главное, когда все случится? Думаю, дам ей пару-тройку дней на привыкание к новому дому, как раз эти дни у меня забиты под завязку — переговоры, встречи, собрания.

Наутро первым делом спешу в столовую, надо успеть подписать договор. Надеюсь, за ночь в голове Евы ничего кардинально не изменилось, и она по-прежнему готова заключить сделку. Еще ни одна моя кукла не стоила таких денег, какие я предложил ей. И если быть честным, предложил бы и больше, случись девке заартачиться. Благо, Краснова повела себя все же адекватно.

А она уже сидит за столом, ждет. Горничная подала ей чай, тосты, но Ева ни к чему не притронулась. И как же ей не идет в этих закрытых шмотках, такое тело нельзя прятать, не передо мной. В моем доме она будет носить одежду, подчеркивающую фигуру, открывающую самые соблазнительные места. Иначе, какой смысл? Но без пошлости, Красновой пошлость не к лицу.

— Доброе утро, — сажусь напротив, кладу на стол два экземпляра договора. — Выспалась?

— Доброе, — прячет взгляд, — да, - и тяжело вздыхает, отчего шикарная грудь выдается вперед, растягивая водолазку. Чёрт меня побери, ее сиськи восхитительны, вчера я от одного их вида чуть не кончил. А сейчас бы с радостью приласкал каждую. И уже точно знаю, каким сексом мы займемся в один из первых дней, пока девчонка будет отходить от первого раза.

— Очень хорошо, значит, будешь читать внимательно. Вперед, — подталкиваю к ней один экземпляр. Мой юрист ночью все подготовил, сбросил на почту, но к договору у нас будет еще дополнительное соглашение, где мы пропишем некоторые виды развлечений с поправками, если таковое понадобится.

Ева отставляет в сторону кружку, тарелку, достает договор из файла и принимается за чтение.

Поначалу все идет спокойно, однако спустя полчаса ее брови сходятся у переносицы, губы то и дело кривятся. Наверняка дошла до пункта «Права и обязанности».

— Что-то не так? — беру тост из ее тарелки.

Не так? Да тут все не так! Начиная с, казалось бы, типичных наименований сторон — «заказчик» и «исполнитель». М-да… Больной фрик! Я прочитала про условия проживания, питания, медицинское обслуживание. Действительно, любой американец позавидовал бы такому соцпакету. Но вот дальше пошло самое «интересное». Права и обязанности. Итак, я должна: соблюдать гигиену — мыться не реже двух раз в день, после каждого посещения туалета обязательно пользоваться биде, менять одежду и белье так же два раза в день. От меня всегда должно приятно пахнуть, но яркие парфюмерные запахи не приветствуются. Ладно, это я прекрасно понимаю и принимаю, особенно в части мытья. Далее, в период критических дней, который не является периодом «простоя», обязана следить за обильностью выделений и желательно сводить их к минимуму. Это интересно как?

— Вот это, — тычу в сей отвратительный пункт, — оно вообще как?

— Есть специальные препараты. Но тут можешь не переживать. Во время ваших месячных я предпочитаю другие отверстия, — и нагло похабно ухмыляется. — Что еще?

Еще? О-о-о-о, тут много чего «еще». Спать я должна всегда голой, по просьбе заказчика оставаться голой и вне постели. Вплоть до разгуливания по дому средь прислуги, если того желает ублюдок. Конечно же, быть всегда на связи, никогда не пропускать звонков от него, исключить какие-либо взаимоотношения с противоположным полом на время игры, одеваться, краситься с учетом пожеланий Игнашевского. Хорошо хоть в туалет могу ходить по своему усмотрению.

Но дальше начинается самый ужас. Я дохожу до «Правил игры». Здесь в красках и подробностях описываются больные игрища сукиного сына. Горячий воск, ношение ошейника и ползание перед господином на коленях, секс в общественных местах, жесткие развлечения с плетками, наручниками, кляпами, однако и это цветочки. Самые ягодки вызывают приступ паники и желание немедленно сбежать. Секс не с заказчиком по просьбе заказчика!

— Это, — указываю на пункт и поднимаю полный презрения взгляд. — Вы делитесь своими женщинами с другими?

— Бывает, — а ухмылка мигом сходит с губ. — Не часто. Я бы даже сказал, редко. И в основном в качестве наказания за непослушание.

— Серьезно? Смотрите на то, как кто-то другой имеет вашу «собственность»? Самому не противно потом? Я на такое не пойду ни за шестьсот, ни за семьсот, ни за иные другие суммы.

— А зря, — явно оскорбляется выродок.

— Не зря.

— Я сохраню этот пункт, но за солидную доплату. Однако уверен, до него не дойдет.

— Нет.

Но в этот момент меня как осеняет. Ведь это способ! Способ ударить побольнее. Я здесь не из-за денег, я здесь только и ради мести. А, как известно, на войне все средства хороши.

— Да, Краснова. Да. Единственное, в чем я еще могу пойти на уступку, так это четко прописать, каким сексом ты будешь заниматься с другим, если таковое случится. Что, повторюсь, вряд ли.

— Ладно, — кое-как киваю. — Величина доплаты?

И вот, эта мразь снова улыбается. Снова он на коне.

— За ночь триста штук.

На что отвечаю очередным неуверенным кивком.

Тут столько всего понаписано, уже через полтора часа голова откровенно пухнет и слова перед глазами сливаются. Этот договор по-хорошему надо неделю как минимум изучать и вносить кучу правок, а лучше половину сразу вычеркнуть, но Игнашевский ждать не будет. Ему вынь да положь ответ с подписью сейчас.

Секс, секс, секс… каким же здоровьем надо обладать, чтобы вытерпеть все, что здесь есть! Глубокий минет, фистинг, анальный секс, даже золотой дождь есть. Такое ощущение, будто он скопировал какой-то единый список из сети и вставил, не меняя. Немного обнадеживает одно, рядом с каждым пунктом прописывается фраза «если заказчик изъявляет большое желание», выходит, если желание не особо и большое, то золотой дождь будет осуществлен в месте для того предназначенном.

— Вот это отвратительно, — указываю на злосчастный дождь. — Отвратительно и ужасно.

— Пожалуй, этот пункт действительно не для тебя, — снисходительно кивает. — И с ним я расстанусь вполне спокойно. Вот, — достает из файла еще один лист с пустыми графами, где внизу уже красуется его подпись, — выпиши сюда, это своеобразный список того, от чего мы отказываемся.

Хоть так… я бы много от чего еще отказалась. Но Игнашевский, кроме отказа от «муссона», согласен только на некоторые послабления, как в случае с сексом не с заказчиком. И хорошо, что внял моей просьбе не применять грубую силу во время «латексных игр», как он именует все развлечения с плетками и кляпами.

Вообще можно было бы сидеть, дрожать, спорить с ним по каждой строчке, но я не буду. У нас же игра, а я тоже когда-то любила играть в куклы. Посмотрим, кто кого переиграет. Да, возможно, я не справлюсь, возможно, моя самонадеянность испарится после первого же реализованного пункта, но верить хочется в лучшее. Мы можем и не дойти до всего этого. Если я получу видео и фото, то игра сразу закончится, а общественность узнает, кто такой Игнашевский. Интернет — он злопамятный.

- Готова подписать? — спрашивает спустя еще час.

— Готова, — беру ручку и, затаив дыхание, расписываюсь.

Расписалась! Вот теперь всё, маленькая рысь угодила в клетку. Уж я-то её приручу. Выбор пунктов, которые ввели Краcнову в замешательство, мне тоже понравился. Она не испугалась списка, в ней скорее взыграло отвращение вместе с обидой. Обидно стало из-за возможного нежелания с моей стороны трогать ее во время месячных, но дьявол меня задери, я готов ее взять любую и в любом состоянии. Что до секса с другим, тут все сложно. И этот пункт мне нужен, когда хочется понять, не заигрался ли я со своей куклой. Легко ли готов отдать другому самцу. Три раза я прибегал к такой практике, и все три раза в душе ничего не ёкнуло, да и девки не видели в моей «прихоти» ничего зазорного, шли исполнять приказ с широкой улыбкой на лице, что впоследствии помогло мне распрощаться с ними без какого-либо сожаления.

А Краснова в шоке. Сама не верит в то, что согласилась. Мать твою, какая же она обалденная, какая дикая, какая невинная. И первый раз буду трахать её я, хочу, чтобы она дрожала подо мной, чтобы смотрела так же дико, с ненавистью.

— Не забудь позавтракать, — беру договоры и ставлю свою подпись напротив ее. — У тебя впереди клиника.

— Помню.

— Твоим личным водителем будет Геворг. Ты с ним уже знакома.

— Борода с усами? — а губы нехотя кривятся в ухмылке.

— Да. Имеешь что-то против бороды и усов? — и невольно тянусь к своей щетине.

— Терпеть не могу растительность на мужском лице.

— Придется смириться.

Вот срань мелкая… уже дерзит. Но, пусть, пусть. Это даже забавно. Посмотрим, как она запоет, когда мы окажемся в одной комнате, а потом в одной постели.

— Ладно, удачи тебе сегодня, — поднимаюсь из-за стола, — надеюсь, посещение клиники пройдет без сюрпризов, а завтра…

— Знаю. Рано утром должна быть здесь.

— Хорошая девочка, — однако спокойно пройти мимо не получается, потому останавливаюсь и осторожно глажу ее по голове, на что гордячка дергается.

— Я вам не животное, — и резко отклоняет голову.

— О нет, дорогая, — беру свою куколку за волосы, тяну вниз, чтобы запрокинула голову, — с этого дня ты, можно сказать, моя ручная зверушка, — как такую мерзавку не поцеловать? Тем более, снова увижу ее только завтра.

Тогда склоняюсь, для начала вдыхаю аромат девчонки, после чего провожу языком по ее верхней губе, затем по нижней.

— Открой рот, малышка, — в паху тем временем уже полная боевая готовность.

И когда она на выдохе разжимает губы, когда инстинктивно облизывает их, мне сносит крышу. Не знаю, приятно ей или нет, да и плевать — целую взасос, грубо, отчего бедолажка хватает меня за руки, пытается отбиться. Но нет, милая, всё, не отобьешься. Честное слово, съел бы, целиком и без остатка.

Краснова аж закашливается, начинает хватать ртом воздух, когда я отстраняюсь. Боже, эти алые опухшие губы, терзал бы их и терзал. И как же ей хочется послать меня, но сдерживается, однако взглядом обдает красноречивым.

— Да, Ева, — киваю, — именно на это ты и подписалась. Я люблю гладить против шерсти, запомни.

— Судя по договору, — произносит с трудом. — Вы любите шкуру спускать со своих ручных питомцев.

— Могу и спустить, — провожу пальцем по ее влажным губам, — если меня разозлить. Поэтому будь послушной куколкой, не дури сверх меры.

После чего возвращаюсь к себе, чтобы собраться. Дел невпроворот. Но теперь у меня есть причина торопиться домой, это главное. Завтра Ева приедет, разместится, а вечером мы отправимся по магазинам. Моя кукла должна быть красивой, для чего я обновлю ей гардероб. Полностью. Те тряпки, что она носит и одеждой сложно назвать, может быть, заглянем в салон красоты. Это еще Краснова не знает о моих пристрастиях в части интимной красоты. Сейчас она не слишком привлекательная между ног, но скоро будет то, что надо.

Конечно, можно было бы отправить девчонку по магазинам в компании профессионального стилиста, но я хочу сам ее сопровождать, хочу сам выбирать для нее вещи, хочу оказаться с ней в примерочной.

Но что-то я разошелся… пора переключиться на работу.

В офис прибываю через час и перво-наперво собираю совещание. На носу несколько крупных сделок, если заключим контракты, конец года закроем с хорошими показателями. Но мысли то и дело соскакивают с доклада аналитика на мою куколку, что сейчас наверняка уже в клинике, где у меня давно все схвачено. Краснову проверят вдоль и поперек, гинеколог подберет ей противозачаточные, если нужно, назначат иные необходимые препараты. Увы, нынче людей с идеальным здоровьем не рождается. Хоть я и бываю со своими куклами груб, но жить они должны в полном комфорте и за здоровьем должны следить. Проблемы мне ни к чему.

А в перерыве между встречами набираю Геворга.

— Ну? Как дела? Очень хорошо. Да, после отвези ее домой. Все, давай.

Отлично! Краснова послушно прошла всех докторов, сдала анализы. Уже к вечеру я получу результаты ее обследований. И почему-то уверен, что ничего плохого не всплывет.

В родную квартиру захожу в состоянии нестояния. Это был кошмар. После перелома я не перевариваю мед учреждения, все эти обследования, процедуры, а тут меня чуть наизнанку не вывернули. И рот, и в ж…, в общем, везде заглянули, мазки взяли, кровь выкачали, насквозь просветили. Но был и плюс, посоветовали комплекс витаминов для укрепления костей, все-таки моя рука ортопеду не очень понравилась, велик риск повторного перелома даже при легкой травме. Особенно «порадовал» визит к гинекологу. Врач на меня смотрела с сочувствием и одновременно пренебрежением, так как знала от кого я и для чего пришла. Видимо она готовила к «труду и обороне» всех кукол этого выродка. И мне стало стыдно, до слез стыдно. Всегда скромная, правильная и на тебе, добровольно подалась в шлюхи к одуревшему от вседозволенности олигарху. Единственное, чем успокаиваю себя, так это тем, что пришла я не играть с ним, а мстить.

Так, пора браться за сборы. Завтра нельзя опаздывать, Игнашевский должен видеть послушную, исполнительную Барби. Однако рука сама собой тянется к договору, тогда достаю его и снова погружаюсь в чтение.

Скоро до меня доходит, во что я на самом деле ввязалась. Это даже не авантюра, это самоубийство. Он вправе делать со мной все, что угодно. Да, убивать не будет, возможно, не будет истязать, но будет унижать, ибо список его предпочтений — это мой личный позорный столб сроком на три месяца. Понятно, почему сестра не выдержала, почему сломалась, но как она могла полюбить эту тварь, воистину загадка. Хотя, верно говорит ее лечащий врач, тут имеет место быть не любовь, а временное помешательство на фоне постоянного психологического давления. Увы, это временное помешательство длится уже десять месяцев. И те деньги, что Оля получила от него, почти все ушли на лечение. Как же я ненавижу ублюдка!

После повторного изучения договора, все-таки делаю кое-какие пометки. Постараюсь оговорить возможность их исключения из списка. Я не готова гробить свое здоровье в угоду этой сволочи. Даже в порнофильмах видно невооруженным взглядом, каково актрисам «играть» некоторые сцены, насколько им дерьмово, но в их случае деньги не пахнут.

Когда сумки собраны, отправляюсь в душ. И моюсь с таким остервенением, будто на мне десятисантиметровый слой грязи. Перед глазами тем временем продолжают всплывать моменты близости с Игнашевским. Он животное! Самый натуральный зверь, который не целует, а примеряется сожрать, который не обнимает, а оценивает жертву на прочность. И мне страшно. Дико страшно, что будет в первую ночь. Надеюсь, выдержу и не возненавижу всех мужчин планеты Земля. Более того, надеюсь, однажды встречу того самого, кто излечит, окутает лаской и заботой, кто искренне полюбит меня, а я его. Оля пришла к Игнашевскому не из-за денег, он ей сразу понравился. Однажды они пересеклись на корпоративном вечере, правда, божок Ян не обратил внимания на сестру, зато ситуацию быстро взял на контроль урод Лисецкий и предложил сестре за хороший откат сходить на «собеседование». В итоге получилось то, что получилось.

Лисецкий и мне помог, и тоже за солидное вознаграждение, правда, он не знал, что я сестра Оли, так бы ни за что не согласился.

Теперь в постель. Ноги уже не держат.

Но прежде чем уснуть еще с час соображаю, что делать с сестрой. Каким образом ее навещать. Я-то рассчитывала на свободу передвижения, однако с завтрашнего дня моей персональной тенью станет бородатый амбал. Надо будет потом как-то незаметно убедить Игнашевского в том, что я не нуждаюсь в круглосуточном присмотре. Ну, а пока придется изыскивать возможности, уличать моменты. Это хорошо, что я смогу продолжать учиться. Уж на лекциях и семинарах бородач со мной сидеть не будет.

Засыпаю все равно с тяжелым сердцем. И сны снятся жуткие. В каждом вижу подонка над собой, чувствую боль, кожей ощущаю его зубы, плачу, пытаюсь вырваться, сбежать, но бесполезно. И просыпаюсь в холодном поту аж за два часа до будильника.

Игра уже началась, увы… Игнашевский попытается меня сломать, подчинить, благо, способов у него для этого много, один изощреннее другого. Но, а я постараюсь не сломаться и уж точно не подчинюсь ему. Роль сыграю, но в душу не пущу. Ни за что не пущу.

И пока пытаюсь настроить себя на нужный лад, срабатывает будильник. Пора! Через час прибудет амбал, чтобы отвезти меня в дом монстра.

Геворг является минута в минуту. Встречаю я его на пороге и только сталкиваюсь с бородачом взглядом, как сердце ухает и плавно перекочевывает в пятки, туда же стекает и моя храбрость. Жуткий тип, молчаливый, все время хмурый и как филин, отвечающий на любой вопрос «угу» или «у-у». Пока ехали вчера из клиники, я насчитала пятнадцать этих его «угу». И все они были ответом на вопросы, куда именно филин Геворг будет меня сопровождать. Оказалось, практически всюду, за исключением занятий.

Монобровый силач разом берет все мои сумки, затем я закрываю квартиру, и, мысленно перекрестившись, иду за бугаем к лифту. Не хочу ехать к Игнашевскому, всем своим существом не хочу, так и скребется внутри желание порвать договор да отослать кусочки с филином его хозяину. Может, рискнуть? Ведь если я переступлю порог дома изверга, обратного пути уже не будет. Да, я расписалась, но денег не получала, а значит, сделка еще не свершилась. Боже, это невыносимо! Просто невыносимо! Тут страхи начинают атаковать со всех сторон. А вдруг Игнашевский найдет микрокамеру? Вдруг решит перелопатить все мои вещи? Вдруг с порога потащит в койку, где возьмет силой? Вдруг вообще окажется, что он конченый псих насильник и живодер?

- Вам, может, воды купить? — выдает целую фразу бородатый, что мигом возвращает меня в реальность. — Бледновато выглядите.

— Нет, — мотаю головой, — мне бы просто на воздух.

— Хорошо, — выпускает из машины, но и сам выходит следом. Неужели боится, что сбегу?

— Тут сквер есть недалеко. Если вы не против, я бы прошлась.

— Хорошо, минут пятнадцать в запасе у нас есть.

Мы устремляемся в сторону сквера. И смотримся наверно так нелепо, так странно. По крайней мере, взгляды прохожих полностью подтверждают мои предположения.

Минут пять бродим в полной тишине. Я все борюсь со своим желанием расторгнуть договор, а точнее, порвать, ну, а Геворг просто идет рядом, рассматривая с задумчивым видом осенние клены и березы. Вдруг раздается звонок его сотового.

— Да, — отвечает тут же, и я сразу догадываюсь, кто завис на другом конце провода. — Да, Ян Александрович. В сквере. Нет. Хорошо, — затем передает смартфон мне, — прошу.

Ох, как бы сейчас бросить телефон куда подальше, да убежать.

— Алло, — стараюсь, чтобы голос звучал спокойно.

— «В каком ты еще сквере? Ты должна быть в машине и уже ехать в направлении моего дома»

— Я еще не решила, — и после этих слов повисает тишина, опасная тишина.

— «Прости, что ты не решила? — раздается спустя минуту»

— Не решила, нужно ли мне это все.

— «Краснова, ты там что, головой ударилась? Ты подписала договор. Немедленно садись в машину!»

— Но денег от вас еще не получала, так что…

— «Угу, вот значит как. Ок»

А через пару секунд мне приходит сообщение на сотовый о поступлении на сбербанковскую карту суммы в размере шестисот тысяч рублей, от чего я теряю дар речи.

— «Деньги поступили. Причем в полном объеме за месяц, — словно цедит сквозь зубы. — А сейчас ты пойдешь и сядешь в машину, Ева. Иначе…»

— Иначе что? В наказание сразу подложите меня под другого мужика? — что я несу, Господи, что я такое несу!

— «О, нет… не сразу. Но ты уже наказана. И скоро узнаешь, как»

— Тогда не ждите, я не поеду. А деньги верну.

— «Совсем сдурела? — откровенно рычит. — Краснова, не зли меня. Я ведь тебя из-под земли достану. Ты, твою мать, подписала договор и получила деньги. А по условиям расторжения должна уведомить меня за месяц о своем желании уйти, иначе будешь платить неустойку в размере двукратного оклада. Но черт с ними, с условиями. Я не дам тебе соскочить. И сделаю все, чтобы ты оказалась в моем доме. Подумай, как следует, нужен ли тебе такой расклад, я не люблю, когда меня прокатывают, дорогуша»

И вот с этой мразью мне предстоит спать? Выполнять все его прихоти? Да, все-таки я подписала себе приговор.

— Я поняла вас, — и возвращаю телефон водителю.

Да, это была минута слабости, сомнений, душевных слез. Но я уже разворошила улей и теперь он гневно гудит. В итоге киваю Геворгу, бровь которого еще сильнее наплыла на глаза.

— Едем? — спрашивает, что удивительно, с осторожностью.

— Да, едем.

После столь «славной» беседы по телефону хочется одного — выпороть Краснову как в первый раз. И выпорю, но все-таки не как в первый раз. Вот дрянь! Не думал, что даст заднюю на второй же день. Н-да, придется следить за ней в оба. Она еще поиграет на моих нервах, как пить дать. С другой стороны, именно это и привлекло, именно этого и хочется — драйва. Но убежать я ей не дам, ни за что не дам, эта куколка будет со мной весь положенный срок, а если понравится, то я продлю срок еще на месяц или два. Имею право.

Но нервы на пределе все равно… Надо срочно подумать о чем-нибудь приятном. А подумать есть о чем. Вчера в ночь мне прислали результаты обследований из клиники. Ева чиста аки стеклышко, разве что не порадовала новость о давнишнем переломе, ортопед дал рекомендации и настоятельно советовал беречь руку. Что ж, будем беречь. Я пару раз схватил Краснову не слишком-то аккуратно, но кто бы знал о переломе. В остальном все прекрасно.

И когда отвлекаюсь, понимаю, что стою у окна и смотрю на въездные ворота. Девчонка заняла все мои мысли, все… давно такого не было. Последняя кукла покинула дом полгода назад, отправил я её с легкой душой и на какое-то время взял перерыв. После были разовые встречи с проверенными девицами, однако прошло шесть месяцев и снова захотелось развлечься по серьезному. Скорее бы уже Геворг привез мою Барби. Хочу видеть её лицо, её тело, хочу пригвоздить мерзавку к стене и целовать до нехватки воздуха, а еще хочу ощутить её аромат, запах Красновой с недавних пор стал наркотиком.

Спустя полчаса наконец-то ворота приходят в движение. И как гора с плеч, ей богу. Она здесь!

Машина останавливается у крыльца, сначала выходит Геворг, идет к двери с противоположной стороны, открывает, и из салона показывается Ева. Даже отсюда — со второго этажа, замечаю насколько девчонка бледная, насколько перепуганная. Интересно, что с ней такого могло случиться? Вчера была куда храбрее, даже наглее, а сегодня… Стоит, кутается в куртку, боязливо озирается, будто ее в темный лес привезли и оставили. Но и такой она мне нравится, в этом её поведении есть что-то очень милое и да, черт побери, невинное.

И пока прислуга носится с вещами Евы, спускаюсь-таки вниз, чтобы поприветствовать свою новую постоялицу.

— Рад видеть, — встречаю ее на крыльце. — И что это была за истерика по телефону?

— Для меня подобное в новинку, — смотрит исподлобья. — Вы не шутили про наказание?

— Не шутил. Правда, это будет после того, как мы с тобой прокатимся кое-куда.

— Куда? — сжимает ремень сумки.

— Тебя нужно приодеть, привести в порядок.

— Вас что-то во мне не устраивает?

— Кое-что. Не критично, но чтобы я был доволен, придется тебе немного измениться в определенных местах. Идем, пройдемся, — киваю в сторону заднего двора.

Погода ясная, теплая, самое то прогуляться. Да и проветрить голову не помешает. Когда оказываемся за домом, Ева меняется в лице, расправляет плечи. Еще бы! У меня большой участок, за ним следит целая бригада. В общем, есть на что посмотреть. Мы идем по аллее, вдоль которой тянутся клены с каштанами.

— Я вот, что хочу сказать, — заставляю на себя посмотреть, — больше подобного не устраивай, Ева. Мы заключили сделку, и теперь ты должна максимально сосредоточиться на мне, на моих условиях. Никаких иных мыслей в твоей голове быть не должно.

— Но если я все-таки захочу уйти? — резко останавливается. — Я перечитала договор и имею право уйти.

— Имеешь, — вот это мне совсем не нравится, снова-здарова, — но, как уже говорил, предупредив за месяц. Однако, хочется верить, тебе не захочется уходить, — а желание прикоснуться к ней прямо-таки выворачивает наизнанку. — Что с рукой? — и беру ее за руку. — Был перелом?

— Да. Семь лет назад.

— Ортопед велел быть осторожнее, — вытаскиваю ее руку из рукава куртки, медленно веду пальцами от запястья к локтевому сгибу. Да, у нее есть шрам, правда, едва заметный. — Значит, буду связывать тебя не слишком крепко, — усмехаюсь, на деле же борюсь с порывом прижаться к малышке.

— А если вообще не связывать? — нежная кожа тем временем покрывается мурашками.

— Не волнуйся, тебе понравится, — черт, нет, не могу больше терпеть.

Через пару минут девчонка уже прижата к дереву.

— Вы хотели меня куда-то отвезти, — зажмуривается, когда запускаю ей руку под кофту, накрываю грудь.

— Отвезу, — вдыхаю аромат этой куколки, да… вот она — моя доза. — И давай сразу оговорим некоторые моменты относительно твоей внешности, — стягиваю лифчик до живота, задираю кофту. Ее грудь так и манит припасть к ней губами, поиграть с этими маленькими, торчащими то ли от холода, то ли от страха, сосками.

— Какие моменты? — инстинктивно хватает меня за руки.

— На твоем лобке, — припадаю губами к правой груди, — должны быть волосы, — провожу языком по темно-розовому соску, отчего тот еще сильнее топорщится, тогда слегка прикусываю, а Краснова вздрагивает. — Сейчас у тебя там ничего нет. Так что, с этого дня никакого бритья или эпиляций. Поняла? — и перехожу ко второй груди.

— Поняла, — пытается меня оттолкнуть, но слабовато пытается.

От груди поднимаюсь к шее, затем к губам. Она в моих руках! Дьявол! Как же это заводит.

— У меня тоже к вам вопрос, — все норовит уклониться от поцелуя.

— И? — провожу губами по подбородку, скуле.

— Когда у нас с вами… — и затихает.

Само собой я понимаю, о чем речь:

— Через два дня. Сегодня планы другие, а завтра и послезавтра у меня много дел. За это время ты как раз освоишься. — И да, хватит мне выкать. С этого момента переходим на «ты».

— Что за наказание меня ждет? — снова уклоняется.

— Потерпи до вечера, помучайся, — и накрываю ее губы своими. Сейчас хочется целовать девчонку медленно, хочется прочувствовать прелесть момента.

А она вторит движениям, но все еще слишком механически, без огня. Ну, ничего. Я разожгу в ней огонь. В конце концов, на сей раз придется выступить еще и в роли учителя, как-никак, у Красновой никакого опыта.

Не хочется ее отпускать, но приходится. Впереди у нас не менее занимательная программа, а вечером мою куколку ждет наказание за дерзость.

Из сада этот нелюдь тащит меня сразу в машину. Опять! Хотя, так даже лучше. К нему домой не хочется совершенно. И чем меньше я буду находиться в стенах этой золотой клетки, тем лучше.

А едем мы в один из пафосных торговых центров. Хорошо, хоть сел Игнашевский впереди, его присутствие угнетает, его прикосновения злят. Целовал меня в этот раз не так бешено, но все равно, все равно мне хотелось сорваться с места и убежать, куда глаза глядят. Что уж говорить о прочих «ласках». Мне все время кажется, что он не остановится, что вопьется в кожу зубами. И это лишь начало, и между нами еще ничего толком не было. Страшно подумать, что будет, окажись мы в кровати. Но сейчас страшнее другое — ожидание вечера. Надо попытаться расслабиться, отвлечься, иначе доведу себя до нервного срыва.

До центра добираемся за час с небольшим.

— Готова? — открывает для меня дверь.

На что получает кивок.

— Научись уже разговаривать, Краснова, — не дожидаясь, хватает за руку, к счастью здоровую, и вытягивает меня из салона. — Ведешь себя, как амеба, а мне амебы не нравятся.

Да плевать я хотела, что тебе нравится, а что нет. Игнашевский тем временем пропускает свои пальцы через мои, сжимает ладонь. Тактильный маньяк не иначе.

— Давай пободрее, милая. Сегодня ты из замарашки превратишься в настоящую куклу Барби. Купим тебе побольше одежек и все без застежек, — слащаво усмехается.

И начинается… павильоны за павильонами, небольшой перерыв на перекус и опять магазины, магазины, магазины. Каждую вещь Игнашевский оценивает лично, многое, что нравится мне — заворачивает, а от чего откровенно тошнит — берёт. Ему подавай открытое, короткое, что всегда можно снять, расстегнуть, развязать или вообще порвать. Иначе, зачем мне это безвкусное и пошлое гипюровое платье без подклада? Я в нем как голая, а Ян в восторге.

— Ты само очарование, — кладет руки на бедра, затем спускается к ягодицам, сжимает их. И все это при продавцах. Фу, позорище! Хорошо хоть других покупателей нет, а то я бы просто сгорела от стыда.

— Ничего очаровательного, — бормочу чуть слышно.

— Почему же?

— Где мне в этом ходить?

— Встретишься меня как-нибудь с работы в нём. Не переживай, надолго оно в твоем гардеробе не задержится.

— И сколько таких нарядов вы намереваетесь испортить?

— Не вы, а ты для начала. Не знаю, под настроение, крошка. Тебе же они все равно не нравятся.

— Стоит ли тогда так тратиться.

— Пока что я готов на тебя тратиться, — как-то слишком недобро усмехается, отчего по спине бежит мороз. — Но если будешь постоянно кукситься, могу и передумать. Заставлю ходить голышом.

Да уж, столько вокруг красивой стильной одежды, а мерзавец предпочел красоте вульгарщину. И видимо настолько его утомила моя кислая мина, что он очередной раз хватает меня за руку и тащит к вешалкам.

— Выбери что-нибудь по своему вкусу. Что угодно.

— Спасибо, но мне роднее в своих вещах.

— Нет, куколка. Эти тряпки уже отправились на помойку.

— Что? — и слезы мгновенно подступают. Да как он смел? Там было все самое любимое, самое удобное. Выходит, прислуга рылась в моих вещах. Как же хорошо, что я спрятала камеру в футляре с прокладками.

— Или ты сейчас выбираешь себе новое, или мы уходим. Надоело, — а голос резко грубеет, вот он — настоящий Игнашевский.

— Хорошо. Сколько у меня времени?

— Час.

Приходится взять все заново. Джинсы, кофты, несколько платьев на повседнев, блузки, вплоть до колгот. Правда, ценники у вещей вызывают шок, на бирках мелькают звездные бренды — Шанель, Версачи, Луи Виттон, Диор. А сидит одежда действительно хорошо, будто сшита специально для меня. Игнашевский меж тем сидит на диване, листает журнал. Его не волнуют эти тряпки. Для себя, вернее, меня, он уже выбрал необходимое. И сейчас на его лице поселилась вселенская скука, однако нет-нет, да на продавщиц поглядывает. Для него женщины пустое место, он их оценивает лишь с позиции — переспать, не переспать, не более. Те в свою очередь улыбаются ему, глазки строят, задницами крутят с удвоенной амплитудой. Какая мерзость! Причем видно, играют. Но так неумело, так очевидно. А мне становится еще противнее, поэтому поскорее отворачиваюсь.

Но не проходит и минуты, как ощущаю его руки на талии:

— Не нравится, да? — обдает шею горячим дыханием.

— О чем вы? То есть, ты.

— Я видел твой взгляд. И мне это льстит. Но не волнуйся, подобные селедки мне не интересны. За них я бы и сотки не дал.

— Меня это должно обрадовать? — резко разворачиваюсь к нему лицом.

— Да, — касается щеки, — должно. Это твой счет сегодня пополнился на шестьсот тысяч, не их.

— Верно.

— Смотрю, набрала всего, что нужно.

— Набрала.

— Тогда идем к кассам. И мне уже не терпится обратно. Не терпится сделать с тобой что-нибудь эдакое.

В этот момент роняю вешалку, а подонок расплывается довольной улыбкой. Рад, что мне плохо, что страшно. Ему это доставляет удовольствие.

— У меня будет просьба, — и смотрю ему в глаз.

— Какая? — снова ведет пальцами по щеке, касается губ.

— Пожалуйста, без боли. Без сильной боли.

— Значит, со слабой болью можно? — нависает надо мной. — Думаешь, скручу тебя и выпорю? Как в первый день?

— С тебя станется, — прикрываю глаза.

— Я бы с радостью, куколка, — шепчет в губы, — но у меня немного другие планы. Однако ты все равно поймешь, как нехорошо заставлять меня нервничать.

Дальше следует ресторан, где я с трудом запихиваю в себя какой-то непонятный салат. А Игнашевский следит за каждым моим движением, каждым взглядом. Изучает… я тоже смотрю на него. Какой же он медведь. И вот такой гигант любит издеваться над женщинами, унижая их, опуская. Разве это мужчина? Нет, это малодушная тварь неприлично больших габаритов.

— Что-то не так? — облизывает чайную ложку.

— Все в порядке, — опускаю взгляд в тарелку.

— А тебе идет это платье, — и откидывается на спинку диванчика, чайной ложкой тем временем продолжает постукивать себе по губам.

Платье, и правда, отличное. Тонкий трикотаж, который практически не ощущается кожей, длина чуть выше колена, рукав три четверти, широкий ворот, а главное цвет — топленое молоко. В нем тепло, комфортно.

— Благодарю, — после чего поднимаюсь. Мне срочно надо умыться, щеки буквально горят, да и чувствовать на себе взгляд этого волкодава на протяжении всего вечера — то еще «удовольствие».

— Куда собралась? — и ложечка замирает на мгновение.

— В дамскую комнату.

— Возвращайся поскорей, — усмехается.

Могла бы, не вернулась. А я и могла, но сама себя загнала в угол. Дура не дура, уже не важно. Хотя, определенно дура.

В туалете ресторана спокойно, чисто, играет приятная музыка, честное слово, сидела бы здесь и сидела.

Открываю кран. Прохладная вода — как же хорошо, как же чертовски хорошо. А капельки бегут по щекам, капают на платье, вода попадает на волосы. Но лицо продолжает гореть, сердце заходиться. Не хочу возвращаться в зал, не хочу видеть этого божка недоделанного. Однако божок будто читает мои мысли на расстоянии, и уже через минут пять дверь удобной открывается.

— Что ты здесь делаешь? Это, вообще-то, женский… — смотрю на Игнашевского в упор.

А он, не говоря ни слова, запирает дверь на ключ, откуда бы только он у него взялся, и направляется ко мне. Ключ медленно кладет на край раковины.

— Сними платье, Ева.

Сколько её еще ждать? В унитаз что ли провалилась? Или не провалилась? Тут меня как обжигает изнутри. Сбежала! Ну, если сбежала… Найду и реально наручниками к батарее прикую! И ремня ввалю вдогонку!

— Можно вас? — подзываю администратора.

— Да, что-то случилось? — несется ко мне пухлая, но деловитая мадам.

— Хотел бы попросить ключ от женской уборной. У вас есть?

— А, — теряется сразу, — простите, зачем?

— Ну, Катерина, — читаю имя на бейдже, — как вам объяснить. Сейчас там моя девушка. И я бы очень хотел с ней немного побыть наедине. Такое объяснение подойдет? — и вкладываю в салфетку десятку, протягиваю пухлой, — уберите еще здесь.

— Я вас поняла, — расплывается наимилейшей улыбкой. — Ваш ключ, — быстренько кладет на стол. — Единственно, просьба не дольше получаса.

— Хорошо, очень постараюсь.

Теперь главное, чтобы Краснова была именно там. Вот, не дай бог не найду поганку. Подхожу к двери, открываю рывком. Фу-х… здесь. Стоит у раковин, по алеющим щекам течет вода, челка намокла и прилипла ко лбу. С мокрой я с ней тоже развлекусь, многократно развлекусь. В душе, в джакузи, в бассейне, да хоть на улице под дождем. Тогда захожу, запираю дверь.

— Сними платье, Ева, — и голос срывается на хрип.

Хочу её, как же я её хочу. Задрать это миленькое платьице, сдвинуть трусики в сторону и ворваться в это нежное тело. Она ведь еще нетронутая, в ней еще не было ни одного хрена. И я буду первым. От осознания тело сковывает возбуждение, член стоит колом, в голове красной лампочкой мигает «взять», «взять», «взять». Хоть как-нибудь, но взять. Попробовать ее. Не важно чем — губами, языком, пальцами.

— Что? — вздрагивает. — Здесь? Прямо здесь?

— Да, малышка. Прямо здесь и прямо сейчас. И это не просьба.

Моя куколка тянется трясущимися руками к подолу платья, берется за него. Снимает медленно, а мне только в радость, как ткань ползет по бархатной коже, как сантиметр за сантиметром оголяются ее бедра, животик, грудь — моя самая желанная часть ее тела. Вот когда на лобке Евы появятся волосы, эта часть тоже станет самой-самой.

— Повернись лицом к зеркалу, — встаю у нее за спиной, одной рукой обхватываю за талию, а второй тянусь к губам, — открой рот и оближи пальцы.

И щеки ее становятся пунцовыми, зрачки расширяются. Нервничает, дрожит, не хочет. Но надо, милая, надо. Потому что ты моя, вся моя, как именной подарок под елкой, но еще упакованный, перевязанный лентой, которую я скоро надорву, а пока что буду ходить вокруг да около, облизываться, трогать, трясти, любоваться.

— Ева, ну же, — прижимаю средний и указательный пальцы к мягким губам. — Не переживай, руки у меня чистые.

Она колеблется, тушуется, борется с собой, но потом разжимает губы, тогда я, не дожидаясь приглашения, проникаю в ее горячий ротик, скольжу по языку. А член откровенно ноет, просится туда же. Но подожди, братец. Не время.

— Давай, поработай немного, — вдыхаю запах ее волос.

Краснова все-таки сдается, начинает аккуратно касаться языком пальцев, потом обхватывает их губами и вот же, посасывает. Дикая кошечка, с потенциалом. Тут меня окончательно накрывает, тогда резко покидаю ее славный ротик.

— Умница, — и наконец-то запускаю руку в трусики. Как жаль, что там нет шерстки. Пальцем касаюсь развилки, веду по ней вниз. Ноги у девчонки сжаты, из-за чего сжато все остальное. А я хочу проникнуть глубже.

— Разведи ноги, расслабься, — припадаю губами к шее, затем плечу.

Ева постоянно хмурится, пытается отвернуться, чтобы не смотреть ни на меня, ни на себя. Стыдно моей куколке, дико стыдно. Не стыдись, ты прекрасна. Но у меня уже нет сил терпеть, в итоге расстегиваю джинсы, спускаю их, а член отправляю ей под атласную ткань трусиков.

— Ян, — ахает это невинное создание и тут же дергается.

— Тише, не суетись, — прижимаюсь к горячим ягодицам. — Первый раз в туалете я тебя не возьму, у меня с головой пока еще все нормально. Двигайся, милая, просто двигайся, виляй бедрами как в танце.

Второй рукой продолжаю ласкать Еву спереди, наконец-то проникаю в складки. Но куколка совсем сухая, что очень и очень огорчает. Нет, это совсем не дело, а намеренно слюнявить ее не хочется. Тогда отстраняюсь, но только чтобы развернуть девчонку к себе лицом.

— Скажи, — подтягиваю ее к себе, — у тебя хоть какие-то отношения с мужчинами были? Может, петтинг?

— Нет, — мотает головой.

Ох, твою ж мать, значит, и тут я буду первым. Нет, ну, это прямо праздник какой-то. Куда ни ткнись, везде пионер! А кое-куда я сейчас ткнусь. Мигом усаживаю ее на самый край подстолья, затем опускаюсь на корточки.

— Ян, не надо. Не здесь, — хватается пальцами за борт раковины.

— Здесь, — и припадаю губами к трусикам, втягиваю запах этой крошки. Она неповторимо пахнет везде, это я еще в первый день понял. А сейчас… сейчас аромат особенно яркий.

Что же он творит такое? Смотрю, как Игнашевский трется носом о трусики, как хватает ткань зубами. А внутри меня разгорается адская смесь из страха, стыда, непонимания происходящего, но вид того, что он делает, вызывает кое-что еще — нечто животное. Все равно, что смотреть порно.

Вдруг Ян снова отодвигает белье в сторону и касается меня языком, медленно ведет от лобка до практически промежности, затем помогает себе второй рукой — слегка раздвигает складки и находит клитор. Когда накрывает его языком, во мне резко заканчиваются силы, так и падаю на локти.

Он же следит за моей реакцией, то и дело улыбается, причем продолжает скользить по коже языком и с каждым прикосновением проникает все глубже, впивается все яростнее, захватывает зубами малые губы. Мне бы закрыть глаза, отвернуться, не смотреть, но не могу. Словно кто-то держит голову, заставляет смотреть. И что хуже, тело начинает откликаться, низ живота наливается тяжестью, мышцы начинает сводить и тянуть.

— Ты все еще очень напряжена, неправильно напряжена, — обдает горячим дыханием. — Придется усложнить процесс, — и подключает пальцы.

Конечно, напряжена! Разве можно как-то иначе реагировать на такое? Но скоро напряжение действительно меняется, поскольку остается только физическое, а вот сознание плывет. Стремительно плывет, предательски. Все потому, что я продолжаю смотреть, как подонок лижет меня, играет с клитором, подбирается языком к входу, надавливает. И в какой-то момент перестаю вообще что-либо соображать. Зато тело начинает отвечать на касания движениями, тогда же запускаю пальцы Игнашевскому в волосы, сжимаю, что есть сил. Ненавижу тебя, сволочь! Ненавижу! И скоро ты ощутишь на своей шкуре, каково это, когда тебя просто используют как вещь. Злость переплетается с диким желанием закончить, ощутить взрыв. Инстинктивно прижимаю его лицом к себе. И только сейчас замечаю, что он ласкает себя. Какое же сумасшествие! Неожиданно в дверь раздается громкий стук, отчего вздрагиваю.

— Плевать, — чуть ли не рычит изувер, — не обращай внимания. Ты должна кончить, Краснова.

Вот это его «должна» словно лезвием проходится по сердцу, а возбуждение мигом сходит на нет. Зато наружу лезут слезы.

— В чем дело? — резко поднимается и с недоумением смотрит на меня. — Я сделал тебе больно?

Да! Сделал, ублюдок! Сделал, когда фактически отнял у меня единственного близкого человека, превратив его в психически неуравновешенное существо! Когда заставил почувствовать себя всего лишь жалкой оборванкой, которая должна! Должна ему смою душу, должна тело! Безропотно и с широкой улыбкой на лице. Да, за плату, возможно, за достойную. Но как так вообще? И да, черт возьми, да, я сунулась в пасть ко льву. Сначала руку туда засунула, потом голову, а теперь вся целиком забралась и сижу, жду, когда он сомкнет челюсти. И с чего его вообще волнует, больно ли мне? Что-то он об этом не задумывался, когда лупил меня по заднице со всей дури. Гребаный двуликий Янус!

— Ева? — хватает за плечи. — Какого хрена с тобой происходит? Что еще за слезы?

— Я ничего не должна! — вырывается само собой. — Я не робот! Я не резиновая кукла! Может, твои предыдущие рабыни и кончали от одного только приказа, но я не буду! Не могу!

Я не могу, я же не робот, не кукла… хотя, кукла, самая натуральная. Глупая, самонадеянная кукла.

Неожиданно случается то, чего я бы ждала от Игнашевского меньше всего, вернее, не ждала вообще — он меня обнимает, прижимает к себе и снова гладит по голове. Какого черта?

Не знаю, что на меня нашло. Не знаю, отчего стало так погано, но первая же реакция на её слезы — это прижать к себе Еву, крепко прижать. Я старался быть аккуратным, даже нежным, хотя я совсем не нежный и не аккуратный, мне нравится напор, грубость. Почему же ее так накрыло? От слова «должна»? Ну да, по условиям договора она должна быть послушной, податливой и сговорчивой. Тем более я видел ее взгляд с поволокой. А как эта кошечка вцепилась мне в волосы? Как без какого-либо стыда прижала меня к себе, как начала сжимать бедра? До оргазма ей не хватило всего-то пары секунд. И тут раздался стук в дверь. Ну, испугалась, сбилась, однако что стоило включиться в игру обратно? Вместо этого Краснова предпочла разразиться горькими слезами, будто ее поимели тут в особо изощренной форме.

Спустя минут пять отпускаю Еву, благо, слезы подсохли, затем беру платье и сам надеваю на нее.

Так, молча, и покидаем уборную.

По пути домой все думаю, стоит ли сегодня «наказывать» её? У девчонки чуть не случилась истерика, а значит, толку от игры не будет никакого, как и удовольствия. Пусть передохнет. Да и мне не помешает. Ее слезы убили какое-либо желание напрочь. Хотя меня сложно сбить с толку, как правило. Но сегодня видимо случилось исключение из правил.

Когда машина останавливается у крыльца, из дома выходит прислуга, они тут же достают из багажника покупки, и я велю их отнести в комнату Евы. Сама Краснова продолжает сидеть в тачке.

— Можешь выходить, — стучу по крыше. — Все враги капитулировали, пусть свободен.

Девчонка как дикий зверек выбирается из машины, осматривается. У меня такое ощущение, будто с каждым новым днем она только глубже забивается в раковину, вместо того, чтобы наоборот, осваиваться, смелеть. Н-да, скоро придется насильно выковыривать этого рапанчина из «домика». Надеюсь, после первой ночи дела наладятся. Все-таки в первый раз мне придется проявить максимум внимательности и осторожности, иначе створки захлопнутся с такой силой, что, не разбив, добраться до мягкой сердцевинки не получится, а я очень хочу добраться до сердцевинки, прямо-таки жажду. Ведь она такая вкусная. Что там! До сих пор в носу стоит запах куколки, незабываемый, стойкий, полностью соответствующий моим предпочтениям. И член со мной согласен как никогда. Даже дергается, будто кивать пытается.

Ева идет в направлении двери понурая с опущенными плечами, а я очередной раз хочу сорваться с места, подойти к ней и прижать к себе. А еще мне нравится гладить ее по волосам. До Красновой такого желания не возникало. Кукол я просто трахал в разных позах во время разных игр, добивался их покорности, но тут что-то идет не так, я это чувствую. Взять хоть уборную, там я хотел не сам кончить, а чтобы она кончила и сделала это громко, чтобы тело ее содрогалось от удовольствия, чтобы она смотрела на меня с одной стороны дико, а с другой — благодарно.

Возможно, полугодовой перерыв сделал свое — я истосковался, тупо истосковался. К тому же Ева нетипичная для меня кукла, вот и переклинило. Когда начнем активно трахаться, с меня эта блажь сойдет, однозначно сойдет. К девкам я не проникаюсь, не порхаю над ними, тем более, не люблю их, я их покупаю, потому что они всегда себя продают. И Краснова продала. Это самое главное — она тоже, как и все, пришла продать себя. Я не встретил ее случайно на улице, не перехлестнулся с ней в аэропорту или в ресторане, Ева целенаправленно пришла себя продать, потому что надоело жить в нищете. И понять ее можно. Все соцсети, инстаграм пестрят фотографиями красивой жизни, где загорелые лоснящиеся кобылки возлежат на диких тропических пляжах или сидят в европейских кафешках после продуктивного променада по бутикам, или улыбаются, сидя на палубе дорогой яхты, тачки, самолета, вертолета — нужное подчеркнуть. Естественно после такого тяжко воспринимать нормально свое нищенское существование, особенно осознавая свою природную привлекательность.

Ева красивая, молодая, а, как известно, молодость — «продукт» скоропортящийся. И пока есть шанс зажить лучше, чем есть, почему бы им не воспользоваться? И хорошо, что есть мужики это понимающие.

Чтобы немного прийти в себя, отправляюсь на задний двор. Завтра тяжелый день, две встречи, от результата которых будет зависеть бюджет компании на предстоящий квартал. Десять лет назад я с двумя институтскими приятелями — такими же авантюристами, открыл небольшую фирму по закупке и перепродаже полимеров из Кореи. Все начиналось с мизерных объемов, с риска, с вложений того немногого, что у нас было, с кредитов, конечно же. Но бизнес заработал, правда, пережив несколько опасных стадий, тем не менее, заработал. Вскоре мои приятели подались в другие отрасли, я же выкупил контрольный пакет акций и замкнул все на себе. Но, несмотря на штат высококвалифицированных профессионалов, по сей день предпочитаю значимые сделки контролировать лично. Даже корейский выучил, после чего дела пошли еще лучше. Заскоки менталитета никогда нельзя списывать со счетов, в бизнесе много ритуалов, много правил, особенно, когда работаешь с иностранными партнерами.

Мысли о работе привели в чувства, отрезвили. Вот теперь можно в постель. Однако подняться на второй этаж мне помешала одна маленькая обиженная куколка, которая должно быть уже спит, а может, и нет. И, несмотря на данное себе обещание не тревожить ее больше, тотчас нарушаю его.

В комнату захожу тихо, так же тихо подхожу к кровати. Да, Ева спит… и я буду не я, если не посмотрю, как она спит. Тот самый язык тела. По позе, выражению лица во время сна можно о многом сказать.

Ох, как же зря я нарушил данное себе обещание…

Девчонка спит под одеялом, причем вся, только макушка торчит с одной стороны и пятки — с другой. Завернулась, как сосиска в тесто. Опускаюсь на корточки у изголовья, осторожно приподнимаю одеяло. Спит она на боку, из-за чего видна лишь половина кукольного личика. Пухлые губы разжаты, веки подрагивают, иногда малышка хмурится. А спит крепко. Тогда подаюсь вперед. Боже, от нее снова пахнет ежевикой, как в первый день. Видимо гель для душа или лосьон для тела. Запах этот возвращает туда — в гостиную, где я перекинул Краснову через спинку дивана и отшлепал. Кстати, она ведь должна спать безо всего, таково одно из условий договора. Вот сейчас и проверю, насколько исполнительная моя Барби. Стягиваю одеяло до середины спины, отчего Ева всхрапывает и переворачивается на спину. Да, она девочка исполнительная. Тотчас взору является обнаженная грудь, которую я с недавнего времени боготворю. В штанах мгновенно становится тесно и, кажется, у меня повышается температура, аж в жар бросает. Такое со мной бывает, когда желание резко подступает. Я хочу эту малышку так, что еще чуть-чуть и плюну на оставшиеся данные себе обещания.

Эти нежные набухшие соски прямо просятся, чтобы с ними поиграли. Стоит ли ждать два дня, а, Ян? Стоит ли? Может, резоннее все сделать сейчас, чтобы за те самые два или три дня Ева более или менее восстановилась? У меня член приличных размеров, ей однозначно будет больно. Никаких тридцати сантиметров, нет, он у меня просто толстый. Не каждая кукла могла его нормально в рот-то взять.

И снова она шевелится, наотмашь трескает себя по носу, чтобы, как выяснилось, почесать, отчего хмурится, что-то выдает невнятное и переворачивается, но уже спиной ко мне. Что ж, ты все сделала для того, чтобы я посмотрел на твою попку.

Да, все-таки Краснова шикарна при всей своей не модельной внешности. И эта ее обычность заводит, распаляет. Приходится встать и поправить член. Эх, друг, что же нам с тобой делать? Я ведь имею полное право взять ее в любое время. Правда, не после тасканий по ТЦ полдня. Сначала душ. Не знаю, чем закончится это наваждение, но прикрываю ее попку одеялом, а сам иду в ванную. Прикасаться к этой крошке, от которой пахнет ежевикой, в таком виде не могу и не хочу.

На все про все уходит минут десять, однозначно тороплюсь. Хочу снова смотреть на нее, хочу… да, дьявол, хочу ее взять. Вот такую горячую, нежную, чистую. Я тип порочный, испробовавший много чего в сексе, порою у кукол глаза на лоб лезли от моих приказов, но тут… тут у меня одно единственное желание — войти в ее девственное тело, заполнить собой, пометить, ощутить пульсирующую тесноту, услышать стон, осознать, что она принадлежит мне больше, чем принадлежали другие женщины. Осознать, что я первый. Откуда во мне вся эта сентиментальность? Черт знает, я уже устал пытаться понять. Поэтому хватит, пора отдаться течению, пусть несет, авось, куда и вынесет.

Из душа выбираюсь, наспех вытираюсь и сразу, не одеваясь, иду к ней. Да, пусть все случится сегодня, иначе просто сдохну.

И когда оказываюсь снова у кровати, берусь за край одеяла и полностью стаскиваю с Евы. Моя куколка инстинктивно поджимает ноги, затем хватает подушку и засовывает себе между бедер. Подушка штука полезная, с ней тоже удобно.

Для начала ее надо разбудить, я мог бы это сделать поцелуями, но велика вероятность, что Краснова со страху лягнет или завизжит.

— Ева, — и веду пальцами по бедру.

Слышу свое имя и нехотя приоткрываю глаза… опять он. Даже во сне не дает покоя. Как же я тебя ненавижу, Игнашевский.

— Ева, проснись, — повторяет мерзавец.

Пошел вон из моего сна! Убирайся! Здесь не твоя территория. Здесь всё, всё моё, тебе тут делать нечего. А он склоняется, упирается руками в матрас. И голый. Какого черта он голый?

— Ты ведь уже не спишь, — нависает надо мной.

И в этот момент у меня все обрывается внутри. Что?! Как?!

— Ян? — кое-как сиплю. — Ты… ты… что вообще происходит? — смотрю на себя. Где одеяло? Какого хрена происходит?

— Слушай, малышка, — накрывает мой живот ладонью, слегка придавливает, — твой первый раз произойдет сейчас, — а на лице ни ухмылки, ни привычной наглости во взгляде, сосредоточен, серьезен, будто сердит. — Только не бойся. Первый раз, как и договаривались, будет нормальным.

А мой мозг тем временем пытается связать между собой сказанные им слова. Первый раз, нормальный, сейчас. Чего?!

— Ян! — подскакиваю, резко отползаю от него. — Ты говорил через два дня!

— Нет, — мотает головой. — Сегодня. Не важно, когда это случится, на самом деле. Совсем не важно. Даже лучше, что сейчас.

— Это очередная игра? — и чувствую, как потеют ладони, как в горле пересыхает.

— Это твой первый секс, Краснова. Никаких игр.

— Но почему? Почему сейчас? Ты обещал!

— Не обещал, не надо. Я лишь ответил на твой вопрос, потому что на тот момент думал так. Но я передумал.

И выпрямляется, моим же глазам является то, что вызывает приступ паники. Да это ж… не член, это батон докторской колбасы! Боже, какая я все-таки дура! Идиотка! Кретинка! Вместо того, чтобы броситься от урода наутек, как тупая буренка пошла на мясокомбинат, где меня ждет только одно! Адская боль.

Видимо зверь замечает мое резко побелевшее лицо и стеклянный взгляд, которым смотрю ему на пах.

— Не бойся, — вдруг смягчается, — я постараюсь сделать все быстро и аккуратно. Потом дам тебе времени на восстановление, если нужно, отвезу к гинекологу, чтобы осмотрел, может, какие лекарства прописал, — а я все сижу в полнейшем оцепенении, — Ева, это неизбежно, понимаешь? Мы все равно переспим. И тебе все равно придется пройти через это. Просто доверься мне. Я клянусь, что не буду грубым или резким.

В чем-то он, конечно, прав. С корабля уже никуда не деться. И я знаю, секс все равно случится. Но… но я все равно не готова, да с ним я и не буду готова, никогда. Выходит, у меня один единственный выход — дать ему то, что он хочет и надеяться, что сдержит слово.

— Ты, правда, будешь осторожным? — срывается с губ.

— Да.

— И остановишься, если я не захочу продолжать?

— Остановлюсь. Я и не собирался продолжать. Если бы мне нравилось истязать несчастных девственниц, я бы тебя не прогнал в тот день.

На что судорожно киваю. Надо просто постараться расслабиться, постараться довериться извергу. Да, именно так. Иначе будет совсем плохо. Будь рядом со мной любимый мужчина, или ненавистный, боли не избежать. К тому же Игнашевский опытный сукин сын.

— Все же ты умница.

Тогда обходит кровать, встает с моей стороны, берет за руки и заставляет встать. Сейчас мы одного роста и мне не нужно запрокидывать голову, чтобы смотреть ему в глаза, Игнашевский по-прежнему серьезен, сосредоточен.

— Поцелуй меня, — произносит почти шепотом, а я чувствую запах геля для душа, да и волосы у него влажные. — Тебе надо расслабиться, Ева.

Не хочу тебя целовать, не хочу видеть тебя, но сейчас придется. Я же себе не враг, я враг тебе, Ян. И эта мысль помогает, подталкивает, рождает веру в моё пока что призрачное превосходство, благодаря чему тянусь к нему и осторожно накрываю его губы своими. Скоро Игнашевский полностью завладевает моим ртом, касается языка, прикусывает его, а через минуту подхватывает на руки и, не прерывая поцелуй, опускается вместе со мной на кровать.

А сердце уже не стучит, оно, словно гудит, если вообще не остановилось, а гудят на самом деле мысли. Он обещал! Он дал слово, что будет аккуратен.

— Ты сдержишь слово? — шепчу ему в губы. — Ведь сдержишь?

Но вместо ответа он снова целует, рукой ведет по груди, животу, очерчивает круг около пупка, потом еще ниже и накрывает лобок, а пальцами начинает ласкать. Внутрь не проникает, только снаружи, просто водит по коже вверх-вниз. И целовать не прекращает, причем сам, я лишь скромно вторю движениям, лишь позволяю его языку беспрепятственно изучать мой рот.

— Закрой глаза, Ева. Просто чувствуй, не оценивай, не жди чего-то — чувствуй.

— Если бы это было так легко, — машинально кладу руку на его предплечье.

— Будет нелегко, но и не очень сложно, — позволяет-таки себе улыбку, благо, без ехидства.

И вот, он проникает пальцем чуть глубже, а губами припадает к шее, потом к плечу и вскоре нависает сверху, чтобы целовать грудь. Я же не могу не смотреть. Думала, зажмурюсь, отвернусь, но не могу. Хочу видеть, каким он будет со мной. Хочу запомнить. Ласка тем временем становится настойчивее, Ян уже гладит вход, массирует, слегка надавливает. Губами терзает правый сосок, потом левый. И тело не остается в долгу — отвечает влагой. Для меня это добрый знак. А спустя пару минут Игнашевский убирает руку, перестает целовать. Неужели? Сейчас? Уже? Нет, я еще не готова! Пожалуйста, не торопись!

— Ян, — приподнимаюсь на локтях.

— Ева, — развожу ее колени в стороны. Не думал, что мне будет так охренительно. Я сам в предвкушении и даже немного волнуюсь. А Краснова и вовсе дрожит мелкой дрожью.

— Я еще не…

— Знаю, — накрываю клитор большим пальцем. Главное, она влажная. Но этого недостаточно, мышцы еще слишком напряжены. И тут поможет только одно…

Чувствовать ее запах, ее вкус — очередное мое наваждение, очередная потребность. Прохожусь языком по нежной розовой коже. Какая же ты вкусная, малышка, нереально вкусная. Ева наконец-то ложится, прикрывает глаза, но грудь вздымается часто, пальцами царапает простыню. А я любуюсь ею, моей совершенной куколкой, которой сегодня не отвертеться.

Когда надавливаю языком на вход, Ева пытается вжать попку в матрас, но не даю — подхватываю под ягодицы, заставляю еще шире развести ноги и впиваюсь в нее, начинаю лизать, покусывать и снова, и снова давлю на плеву. С каждым моим движением, куколка все чаще напрягается. Да, пусть кончит. Мне самому уже невыносимо терпеть. А когда втягиваю клитор в рот и резко отпускаю, Ева сдается. Её начинает, как током бить, она сводит ноги, выгибается дугой, но ни звука не произносит. Ничего, стонать ты еще начнешь, даже больше — будешь кричать, выкрикивая моё имя.

Вот теперь можно.

Пока она тяжело дышит, я сажусь, подтягиваю ее к себе и касаюсь членом влажной кожи, Краснова снова вздрагивает, но уже не так. Ей нужно ощутить меня. Девчонка мокрая, горячая, обессиленная, лежит с широко разведенными ногами, а еще ей страшно, а еще с меня хватит.

— Как ты хочешь? — вожу головкой от клитора до промежности. — Как сейчас? Или чтобы…

Но она не дает договорить — хватает за руку и тянет к себе. Да, крошка, ты и здесь угадала мое желание.

— Обними меня, — касаюсь губами подбородка, щек. — Крепко.

Ева без слов обхватывает за шею и отворачивается, глаза зажмуривает. Видеть не хочет. Ничего, милая, спустя пару секунд и видеть захочешь, и целовать, будешь подсознательно просить утешения. Член же направляю к входу.

— Потерпи, — продолжаю целовать плечи, шею.

Однако только упираюсь в нее, как маленькая паникерша начинает отползать. Нет уж… не спасешься. Сейчас же придавливаю ее собой к матрасу, хватаю за волосы на макушке.

— Перестань, Ева, — и заставляю поцеловать себя, в тот же миг совершаю один единственный толчок, и моя малышка взвывает, принимается лупить кулачками по плечам, спине, но я тебя не отпущу, нет. Я еще не весь в тебе. — Посмотри на меня, — отрываюсь от губ.

Когда она открывает глаза, когда обдает взглядом, полным ярости и ненависти, совершаю очередное движение и вхожу до конца, отчего у нее слезы крупными горошинами скатываются по щекам, Ева стискивает зубы, дышит прерывисто.

— Всё, — глажу по волосам, — всё, моя хорошая.

— Слезь с меня, — бормочет сквозь слезы. — Больно, — но за шею продолжает держать крепко, жмется ко мне. Какая ты непоследовательная, какая… сногсшибательная.

А я теряюсь в этих глазах, теряюсь окончательно. Жгучая ненависть, которую мечтал увидеть — вот она, но сейчас важнее другое — затаившаяся обида и беспомощность.

— Я совершу последнее движение, потом закончим, — шепчу в губы. — Поняла?

На что судорожно кивает, когда же собираюсь выйти, сама меня целует. Да, ей нужно утешение. Выхожу медленно и так же медленно возвращаюсь, отчего Ева скулит, но от поцелуя не отказывается.

— Ты прекрасна.

— Спасибо, — кое-как произносит, — за то, что сдержал слово.

Тогда отпускаю её, поднимаюсь и вижу красное пятно на простыне, большое пятно, член тоже в крови.

— Иди сюда, — быстренько подхватываю дрожащую куколку на руки и несу в ванную, там ставлю рядом с душевой кабиной. — Если хочешь, я могу остаться. На ночь.

— Нет, — стирает со щек слезы, — не надо. Хочу побыть одна.

Что ж, ее слова как-то неожиданно больно царапают слух.

— Ладно. Будет что-то нужно…

— Знаю, вызову прислугу.

— Ну да.

Как забавно, Ян. Тебе только что указали на дверь, даже, несмотря на то, что девчонке больно, что она вся дрожит, а внутренняя часть бедер перепачкана кровью. А так не должно быть, мне не должны указывать на дверь. И да, здесь я вынужден принять отказ, все-таки ситуация весьма щекотливая. Пока Ева моется, одеваюсь, продолжая смотреть на простынь. Возможно, сейчас я поведу себя как псих, но… имею право. И стягиваю простынь. Это мой трофей.

Уже в гостиной вызываю горничную.

— Белла, иди в комнату Евы, застели новое постельное белье, а через минут десять-пятнадцать наведайся к ней еще раз и спроси, все ли в порядке, не нужно ли чего.

— Да, Ян Александрович. Сделаю. Простынь в стирку? — кивает мне на руку, в которой сжимаю шелковую ткань.

— Нет.

И отправлюсь к себе.

Черт, черт, черт! Как же больно! Дико больно. Будто на кол насадили, честное слово. Кое-как захожу в кабину, включаю воду и только направляю вниз, как кожу начинает драть и щипать. Нет, так не получится. Тогда набираю в ладонь воды и осторожно обмываюсь. Блин, руки трясутся, колени подгибаются. Наверно придется навестить гинеколога, вдруг этот подонок что-нибудь повредил. Кровь так и тянется тонкими струйками по ногам.

Да я завтра с кровати не встану и ходить не смогу. Выходит, это и было то самое наказание. А вдруг Игнашевский и завтра решит взять меня? Он гребаный хозяин своего слова, захотел, дал, захотел, обратно взял.

После душа с трудом надеваю трусики с ежедневкой и возвращаюсь в постель.

Надо же, успели заменить белье, какая расторопность, какой уход. Будь они все тут прокляты. Наверняка знают, какой их работодатель ублюдок, но все равно продолжают на него работать. Хотя, деньги не пахнут. Игнашевский выдрессировал прислугу будь здоров. Лишний раз в глаза не посмотрят, слова не скажут, все только по инструкции.

Скорей бы уснуть. Скорей бы провалиться в мир, где нет подонка Яна.

Однако уснуть не дает горничная. Заявляется, даже не постучавшись.

— Ян Александрович велел узнать, ничего ли вам не нужно?

— Обезболивающее какое-нибудь сильное есть?

— Есть порошок. Вам принести?

— Да.

Порошок действительно немного притупил боль, да и в целом расслабил. Но уснуть, по-прежнему не получалось. И на этот раз всему виной был стыд. Я испытала оргазм, когда Игнашевский ласкал меня внизу. Это так странно, так неправильно, противоестественно. Ведь я не хотела, я ненавидела этого деспота, смотрела на него и ненавидела, злилась. И вдруг в какой-то момент злость вперемешку с физическими ощущениями породила ненормальное желание. Оно начало стремительно нарастать и закончилось оргазмом, каких я еще не испытывала. Меня буквально наизнанку выворачивало от мучительного удовольствия, я едва сознание не потеряла. Как такое вообще может быть? Или это все от безысходности? Или изверг Ян знает, как довести женщину до кульминации независимо от ее психологического состояния и отношения к себе? Надеюсь, завтра после пробуждения я не наткнусь на негодяя. Если вообще не умру в ночи от страшной кровопотери.

Однако мечтам не суждено было сбыться. Стоило мне открыть глаза, как увидела Яна, сидящего в кресле в паре метров от кровати. Он был босиком, в одних спортивных штанах.

— Как ты? — а лицо опять серьезнее некуда. — Белла сказала, что вчера дала тебе обезболивающее.

— Я попросила, да.

Затем поднимается, идет ко мне.

— Ян… ты же не …

— Я не, — садится рядом, после чего убирает с меня одеяло и первым делом смотрит на трусики.

— Понимаю, нарушила твой договор, — криво усмехаюсь, — но иначе не могла.

А он запускает пальцы под резинку трусиков и аккуратно стягивает их до колен.

— Сильно болит? — и смотрит на пропитанную кровью прокладку.

— Болит.

— Через час к тебе приедет доктор, посмотрит, даст рекомендации. А сейчас Белла принесет завтрак, — скользит взглядом по животу, груди и наконец, поднимается к глазам.

— Когда я смогу посещать институт? У меня зачеты на носу, — так и лежу со спущенными трусами, хотя руки чешутся вернуть их на место.

— Когда сможешь нормально сидеть, и у тебя все заживет. А готовиться к зачетам можешь и здесь, дни у тебя будут свободны, что хочешь, то и делай. Мой человек съездил в институт и обо всем договорился. Преподаватели будут сбрасывать тебе лекции на почту, как и задания с контрольными. Занимайся.

— Смотрю, у тебя везде всё схвачено.

— Что-то вроде того, — надо же, он все еще серьезен и задумчив. — Ладно, мне пора собираться. И да, сегодня вечером мы уже поиграем.

— Как?! — аж подпрыгиваю на матрасе.

— Узнаешь, как. Но можешь не бояться, эта игра не затронет её, — и накрывает горячей ладонью лобок. — У меня тоже есть желания, милая, есть потребности. Ты ведь не думала, что все время твоего восстановления я буду сидеть на «диете»?

— Не думала, — отвожу от него взгляд.

А когда поднимается, то нависает надо мной, берет за подбородок и целует, но легко, без давления, а еще гладит по голове. Фетиш у него что ли такой?

— До встречи вечером, куколка.

Еду на работу, а мыслями дома. С ней…

То, что вчера случилось, стало чем-то таким, что запомнится навсегда. Да, я запомню первую ночь с Евой. И буду вспоминать снова и снова, буду сравнивать очередных женщин с этой маленькой гордой рысью, которая вчера ненавидела меня, пыталась не пустить в себя. Только меня же не остановишь, я из тех, кто прет как танк. Всегда.

Если бы Краснова все-таки отказалась, я бы нашел способ и заставил ее пойти за мной. Потому что она совершенно другая. Вроде нуждается в деньгах, вроде явилась с теми же проблемами, что и остальные, но она все равно другая. Возможно, я сейчас идеализирую ее, возможно, скоро меня постигнет разочарование, но иногда хочется столкнуться с исключением из правил. Ева не похожа на тех сук, к которым я привык. А привык я именно к сукам. С ними мне проще. Они используют меня как банкомат, я использую их для удовлетворения своих нужд, все честно, все довольны. Но Краснова, с ней придется сложнее. И дело не только в том, что она пришла ко мне девственницей, проблема в том, что она вся невинная — от макушки до пят. Я видел этот растерянный перепуганный взгляд, когда она читала договор, девчонка не знала, куда себя деть. И коверкать ей жизнь не хочется, а значит, придется отказаться от многих пунктов. Мы будем играть, но в пределах допустимого, по завершении срока я ей заплачу обещанные деньги и отпущу.

Надо же, впервые я не хочу, чтобы меня запомнили конченым ублюдком. Растешь, Игнашевский, растешь!

Уже в офисе мне звонит доктор.

— Да, — тут же отвечаю, а внутри как-то неприятно подергивает. Надеюсь, с Евой там все в порядке.

— «Ян Александрович, я посмотрела вашу девушку»

— И?

— «Всё нормально. Но настоятельно рекомендовала бы двухнедельный половой покой. И да, необходимые препараты для лучшего восстановления я прописала»

— А почему две недели? Значит, не в порядке что-то? — вот чувствовал же… — Мне нужно говорить как есть, госпожа Велозарова. Без вот этих ваших излюбленных методик подачи неполной информации.

— «Хорошо, — слышу обиженные нотки в голосе, — как скажете. Ева подавлена, ей бы вообще не помешало посетить психолога. Это мое мнение. А физически она в порядке»

— Я видел много крови.

— «У каждой женщины все индивидуально. У нее близко расположены сосуды. Отсюда и кровь. Сейчас важен, повторюсь, половой покой, соблюдение личной гигиены и прием препаратов, которые я назначила»

— Хорошо, я вас понял.

— «Всего хорошего, Ян Александрович. Через недельку я бы еще раз посмотрела Еву»

— Посмотрите.

Подавлена? Странно, сегодня утром она не выглядела уж очень подавленной. А две недели срок существенный, хотя, как я понял, недели будет за глаза, чтобы оправиться. Ну, что сказать, связался с девственницей, получи и распишись. Этого и следовало ожидать. Девчонка храбрится, а на деле…

Ладно, пора на встречу. О том, как взбодрить свою куколку подумаю в перерыве.

Однако переговоры выдаются неожиданно непростые. Корейцы слишком много хотят, а я слишком не хочу платить за тот объем, который меня в корне не устраивает. В итоге вместо двух часов приходится сидеть все четыре и давить на них, они же изо всех сил давят на меня. Но, к нашей всеобщей радости, сходимся на том, что более или менее устраивает обе стороны. А ведь на сегодня запланировано еще две встречи, тогда как я уже мечтаю послать всех к черту. У меня еще дома сидит подавленное создание.

И как ее встряхнуть? Может… Точно! Тогда набираю хорошего знакомого:

— Ренат, привет. Есть у тебя что редкое? Подбери, да. И курьером пусть к шести привезут в офис. Хорошо, жду.

Думаю, Красновой будет приятно. По крайней мере, хочется надеяться.

А день тянется и тянется, за первыми переговорами следуют вторые, благо, тут все проходит как по маслу, продляем контракт, оговариваем новые сроки поставок и дело в шляпе. Что до третьих, переносим на завтра, ибо время уже позднее, а партнер не захотел стоять в пробках.

И только выхожу из кабинета, как ко мне подбегает секретарша с продолговатой коробкой, запакованной в бумагу и перевязанной обычной бечевкой. Мне нравится именно такая упаковка, вроде простая, но вид создается благородный что ли.

— Доставил курьер, — протягивает посылку.

— Знаю, — забираю ту, — так, я уехал. Завтра буду после обеда, так что, до этого времени не волновать.

— Да, Ян Александрович.

— Всё, до встречи.

— До свидания.

Но прежде чем ехать домой, заглядываю еще кое-куда.

Практически весь день провалялась в постели. Как же мне погано. И морально, и физически. По мне словно табун пронесся. А после посещения докторши окончательно поплохело. Я вдруг ощутила себя безвольной рабыней. И да, винить в этом кроме себя некого. Сама подписалась, сама залезла в клетку с тигром.

— Ева Семеновна, — в комнату входит Белла, — вам принести ужин?

— Нет, благодарю, — смотрю на это смуглое создание, которое старше меня от силы года на два, а может и вовсе ровесница. Интересно, какой отбор проходит прислуга, прежде чем попасть в дом этого монстра? Что Белла, что Мария, что Кира — все молоденькие и очень миленькие. Но на замученных больными играми самодура-хозяина они не похожи.

— Может, все-таки поедите? — начинает переминаться с ноги на ногу. — Хотя бы салат. Сегодня Цезарь.

— Скажите, у вас будут проблемы, если я откажусь?

— Нет, нет, — натягивает искусственную улыбку, — просто вы весь день ничего не ели. А вам прописали пить препараты. На голодный желудок некоторые из них нельзя.

И все-таки они боятся гнева своего темного властелина, будь он неладен. Припрется, узнает, что несчастные не справились с поставленной задачей и начнет раздавать кренделей направо и налево. По крайней мере, мне это видится так. Если Игнашевский свирепеет, к нему лучше не подходить, а лучше не доводить его до столь ужасного состояния. Но я-то здесь именно для этого, чтобы Ян неожиданно почувствовал себя некомфортно. Что до прислуги, не моё дело. Они наверняка хорошо получают и коль работают здесь, значит, их все устраивает.

— Тогда все же откажусь. Как и от препаратов.

— Но, — округляет глаза.

— Я бы хотела отдохнуть, — демонстративно поворачиваюсь к ней спиной.

— Хорошо, прошу прощения за беспокойство.

И наконец-то смуглянка удаляется. А я чувствую очередной приступ боли, когда свожу ноги вместе. Блин! Такое ощущение, будто кости разошлись. Хотя докторша уверила, что и с костями, и с, как она выразилась, мягкими тканями все в порядке. В общем, меня подпортили в рамках положенного. Но боль продлится еще дня четыре факт. И ответственная Регина Кирилловна обещала доложиться Яну. Уж не знаю, что она там ему наговорила. Лишь бы этот выродок не решил опять ко мне лезть. Веры ему все равно нет. Говорит одно, а делает совершенно противоположное. Даже позаниматься сегодня не получилось. Как бы такими темпами моя учеба не накрылась медным тазом. Игнашевскому ведь плевать, как я живу, что со мной будет потом. Он своё получит и выдворит, но я надеюсь успеть испоганить ему жизнь до того, как истечет срок договора.

Столь пасмурные мысли удивительным образом успокаивают, но только мои веки тяжелеют, только перед глазами начинают маячить непонятные образы, как дверь снова открывается. Да сколько можно? Они дадут сегодня отдохнуть или нет?

— Я же сказала, что не хочу ваш Цезарь.

— А я в курсе, что не хочешь, — раздается голос, от которого по спине бежит мороз, а между ног все сводит еще сильнее. — В курсе, что провалялась в кровати весь день, — идет ко мне, — что вся без настроения, — и скоро матрас прогибается. — И что это еще за приступы отчаяния? — ощущаю затылком его горячие пальцы.

— Я себя плохо чувствую. Думаю, ты тоже в курсе, почему.

— Это да. Но врач озадачила другим. Говорит, ты слишком подавленная. Предложила показать тебя психологу. Неужели все настолько плохо, Ева?

— Если честно, все ужасно, господин Игнашевский. Но, пожалуй, обойдусь без сторонней помощи.

— Это радует, — берет меня за плечо и укладывает на спину.

А я вижу длинную прямоугольную коробку на краю кровати. Хочется верить, что внутри не какой-нибудь жуткий агрегат из списка этого фрика.

— Не желаешь взглянуть? — пододвигает коробку ко мне.

На что мотаю головой. Нет, желания точно нет.

— Да ладно, Краснова. Смелее. Ты же храбрая девочка. И вообще, я приказываю тебе открыть эту коробку, — ухмыляется.

Костюм ему идет, определенно. В нем он еще меньше похож на монстра.

— И что я там найду? Резиновый член слона?

Вдруг Игнашевский закатывает глаза и ложится:

— Коня. Открывай, давай. Зря я, что ли, выбирал. Высококачественный силикон, анатомическая точность, как и цвет натуральный. А главное, длина.

У меня же ком к горлу подступает. Вот мразь! Чихать он хотел на мое состояние. В итоге хватаю коробку и с остервенением срываю с нее упаковку. Но в тот же миг вся злость сходит на нет, потому что в руках остается полупрозрачный короб, внутри которого лежит цветок. Очень красивый цветок рыжевато-персикового цвета. Вроде пион, а вроде и нет.

— Ну, как? — приподнимается на локте. — Нравится?

— Это пион? — убираю крышку, и тотчас из коробки вырывается свежий легкий аромат.

— Нет, это роза. Свит Джульет. Редкий сорт.

— Даришь мне цветы? — с искренним недоумением смотрю на него.

— Могу себе позволить, — расплывается улыбкой.

Тогда достаю цветок и как же не вдохнуть его аромат. А он такой нежный, такой свежий… цветы моя слабость. Я их люблю. Дома у меня целый альбомчик с гербариями есть.

Никогда не видел картины прекраснее. Маленькая дикая рысь подносит розу к лицу, прикрывает глаза и втягивает носом аромат, а потом смотрит на меня исподлобья, не убирая цветок, продолжая наслаждаться его запахом.

Белла сказала, что Ева за весь день ничего толком не съела, не считая кружки чая с бутербродом на завтрак. Форменный беспредел. Мне еще голодовок тут не хватало. И как же удачно, что я заехал в «Тао-Сити Фуд». Сейчас я ее заставлю поесть. Мы поужинаем вместе. А если Краснова заартачится, буду кормить с ложки.

— Вставай, — поднимаюсь с кровати. — Прогуляемся.

— Зачем? Куда? — тут же напрягается. Боже, она восхитительна.

— Скоро узнаешь. Идем, идем… Или ходить ты тоже не можешь? — обхожу кровать и беру свою куколку на руки. — Так, я донесу.

— Отпусти меня, — инстинктивно прижимает розу к груди. — Я могу ходить.

— Ну да, я забыл, что ты у нас гипер самостоятельная, — опять щетинится. — Только в этом доме мы играем по моим правилам.

Хочется ощущать ее, прижимать к себе. Но еще больше хочется уложить ее на спину, раздвинуть эти стройные ножки и наполнить дикарку собой. Войти в нее до упора. Однако… половой покой.

Так и несу засранку в гостиную. А там уже все готово. На кофейном столике расставлены привезенные мной контейнеры с тайской едой, как и фрукты — манго, папайя, личи, мангустины. Конечно, я мог бы совершенно спокойно обойтись без всех этих расшаркиваний. У меня с куклами не было ни свиданий, кроме секс-свиданий в постели, ни задушевных бесед. Все это вне формата игры. Но с Евой… просто с ней нельзя быть самим собой. Так что, надо тупо стиснуть зубы и перетерпеть этот непростой для нее период. Впереди у нас достаточно времени, чтобы испробовать то, что мне нравится. А пока… пока придется побыть заботливым и участливым.

Девчонка тем временем заинтересованно осматривает все, что лежит на столе, вижу, как принюхивается. Ну, точно рысь… Вдруг переводит на меня взволнованный взгляд.

— Это ведь та самая гостиная, тот самый стол…

— Да.

— Почему ты выбрал эту комнату?

На что пожимаю плечами. И, правда, не знаю почему. Да и какая разница?

— Садись, — киваю на ковер. — Бери палочки и ешь.

— А можно вилку? — закусывает губу. — С палочками не срослось.

— Серьезно? Ты не умеешь есть палочками? — неужели юлит? Не боится, интересно, переиграть? Покажите мне хоть одну современную молодую девчонку, которая не умеет пользоваться палочками?

— Говорю же, не срослось. С суши-барах я всегда брала тренировочные, ими дело и ограничивалось. Ты так спрашиваешь, — улыбается и опускает голову, отчего половина лица скрывается в тени челки, только нос и пухлые губы остаются на виду. Нет, ну это издевательство.

— Как?

— Словно я какая-то отсталая, если не умею. А кто-то до сих пор плавать не умеет, несмотря на то, что двадцать первый век на дворе. А кто-то спит с включенным светом, потому что боится подкроватных монстров. И что с того?

— Ладно, убедила. Но сегодня мы будем есть палочками.

На что она вдруг смеется:

— Что-то вспомнился момент из «Убить Билла», — поясняет свою неожиданную веселость, — как мастер учил есть палочками Черную Мамбу.

— Думаешь, буду так же? — сажусь на пол по-турецки. — Палкой по балде?

— Надеюсь, нет, — тоже опускается, но садится как гейша. Ох, малышка, как же я тебя хочу.

Ева еще какое-то время присматривается к еде. А ведь хочет есть.

— Что выбираешь?

— Если бы я еще знала, что здесь из чего, — косится на фрукты. У меня же встаёт, когда представляю, как выложил бы дорожку из кусочков манго на ее животе.

— Есть яичная лапша с креветками и овощами, жареный рис с курицей в кисло-сладком соусе, карри с морепродуктами и, кажется, — заглядываю в очередную коробочку, — роти — блины с яйцом.

— Жареный рис, — берет коробку в руки.

Черт, каждое ее движение пропитано чувственностью. Причем она не старается, не играет, она такая сама по себе. Угораздило же меня наткнуться на этот Аленький цветочек, который я сорвал, притащил к себе домой и сижу теперь как дебил, толком не знаю, что с ним делать, как правильно ухаживать, чтобы не завял раньше времени.

— Палочки, — протягиваю ей упаковку с одноразовыми палочками.

Она нехотя раскрывает их, неумело зажимает между пальцами. Н-да, кажется, наш ужин затянется. Еще минут пять я наблюдаю, как Краснова борется с куском курицы, пытаясь его прихватить хоть как-нибудь, в итоге со злостью втыкает палочки в рис и отставляет от себя коробок.

— Все? — усмехаюсь. — Сдалась?

— А тебе это нравится? — бросает на меня гневный взгляд.

— Что нравится?

— Смотреть, как я тут бестолково ковыряюсь. Знаешь, я наелась. Спасибо, — и уже собирается встать. Ну, нет, милая. Не так быстро.

— Сядь, — говорю жестко, зато действует. Ева мигом выпрямляется как школьница за партой, руки кладет на колени. — А теперь перебирайся ко мне. Вместе с палочками и курицей.

Она колеблется, но деваться ей некуда, поэтому берет все и садится рядом со мной. А я немного отодвигаюсь от стола и развожу ноги.

— Иди сюда, сядешь ко мне спиной.

— Так ли это…

— Без разговоров, куколка. Я сказал, ты сделала.

Когда Ева оказывается между ног, мне приходится с минуту-другую переждать острый приступ возбуждения, только потом беру ее палочки, правильно вкладываю ей в руку. Кисть у Красновой настолько миниатюрная и тонкая, что без труда обхватываю ее.

— Вот так, — показываю, как нужно работать пальцами. — Давай свой рис, — второй рукой она берет коробку. И мы вместе достаем оттуда кусок курицы. — Теперь открой рот.

— Я не маленькая, — бурчит себе под нос.

— А кто говорит, что маленькая. Хотя… для меня мелковата будешь, — и не получается удержаться, целую ее в шею. — Вчера я в тебе еле поместился, — на что она вздрагивает, а на выдохе открывает рот. — Умница.

Так малышка и ест фактически из моих рук. Я бы мог ее отпустить, азы показал, дальше сама бы справилась, но не хочу. После риса пододвигаю коробку с блинами.

— Их можно руками, — веду губами по нежному плечу.

— Я уже наелась, — отворачивается поганка.

— А я нет. Пока что мы кормили тебя одну.

— Извини, — сразу снимает прозрачную крышку с контейнера, но тут же застывает.

— Бери, я жду.

Кое-как достает кусочек скрученного блина:

— Соус?

— Угу.

Макает в соевый соус, после чего подносит к моим губам, а по ее пальчикам тем временем бегут капельки соуса. Мне бы сейчас тебя, крошка, а не этот кусок теста. Но беру в рот блин, затем перехватываю ее руку и слизываю с пальцев соус, отчего Ева краснеет и снова отворачивается. Была бы на ее месте любая другая, уже бы развернулась ко мне и сама принялась вылизывать, причем не только руки. Хотя нет… не стала бы, потому что подобных ужинов я не устраиваю с куклами.

— Еще?

— Себе, — улыбаюсь и в то же время чувствую, как что-то ускользает от меня, что-то очень важное, что-то я теряю.

Ева уже послушно берет второй блин и запихивает себе в рот, из-за чего одна щека забавно надувается. Ну вот, это уже не рысь, а маленький хомяк. Правда, хомяка я не хочу, я хочу рысь:

— У нас еще много чего осталось нетронутым.

— Я больше не могу, — уверенно мотает головой. — Если ты решил меня сегодня пытать едой, то…

— Возьми кусочек манго.

А когда она берет, я обхватываю свою объевшуюся рысь за талию и вместе с ней пересаживаюсь к дивану, прислоняюсь к нему спиной:

— Сними с себя все, кроме трусиков.

— Ян, ты ведь…

— Ева, я в курсе того, что вчера между нами произошло. Просто сделай так, как тебя просят.

Но девчонка все равно начинает нервничать, тогда помогаю ей расстегнуть рубашку, стягиваю лифчик на живот, а она свободной рукой снимает с себя шорты.

— Разведи ноги в стороны и откинься головой мне на грудь, и глаза закрой, — забираю у нее манго.

Пару секунд спустя Ева уже часто дышит, инстинктивно сжимает мои колени, ведь я веду кусочком манго по ее груди, обвожу каждый сосок, спускаюсь ниже по животу, добираюсь до лобка, после отодвигаю трусики в сторону и касаюсь фруктом клитора. Бедняжка тотчас вся съеживается, соски мгновенно твердеют, кожа покрывается мурашками.

— Знаешь, — отправляю этот кусочек себе в рот, — ты куда вкуснее, Ева, — и снова кладу руку ей на лобок, а трусики возвращаю на место — Когда у тебя все заживет, — вожу пальцами по атласной ткани вверх-вниз, — мы с тобой будем заниматься сексом каждый день, и каждый раз я буду брать тебя по-разному. Мне не терпится попробовать твой сладкий ротик, твою попку и, конечно же, ее, — надавливаю на клитор.

— И ты будешь брать меня, как привык.

— А ты разве знаешь, как я привык?

— Весь твой договор пропитан дичью.

— Нет, дорогая. Я тебе уже говорил, что мне нравится экспериментировать. БДСМ в чистом виде меня никогда не привлекал. Извратом тоже не балуюсь.

Все эти разговоры, прикосновения, ее сбившееся дыхание, все это порождает дикое желание, от которого хочется избавиться одним единственным правильным путем. И я разворачиваю Еву к себе лицом.

— Расстегни мои джинсы, — ее грудь, дьявол, ее охренительная грудь, ее влажные трусики. Скоро я доберусь до всего, скоро оно всё станет моим. Хотя, оно уже моё.

В синих глазах плещется вопрос вперемешку с волнением, страхом, но Краснова, молча, расстегивает брюки, которые я вместе с трусами стягиваю до колен. Моя куколка чуть ли не ахает. Да, милая, именно так я хочу тебя. И усаживаю ее обратно на себя.

— Обхвати его одной рукой, — киваю на член.

Ева и тут преодолевает свой испуг — обхватывает член у самой головки, конечно же, снова краснеет, зажмуривается, но мне уже плевать. Пусть хоть сгорит от стыда. Тогда же показываю, как надо касаться, с какой силой сжимать, затем беру ее под бедра, прижимаю к себе, вынуждаю двигаться вперед-назад. Буквально через минуту меня накрывает. Сперма попадает Еве на живот, грудь. И как же забавно она растопыривает пальцы, которые тоже перепачканы мной.

— Иди сюда, — тяну ее на себя, из-за чего Краснова упирается этой самой рукой мне в живот. — Поцелуй.

Но ответной реакции не жду, сам целую эту малышку. С ней хорошо, с ней безумно хорошо. Она пахнет, она дышит, она боится, она ест и пьет так, как мне нравится. И эти пухлые губы, которые я сейчас ласкаю своими, они мои. Краснова принадлежит только мне. Понимание этого рвет сознание, дарит странную болезненную эйфорию.

А когда мозги более или менее встают на место, вижу, что зашел уже слишком далеко. У нас есть правила игры, у меня они есть, и я не должен их нарушать.

— Иди в душ, — снимаю ее с себя. — Фрукты тебе в комнату принесет Белла. Голодать ты не будешь, Ева. Запомни это. Не в моем доме.

Затем поднимаюсь, натягиваю штаны и ухожу. Все, хватит… сеанс под названием «заботливый Ян» закончен.

Блин, я вся в этом… какая гадость… срочно в ванную! Фу, фу, фу…

Кое-как втискиваюсь в свои вещи. Тут как некстати заявляется Белла, бросает на меня быстрый взгляд. Все-то вы здесь подмечаете, все-то знаете и помалкиваете.

Но как же я рада, нет, я просто счастлива, что подонок сдержал обещание и не полез ко мне. И вообще, он был какой-то странный. Слишком уж милый. Однажды Ольга обмолвилась, Игнашевский никогда не был с ней милым парнем, он всегда был груб, всегда! И общался исключительно в повелительно-приказном тоне. Притом я тогда заметила подозрительный блеск в глазах сестры, задор, удовольствие. Урод довел её до этого состояния, полностью исковеркал восприятие, перевернул представление о хорошем и плохом, заставил получать удовольствие от того, от чего нормальные люди испытывают отвращение. И все это за каких-то три месяца. А ведь мне надо будет еще как-то изловчиться и навестить Олю.

Но, хотя бы теперь смогу платить за ее лечение. Часть денег уже перевела на счет двоюродной сестры покойной тети, а та в свою очередь сняла их и заплатила наличными еще за месяц лечения в клинике.

Следующие четыре дня я практически не пересекалась со своим хозяином, разве что иногда мы оказывались за общим столом, но даже в эти встречи Игнашевский на меня толком и не смотрел, то газету читал, то в телефоне копался, то просто делал вид, что он за столом один. А мне это нравилось. Своим поведением Ян лишний раз доказал, как он воспринимает женский пол. Ох, как глупо было со стороны Ольги надеяться, что она сможет пробить эту носорожью шкуру. Игнашевский непробиваем, он никогда бы ее не полюбил, он вообще неспособен любить. Человек, который все измеряет деньгами, который умеет общаться только с позиции власти и силы — этот человек уже мертв внутри, причем давно. А все истории про то, как жуткое чудовище обретает человеческий облик, ибо его полюбили — это лишь глупые наивные сказки, цель которых вроде как подарить надежду в свою исключительность, мол, именно ты способна спасти потерянную душу, потому что ты особенная, «нитакая» как все. Ага, да, да…

Я вот ни разу не ощутила себя особенной после ночи со зверем. Да, он был почти деликатен, наверно. Но он просто пришел и устранил проблему, которая ему мешала. Я же просто вынуждена была с этим согласиться, ни больше, ни меньше.

И как бы хотелось, чтобы второго раза не случилось, но ведь случится. Потом будет третий, четвертый и в какой-то момент я собьюсь со счета. Кстати, надо завести календарик.

А сегодня я проснулась с жуткой головой болью, так как вчера до позднего вечера готовилась к предстоящим контрольным в институте. Преподаватели выслали столько материала, что у меня едва мозги не вскипели. И только собралась отправиться на прогулку, чтобы проветриться, как дверь неожиданно распахнулась. На пороге возник Ян собственной персоной, весь какой-то взъерошенный, то ли злой, то ли просто не выспавшийся.

— Утро доброе, — уверенным шагом прошел к кровати, — раздевайся.

— Что? — у меня аж дыхание перехватило. То есть, вот так вот оно все и будет происходить?

— Что слышала, Ева, — вдруг подлетает, начинает стаскивать с меня футболку, снова хочет порвать бюстгальтер, но не даю, вцепляюсь в его руки.

— Не надо, пожалуйста.

— В таком случае делай то, что я говорю, а не тяни кота за хвост, — убирает руки.

Мне так и хочется спросить, что он задумал, что сейчас будет? Все-таки срок воздержания почти вышел. И мне дико страшно, каким будет второй раз. Кажется, даже страшнее, чем было в первый. Сейчас он может и не сдержаться, к тому же Игнашевский буквально кипит изнутри, смотрит звериным взглядом, желваки на скулах ходят ходуном.

— Хорошо, — расстегиваю лифчик, снимаю, затем тянусь к джинсам.

— Медленно, — чуть ли не рычит, после чего дергает за пуговицу с такой силой, что та улетает прочь.

И вот эта машина стоит надо мной, мечет молнии. Нет, я не смогу… и отворачиваюсь. Не хочу видеть мерзавца, не хочу.

— В чем дело? — голос звучит немного спокойнее, но все равно жестко.

— Я не понимаю тебя, Ян. Какого черта ты сейчас собрался со мной делать?

— Для начала, — запускает пальцы мне за пояс и стягивает джинсы вместе с бельем, — раздеть тебя.

— А потом? — срываюсь на хрип.

Но вместо ответа Игнашевский хватает за плечи, рывком разворачивает к себе.

— Теперь ты само совершенство, — опускается на кровать, а рукой касается волос на лобке.

Да, за эти дни я кардинально изменилась внизу. Теперь у меня там красуется отчетливый треугольник.

— Подойди, — хватает за короткие волоски, тянет.

Через мгновение чувствую животом его губы, отчего невольно закрываю глаза. Конечно, я боюсь. Игнашевский будто не в себе, но сейчас мне нужно сделать все, чтобы облегчить то, что вот-вот произойдет. Тогда же накрываю руками его голову, запускаю пальцы в волосы. А кроме губ чувствую язык, потом легкие покусывания. И пока он целует, успевает сам избавиться от джинсов.

— Опустись на колени, Ева, — убирает от себя мои руки, сжимает их.

Приходится выполнить приказ.

— А сейчас посмотри на меня, — касается челки, — в глаза, Краснова, в глаза, не на член, — на что послушно поднимаю взгляд, веду им по татуировкам на груди этого медведя. — Завтра к тебе приедет врач, еще раз осмотрит. И если все хорошо…

— Ясно, — снова хочу опустить голову, но он не дает.

— Не торопись прятаться, — ведет пальцами по щеке, губам, затем спускается по шее к груди. — Сегодня у нас будет секс.

Кажется, я догадываюсь, какой именно. И уже представляю, насколько это будет сложно с его-то толщиной. К тому же я не умею и не знаю, как мой организм отреагирует на такое.

— Подползи поближе, — поглаживает большим пальцем правый сосок. — У тебя шикарная грудь, Ева.

А я все меньше понимаю, что вообще происходит.

— Сейчас ты накроешь их своими руками, — переходит ко второй груди, — и зажмешь между ними член.

— И всё? — окончательно теряюсь.

— Может быть всё, может, нет… на самом деле, это зависит от тебя. Если справишься, получишь награду.

— А если нет?

— Накажу.

— Как?

— Узнаешь, когда буду наказывать.

Как же мне стыдно, как погано, но лучше уж так, чем давиться и пускать слюни до колен. Я видела глубокий минет в порно — это отвратительно, ужасно, гадко, унизительно.

В этот момент Ян садится на самый край кровати, после чего тянет меня за подбородок вверх и целует.

— Ну, вперед, — с трудом отрывается от губ. — Давай, не робей.

Я делаю, как он сказал — зажимаю.

— Теперь двигайся, — произносит совсем низким голосом, а когда поднимаю взгляд, вижу его потемневшие глаза, где зрачок практически слился с радужкой.

Но у меня выходит скверно, не получается его удержать, не получается нормально двигаться, ничерта не получается. И уже откровенно хочется разрыдаться, как вдруг Ян снова целует.

— Все хорошо, куколка, — шепчет в губы, — просто расслабься, — накрывает мои руки своими, — вот так, — помогает двигаться.

— Нехорошо, — как-то вырывается само собой.

— Так уверена? — ухмыляется. — А он другого мнения. Только тебе надо ускориться.

Спустя еще минуту чувствую, как член стал словно каменный, а в следующий миг дернулся и мне на грудь, шею хлынула горячая сперма. Но следом случилось кое-что гораздо хуже этого — у меня внизу живота словно стянуло все, заныло. Конечно же, я знаю, что это за ощущения. Только не пойму, откуда, с какой такой стати.

- Молодец. Ты справилась, — произносит сквозь тяжелое дыхание. В тот же миг хватает под мышки и затягивает на кровать. — Встань надо мной.

Все четыре дня я старался держать себя в руках. Старался, как мог, но ее присутствие рядом, ее запах, ее голос… это невыносимо. Меня тянет к девчонке с такой силой, что боюсь натворить беды. Мне нужно чувствовать над ней полную власть. На хрен ненависть, на хрен презрение, мне нужна покорность. Ева должна хотеть принадлежать мне, должна смотреть на меня с восторгом и ожиданием очередной встречи. Но мелкая засранка по-прежнему щетинится, боится, презирает. Я дал ей эти дни, чтобы пришла в себя, привыкла, чтобы не шарахалась от одного звука моих шагов.

И что в итоге? В итоге ничерта не изменилось. Как тряслась, так и трясется, как смотрела на меня глазами загнанного в угол дикого зверька, так и смотрит. Хотя я искренне пытался, задвинул все свои желания глубоко в … и был понимающим, терпеливым даже ласковым. А еще я пытался сам преодолеть свою тягу. Так не должно быть, между мной и куклой всегда должно оставаться расстояние. Меня не волнует жизнь этих женщин, их не волнует моя жизнь, между нами только секс на договорной основе. Но с Евой… с ней все через задницу.

Сегодня утром меня окончательно накрыло. Я понял, что если не возьму ее, если не почувствую девчонку в своих руках, то однозначно разнесу полдома. И шел к Красновой с целью показать, кто тут хозяин, показать, кто она есть для меня, что она кукла.

А сейчас сижу, смотрю на нее… на эти красные от стыда щеки, на опухшие губы, потому что я не могу целовать ее спокойно, на порозовевшую грудь, перепачканную мной. И только сильнее хочу.

— Молодец, ты справилась, — я ей пообещал вознаграждение, а обещания надо выполнять. — Встань надо мной.

Но лукавить не буду, мне срочно нужно ощутить Краснову, вдохнуть ее запах, увидеть, как она задрожит от оргазма. Тогда подхватываю поганку, затягиваю на себя. Боже, между ног Ева просто прекрасна. Именно такой должна быть женщина — натуральной. У неё никаких выпирающих малых губ, все очень аккуратно, спрятано, но если раскрыть, тогда глазам явится нечто еще более прекрасное.

Она встает, как я прошу, руками упирается в спинку кровати, а я немедленно проникаю языком в складки. И не отпускаю, крепко держу за попку, чтобы не думала ерзать. Поначалу девчонка растеряна, уж про смущение вообще молчу, она не знает, куда себя деть. Тогда слегка прикусываю её, отчего Краснова ойкает.

— Не суетись, — и слегка шлепаю по правой ягодице. — Иначе все самое интересное пропустишь.

— Ян… это награда или наказание? — выдает с придыханием.

— Это уж тебе решать, — и это она считает наказанием? Когда мужик вылизывает ее? Ну, детка, сама напросилась.

В ту же секунду буквально прижимаю ее к себе. Скоро Ева начинает сжиматься, пытается подняться, но нет. Пока, милая, ты не кончишь, не отпущу. Следом отвешиваю шлепок по левой ягодице. Когда же малышка принимается раскачиваться мне в такт, когда перестает сопротивляться, ослабеваю хватку. Но кончает Краснова снова, молча, однако ее так накрывает, что аж падает мне на живот. И я еще несколько минут я любуюсь плодами своих трудов — слегка набухшими и влажными складками. До чего же хочется проникнуть в нее.

Ева вздрагивает, ощутив мои пальцы у самого входа.

— Больно тебе уже не будет, — поглаживаю ее, а через минуту ввожу во влагалище большой палец. Краснова тотчас натягивается как струна, встает на цыпочки, и все, что б её, молча. — Неужели больно?

— Нет, — выдает с трудом.

— Хорошо, — уже завтра я возьму тебя как положено. — Иди в душ, а потом кое-куда съездим, — отпускаю свою куколку.

— Куда? — сразу садится.

— Проветримся.

Хватит ей сидеть в четырех стенах. В конце концов, она тут не пленница. Некоторые из моих кукол так, мягко говоря, наглели, что приходилось их осаждать, напоминая, кто тут настоящий хозяин и кто тут они. Но с Евой… с Евой одни сплошные «но». Может, она и впрямь думает, что пленница? Интересно, ей понравится сегодняшнее рандеву? И вообще, что ей нравится? Надо бы как-то аккуратно узнать.

Когда она возвращается из душа, я все еще лежу на кровати.

— Почему ты здесь? — сразу поправляет полотенце на груди.

— Задумался.

— Тогда у меня вопрос. Что мне надеть?

Вот это правильный вопрос. Я с удовольствием посмотрю, как она будет одеваться.

— В чем тебе будет комфортно и удобно. Низ лучше джинсы.

— Ладно.

— Только одеваться будешь здесь. Приступай, — закладываю руки за голову. И да, я все еще голый, из-за чего Ева все это время будто с членом разговаривает, а не со мной. — В глаза, милая! Смотри мне почаще в глаза.

Девчонка багровеет и бежит в гардеробную. Возвращается, правда, скоро, тогда же снова поворачивается ко мне спиной и убирает с себя полотенце. Попка у нее прелесть, такая женственная, бедра округлые, никаких орехов. Все эти каучуковые фитоняшки не по мне, я предпочитаю женщин фигуристых, но мягких. Краснова как раз такая. У нее есть сексуальный животик, есть просто охренительная грудь, тонкая талия.

— Развернись передом, — приподнимаюсь.

Ева нехотя, но разворачивается.

— Вот теперь можешь наряжаться.

Но что-то моя куколка хмурится, принимается сопеть, когда берется за джинсы.

— В чем дело?

— Ни в чем.

— Вот давай без этого.

— Рука ноет второй день.

— И почему я об этом слышу только сейчас?

— Ничего страшного, — начинает сгибать в локте, — такое периодически бывает. Реакция на перемену погоды.

— М-да, значит, наши планы меняются, — я хотел познакомить ее со своей Стрелой, вывести на манеж, прокатить, но раз рука, то ни о каких манежах не может быть и речи.

— Так, мне одеваться? — выпрямляется.

— Угу, — думай, Ян, думай, куда еще податься. Надо что-нибудь успокаивающее, расслабляющее и подходящее для моей зашуганной рыси. — Ты насекомых не боишься? — скольжу взглядом по ее телу.

— Комаров боюсь, тараканов. А еще пауков.

— Это хорошо. В общем, я буду ждать в гостиной, — быстро натягиваю джинсы и удаляюсь, чтобы сделать пару звонков.

Что он еще задумал? Куда меня потащит? Не удивлюсь, если в какой-нибудь парк на лавочку. У него же вторым или третьим пунктом шел секс в общественных местах.

Какими славными были эти четыре дня, но они прошли.

Каждый раз после Игнашевского я чувствую себя выжатым лимоном, он точно вампир, который питается жизненной энергией. Вот и Олю иссушил досуха, теперь за меня принялся. Но я должна выполнять его указания. Так что, собираюсь и отправляюсь в гостиную. Яна нахожу одетым и нереально довольным.

— Едем, — кивает мне на дверь. — Туда надо попасть засветло.

А мне ни смотреть на него не хочется, ни тем более разговаривать с ним. И, честно говоря, это ужасно, ведь такими темпами я сломаюсь куда быстрее сестры. С этим зверем рядом мне плохо и мучительно хорошо. Увы, это так. В его руках моё тело ведет себя неадекватно. Возможно причина в страхе, я постоянно боюсь, что мне сделают больно и когда этого не происходит, наступает расслабление, а следом радость и удовлетворение. И это ненормально. Но я знала на что шла.

Рука тем временем начинает откровенно болеть. Еще Игнашевский садится сзади вместе со мной, час от часу не легче, ей богу. А минуту спустя берет за руку.

— Все еще болит?

— Да. Видимо скоро похолодает, — отворачиваюсь к окну, за которым все такое охристо-золотистое.

— Ясно. Как так случилось?

— Что именно?

— Перелом.

— Неудачно с крыши упала.

— С крыши? — смотрит на меня с удивлением.

— Ну да, в детстве я частенько гостила у бабушки в деревне. Дом у нее был одноэтажный, крыша местами пологая. Вот мы с, — и аж язык себе прикусываю, — подругами любили туда лазить, чтобы поживиться соседской вишней, та ветками как раз нависала над крышей. Сладкая была… вишня. В отличие от нашей.

— И что случилось в итоге? — надо же, усердно делает вид, что ему интересно слушать мои россказни. Зачем только? В договоре о таком не было ни слова.

— Поскользнулась на луже и слетела. Падать было невысоко, но так уж вышло, что упала на руку. В итоге открытый перелом, больница и все прочие «прелести».

— Геворг, — переводит взгляд на водителя, — в ближайшую аптеку заскочи.

— Зачем? — смотрю на своего мучителя.

— Куплю тебе обезболивающее. Зачем мучиться? Тебе ортопед что-нибудь еще прописал кроме витаминов для костей?

— Ян, у меня все нормально.

— Я разве об этом сейчас спросил? — и опять этот зловещий тон, жуть.

— Сказал, что нужно чаще бывать на солнце, заряжаться витамином Д, а еще посоветовал ванны с морской солью и лечебную гимнастику. Всё.

— Вот так и надо отвечать, Краснова, — а руку так и не отпускает. Вцепился в неё как питбуль.

Вообще, есть в облике Игнашевского что-то от бойцовой собаки. Такой же взгляд, вроде спокойный, но дай команду фас, тут же набросится. Не люблю собак за исключением золотистых ретриверов.

— Куда мы едем? — хочу забрать руку, но, как и предполагала, эта собака только сильнее сжимает пальцы.

— В одно очень интересное место. Наберись терпения и прекращай уже трястись.

— Это место будет связано с… с сексом, — еле выдавливаю из себя последнее слово.

— А ты бы хотела? — ехидно ухмыляется.

— Нет.

— Вот и хорошо.

Для тебя, урод, может и хорошо. А для меня… Однако после обезболивающего действительно становится легче. Злоупотреблять, конечно, нельзя, но в моменты сильной боли можно. Только вот следом на меня нападает сонливость. Как не вовремя. И через полчаса я уже не в состоянии с собой бороться, а чтобы не завалиться на сидение, приходится припасть к плечу питбуля.

Когда же открываю глаза, понимаю, что машина стоит, водителя нет, но есть Игнашевский, на плече которого я так и лежу. А он сидит, смотрит в окно, дышит спокойно, хотя в руках чувствуется напряжение.

— Мы приехали? — выпрямляюсь, растираю шею.

— Угу, полтора часа назад.

— Извини, — хоть бы только не последовало наказания.

— Ты готова идти?

— Да, готова, — а перед тем как выбраться из машины, заглядываю ему в глаза, — спасибо.

Вдруг он в секунду меняется в лице, ощетинивается, после чего хватает меня за талию и усаживает к себе на колени. Но дальше ничего не происходит. Мы просто сидим, смотрим друг на друга. Хотя нет, кое-что все-таки происходит — Ян осторожно гладит меня по спине, пояснице.

— Куда ты меня привез? — прошу, перестань на меня так смотреть, отвернись, закрой глаза, или просто выдай свою фирменную ухмылку, стань собой.

Зачем? Да затем… чтобы ты увидела и наконец-то поняла, что я не зверь, который взял тебя трахать без устали двадцать четыре часа в сутки без перерыва на обед. Я хочу тебя, дура. Хочу, как еще никого не хотел.

Смотрю, как бабочки разлетаются, как Ева поправляет волосы, чешет нос и уклоняется от очередной здоровенной Павлиноглазки, норовящей усесться ей на макушку. И, по правде говоря, схожу с ума. Краснова сама как бабочка — нежная, хрупкая и безумно красивая. С ней хочешь, не хочешь, а приходится быть аккуратным. Иногда просто наизнанку выворачивает от желания скрутить девчонку, связать и взять. И врываться в нее, выбивая из этого сексуального ротика стоны, но в то же время понимаешь, нельзя. Сломается, вся пыльца с крылышек облетит и всё, больше не оторвется от земли. Надо было мне мозгами думать, а не членом. Зря я с ней связался. Ева не для меня. Я привык совсем к другому. Мне нужны женщины на все согласные, раскованные, стервозные, которые говорят «нет» только чтобы раззадорить. А Ева… Что с ней будет, если я пройдусь по списку? Если трахну ее где-нибудь у дерева в парке при охреневших прохожих? Или заставлю мастурбировать на виду у прислуги? Или разом отымею во все отверстия, а потом кончу на лицо? От нее ведь ничего не останется. Краснова от члена между сиськами-то чуть в обморок не хлопнулась.

— Идем дальше? — таки позволяет рыже-коричневой гигантихе сесть себе на голову.

— Да, идем.

Не знаю, что мне делать. Я не романтик, не умею ухаживать и не люблю это дело, тогда как Ева в силу возраста, характера нуждается в отношениях совсем иного рода. Со мной она научится разве что правильно раздвигать ноги и глубоко брать в рот. А поганее всего то, что меня это волнует.

Но смогу ли я отпустить её? Сейчас же перед глазами возникает картина, как моя куколка собирает чемодан и захлопывает за собой дверь. К сожалению, теперь это мой самый большой страх. Нет, я не смогу ее отпустить. Уж точно не завтра и не послезавтра.

И что же тогда остается в сухом остатке? Все три месяца держать себя в узде? В чем тогда смысл? Это уже будет не игра, а какое-то добровольное самоистязание. Правда, есть еще слабенькая надежда на то, что Ева включится в игру, примет правила, примет меня. И да, я об этом мечтаю, жажду этого. Как раз завтра после врача возьму Краснову. Поставлю на четвереньки и наполню собой до упора. Мне нужно знать, как она это выдержит, как будет себя вести. А еще мне необходимо кончить в нее, увидеть, как сперма потечет по стройным ногам.

В машине, пока она спала, я успел подумать обо всем, даже юность вспомнил. К сожалению, другим мне уже не стать. Мне всегда нравилась грубость. Точнее, начала нравиться после того, как стал свидетелем перепиха старшеклассников. Пацан трахал девку на заднем дворе школы, пока та стояла раком обдолбанная в хлам. Потом пацан кончил ей на задницу и уступил место дружку. Таких дружком там оказалось пятеро. Но девке было плевать. После групповухи она умудрилась подняться, натянуть штаны и, шатаясь, покинуть двор. Позже я узнал, что девица согласилась на это за косяк и две бутылки Яги. И сколько бы девок я не встречал по жизни, у каждой была своя цена. Да что там, даже у моей матери имелась цена, за которую она продалась партнеру отца. Продалась и свалила. Надоело ей наблюдать за неудачником мужем, надоело каждый день встречать дурака сына из школы с разбитым носом или бровью. А драчуном я был знатным. Так мы и остались вдвоем — неудачник папаша и дурак сын.

— Ты все еще здесь? — вдруг слышу совсем рядом.

— Чего? — и понимаю, что у меня на физиономии сидит здоровенная бабочка.

А Ева осторожно подносит руку, позволяет насекомому переползти ей на палец. Надо же, сама подошла ко мне. Тогда беру малышку за талию, подтягиваю к себе. И вот, тут же её взгляд меняется, тело напрягается.

— Ты насмотрелась? — утыкаюсь носом в тёмные волосы, вдыхаю аромат, от которого внутри все сводит раз уже в сотый.

— Насмотрелась, — стоит, не двигается.

— А есть хочешь?

— Хочу, — и запрокидывает голову. В синих глазах плещется много чего, но сейчас там нет хотя бы ненависти. Видимо, бабочковая терапия пошла на пользу.

— Здесь есть куколки. Могу купить тебе.

— Ты ведь больше одной зараз не покупаешь, — усмехается.

— Сарказм засчитан. Так что?

— Мне кажется здесь им лучше. Здесь их среда обитания, если так можно выразиться. У тебя дома они полетают несколько дней, может, недель и засохнут.

— Ну да… засохнут. В таком случае поехали.

— А этот Алексей твой друг?

— Не совсем. По работе часто пересекаемся. Что до бабочек — это его хобби.

— Ясно, — и уже хочет отойти, но не даю. Не могу я быть с ней так близко и не ощутить ее.

— Поцелуй меня, Ева. Сама.

— Это приказ?

И всматривается мне в глаза, что-то ищет там. Только, что ты хочешь найти, милая? Я такой, какой есть. Что внутри, то и снаружи. Это ты у нас сплошная Туманность Андромеды.

— Пока еще просьба, — касаюсь нежного лица.

Я не хочу тебя целовать и видеть тебя не хочу. Но сейчас моё «не хочу» не играет никакой роли. Тогда встаю на цыпочки, вытягиваюсь в струнку, ибо этот медведь даже не думает двигаться с места.

— Извини, — улыбаюсь через силу, — не могу.

— Это почему же? — а глаза темнеют.

— Роста не хватает.

Вдруг слышу выдох, а следом Ян склоняется, однако в паре сантиметров от лица замирает. Приходится самой преодолеть расстояние. Он уже столько раз целовал меня в своей звериной манере, а тут замер. Хотя, хищник всегда замирает перед броском.

Я осторожно касаюсь его губ, сначала просто прижимаюсь, ощущая подбородком колючую щетину. Только этого недостаточно. Игнашевскому недостаточно. А пахнет он пряно и в то же время свежо, словно стебель лемонграсса на морозе. Однажды сестра привезла из командировки эту необычную траву, и было это как раз зимой. Меж тем терпение Яна подходит к концу — он захватывает мою верхнюю губу, потом нижнюю, а после проникает языком в рот. В то же мгновение мучитель поднимает меня, заставляет обхватить его ногами.

— Будь смелее, Ева, — произносит сквозь тяжелое дыхание. — Ты не должна меня бояться.

— А что я должна? — смотрю на него сверху вниз, руками приходится обнять негодяя за шею.

— Играешь со мной? — буквально сканирует взглядом.

— Нет, — снова прижимаюсь к горячим губам. На самом деле да, Ян, я с тобой играю. Но, увы, получается очень коряво и недостоверно. — Кукловод здесь ты, — шепчу чуть слышно.

Вдруг Игнашевский ставит меня на пол, затем берет за руку и ведет на выход. И всё молча.

— Ты пиццу ешь? — спрашивает уже в машине.

— Ем.

— Очень хорошо.

Почему именно пиццу? Судя по домашнему меню, питается изувер исключительно блюдами высокой кухни. И тут вдруг пицца.

А приезжаем мы в самую натуральную пиццерию, что расположилась недалеко от скоростной трассы. В заведение заходим вдвоем, Геворг, как и положено, остается дожидаться в машине.

— Какую предпочитаешь? — подводит меня к кассам, над которыми на табло мелькают разные пиццы, закуски, десерты.

— Обычную Маргариту или Четыре сыра, — и все-таки, что с Игнашевским не так? Почему в глазах столько волнения? Обычно он само спокойствие, умноженное на самоуверенность, возведенную предварительно в квадрат. Здесь же весь на взводе. Может, он вообще наркоман?

Место, где приземлиться, Ян так же выбирает сам — столик в углу у окна подальше ото всех. А когда нам приносят заказ, а именно, три пиццы — Маргариту, Четыре сыра и Деревенскую, Ян немного расслабляется.

— Налетай, — кивает на стол, после чего отворачивается к окну.

И только я беру кусочек, как слышу вопрос, от которого стынет кровь:

— Почему ты ко мне пришла?

— В смысле?

— Ты отличница, Краснова. С учебой у тебя все в порядке. В чем истинная причина.

— Пятерки — это хорошо, но в магазине я расплакиваюсь не пятерками. Как и за жильё плачу рублями, не говоря уже об остальном.

— То есть, элементарное желание срубить легких денег?

— Легких, — усмехаюсь, правда, выходит как-то криво. — Считай так. Да.

— Не верю. Я повидал много женщин, вот когда они отвечали «да», я верил. Тебе нет.

— Я не знаю, что еще ответить. Если не веришь, расторгни договор, забери деньги.

Вдруг он переводит на меня взгляд, однако больше ничего не спрашивает. Просто смотрит. А мне хочется плакать. Последнее время мне постоянно хочется плакать. И это неправильно, так нельзя. Игнашевскому нужна игривая кошка, а не плаксивое создание. Но что я могу поделать, если вся моя суть против происходящего. Тогда скорее опускаю голову, прячу глаза под челкой и вгрызаюсь в кусок пиццы. Правда, предательские слезы все-таки катятся по щекам. Но стереть их не успеваю. Ян быстро пересаживается ко мне, забирает пиццу, после чего заставляет поднять голову. И без слов касается губами щек, ведет ими по мокрым дорожкам:

— В чем дело, Ева? Ты настолько сильно боишься меня?

— Твой список, — делаю глубокий вдох, чтобы голос не дрожал, — он ужасен. Я думала, что справлюсь. Но нет, не справлюсь.

— Что ты этим хочешь сказать? — опять хмурится.

— Что никакие бабочки не смогут заставить меня принять этот список. И я…

— Нет, Ева, — мотает головой, — даже не думай. Ты не уйдешь.

— Но я имею на это право. Уведомить за месяц… ведь так?

— Да, так, — и задумывается, а спустя пару минут выдает. — Однако этот месяц мы будем играть, — прижимает меня к себе, набрасывает на наши колени свою куртку, — разведи ноги, — чувствую, как расстегивает мои джинсы, как запускает руку в трусики.

Когда же накрывает пальцами клитор, когда вынуждает поцеловать себя, я опять чувствую этот ужасный коктейль из стыда, ненависти и похоти. Тело против воли отвечает влагой на его прикосновения, в животе растет напряжение. А вокруг столько людей. Какой ужас…

Уйти она задумала! Уведомила, видите ли, за месяц! О, нет, дорогуша. Хрена с два ты от меня уйдешь. Со мной так нельзя поступать. Думаешь, будешь играть по своим правилам? Увы, Ева, со мной мы играем всегда и только по моим правилам. А я еще не наигрался тобой. Мы вообще еще только начали.

Вот же дрянь мелкая! Я для нее тут из кожи вон лезу, изображаю хорошего парня, а она… Но кроме злости внутри меня грызет обида, больно грызет. Еще ни с одной куклой я не был таким внимательным и обходительным. Н-да, недооценил я эту поганку, решила из меня веревки вить. Зря, Краснова, ой как зря ты пошла по этому пути. Пора видимо тебе показать, что такое заказчик и исполнитель.

Но глядя на то, как она поджимает руку, когда садится в машину, мне хочется провалиться сквозь землю. Девчонка все-таки слишком молодая и неопытная, нельзя это сбрасывать со счетов. Не могу я быть с ней грубым. Мне, дьявол, важно, что она чувствует. И разу уж засранка желает выделываться, довольствуясь пиццей, выбор я возьму на себя. Что там ортопед советовал? Солнечные и солевые ванны? Отлично! Будут ей ванны. Как раз за неделю закрою все главные вопросы по сделкам, там можно и передохнуть. Не знаю, что я творю. Но мне это нужно. Нужно быть с ней, видеть ее искреннюю улыбку, а не это вымученное подобие и тем более слезы. Хочу, чтобы она сама тянулась ко мне, ждала меня. Любую женщину можно купить, даже любовь можно купить.

Домой едем под мелодию гор — флейта переплетается с шумом ветра, треском костра. Геворг накачал этой музыки столько, что в каком бы бешенстве я ни был, после сеанса звукотерапии, покидаю машину в удивительно спокойном состоянии. Даже Ева расслабилась и, надо же, уснула, причем снова у меня на плече. Но сейчас мне этого мало, тогда осторожно укладываю ее головой себе на колено. Моя куколка прекрасна, когда спит. Осторожно касаюсь ее челки, потом лба. Ты от меня не уйдешь и не спрячешься, милая. Ты будешь рядом ровно столько, сколько потребуется. Тебе лишь нужно время привыкнуть. Возможно чуть больше, чем остальным. После накрываю ладонью ее грудь, затем откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Вот эта музыка успокаивает меня куда лучше — биение сердца, которое отчетливо ощущается сквозь тонкую ткань кофты. И я обязательно узнаю, что тебе нравится, что ты любишь, Ева.

— Приехали, босс, — доносится сквозь дрему голос Геворга.

А когда открываю глаза, все еще вижу свою куколку, которая так разоспалась, что перевернулась на бок, лицом ко мне, лбом прижалась к бедру. И будить ее совершенно не хочется, но в тачке спать не будешь.

— Ева, — беру ее за руку, — мы приехали.

— М-м? — нехотя приоткрывает глаза и с минуту лежит, явно не понимая, что происходит.

Геворг к тому моменту уже покинул тачку. На парковке пиццерии мне совсем не понравилось, как Ева смотрела на него, а сразу потом не понравилась своя же реакция. Я только представил эту малышку в руках другого, как по жилам, будто раскаленное железо потекло. Что-то она со мной делает, ненамеренно, но делает. И чем дальше, тем всё хуже. Но я же не привязываюсь к своим куклам.

Н-да, Ян… не привязываешься…

Вдруг слышу вопрос.

— Я уже могу посещать институт? — смотрит на меня сонными глазами.

— На уроки не терпится?

— Вообще-то у меня скоро зачеты, — в темноте салона она выглядит расслабленной, спокойной.

— Уверен, сдашь их без проблем, ты ведь отличница. И да, ты можешь посещать институт. Но учти, если я замечу, что кто-нибудь крутится около тебя…

— Накажешь, — криво усмехается, — я в курсе.

— Накажу, а этого смелого в асфальт закатаю.

— Прямо в асфальт? — приподнимается, упирается локтем мне в ногу, а ее длинные волосы падают на пах. Как же хочется схватить за них, намотать на кулак и показать этой крошке, насколько я серьезно настроен.

— Думаешь, блефую? Пытаюсь казаться крутым? — веду пальцами по мягким локонам. — Ева, я слов на ветер не бросаю. Пока ты со мной, ни одного мужика рядом с тобой не будет. Методы воздействия на непонятливых у меня самые разные, но все как один действенные.

— Ты же меня отпустишь через месяц?

Ну, опять двадцать пять.

— Знаешь, я предпочту думать, что ты перехочешь уходить.

Неожиданно она садится, а в следующую секунду тянется ко мне и целует. Что это еще за игра такая, о которой я не в курсе? Какого хрена задумала маленькая поганка? То кривилась, слезы лила, характер показывала, то, пожалуйста. Но об этом я подумаю позже. Ведь если не отвечу на поцелуй, буду самым последним дебилом. Еву затягиваю на колени. Боже, какая она сладкая и теплая. Правда, целует неумело, то ли и впрямь не умеет, то ли скромничает. Но главное, не побоялась. И это уже второй раз за день. Значит, бабочки все-таки сработали, и останавливаться на достигнутом не стоит.

— Не стесняйся работать языком, — от губ перехожу к ее шее.

Что же на нее нашло? Радость от осознания скорого освобождения от меня? Н-да, ждет тебя разочарование, Краснова. Тотальное. А еще ждет очередной сюрприз. Как раз завтра и займусь его подготовкой.

Нет, надо заканчивать, иначе из машины мы до утра не вылезем.

— Нам пора в дом, — прикусываю хулиганку за мочку уха. — Кому-то завтра вставать в самую рань.

На что Ева, молча, кивает и перебирается на сидение.

Буквально заставляю себя отпустить ее. Все же надо брать себя в руки. После череды прожженных охотниц за бабками можно легко увлечься, тем более, если перед тобой оказывается такое юное неиспорченное создание. Но пора включить мозг и напомнить самому себе, что когда придет время, я должен буду отпустить ее. Потому что моя жизнь — это работа, а между делом игры в куклы. Это всё, что мне нужно.

С ума сойти! Я его поцеловала! Не думала, что смогу, но смогла. Хотя, одним поцелуем тут не обойтись. Игнашевский слишком хорошо разбирается в женщинах, чего не сказать обо мне. Я в мужчинах не разбираюсь вообще, опыта не было. На первом курсе института за мной ухаживал один стеснительный парень, но дальше двух походов в кино мы не продвинулись. Он стеснялся, я стеснялась, в итоге все стеснялись. Зато теперь посмотрите на меня! Теперь я карманная шлюшка порочного олигарха. Но хватит о грустном.

Мне еще как-то нужно навестить Олю. Желательно на этой неделе. Я, конечно, попросила тетю Надю звонить ей, но уверена, сестра ждет меня, она всегда ждет. Увы, не только меня, но и еще кое-кого, кому до нее нет никакого дела.

Захожу в комнату, где царит идеальная чистота, скольжу взглядом по отполированным поверхностям и останавливаюсь на столике у окна, на котором возвышается узкая стеклянная ваза с розой внутри. Забавно, а роза все еще держится. Говорят, цветы заряжаются энергией дарящего. И чем положительнее эта энергия, тем дольше они не вянут. Но никто и ничто на свете не заставит меня поверить в то, что роза источает свет самого Игнашевского. Скорее просто сорт такой, стойкий, плюс правильный уход.

И пока еще стою на ногах, успеваю собрать сумку на завтра, после чего иду в душ. Вот этого мне не хватало — горячей воды и ароматного геля. Но только успеваю намылиться, как до ушей доносится скрип стеклянной дверки кабины. Опять… ну почему бы ему не лечь было и не уснуть?! Следом ощущаю руки, что накрывают грудь, спиной чувствую жесткие волоски, каменные мышцы.

— Я очень устала, Ян.

— А я разве заставляю тебя работать, — слегка сжимает соски. — Мы как-то неправильно попрощались сегодня. К тому же, насколько я понял, тебе уже не больно, — прижимается ко мне, касается членом поясницы.

Как же ты меня достал! Как же я хочу лечь в постель и забыться до завтрашнего утра! Без тебя!

— Чего ты хочешь?

— Хочу принять душ, — разворачивает меня к себе лицом, — с тобой.

— И всё? — смотрю на его причиндал, судя по размерам которого, ничерта не мыться пришел сюда этот гад.

— Не знаю, — заставляет поднять голову, — почему ты все время прячешь взгляд?

— Ты меня постоянно смущаешь, постоянно заставляешь что-нибудь делать. Видимо, чтобы избежать очередного приказа. Это получается само по себе.

А он склоняется и накрывает мои губы своими. И надо же, целует без напора, без ярости, правда, задницу продолжает мять. Вдруг подхватывает меня, ставит на невысокое сидение и берет гель для душа. Через минуту его мыльные пальцы касаются внутренней части бедер, идут выше. Второй рукой он начинает массировать попу, из-за чего у меня тотчас слабеют ноги.

— Держись крепче, — шепчет на ухо.

Скоро я уже откровенно вишу на этой глыбе и морально готовлюсь к тяжелому продолжению, но в какой-то момент все прекращается. Ян отходит, встает под воду и минут на пять забывает про меня. Тогда как я остаюсь в крайне раздраженном состоянии. Вот урод! Низ живота жутко тянет, в теле ощущается адское напряжение, а в душе крепнет обида, которой априори не должно быть. Еще он стоит тут, играет мышцами, пусть и ненамеренно. Игнашевский как есть танк с пушкой максимального калибра, которая сейчас смотрит прямо на меня.

— Ты с ним ментально общаешься что ли? — усмехается изувер. — Смотри, ответит или вообще поцелует.

Да такой до смерти «зацелует». И вообще, чтобы этому колбасному магнату сделать минет, честно, тут не рот надо иметь, а пасть кашалота.

— Чему улыбаешься? — выключает воду.

— Да так, — отжимаю волосы.

— Не поделишься?

— Не думаю, что это нужно.

— Ок, — снова кривится, — идем.

Есть, оберфюрер Игнашевский! Пленная Краснова готова к пыткам… Не знаю с чего, возможно, из-за жуткой усталости, но сил осталось ровно на это — на смех над своей же беспомощностью. Ведь никто меня не заставлял пополнять ряды пленных. Сама пришла и сдалась.

Однако в спальне происходит воистину нечто удивительное. Ян подводит меня к кровати, укладывает, после чего сам ложится рядом и берет с тумбочки телефон. Всё… Этим всё и заканчивается. А когда у меня окончательно садится «батарейка» и я отворачиваюсь на бок, чтобы, в конце концов, отключиться, чувствую, как прогибается матрас, затем тяжелая рука Яна ложится мне на талию. И наступает долгожданная темнота.

Просыпаюсь тяжело, благо, одна. Ненавижу будильники и ненавижу ранние подъемы. Но с недавних пор я студентка дневного отделения, а это новая группа, новое расписание, несколько новых преподавателей, о которых по институту ходят не лучшие слухи. И печальнее всего то, что у меня даже приятелей не осталось. Близких подруг так и так не было, но хотя бы общалась с одногруппниками, ходили вместе в столовую, менялись лекциями, помогали друг другу на экзаменах и зачетах. Н-да, где есть следы Игнашевского, там сплошная безнадега. Интересно, когда я уйду, он договорится о моём возвращении на вечернее отделение? Наверно нет, для Яна женщина перестает существовать, стоит ей покинуть этот дом.

А на улице сегодня тепло, значит, одеться надо полегче. Рваные джинсы, тонкий свитер, массивные ботинки и парка. Образ получился шикарный, смотрела бы на себя и смотрела. Однако самолюбованию приходит конец, когда дверь открывается и на пороге появляется кошмар моих снов.

— Куда это ты так вырядилась? — подходит, сразу же стягивает с меня парку. — Ноги едва прикрыты, голые плечи. Что-то не припомню, чтобы покупал тебе это безобразие?

Я же поправляю кофту:

— Теперь прикрыты.

— Надень обычные джинсы.

— Я не хочу надевать обычные джинсы, — иду за сумкой. — Мне удобно в этих.

— Надень обычные, Ева, — направляется к шкафу, достает оттуда вторые темно-синие с высокой талией. — Вот, — бросает на кровать. — Переодевайся.

— Нет, — вцепляюсь в сумку.

— Напрашиваешься, — вижу, как свирепеет на глазах. — Не зли меня лучше. В таком виде ты никуда не пойдешь.

— А то что? — ладно, посмотрим, кто кого.

— Любишь заголяться? — вскидывает брови. — Если сейчас же не переоденешься, заставлю голой ходить по дому.

— Серьезно? — а слезы уже просятся, но держусь, как могу держусь.

— Абсолютно, — складывает руки на груди.

— Ладно, будь по-твоему, — бросаю сумку на пол и начинаю расстегивать джинсы, отчего на физиономии урода проступает довольная улыбка. Рано радуешься!

А когда я стаскиваю с себя и кофту, и дохожу до белья, рожа Яна резко меняется, довольство мигом сходит на нет.

— Ты чего делаешь? — цедит сквозь стиснутые зубы.

— Я же наказана за непослушание, — отбрасываю в сторону лифчик, вскоре туда же отправляются трусики. Да, я всегда была очень стеснительной, даже перед врачами боялась раздеваться, но тут с ним… не пойму в чем дело, однако стыда нет, зато злости хоть отбавляй. — Готова нести наказание. Мне туда идти? — указываю на дверь.

— Ева! — гаркает так, что уши закладывает. — Совсем охренела?! Какого дьявола ты тут устраиваешь?!

— Всего лишь хочу поехать в институт в том, в чем мне нравится, господин Игнашевский. Рваные джинсы и свободный свитер — это нормальная одежда.

И разворачиваюсь. Я пройдусь голой, даже за стол сяду. Плевать! У нас же игра, мать её!

Но открыть дверь мне не позволяет стальная хватка волкодава. Ян берет за талию, оттаскивает от двери.

— Ну-ка, иди сюда, — тащит к кровати. — Раз такая смелая и готовая к подвигам, будут тебе подвиги, — толкает на кровать.

А вот к такому я не готова! Хотя, на что я надеялась, расхаживая перед ним безо всего? Он же псих озабоченный!

— Ян! — пытаюсь перевернуться на спину, но он не дает, ставит меня на четвереньки, хватает за волосы, тянет на себя.

— Не дергайся, кукла.

Слышу, как он расстегивает свои джинсы, а спустя минуту мне на ягодицы со смачным звуком шлепается его член. В следующий миг чувствую его руку, что накрывает вход, следом сукин сын вводит в меня палец.

— Ты опять вынуждаешь меня на то, чего я не хотел, Краснова, — а за волосы продолжает держать.

Тут рука сменяется чем-то твердым, но влажным, гладким и горячим.

— Расслабься, — произносит низко и все еще со злостью.

— Мне будет больно, — наоборот сжимаюсь, рада бы расслабиться, но не получается.

— Значит, будет, — еще плотнее прижимается ко мне.

— Ян, — пытаюсь отползти, только ублюдок насмерть вцепился, — черт с тобой! Надену я эти гребаные джинсы. Пусти!

— Уже поздно, милая, — слегка надавливает членом, и я вздрагиваю всем телом, так как чувствую его внутри. Не полностью, нет, но и этого мне за глаза.

— Хватит, остановись, — упираюсь рукой ему в бедро.

Однако он не останавливается, правда, двигается медленно, проталкивается аккуратно. А у меня вовсю ноги дрожат, в груди не хватает воздуха, сердце готово вот-вот выпрыгнуть.

— Ты потрясающая, Ева, — продолжает постепенно вводить член, отчего чувствую несильную ноющую боль. — Вот так, девочка, — не знаю, полностью он вошел или нет, но дальше уже некуда.

Тогда же отпускает волосы и берет за бедра. Через несколько секунд полностью выходит, отчего я выдыхаю, и не успеваю сделать вдох, как опять чувствую эту немного болезненную наполненность. Так повторяется снова и снова, пока тело не отвечает влагой, а движения не становятся легкими, скользящими. Следом Ян накрывает влажными пальцами клитор. С каждым таким толчком по телу все чаще расходятся теплые вибрирующие волны. Скоро до ушей доносятся жутко стыдные звуки — шлепки, он бьется бедрами о мои ягодицы. А главное, я слышу его тяжелое дыхание, глухие стоны. И они заводят, что б мне сдохнуть.

В какой-то миг Ян подхватывает под живот, заставляет подняться. Когда прижимаюсь спиной к его груди, он сразу начинает целовать плечи, шею и ни на секунду не останавливается, наоборот, наращивает темп.

— Это мое наказание? — отклоняю голову в бок, чтобы освободить доступ к шее. Да, сейчас я хочу его поцелуев, очень.

— Это твой второй секс, Ева, — обдает кожу горячим дыханием, и совершает еще несколько глубоких быстрых толков, после которых замирает, а я ощущаю пульсацию внутри. И это так… так… приятно. Блин, это приятно.

Вдруг он резко выходит, заставляет меня слезть с кровати, сам же садится на край:

— Расставь ноги шире.

Черт, из меня что-то течет! Только бы не кровь, но когда опускаю взгляд, глаза округляются. По ногам ползёт полупрозрачная густая жидкость. А Ян точно любуется происходящим, после чего берет за бедра, подтягивает меня к себе и накрывает языком клитор. Сдаюсь я за считанные мгновения и едва не падаю от бессилия, но изувер вовремя подхватывает, усаживает к себе на колени. Ну вот, снова я повисла на нем как коврик, без сил, без гордости, без стыда. И он меня не наказал, как обещал, не позволил ходить голой по дому. Только вопрос с джинсами по-прежнему открыт.

Ян обнимает крепко, тяжело дышит мне в шею, и я слышу, как колотится его сердце. Бешено колотится. У меня тоже…

Обычный секс, мать твою. Обычный! Я просто стоял сзади и аккуратно трахал ее. Но кайфа от этого обычного секса было столько, что по сейчас не отпускает. А стоит вспомнить, как входил в нее, как ее теснота сжимала меня, так хоть на второй круг иди.

Это невероятно… Прижимаю куколку к себе, стискиваю, отчего она охает. Какая же ты восхитительная, малышка, какая же ты вся моя. Затем взгляд падает на эти долбанные рваные джинсы. Да пусть едет в них. Ева не глупая, это я что-то завелся, напредставлял себе лишнего. В конце концов, никто на нее кидаться и лезть в трусы не будет. А если кто и осмелится, Геворг рядом, пресечет попытки на корню.

— Мне надо ехать, — произносит тихо. — На первую пару уже опоздала, но есть шанс успеть на вторую или хотя бы на третью.

— Да. Успеешь, — прикрываю глаза. Подобного со мной никогда не было и я не преувеличиваю. Меня все еще кроет от этого ощущения кожа к коже, от запаха Евы, я искренне и по-настоящему боюсь потерять это ощущение. Не хочу его терять. — Или ты можешь поехать завтра. Раз уж все равно опоздала. Сегодняшний день мы можем провести с пользой.

— Мне нужно, Ян. На меня теперь и так будут косо смотреть.

— Кто? — улыбаюсь.

— Преподаватели, есть там некоторые замороченные на тему посещений.

— Об этом можешь не волноваться, — и снова глажу ее по волосам, правда, на сей раз Каснова дается.

— Кстати о джинсах…

Тогда пересаживаю ее на кровать, затем встаю, поднимаю с пола джинсы, в которых она, между прочим, охренеть какая сексуальная, и подаю своей непослушной куколке.

— Собирайся. Геворг уже ждет.

К себе поднимаюсь в таком состоянии, что хочется только одного — накатить.

А раз хочется, грех себе отказывать в желании. Из бара достаю виски, затем устраиваюсь с бутылкой на диване. С каждым глотком становится легче. Но за облегчением наступает просветление. И я осознаю, что оступился. Конкретно так оступился. Девчонка забралась мне под кожу. С одной стороны, это понятно. Молоденькая, непорочная, нежная, сексуальная. Сложно удержаться от соблазна, сложно не увлечься. Но общего у нас нет. Начиная с разницы в возрасте, а это ни много ни мало пятнадцать лет, заканчивая образом жизни. Я не нуждаюсь в семье, в постоянных отношениях, в отличие от нее. Любая женщина на уровне инстинктов стремится к семье, к потомству. Даже те шлюхи, с которыми я играл, и те мечтали о сытой жизни в обнимку с богатеньким мужем и детьми. Некоторые из них в итоге вполне неплохо устроились. Что уж говорить о Еве. У нее на лбу написано, что она нуждается в крепком плече, в защитнике. На срок нашего договора таковым буду я. А вот потом… но от мысли, что отпущу её, что она достанется какому-нибудь хмырю сердце в ту же секунду пропускает удар.

Этой ночью я спал с ней, потому что оказался не в силах встать и уйти. Разве что под утро заставил себя вылезти из кровати, которая пропахла моей маленькой рысью. Да, я именно этого и хотел — драйва, сумасшедших эмоций, но с другими куклами этих эмоций хватало надолго, с Евой нет. С ней мне необходима постоянная подпитка. Мне все время мало, я всё время хочу её. Если не секса, то просто близости, просто запаха.

Смотрю на бутылку. Почти пустая… Кстати о бутылках… Где там мой лептоп.

Пока тот загружается, достаю телефон. Геворг прислал смс, что благополучно довез Краснову до института, и она отправилась на занятия. Ну, пусть поучится, отвлечется. Затем открываю контакты скайпа, среди которых ищу дорогого родича? Посмотрим, как он богатеет, сидя на шезлонге.

На вызов отвечает сразу.

— Привет, — ставлю технику на стол. — Как жизнь?

«— Ян! — расплывается улыбкой чрезмерно загорелый папаня. Его седые волосы на фоне такого загара кажутся идеально белыми. Рубаха в попугаях как всегда расстегнута, на шее старика красуется кожаный ремешок с ракушкой. Хорошо живёт. — Неожиданно. Я в норме. А ты как?»

— Тоже ничего. Как дела на бирже? Не все ещё промотал?

«— На бирже отлично. Постигаю азы, учусь. Все идет неплохо. И главное, проиграл только сотку. Это нормально для начала»

— Как ты резво скатился от «отлично» до «нормально», — выливаю в стакан остатки виски. — Ты же не забыл, что это последние выписанные тебе деньги?

«— Обижаешь, — и присасывается к трубочке коктейля. — Все помню. А ты чего звонишь?»

— Я тут подумал… отдохнуть хочу. Пальмы, песок, море… Короче, буду через неделю наверно.

«— Вот это правильно, — являет взору голливудскую улыбку. Год назад сделал старику зубы, а то страшно смотреть было, до чего довел себя каждодневным куревом. — Вот это хорошо. От работы тоже отдыхать надо»

— Угу. И да, я не один прилечу.

«— Только не говори, что с другом. Не расстраивай папу»

— Тебе там совсем, что ли лысину напекло? Я с девушкой буду. И очень тебя прошу, во время нашего пребывания попридержи свой туалетный юмор. А главное, вызови клининговую службу, пусть дом отмоют. Ну и, само собой, чтобы никаких баб. Понял?

«— Все сделаю в лучшем виде. Шутка ли, единственный сын везет невесту»

— Просто девушку. Никаких невест.

«— Как скажешь, — поднимает руки вверх. — Просто, так просто. Но где нам кажется просто, зачастую всё оказывается сложно»

— Свою философию прибереги для шлюх. Всё, давай…

«— До встречи, Ян. Жду!»

Ждет он, конечно ждет. Кто ему еще отвалит на карманные расходы? Сколько бы раз ни давал себе обещаний завязать с этими «пожертвованиями», все равно оставляю ему деньги. Но если спустит переведенные бабки, отниму к чертовой матери ноутбук и выброшу в море, будет газеты читать и радио слушать. А вот Еве должно понравиться. Как раз то, что доктор прописал — солнечные и солевые ванны. И как же мне не терпится посмотреть на нее загорелую, особенно, когда на попке появится отчетливый след от купальника. Да, это очередное нарушение правил игры. Но раз уж я изменил подход в целом, то почему бы и нет? И потом, когда я сам последний раз отдыхал? Лет пять назад. Кризис, санкции и в целом нестабильная обстановка в мире внесли серьезные коррективы в работу, пришлось буквально из кожи вон лезть, чтобы удержаться на плаву. Если бы не куклы, уже умом бы тронулся.

Наконец-то! Аллилуйя! Я в мире простых людей!

Не замечаю времени, не замечаю удивленных взглядов новых одногруппников, ничего не замечаю, ибо никак не могу отойти от этого приятного шока. Такое ощущение, будто отсутствовала год и вот, вернулась в цивилизацию. Вернее, отбыла наказание и вышла на свободу.

Родной институт, родные преподаватели, знакомые запахи. И главное, я здесь одна! Без Игнашевского! Могла бы, побежала по потолкам и стенам от радости.

— Привет, — слышу справа от себя.

А когда поворачиваю голову, вижу парня. Я его знаю. Ну, как знаю, иногда пересекались на кафедре. Он староста вроде как.

— Привет, — отвечаю шепотом, все-таки наш математик свиреп одинаково всегда, хоть в дневные часы, хоть в вечерние, хоть с очниками, хоть с заочниками.

— Ты теперь с нами?

— Ну да. Ненадолго, правда.

— Я Денис. Ковалев.

— Ева.

— Краснова, — разворачивает список группы и быстро пробегается взглядом по фамилиям. — Если что, обращайся. Вдруг там отмазать надо или еще чего. Мы тут девушкам помогаем, — и улыбается.

Симпатичный парень, а главное вечно на позитиве. Сколько бы раз ни встречала его, всегда бодр, весел, готов шутить. И сейчас же перед глазами возникает волкодав, который сидит в своей роскошной норе в ожидании возвращения своей собственности. Господи, какую же колоссальную ошибку я совершила. Тут и бренное тело напоминает о моем незавидном положении тянущими болями межу ног. Не знаю, как я вытерпела его утром. Он такой большой, ужас просто. Большой, тяжелый и озабоченный. Но, всё, хватит о нем думать, много чести.

В перерыве между парами набираю-таки сестре. Правда, с таксофона. Лишняя осторожность не помешает.

«— Алло, — раздается настороженный голос»

— Привет, Оль, — и тотчас слезы подступают. — Это я.

«— Ой, Ев… — сразу расслабляется. — А ты чего не с мобильного?»

— Да вот… экран разбила. Сдала в ремонт. Приходится пока так. Извини, что не звонила. Тебя ведь тетя Надя предупредила?

«— Да, да… она два раза уже приезжала, успокоила. А ты когда приедешь?»

— Постараюсь на днях. Не могу сказать точно. Тут такой завал в институте, еще и работа. Прости, Оль.

«— Я все понимаю. Как разберешься… в общем, жду тебя»

— Хорошо.

«— Ев? — опять слышу напряженные взволнованные нотки. — А мне никто не звонил? Писем не приходило?»

— Нет, никто.

«— Ясно. Ладно»

И кладет трубку. Вот так всегда. Сначала вроде бы оживляется, потом задает вопросы, на которые следуют одни и те же ответы, после чего к ней возвращается полнейшая апатия, она уже не хочет продолжать разговор, снова замыкается.

Еще две пары и обратно. Но я бы с радостью сидела здесь до самого вечера, только бы не возвращаться в золотую клетку, где меня ждет, не дождется треклятый кукловод. Но время безжалостно быстро пролетает. Тут и Геворг уже торопится, звонит, чтобы доложиться, где он стоит.

— Денис, — подхожу к нашему старосте. — Можно я перепишу расписание на неделю?

— Да, без проблем. Я могу тебе на вотсап сбросить, если хочешь.

— В принципе да, давай.

— Говори номер.

И только когда прилетает сообщение, до меня доходит, что я только что обменялась с парнем телефонами. Но он же староста… и потом, у меня полно номеров парней — бывших одногруппников. Однажды мы всей группой обменялись телефонами, чтобы всегда быть на связи.

На пути в машину как раз открываю расписание. А завтра ведь у нас будет окно между парами. Где-то два с половиной часа. Я вполне бы успела навестить Олю.

— Хорошо позанимались? — подает голос Геворг, когда сажусь на заднее сидение.

— Вполне.

— Готовы ехать?

Какой разговорчивый он сегодня!

— Ну да, — улыбаюсь без особого желания, — долг зовет.

— Тут как посмотреть, — и выруливает с парковки.

— В смысле?

— Не обращайте внимания.

— Да уж нет, объясните, пожалуйста, свои слова, — аж вперед подаюсь.

— Всё в наших руках, Ева Семёновна. Всё. И дорог много, — затем включает радио, что характерно, с классической музыкой.

— Это такой толстый намек на то, что я…

— Никаких намеков, — смотрит на меня в зеркало заднего вида. — Просто мысли.

Да конечно просто мысли, ага. Я сама себе противна, между прочим. Но хочется верить, что все-таки не зря выбрала именно эту дорожку из множества других. Во-первых, теперь я еще отчетливее понимаю, насколько несправедлива жизнь. Почему это Игнашевский должен жить на широкую ногу, тогда как моя сестра — сидеть в клинике и ждать от него весточку? До мерзавца мы были счастливы! Ольга работала, каталась по миру, вела активный образ жизни, я училась и мечтала о карьере маркетолога. Но после Яна всё рухнуло.

Не думал, что буду так психовать. Ее не было слишком долго. Целых семь часов! Семь гребаных часов, за которые я успел подготовиться к двум встречам на завтра, перечитать все письма, отредактировать пять договоров, позаниматься в спортзале. Да, дел было достаточно, но я дико соскучился, настолько дико, что возьму свою куколку немедленно. Комнату для нашей игры я тоже подготовил. Сегодня мы развлечемся. Блин, аж руки трясутся как у алкоголика…

Тут Геворг открывает дверь и выпускает мою маленькую рысь. Ошейник будет смотреться на ее тонкой шее бесподобно, впрочем, как и все остальное.

Ева неуверенными шагами поднимается по лестнице, смотрит на меня с недоверием, начинает нервно крутить кольцо на пальце. Правильно боишься, малышка. Чувствуешь, что предстоит тебе большое путешествие в мир раскрепощенного секса.

— Привет, студентка, — засовываю руки в карманы, чтобы не отсвечивать волнением.

— Привет, — опускает взгляд.

А у меня терпение на исходе. Не могу спокойно смотреть на то, как она часто дышит, как склоняет голову, чтобы по привычке спрятать лицо под челкой. Ведь даже не догадывается, что в такие моменты ее губы становятся в стократ притягательнее.

— Иди к себе, прими душ, — хотя, я бы взял ее и такую. Плевать уже… но, ей самой будет комфортнее после душа.

— А потом? — так и пялится себе на ноги.

— Потом я приду за тобой и отведу туда, где мы поиграем.

— Что за игра? — сжимает пальцы.

— Не люблю рассказывать заранее. Давай, Ева… поторопись. И да, Маша принесет тебе перекусить. На голодный желудок будет не очень весело.

— Я поняла.

И уходит в дом.

Я же собрал все силы, чтобы не прикоснуться к ней, не впиться в этот сладкий ротик. Если моя девочка будет послушной и исполнительной, обрадую ее новостью о скорой поездке, если же вздумает ершиться, получит по заднице, а потом все равно узнает о поездке.

Пока Ева плещется и ужинает, я иду за нарядом для нее. И успеваю принести всё до того, как моя рысь покинет ванную. Уверен, она опять будет в шоке. Но все-таки девчонка постепенно привыкает, утренний секс стал хорошим тому подтверждением. Ева хоть и не покорилась, но подчинилась. Так что, скоро мы задышим одним воздухом.

Спустя еще минут пять она выходит, закутанная в полотенце, мокрые волосы лежат на плечах. И куколка босиком. У нее удивительно изящные ступни с длинными пальчиками.

— Иди сюда, — киваю на кровать. — Приоденем тебя.

Ева нехотя выполняет просьбу и, конечно же, ее брови взлетают вверх, когда видит то, что лежит на покрывале.

— Да, — киваю, — именно в этом ты будешь сегодня.

— И почему я не удивлена, — первым делом берет ошейник с цепочкой.

— Это, — забираю из ее рук атрибут, — я надену на тебя сам. А вот белье…

Тогда переходит к полупрозрачным трусикам, где, по сути, прикрыт только перед, да и то чисто номинально. Краснова снимает с себя полотенце, отчего я невольно сглатываю. Но надо держаться, пока не время. Затем моя девочка натягивает трусики, расправляет их. Лифчик в этом комплекте тоже номинальный, поскольку представляет собой просто две гипюровые полоски на ленте, которые идут крест-накрест и сходятся у шеи. Я не силен в названиях, просто заказал то, что приглянулось.

И наблюдая за тем, как она одевается, понимаю, что мы слишком мало времени проводим вместе, мне нужно больше. За последние шесть лет я перепробовал достаточно женщин, все они были по-своему разные. Темперамент, привычки, язык тела, манеры, уровень образования. Но чем же таким особенным все-таки отличается от них Ева? Только лишь невинностью и неопытностью? Или есть что-то еще? Или все куда проще, на самом деле, и дело не в ней вовсе, а во мне. Это я поддался искушению, это я стремительно привязываюсь к этой малышке. И зачем я это делаю? Зачем, Ян?

Когда Ева заканчивает, поднимаюсь, подхожу к ней:

— Убери волосы, — вдыхаю аромат девчонки, от которого у меня член мгновенно каменеет.

Она же послушно убирает волосы и замирает в ожидании. От прикосновения к шее прохладной кожи ошейника, Ева покрывается мурашками, задерживает дыхание. Снова боится? А я аккуратно протягиваю через пряжки ремешки, застегиваю. И перед глазами тотчас возникает наш следующий этап.

— У тебя есть заколка? — она просто прекрасна, вот теперь Ева самая настоящая дикая кошка.

— Есть.

— Тогда воспользуйся, не хочу, чтобы волосы мешали.

Однако только она делает шаг, как я натягиваю поводок и возвращаю свою куколку обратно. Мне необходимо немедленно попробовать её.

— Ян, — широко распахивает глаза.

Целую эту рысь сейчас же, а ей ничего не остается, как просто терпеть мой напор. Дыши носом, милая, привыкай. Но бестолочь пытается дышать ртом, из-за чего то и дело срывается на стон.

— Хрен с ней, — подхватываю Еву на руки и направляюсь к двери, — с заколкой.

— Куда мы? — обнимает за шею.

— Ко мне…

Да, мы поиграем в моей комнате. Хочу, чтобы на постельном белье остался ее запах.

Когда поднимаемся на второй этаж, когда открываю дверь в спальню, Ева теряется окончательно. И чувствую готовность своей рыси сбежать в любую секунду. Еще и полумрак добавляет малышке нервов. Но в темноте я сексом не занимаюсь, так что ставлю куколку на ноги, после чего включаю свет. Ева тут же зажмуривается, но уже через пару секунд синие глаза увеличиваются, чуть ли не вдвое, ведь она видит то, с чем ей вот-вот предстоит «поработать».

Господи! Смотрю на огромное напольное зеркало напротив кровати. И все бы ничего, если бы не то, что разместилось в полуметре от пола на этом самом зеркале. Силиконовый агрегат телесного цвета на присоске. Я так и застыла, глядя на это орудие, но в реальность меня вернули руки Игнашевского. Он подошел со спины, обнял, прижал к себе.

— Ты начнешь с него, — прошелся пальцами по предплечьям, затем спустился к рукам, пропустил свои пальцы через мои.

— Что потом? — не знаю зачем, почему, но откидываюсь головой ему на грудь. Видимо причина в усталости или нежелании видеть все это.

— Потом я присоединюсь, — и подтолкнул меня к чертовому зеркалу. — Встань на четвереньки, Ева.

Оказывается тут и ковер есть, надо же. С испугу даже не заметила.

Скоро ноги утопают в мягком густом ворсе. А я все смотрю на себя в отражении, смотрю и не верю, что это я. В откровенном белье, в ошейнике, с волкодавом за спиной, который возбужден до предела, который хочет меня. Теперь я знаю, как выглядит Ян в состоянии сильного возбуждения. Он похож на затаившуюся перед броском пантеру. Такой же огромный, темный, дикий и ужасно голодный. И вдруг весь страх исчезает.

— Что? — ловит мой взгляд на себе.

— Помоги мне, — и аж дыхание задерживаю.

На что Ян сразу хмурится, словно не сразу понимает сказанного. А я разворачиваюсь к нему лицом и на нервах начинаю наматывать на пальцы цепочку от ошейника. Как он отреагирует на просьбу, что сделает… Или вообще взбесится, раз я осмелилась открыть рот.

— Ян, — смотрю в его потемневшие глаза, — помоги…

А он все стоит, размышляет, заставляет нервничать еще сильнее.

— Как? — наконец-то произносит. — На своем примере показать, как им пользоваться? — криво усмехается.

— А что? Покажешь? — что я творю… что несу…

Вдруг он направляется к прикроватной тумбе, выдвигает ящик, достает оттуда какой-то тюбик, с которым и направляется ко мне.

— Нет, куколка, — опускается на колени, после чего берет цепочку и тянет меня вниз. — Принимающая сторона у нас ты.

В тот момент, когда опускаюсь на ковер, Ян откручивает колпачок, выдавливает себе на пальцы немного прозрачного геля, а второй рукой снова натягивает поводок, да так, что я падаю на локти, а лицом оказываюсь прижата к ковру.

— Попку подними повыше, — шепчет у самого уха.

И через пару секунд горячие пальцы касаются промежности, легко скользят по коже. А когда Игнашевский вводит в меня палец, инстинктивно пытаюсь подняться, но он не дает.

— Тише, моя маленькая рысь.

В тот же миг чувствую колючую щетину, затем поцелуи. Ян касается губами поясницы, рукой продолжает ласкать изнутри. И, черт побери, низ живота стремительно наливается тяжестью, кожа становится настолько чувствительной, что каждое новое прикосновение ощущается острее, ярче. Да меня точно током бьет. А что ужаснее всего, я невольно начинаю двигаться навстречу его пальцам. Ошейник от движений натягивается, сдерживает. И мне это нравится. Боже, мне это нравится. Как так? Почему? Вдруг случается то, от чего тело содрогается — Игнашевский проводит языком между ягодиц.

— Ян, — и спина предательски выгибается, — что ты делаешь?

— Я делаю то, что хочу, — слышу, улыбается мерзавец. — Отползи назад.

Шаг, один лишь шаг и упираюсь в нечто твердое, но гладкое.

— Отлично, куколка. Сейчас остановись, — принимается поглаживать меня игрушкой, а спустя пару минут, когда я уже слабо понимаю, что происходит, Ян подхватывает меня под живот, тянет назад и насаживает на фаллоимитатор. Тот входит легко. И как же хорошо, что он не такой толстый, как член моего кукловода, — теперь двигайся.

Тем временем отпускает поводок, позволят поднять голову. А мне стыдно, я снова чувствую себя пустышкой, жалкой игрушкой.

— Ева, — шлепает по левой ягодице, из-за чего дергаюсь и еще глубже насаживаюсь на силиконовый агрегат, — не бойся. Ты сама можешь выбирать темп, глубину, скорость. Двигайся, как тебе нравится, — и усаживается передо мной. — Давай, девочка. Покажи мне себя…

И чтобы унять дрожь, закрываю глаза. Да, так проще, легче. Первое движение совершаю очень осторожно, благо, боли не следует. Второе и третье получается уже быстрее и ощутимее. Ян все это время сидит неподвижно, ко мне не прикасается. А ребристая поверхность игрушки раздражает, возбуждает, вызывает спазм в мышцах. И двигаться хочется быстрее, хочется насаживаться до упора. Вдруг чувствую руки Яна, он ловко расстегивает бюстгальтер и быстро стаскивает его, отчего распахиваю глаза.

— Продолжай, — пялится на мою грудь, которая теперь сама по себе. — И да, смотри мне в глаза, Ева.

Только вот делать то, что делаю, глядя на него, оказывается куда сложнее.

— Ты прекрасна, малышка. Не лишай меня удовольствия насладиться тобой, — опять берет поводок, но на этот раз тянет вверх, чтобы задрала голову, после чего накрывает мои губы своими. И заставляет двигаться.

Поцелуй снова превращается в борьбу, Игнашевский крепко держит за ошейник, целует с таким напором, что в легких не хватает воздуха, а еще вынуждает насаживаться на силиконовый член все быстрее и быстрее. Какие-то мгновения и меня начинает трясти, потому что я хочу кончить. И дьявол, я хочу, чтобы он не останавливался, чтобы продолжал быть зверем. Вот именно сейчас.

Но подонок отстраняется, обрывает всё, из-за чего слезы подступают к глазам, жгучая злость опаляет сознание.

— Вот видишь, — тянется к своим джинсам, расстегивает их, а после и вовсе снимает. — Тебе может быть хорошо со мной. Перестань упрямиться, бояться, сомневаться, Ева. Просто прими тот факт, что принадлежишь мне.

— Недолго… — срывается с губ. — У нас уговор. Месяц, — точно выплевываю слова, как же хочется влепить ему пощечину, за то, что остановился, бросил на полпути.

— Пусть так, но этот месяц ты моя, поняла? — хватает за волосы. — Вся, — проводит пальцем по губам, надавливает на нижнюю, заставляя открыть рот. — А сейчас ты будешь ласкать меня.

Я же замираю в ужасе…

Какое восхитительное безумие! Она восхитительная. Моя куколка, моя Ева. Моя и только моя. Сколько же ярости в этих синих глазах, сколько обиды, но ничего. Без удовольствия я тебя не оставлю. Твоё удовольствие, малышка, это моя доза. И даю слово, я стану для тебя миром — миром контролируемого хаоса, который ты разделишь со мной.

Беру Еву за руку, накрываю ею член. И просто с ума схожу от мягких губ девчонки, хочу ощутить их.

— Прикоснись к нему. Глубокого минета не будет, Ева. Обещаю.

На что эта кошечка нервно сглатывает, принимается кусать губы, а взгляд опускает на член. И вот ведь, спустя несколько секунд все-таки подается вперед, приоткрывает рот, когда же накрывает головку губами, я резко отстраняюсь. Возбуждение накатывает такой силы, что рискую кончить сию секунду. А Ева пугается.

— Я что-то сделала не так?

— Все хорошо, — закрываю глаза и просто пытаюсь восстановить дыхание, успокоиться. — Что ты любишь, Ева? — спрашиваю первое, что пришло в голову. — Что угодно, отвечай…

— Ну, — теряется, — маршмеллоу люблю! — выпаливает. — В какао.

— Супер, — наконец-то прихожу в себя. То ли я уже старею, то ли хрен его знает, что происходит.

И не успеваю открыть глаза, как снова чувствую ее губы. Кажется, кое-кто осмелел. Краснова принимается целовать. Не лижет, не сосет, она целует! Но, несмотря на это, мне дико, хорошо, до одури. Тогда же понимаю, что она опять насаживается на искусственный член. Но долго я так не выдержу.

— Всё, — слегка дергаю за цепочку, чтобы Ева остановилась. — Достаточно. Теперь моя очередь побывать в тебе.

Бедняжка лишь ахает, когда укладываю ее на спину, а когда ложусь на нее, до ушей доносится столь желанный стон. Ну вот, ты уже стонешь, милая. Вхожу в Еву медленно, чтобы успела расслабиться, чтобы тесное тело приняло меня всего.

— Я хочу слышать тебя, — смотрю в напряженные глаза, в которых тону, растворяюсь, умираю. — Хочу слышать, как ты стонешь, как кричишь, — выхожу так же медленно, а возвращаюсь уже быстрее, жестче, отчего моя девочка вздрагивает. — Если станет больно, — веду ладонью по груди, затем ребрам, спускаюсь к бедру, сжимаю его, — скажи мне об этом, поняла?

— Да, — прикрывает глаза.

Отлично. Если что, я тебя предупредил. Но сдерживать себя больше нет ни сил, ни желания.

Через несколько минут Ева крепко обнимает меня за шею и стонет, громко стонет, потому что я её трахаю, и трахаю так, как нравится мне. Вбиваюсь в нее до упора. А еще целую. Не могу не целовать свою девочку. И она стоически сносит мою скорость, держится, прямо как маленькая вьетнамская партизанка.

— Твою мать, Ян! — вскрикивает и выгибается дугой. — М-м-м-м, — сжимает меня ногами, дрожит, а ее внутренние мышцы ритмично сокращается.

— Мой черед, — даже не собираюсь останавливаться.

Последний толчок заканчивается бешеным взрывом. Но Ева все еще пытается справиться со своими спазмами, пытается оттолкнуть меня, в этот момент хватаю ее за руки, вжимаю их в ковер. Ведь я еще в ней, а оргазм все еще бьет по нервам.

— Тише, моя хорошая, тише. Успокойся. Дыши, — целую шею, щеки, подбородок, потом губы. Самые сладкие губы, какие мне доводилось пробовать.

А она отвечает на поцелуи и отвечает по-настоящему, искренне. И в ней совсем не осталось сил.

Мы еще какое-то время лежим на полу, но когда Ева начинает проваливаться в сон, поднимаюсь, быстро расстегиваю ошейник, после чего беру ее на руки и несу в кровать. Сегодня она будет спать здесь, со мной.

Засыпает Краснова за считанные секунды, разве что успевает перевернуться на живот и засунуть руки под подушку. Я и сам, честно говоря, готов отрубиться в любой момент, но все-таки некоторое время смотрю, как она спит. А в мозгу отдается звоном одна и так же фраза «не отпускать, моё». Как бы ни боролся с собой, как бы ни убеждал во временности этих отношений, понимаю, что не хочу отпускать девчонку. Потребность в ней слишком сильная, я заболел этой маленькой рысью. Кажется, неизлечимо.

Тогда забираюсь под одеяло, осторожно подтягиваю к себе Еву, прижимаюсь к ней, вдыхаю запах волос. Сложно тебе придется, Краснова, очень сложно, ведь я собираюсь тебя украсть. Надолго…

На удивление просыпаюсь легко. И первым кого вижу — это Яна. Он лежит на боку лицом ко мне, его тяжеленная рука лежит на моём бедре. Впервые наблюдаю, как волкодав спит. Спящий Игнашевский не такой уж и отвратительный, он расслаблен, спокоен, умиротворен. А у меня пока есть время подумать, осмыслить то, что произошло вчера.

Вчера я испытала не просто физическое удовольствие, я испытала нечто такое, что на порядок выше, сложнее. Когда этот бизон был сверху, когда остервенело имел меня, я не хотела терять ни мгновения происходящего. И это очень, очень, очень, ну очень плохо. Ведь я пришла сюда не для того, чтобы пасть к ногам «великолепного и ужасного» Яна.

К счастью, через две недели кошмар закончится. Мне же необходимо снять хотя бы одно видео. Видео, на котором Игнашевский предстанет в своем истинном воплощении, где он будет жесток, груб и по-настоящему ужасен. А сейчас пора возвращаться к себе и собираться в институт. Но только хочу подняться, как лапища питбуля приходит в движение.

— И куда собралась? — Ян хватает за талию.

Через секунду я уже обездвижена и слегка придавлена его биомассой к матрасу.

— Мне пора на учебу, — пару раз инстинктивно дергаюсь, но быстро сдаюсь. Проще гору сдвинуть, чем этого ГАДзиллу.

— Успеешь на свою учебу. У меня есть новость для тебя, — с талии рука стремительно перемещается на низ живота, затем на лобок и вот, он вводит в меня палец, отчего сердце замирает в груди.

— Что за новость? — пытаюсь свести ноги, но мерзавец не дает.

— Через дней пять мы отправимся в путешествие.

— Куда? — вырывается едва не со стоном. И я все же развожу колени, бороться с ним бесполезно.

— В Доминикану. Там у меня есть дом фактически на берегу моря. В общем, думаю, тебе пойдет на пользу. Да и мне тоже. Задолбался я.

— И почему задолбался? — прикрываю глаза, пытаюсь успокоить дыхание.

— Потому что несколько лет подряд пашу как вол без отдыха, — вдруг перемещается к промежности, только бы не ниже.

— Пожалуйста, перестань, — начинаю откровенно царапать простынь, потому что мне стыдно, потому что чувствую, как возбуждение накатывает волнами и каждая новая волна мощнее предыдущей.

— И почему я должен перестать? — целует плечо. — Ты уже потекла, а значит, все просто прекрасно.

— Я не могу так разговаривать. Даже думать не могу.

— А зачем в постели думать? Хотя, ты права… мысли куда-то не туда уходят, — и наконец-то убирает руку. — Так вот, скоро мы летим в Доминикану. Составь список того, что тебе будет нужно, съездим в магазин.

— Как же институт? У меня зачеты, — натягиваю одеяло повыше.

— Мир не рухнет, Ева, если ты неделю проведешь на пляже. И зачеты сдашь. Уж это я тебе гарантирую. Более того, тебе их хоть сейчас могут проставить, только скажи.

— Нет. Я всё сдам сама, как положено.

— Твоя воля, но полететь, мы все равно полетим.

— Ты за всех своих женщин принимал решения?

— Хочешь поговорить о моих женщинах? — приподнимается на подушках повыше.

— А ты расскажешь? — смотрю, как его глаза темнеют, как на губах застывает хищная ухмылка.

— Да, милая, я за всех своих кукол принимал решения, пока они были здесь.

— Ясно…

— И все? — вскидывает брови. — Больше тебя ничего не интересует?

— Знаешь, — полностью разворачиваюсь к нему, — интересует. Как далеко ты способен зайти во время игры? На что способен? Просто, мне не очень-то хочется остаться бездыханным телом, бороздящим просторы Карибского моря.

— Ты совсем дура что ли? — а улыбка мигом сходит с губ. — По-твоему я конченый извращенец, который трахает девок до смерти?

— Я тебя не знаю, Ян. Кроме того, что известно в некоторых кругах.

— И что же обо мне известно в кругах? — насупливается, руки складывает на груди. Ага, уже завелся.

— Что ты ломаешь женщин, доводишь до отчаяния. Что для тебя женщина — это вещь.

— Но все-таки не трахаю до смерти, верно?

— Но ведь ломаешь…

— Давай на чистоту, — подается ко мне, берет за руки и тянет к себе.

— Я не почистила зубы, — пытаюсь остаться на прежнем месте, но как всегда терплю фиаско.

— Плевать мне на твои нечищеные зубы, — усаживает на себя, затем сгибает ноги в коленях, и я упираюсь в них спиной. — Ты ко мне пришла сама. Так?

— Так.

— Потому что хотела денег. Так?

— Да, — опускаю голову.

— До тебя тоже много кого приходило. И они тоже хотели денег. По истечении срока договора эти живые и невредимые женщины с хорошим гонораром покидали мой дом. Все до одной. Да, мне нравятся жесткие игры. Вот сейчас смотрю на тебя и представляю, как связал бы, а потом трахнул. В попку. Без нежностей и излишних прелюдий. Смазал лубрикантом, подготовил, чтобы без боли и взял. Вот так мне нравится, Ева. И поверь, есть женщины, которые разделяют мои предпочтения.

— Но…

— Но ты к такому не готова, — произносит на выдохе, — поэтому с тобой я таким сексом заниматься не буду. Так скажи, когда был хоть один намек на то, что я ломаю тебя?

— Твой договор, он…

— Да на хер договор, — резко садится, после чего приподнимает меня и так же резко насаживает на себя, — я уже давно отступил от всех правил договора. Черт, Ева, отомри уже. Двигайся!

Приходится обнять его, прижаться, а потом и вовсе лечь головой на плечо, где у него как раз татуировка.

— Я не сделаю тебе больно, Ева, не обману твоих ожиданий, не отвернусь, если понадобится помощь, — опять гладит по волосам, и что удивительно, медленно входит, не торопит меня и сам не торопится.

Я даже не замечаю, как оказываюсь на лопатках, как он оказывается надо мной, просто чувствую тяжесть его тела, эту легкую распирающую изнутри боль, которая и не боль вовсе, а уже что-то иное.

— Ты мне веришь? — заставляет посмотреть на себя. — Веришь, Ева?

Нет, не верю. Тебе я никогда не смогу поверить. Но и соврать не получается, поэтому скорее целую. Раз ему плевать на не чищенные зубы, то и мне плевать.

Оказывается, Игнашевский умеет очень нежно целовать. Его губы и язык успевают прикоснуться везде. И точно так же, как вчера, я проваливаюсь в бездну, когда он ускоряется. В реальность меня возвращает хриплый то ли стон, то ли рык волкодава и адское напряжение в его теле, которое передается мне, которое заставляет поддаться и, в конце концов, принять поражение, ощутив ответный взрыв.

— Ты, конечно, извини, — бормочу сквозь дрожь в голосе, — но ты меня затрахал, — увы, сразу после оргазма у меня начисто отключается инстинкт самосохранения. Несу, что думаю.

— Серьезно? — продолжает тяжело дышать мне в шею.

— Абсолютно.

— То ли еще будет, малышка.

— Кажется, я поняла твой замысел, — смотрю на татуировку. — Ты решил за этот месяц оторваться на мне как за все три. Неужели кроме секса тебя больше ничего не интересует?

— Моя жизнь, Краснова, — наконец-то слезает с меня, уваливается рядом, — это работа, вкусная еда и да, секс. Много секса.

— А как же машины? Яхты?

— Кто-то смотрел мой инстаграмм? — расплывается, пожалуй, самой своей искренней улыбкой.

— Было дело, — сразу тушуюсь, что-то я разболталась.

— Машинки и кораблики — одни из любимых мужских игрушек.

— Ясно.

— Ты когда-нибудь плавала на яхте?

На что мотаю головой. На самом деле я плавала, правда, не на яхте, а на круизном лайнере. Мы с Олей как-то отдыхали на Мальдивах, там и решили отправиться в трехдневное плавание. Было потрясающе.

— Значит, будет, чем заняться в Доминикане. Моя Альмира стоит в гавани Пунта Каны, ждет своего часа.

— Боюсь представить, скольких ты успел прокатить на своей яхте, — переворачиваюсь на живот, а следом чувствую, как из меня что-то вытекает. Блин, надо бы в душ. Надеюсь, таблетки мне прописали качественные и непоправимого не случится.

— Бойся, Краснова, — не упускает возможности шлепнуть меня по заду. — Ты взойдешь на палубу Альмиры первой.

— Не верю, — смотрю на него из-под челки.

— Не верь, — после чего поднимается, — идешь в ванную? — протягивает мне руку.

— Я лучше у себя.

На что пожимает плечами и удаляется, однако я успеваю заметить, как его резанул мой отказ. А он очень обидчивый. Даже удивительно для человека подобного склада характера. Но мне-то что… пусть бесится, обижается. Я же хочу его вывести из себя. А сейчас пора собираться… у меня на сегодня планы грандиозные.

Через сорок минут мы с Геворгом отправляемся в путь. Еще через полтора часа паркуемся напротив здания института. Борода с усами как всегда желает хорошего дня, и я иду «учиться». Благо, выходов в здании два. Один ведет во внутренний двор и непосредственно к стоянке, второй — парадный и выходит на дорогу, перейди которую и окажешься у метро. Собственно, вторым я и решаю воспользоваться.

Уже в вагоне поезда получается успокоиться и более или менее расслабиться. А главное, удается подумать обо всем, что со мной происходит. Мне совершенно не нравится то, как тело реагирует на эту костедробильную машину по имени Ян. У меня не получается игнорировать его прикосновения, поцелуи. И каждая близость вызывает все больше эмоций, ненужных эмоций, противоестественных. Но ведь люди занимаются сексом ради секса, и здесь вовсе необязательны чувства. А с Яном, стоит признать, пока что все не так плохо, как могло быть. Но судя по тому, что мне довелось узнать в свое время, Игнашевский может быть грубым и жестоким. И это не дает покоя, потому что каждый раз жду, что он сорвется и станет собой. С другой стороны, мне именно этого и нужно. Дурдом какой-то… Честно говоря, уже не понимаю, какого черта мне на самом деле нужно. И все чаще ловлю себя на мысли, что правильнее будет просто уйти.

Беда в том, что Игнашевского ничем не напугать. Он хоть прилюдно снимет штаны и продемонстрирует свое отношение к окружающим, ему плевать на чье-либо мнение. Посиделки в пиццерии это хорошо показали. Я замечала, как на нас косятся посетители, уж не знаю, догадались ли они, чем мы занимаемся, но взгляды бросали весьма и весьма неоднозначные. А Яну хоть бы хны. Дура я, что еще тут скажешь, просто дура. Пошла в надежде снять видео и показать обществу негодяя из негодяев. Да Игнашевскому подобное видео сойдет за комплимент.

Остается последний способ, он же самый нелепый — заставить его страдать морально, но это значит, влюбить в себя. И здесь тоже мимо. Ян не влюбляется в своих кукол, для него мы — попрошайки и потаскухи. О как, я уже себя отождествлю с его куклами… позор!

К клинике подхожу в таком разбитом состоянии, что хоть ложись на тротуар, сворачивайся калачиком и плачь, навзрыд. Сейчас я готова признаться, я провалилась, проиграла себе же, потому что влезла туда, откуда выйду потрепанной шлюхой с хорошим гонораром. Вот и вся моя месть. Видимо все-таки слабовато меня отлупил Игнашевский, надо было сильнее, чтобы я думать забыла о нем и сумела сказать твердое «нет».

Но хватит жалости к себе. Тем более Оля не должна видеть убиенную сестрицу. Несмотря на болезнь, она прекрасно чувствует людей, особенно меня.

В палату поднимаюсь с двумя большими пакетами всякой всячины. Деньги-то теперь у меня есть. «Заработала»!

— Привет, — захожу в уютную одноместную палату, которая по интерьеру ничем не отличается от обычной спальни. Теплые тона в отделке, удобная мягкая кровать, диванчик напротив, стол со стульями у окна, шкаф, плазма на стене, даже книжный стеллажик есть.

— Наконец-то! — скорее поднимается с кровати удивительно посвежевшая Оля. — Совсем запропала, — и крепко обнимает блудную меня.

— А я тебе тут привезла кое-чего, — опускаю на диван пакеты. — Ну, как дела?

— Неплохо, — пожимает плечами, — я бы даже сказала хорошо. Два дня назад мне снизили дозировку лекарств, каждый день хожу на групповые и индивидуальные беседы с психологом. Столько всего интересного узнала, с ума сойти, — улыбается тоже искренне, что и радует, и с непривычки пугает. — А ты как? Что-то замученная совсем, — всматривается мне в лицо. — Только не говори, что пошла на вторую работу, Ев.

— Нет, — мотаю головой, — не пошла. Работаю на прежнем месте, хожу в институт. Просто завал сейчас и там, и там.

— А с деньгами как? Хватает?

— Хватает. В этом плане все нормально. Трачу я по минимуму.

— Представляю, сколько денег съедает клиника, — идет к чайнику, включает.

— Не важно. Главное, пока деньги есть, — начинаю доставать из пакетов фрукты, сладости.

— Да уж…

Через десять минут мы уже сидим за столом, пьем чай и как когда-то болтаем обо всем и ни о чем. И я в шоке, в приятном шоке. Оля действительно изменилась. На щеках румянец, взгляд спокойный, сестра ведет оживленную беседу. Только вот я не могу расслабиться, так и жду, что вдруг все прекратится, на нее снова нападет апатия, она снова будет спрашивать про него, не напрямую, конечно, но все равно.

— Слушай, — вдруг прищуривается, как-то странно улыбается, — а мне кажется или у тебя кто-то появился?

— Кто? — чуть не давлюсь конфеткой.

— Ну, кто-кто, молодой человек.

— С чего такие выводы? — чувствую, как щеки вспыхивают, как к горлу подступает ком.

— Да от тебя прямо фонит. И глаза горят, и поведение изменилось. Смею предположить, что усели согрешить, — хихикает эта Ванга. Да уж, проницательности ей не занимать. — Ты только про предохранение не забывай.

— Оля, — лихорадочно пытаюсь сообразить, что же ей сказать. Но врать будет самым неуместным, она все равно не поверит, а врач настоятельно советовал быть с ней максимально честной, — ну ладно, ладно, спалила, — улыбаюсь как можно искреннее, — появился кое-кто.

— Ну вот, а то начала тут изображать невинную овечку. И кто он? Откуда?

— Из института. Правда, курсом постарше.

— Я за тебя очень рада. Это хорошо. В твоем возрасте вообще сам бог велел. Романтика, свидания, любовь, — и вот тут ее взгляд дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, мне же в этот момент захотелось провалиться сквозь землю.

— О любви рано говорить, — всеми силами давлю в себе слезы.

— Говорить, может, и рано, но по глазам вижу, насколько ты увлечена, — расплывается улыбкой.

— Оль, ну, хватит.

— Надеюсь, он достойный парень. И все, все, все… замолкаю.

Еще час мы сидим за чаем и разговорами, а я поверить не могу. За все это время Оля лишь раз поинтересовалась, не было ли звонков, и, услышав «нет», никак не изменилась. Неужели правда пошла на поправку? Но именно сейчас важнее всего не прекращать лечение. Тех денег, что заплатил мне Ян должно хватить еще как минимум на полгода. Надеюсь, этого будет достаточно для выздоровления.

— Когда снова приедешь? — выходит в коридор, чтобы проводить.

— Теперь только через неделю наверно. Но к тебе обязательно приедет тетя Надя.

— Ладно, хорошо… ты давай, готовься к зачетам. И не забывай радоваться жизни, — целует меня в голову. — Я никуда не денусь.

Но когда сажусь в лифт, еду не вниз, а вверх, чтобы поговорить с ее лечащим врачом. К счастью, Николая Федоровича застаю в кабинете.

Телефон зазвонил во время последнего совещания на сегодня. И физиономия Геворга на экране заставила напрячься. С чего бы ему звонить? Он сейчас должен везти Еву домой.

— Да, — скорее выхожу в холл. — Что значит, нет? Ты совсем, что ли, там мозги проспал?! — аж рычу на нервах. — Куда бы это она могла деться? Вообще на занятиях не была? — встаю как вкопанный у двери в свой кабинет. — Мать твою…

И отключаю телефон. Твою ж, сука, мать! Сбежала! Все-таки сбежала… так и падаю в кресло от бессилия и злости. Всё, задолбало! Сколько можно плясать вокруг этой мелкой дряни с бубном?! Где вот теперь ее искать? Куда нестись на всех парах, чтобы спросить у Евочки, какого хрена она свалила?! Мерзавка червем забралась в мозг, и планомерно выедает его все две недели! Но я сам дебил, слишком много позволил ей. Прогулки, романтика, ванильный секс, только бы хорошая девочка не боялась меня. А эта срань покруче любой прошаренной шмары будет. С этого момента достаточно. И достаю из ящика фляжку, откупориваю. Не хочет по нормальному, не надо. Делаю несколько глотков виски. Я должен ее найти. Так с собой поступать никому никогда не позволял и не позволю.

Ева доигралась…

Теперь главный вопрос, где искать. Наличка с документами у нее была с собой, так что, вариантов масса. От съемной квартиры или номера в отеле, до билета на любой возможный транспорт. Но начать все равно надо с квартиры. Мало ли, вдруг заезжала за шмотками, вдруг соседи что видели или слышали.

Вот я придурок, самый натуральный придурок. Повелся на трепещущую лань. Новизны захотелось, исключений из правил. Нет никаких исключений, все они продажные шалавы. Их главная и единственная цель — захомутать мужика, загнать под каблук и доить, пока доится. Но со мной этот номер не пройдет. Решила в догонялки поиграть, значимость свою показать, ну-ну.

Через минут двадцать выезжаю. И пока водитель везет в направлении ее дома, думаю, что буду делать. Но хуже всего то, что ничерта не хочу делать. Кроме, пожалуй, одного. И это в том случае, если Краснова будет в квартире, в чем я очень и очень сомневаюсь. Спустя два часа диких пробок все-таки добираемся по адресу. За время дороги успеваю опустошить бутылку коньяка, только вот эффекта считай никакого. Меня вообще практически не берет алкоголь, чтобы напиться, надо уничтожить таких бутылок пять. Специально проверял в свое время. Правда, чуть не сдох потом, но подыхал хотя бы пьяным.

В лифт захожу в более или менее спокойном состоянии, но выхожу уже совсем в другом. Меня прямо раздирает вынести дверь ее квартиры к чертовой матери. Наверно, даже хорошо, если Евы не будет. Кое-как справившись с желанием оставить на железном полотне вмятину, таки звоню в звонок. Я же не варвар, хотя сейчас очень хочется быть именно варваром.

Звоню настойчиво. Только, само собой, никто не отвечает. И не знаю, зачем продолжаю, но продолжаю, дьявол меня задери.

— Ева?! — с силой бью кулаком по двери. — Если ты там, то лучше открой! Я хочу с тобой просто поговорить! Ева?!

А перед глазами возникает момент, когда вернулся из школы домой. Я пошел в кухню, чтобы пожрать, но не то, что еды, я там даже посуды не нашел. Мамаша все своё вынесла. Да, одно время она зарабатывала больше отца, плюс приворовывала со склада. И за время работы натаскала и накупила за полцены много чего. Но тут не оставила нихрена, кроме почерневшей алюминиевой кастрюли. Что тогда, что сейчас возникло чувство гадливости, обиды. Не знаю почему, Ева у меня ничего не забирала, но…

И уже собираюсь уйти, как раздается негромкий щелчок. У меня аж сердце уходит в пятки, мозг начинает пульсировать в черепе. В итоге рывком открываю дверь и вижу ее. Стоит вся зареванная, с потухшим взглядом. Но чихать я хотел на ее крокодильи слезы. Врываюсь в квартиру, захлопываю за собой дверь, после хватаю мерзавку за руку и тащу в комнату, где швыряю на диван.

— Ян! — собирается что-то там пискнуть, но не даю.

— Заткнись! — нависаю над ней. — Сейчас я задаю вопросы. Итак, первый. Тебе нужны мои бабки?

— Ян, послушай… — бормочет дрожащими губами.

— Отвечай!

— Да, — опускает голову. Мать ее за ногу, опять опускает голову!

— На меня смотри! — беру за подбородок и тяну вверх. — Второй вопрос. Я тебе противен?

И она замолкает, только слезы крупными горошинами катятся по бледным щекам. Что ж, ясно… молчание знак согласия. Противен, значит. И бабок хотелось, но отвращение пересилило.

— Хорошо, — выпрямляюсь, осматриваюсь, хотя ничего толком не замечаю. — Короче, сейчас мы поедем ко мне, где ты соберешь свои манатки и свалишь к чертовой матери. Деньги требовать назад не буду. Давай, поднимайся.

На что следует кивок, который вызывает жжение в груди. Следом чувствую ломоту, ломит всё тело. Но лучше так… Я больше не буду настаивать. Хватит.

Ева поднимается, плетется в коридор, где натягивает на себя куртку, затем берет сумку и останавливается у двери в ожидании, потому что я до сих пор стою столбом в комнате. Ноги точно свинцом налились, но пора заканчивать это тупое представление.

В машине едем, молча. Мне говорить нечего, Красновой тем более. А жжение в груди не утихает, к концу пути и вовсе добирается до горла, до головы, стягивает ту огненным обручем. Ничего, будет мне наука. Правильно говорят, от добра добра не ищут. У меня были лучшие телки из возможных, я с ними развлекался, как хотел, а потом забывал о них. И чувствовал себя прекрасно. Так и надо было продолжать, я же по собственной дурости и зажратости захотел новых ощущений. Что ж, вот тебе, Ян, полный комплект новых ощущений. Нравится? Щекочет нервишки?

На нее стараюсь не смотреть. И когда водитель останавливается, первым выхожу из тачки. Холодный ветер с моросью тем временем словно отвешивает пощечины, которые бодрят, отрезвляют.

В дом заходим вместе, после чего киваю ей в направлении комнаты:

— Вперед. Как соберешься, вызови прислугу. Помогут отнести вещи в машину.

И отправляюсь к себе…

Как же хочется что-нибудь сломать, а лучше кому-нибудь дать по морде. Не могу, до чего внутри все клокочет и переворачивается.

Оказавшись в спальне, первым делом смотрю на себя в зеркало, где вижу конченного лоха, но следом перед глазами возникает прошлая ночь, когда Ева стояла на четвереньках перед этим самым зеркалом на этом ковре. Всё, на хер всё! Лучше в кабинете посижу, там хоть виски есть.

А когда открываю дверь, очередной раз впадаю в ступор. Напротив стоит она.

— Что еще?

— Если ты меня отпускаешь, — бормочет с опущенной головой, — то нужно аннулировать договор.

— Ок, идем… договор у меня в сейфе.

В кабинете, где собственно сейф, Краснова еще не была, потому сразу теряется, заходит с опаской. Всё, черт бы ее побрал, трясется, всё боится. Дура! Я же включаю свет, затем направляюсь к стальному ящику.

— Не дрожи, — кошусь на нее, — убивать не собираюсь, — и достаю треклятый договор. — Вот, — бросаю на стол. — Забирай.

— Спасибо, — берет папку, раскрывает. Ишь ты, проверяет.

А у меня терпение заканчивается.

— Какая же ты сука, Краснова, — опускаюсь на край стола. — Просто сука…

— Наверно, — возвращает резинки на уголки папки. — Но тебе не привыкать.

Чего? Чего она только что вякнула?

— Я не понял? — аж вперед подаюсь.

— Ты же предпочитаешь именно таких женщин. Продажных сук, которые идут к тебе за бабками, в надежде на твою щедрость, — криво ухмыляется, а меня буквально рвет изнутри от этой ее ухмылки. — Вот и я пришла с протянутой рукой. Только переоценила себя. Извини, но мне не хочется после тебя оказаться где-нибудь в дурке. Я хочу другой жизни.

— Какой? — уже откровенно шиплю.

Из-за меня в дурке? В дурке?! Совсем охренела!

— Простой. Я хочу отношений по любви. Думала, справлюсь, смогу играть по твоим правилам, но я неспособна разделять эмоции и постель. Не могу просто трахаться, как того хочется тебе.

— Чтоб ты знала, — смотрю на нее в упор, — я с тобой не просто трахался.

И опять ухмылка! Вот дрянь, издевается!

— Серьезно? — поднимает взгляд. — Яну Игнашевскому нравится играть в куклы, а потом выпроваживать этих кукол и забывать о них. Вот и всё… Я не осуждаю тебя сейчас, — мотает головой, — это твой образ жизни. А я… я просто не справилась.

— Поэтому сбежала?

— На самом деле я не сбегала, Ян. Я поехала к себе, чтобы побыть одной, отдохнуть. С тобой не то, что отдохнуть, даже расслабиться невозможно. Ты постоянно давишь. А когда думаешь, что не давишь, все равно давишь, — затем замолкает на пару минут, когда же снова открывает рот, я закрываю глаза. Хорошего все равно не услышу. — Если хочешь, верну деньги за две недели. И да, вещи собраны.

— Только вот не надо тут, — аж подскакиваю, — не превращай меня в мелочного урода.

В ответ получаю очередной немой кивок, после чего Ева разворачивается. И уже направляется к двери, как вдруг останавливается:

— Почему ты считаешь всех женщин шлюхами?

— Потому что не встречал других.

— Не все они были такими, Ян.

— Это ты себя сейчас имеешь в виду?

— Да нет. Я-то сука, — улыбается, — со мной всё понятно.

— Мне с самого первого дня было важно, что ты чувствуешь ко мне. Я искренне хотел наладить контакт, хотел, чтобы тебе со мной было хорошо. Но на цырлах я не бегаю, Ева, и себя не навязываю. Женщина всегда по своей воле остается со мной или не остается.

— Надеюсь, замену долго искать не придется… — и берется за дверную ручку.

Я только делаю шаг, как дверь с грохотом захлопывается прямо перед носом, а Ян преграждает путь. Вид у него просто ужасный. Глаза горят, на скулах желваки перекатываются, такое ощущение, будто сейчас схватит за шею и придушит. Но, всмотревшись в эти горящие праведным гневом глаза, замечаю и еще кое-что. Страх…

— Ты не уйдешь так быстро, — начинает наступать, отчего инстинктивно пячусь.

Когда же упираюсь в край стола, то не успеваю опомниться, как оказываюсь уже на столе. А Ян с сумасшедшим взглядом стягивает с меня джинсы, следом водолазку, после чего рвет бюстгальтер. Да в таком состоянии он меня тут наизнанку вывернет. Но вопреки опасениям, неожиданно останавливается.

— Передумал? — ощущаю жар его тела, кажется, слышу как бешено колотится сердце.

Но он ведь не передумал, он просто ждет, чтобы я дала ему хоть малейший повод, спровоцировала, доказала, какая я дрянь. Только я не дрянь. Хотела ей быть, да не смогла. А еще что-то меня останавливает, что-то мешает сказать ему в лицо «я ухожу». Что в квартире помешало, что в машине, что здесь.

— Я не шлюха, Ян, — смотрю ему в глаза.

— Я знаю, — касается пальцами щеки, губ.

Не шлюха, но предательница. И против здравого смысла, против вопящей совести, обхватываю его за шею, тяну к себе.

Поцелуй сначала выводит на орбиту, а потом в открытый космос, где царит непроглядная тьма, где мне нечем дышать, где я рискую пропасть. Но именно сейчас плевать на всё, потому что я хочу целовать этого монстра, хочу чувствовать его страх, возбуждение, даже злость. Хочу ощутить нежность и романтику с тем, для кого не существует ни того, ни другого. Просто хочу.

А он снова целует рьяно, снова давит своей силой.

— Ян, — выдыхаю ему в губы, когда резким движением сдвигает трусики в сторону и резко входит в меня.

Да черт с тобой! Бери! Бери, как привык, как тебе нравится. Я все равно ничего не могу сделать, не могу остановить тебя, не хочу останавливать… Но он все-таки сбавляет темп, после чего толкает меня в грудь, чтобы легла на стол. А спустя мгновение накрывает собой и целует.

Жаль, это безумие длится совсем недолго, потому что оно последнее и оно для него. Не для меня. Его член пульсирует внутри, я слышу тяжелое хриплое дыхание, ощущаю вспотевшее тело, чувствую запах, к которому, оказывается, успела привыкнуть. И мне хорошо. Блин, мне нереально охренительно хорошо, несмотря на душащие слезы вместе с угрызениями совести. Игнашевский разложил меня на письменном столе, поимел и кончил в меня, а я лежу и хочу добавки.

— Что тебе мешает быть со мной? — раздается вопрос, который болезненной занозой застревает в мозгу.

— Исход… — срывается с губ. Увы, любой исход этих отношений плачевен.

— Ева, — заставляет посмотреть на него, — останься. Дай мне возможность показать тебе свою лучшую сторону.

— А она есть? — прижимаюсь щекой к его ладони.

— По крайней мере, кода-то была, — усмехается, но с опаской.

— Значит, игра продолжается?

— Да, только уже другая игра. Без договора, без списка. Если ничего не выйдет, я заплачу обещанные деньги и оставлю тебя в покое. Даю слово.

На что киваю. Ругаю, ненавижу себя, но киваю. Игнашевский умеет получать то, что хочет.

— Идем ко мне, — поднимается, собирает с пола мои вещи.

— Я лучше к себе, — и тотчас ловлю напряженный взгляд, — дай мне время, Ян. Хотя бы этот вечер, ночь… Пожалуйста.

— Хорошо, — застегивает штаны, — Белла принесет ужин.

И мы расходимся по своим комнатам.

Через час, после горячего душа, легкого ужина, а еще таблетки от головной боли, я чувствую себя снова человеком. И наконец-то ложусь в кровать, закутываюсь в мягкое одеяло, вдыхаю аромат свежего белья. Что удивительно, его тут меняют каждые два дня. Но уснуть сразу не выходит, мозг атакуют мысли. Я все прокручиваю в памяти встречу с сестрой, потом встречу с рассвирепевшим Яном, потом с остывшим Яном и не знаю, чего хочу больше, сбежать на край света или сдаться, а там будь что будет.

На самом-то деле все очевидно и решение моей проблемы плавает на поверхности. По совести я должна встать и уйти, пока наша игра не зашла слишком далеко. Но это по совести…

Так и проваливаюсь в сон… однако в какой-то момент просыпаюсь по причине того, что мне ужасно жарко. А источник этой жары лежит рядом, плотно прижавшись и обняв за талию. К счастью, храпит. Н-да… Игнашевский совсем не умеет слушать. Приходится остаток ночи терпеть эту тепловую пушку. Разве что все-таки умудряюсь выбраться из медвежьих объятий и хотя бы приоткрыть окно.

Если подумать, это ведь наша вторая совместная ночь, которой по идее вообще не должно быть. В договоре четко прописано, заказчик и исполнитель спят в разных комнатах. Но Ян отказался от договора, и теперь мы оба в свободном плавании. А куда нас выбросит, неизвестно.

Маленькая поганка! Вот как есть поганка! Еще уговаривать ее приходится. А ковриком расстелиться не надо? Ну, дождется, перекину через коленку и выпорю засранку, чтобы заканчивала мне тут рассказывать про студентов. Смотрю, расправила плечики, распушила хвостик. Такие выкрутасы со мной не пройдут.

И да, я проверил ее телефон, обнаружив в нём куеву тучу номеров всяких Вась, Толь, Борь. Тоже мне скромница, у которой в списке контактов собрались все мужики института. А этой Настеньке я популярно объясню, что кастрирую в лесу голыми руками, если еще хоть раз вздумает приглашать чужую женщину в кафешку. Вот неспроста этот хрен записан у неё под бабским именем. Что ж она тогда всех Борь-Толь не заменила на Машек-Глашек, чтобы, видите ли, не вызывать у меня подозрений?

Н-да, Игнашевский, придется тебе запастись адовым терпением. Но я справлюсь и завоюю её. Потому что, дьявол меня задери, нуждаюсь в ней как в воздухе. Попал я, конкретно попал. Но это же хорошо, так ведь? Значит, не окостенел с годами, не превратился в придаток своего же образа жизни. Если бы еще Ева не боялась. Уж не знаю, кто ей понарассказывал обо мне такие ужасы, но девчонка реально видит во мне маньяка извращенца. Лисецкий все-таки не идиот, он бы не стал. Возможно одна из бывших кукол, хотя какой резон тоже непонятно. В общем, работа предстоит большая, ибо искоренить это ложное мнение из мозга Красновой будет сложно.

Когда спускаюсь вниз, она уже сидит за столом, ест омлет со шпинатом, а параллельно читает конспект. И одета весьма прилично. Никаких голых ног, плеч. Белла тем временем подает завтрак мне, после чего спешно удаляется.

— О чем читаешь? — забираю у своей куколки тетрадку, отчего ее щеки вспыхивают негодованием. Ну, ничего, ничего, румянец тебе к лицу. — Так, так, так, — вчитываюсь в кривоватый почерк, — техника активных продаж, основные этапы, плюсы и минусы. И ты все выучила?

— Конечно, выучила, — фыркает эта вредина.

— Когда только успела.

— Вчера, — отводит взгляд, — у себя дома.

— Ага, значит, в перерывах между горькими слезами учила конспект? Интересно, интересно, — возвращаю ей талмуд.

— А еще съела все оставшиеся конфеты и наконец-то выпила какао с зефирками, — накручивает на вилку стебелек шпината.

Я же беру перечницу и щедро посыпаю содержимым свой омлет, отчего у Евы округляются глаза.

— Не многовато?

— Люблю острое. Кстати, после института поедем по магазинам. Надо подготовиться к поездке.

— Опять будешь выбирать для меня наряды? — и кривенько усмехается.

— Пожалуй, просто смотреть, как это делаешь ты.

— Расскажи о доме в Доминикане. Какой он?

— Просторный, — пожимаю плечами, — расположен в уединенном месте, со своим выходом на пляж. Идеальный вариант для тех, кто устал от городской суеты и решил пожить Робинзоном.

— Не боишься, что могут залезть? Ограбить.

— Так, дом не пустует.

— То есть? — поднимает на меня испуганный взгляд. — Там кто-то живет?

— Угу. Один наглый и весьма пошлый старикан. По совместительству мой кровный родственник.

— Отец? — и ее глаза становятся еще шире.

— Бинго. А что тебя так удивляет? Думаешь, такие как я размножаются почкованием?

— Да нет, просто…

— Что просто?

— Не знаю… В твоем договоре прописано, что заказчик и исполнитель не обмениваются личной информацией о себе. А сейчас мы сидим и говорим о личном. И да, я помню, между нами больше нет того договора, но все равно…

— А что с твоей семьей? — прерываю этот беспорядочный поток мыслей.

На что Ева аж дергается, теряется, но быстро берет себя в руки:

— Их нет. Мама умерла от пневмонии, а отец разбился на зимней трассе год спустя.

— Сколько тебе было на тот момент?

— Десять лет.

— И тебя воспитывала тетка? Та самая, которая оставила квартиру?

— Да, она.

— Больше из родни никого?

— Еще осталась двоюродная тетя. А твоя мама? Где она?

И вот тут уже мне хочется передернуться от чувства отвращения. Ненавижу эту шалаву.

— Считай, тоже умерла.

— То есть?

— Она ушла, когда мне было тринадцать. С концами.

— Мне жаль, — начинает царапать ноготком корешок тетрадки.

— А мне нет, — отставляю в сторону пустую тарелку. — Ну, что? Поехали? — и поднимаюсь из-за стола.

Вдруг Ева подскакивает как ужаленная, хватает меня за руку:

— Ян, — сжимает пальцы, — я хочу попросить тебя. Пожалуйста, не устраивай разборок с Денисом. Меня с ним ничего не связывает, он просто староста группы и всё. Мне еще учиться с этими ребятами.

Как же с ним тяжело, невыносимо тяжело. Он постоянно давит, давит и давит. Но не думать о нем уже не получается. Да что там, с тех пор как перешагнула порог его дома, так все время и думаю.

Пока иду в направлении института, без конца оглядываюсь назад, на его машину. Блин, и не уезжает ведь. Наверняка хочет Дениса выловить, чтобы устроить очную ставку. Как же я лопухнулась! Зачем только придумала эту Настю? Дура набитая! Хоть бы найти Ковалева раньше Яна и предупредить о возможной проблеме, нельзя, чтобы парень пострадал ни за что.

К счастью старосту нахожу у дверей в деканат.

— Привет! — машу ему рукой.

— О! Краснова, — улыбается весьма сдержанно, — привет.

— Давай отойдем в сторонку, поговорить надо.

— Давай, — пожимает плечами.

И когда уединяемся у окна, Денис сразу смягчается, улыбается уже привычнее:

— Надеюсь, у тебя с твоим парнем проблем из-за меня не возникло? Извини, если что. Я же не знал.

— Не за что извиняться. Я как раз переживала, не наговорил ли мой… — тут осекаюсь. Кто он мне? Парень? Да нет, не парень. Но для легенды, — молодой человек тебе лишнего.

— Все нормально, Ев. Ничего такого, чего бы моя нежная натура не перенесла, — подмигивает. — Так что, все в порядке.

— Точно?

— Абсолютно.

— Это хорошо, — и незаметно выдыхаю. — А встретиться не просил?

— Расслабься, твой крутой чувак довольно тактично мне объяснил, что ты девушка занятая. Он объяснил, я понял. Ревнивый, да?

— Очень.

— Сочувствую, — усмехается, — но его понимаю. Я бы так же ревновал.

В этот момент раздается звонок, и мы отправляемся на семинар. Хочется верить, что Ян действительно обойдется разговором, а вся эта утренняя бравада была исключительно для моих ушей.

За контрольными и лекциями даже не заметила, как время пролетело, очнулась, когда прозвенел финальный звонок на сегодня. И первым делом поспешила к таксофону, чтобы поговорить с сестрой. Оля ответила таким же бодрым голосом. А у меня опять защемило сердце.

Пора признать, как бы погано самой от себя не было, я не могу сказать Яну «нет», не могу встать и уйти от него. И по-прежнему на одной чаше весов любовь к сестре, негодующая совесть, стыд, а на другой — влечение к Игнашевскому, мучительное желание быть с ним, чувствовать его. Еще эта поездка. Что она мне даст? Только новую порцию душевной боли. Ян собрался меня завоевывать, черт побери. И почему-то я уверена, с этой задачей он справится довольно легко. Однако финал будет один — мы расстанемся все равно. Иного не дано. Вот она — желанная месть. Только кому в итоге отомстила-то?

А Оля не заслужила такой подлости с моей стороны. Что до Яна, он просто не захотел с ней быть. Они развлекались в рамках договора, потом Игнашевский заплатил ей обещанные деньги и отпустил. Всё. Я же идиотка! Надо было головой думать, прежде чем лезть в этот капкан, в котором теперь придется оставить кусок себя, чтобы выбраться. И главное, Ян не должен узнать обо мне и Ольге, а Оля не должна узнать о нем. Влипла ты, Краснова, основательно влипла.

На улицу выхожу и вижу своего узурпатора. Да не одного. Ян стоит рядом с Денисом. Бедолага Ковалев нервно курит, смотрит в землю и слушает, как волкодав со страшно серьезным выражением лица что-то ему тихо и вроде как спокойно вещает, а когда Ян видит меня, тотчас замолкает, затем кивает Денису и тот с невероятным облегчением спешит к своей машине. Все-таки запугал парня. Н-да, Игнашевский неисправим.

— Ну, вот зачем? — подхожу к нему. — В этом не было никакой необходимости, Ян.

— Как видишь, твоя драгоценная Настя ушла своими ножками.

— Знаешь, мне и так особо не хотелось никуда с тобой ехать, а сейчас и подавно. Почему ты такой упертый?

— Кажется, ты голодная, — пропускает мимо ушей мои слова, — поехали, сначала поедим.

— А еще глухой, — буркаю себе под нос, после чего сажусь в машину.

— Не глухой, Ева, — облокачивается на дверь, — просто я заметил за тобой одну особенность. Когда ты голодная, ты злая. Вот заполнишь все свободные резервуары, подобреешь, тогда и поговорим. Хотя, говорить тут не о чем. Ты моя и точка.

— Я своя, Игнашевский. Своя! — ну, в чем-то он прав, от голода показатели моей вредности пробивают максимальные значения.

— Моя-своя-моя. Так лучше звучит?

На что остается только улыбнуться. Черт с ним. Пусть эти последние недели я буду его-своя-его. Голова и так пухнет, сердце и так ноет, душа и так рвется на части. Пора дать себе передышку.

Ян привозит нас в уютный, и что удивительно, семейный ресторан итальянской кухни, который так и называется «La mia famiglia». Классное название. И внутри царит по-настоящему теплая семейная атмосфера. Очень много посетителей с детьми. Малышня веселится в просторной игровой зоне, обнесенной невысоким заборчиком. Будь я помладше, с удовольствием присоединилась бы к детворе, уж такие у них там суперские кукольные домики с железной дорогой, что тянется вдоль всего заборчика, глаз не оторвать. Интересно, почему Ян приехал именно сюда? На человека, жалующего детей, он ни разу не похож. Или это попытка покорить меня? Показать, на какие лишения готов ради меня. Здесь-то сексом в туалете или прямо за столом не займешься.

— Где хочешь сесть? — окидывает взглядом заведение.

— А ты здесь уже бывал?

— Да, не единожды, — произносит без тени сомнения.

— И где садился?

— Где было свободное место. Обычно здесь битком.

— Тогда где-нибудь у окна.

Официант с роскошными усами а-ля Буденный, провожает нас к столику на две персоны, раздает меню и удаляется. В случае необходимости здесь имеется специальная кнопка вызова персонала.

— Не могу не спросить, — раскрываю меню, — почему это место? Тут же дети, много детей.

— И что? По-твоему я настолько одичалый?

— Ну, просто не вяжешься ты, твой образ жизни с детьми, мамашками, бабками и дедками, — поглядываю как раз на большое семейство, празднующее день рождения любимого чада.

— Маньяк-садист, ненавистник мамаш и детей, безнадежный ревнивец. Я ничего не упустил?

— А еще педант и доминант, — перевожу на него взгляд. Ой, как недобро блестят черные глазищи. Пару дней назад я бы испугалась, но не теперь.

— Благодарю.

— Ты на вопрос не ответил.

— Здесь вкусно готовят. Хозяин ресторана итальянец, повара итальянцы, даже некоторые официанты итальянцы. У Фабио семейный бизнес. Вон, — кивает в сторону бара, — в барменах у него муж дочери. Я как-то работал с итальянцами, они меня сюда и привели.

Вот и хорошо, а главное, честно.

Через полчаса нам принесли большую пиццу — много сыра на нежнейшем тонком тесте, две пасты и по традиционному десерту — бискотти. Что ж, Ян прав, готовят тут нереально вкусно. А когда поднесли кофе, когда я взяла печенье, чтобы испытать-таки гастрономический экстаз, на глаза попалась милая парочка. Они сидели рядом, все время обнимались, ворковали, смеялись. И что-то так тошно стало. Я тоже всегда мечтала о трепетных отношениях. О мужчине мягком, спокойном, рассудительном, с которым уютно, тепло, можно рассказать ему обо всем, получить поддержку.

А этот Ястребиный Коготь видимо успел заметить мой интерес к влюбленным, тогда же стал еще пасмурнее. Ну, все, еще чуть-чуть и разверзнутся небеса над моей головой. Хоть вообще ни на кого не смотри, ни с кем не говори.

— В чужом огороде трава всегда зеленей, запомни это, — выдает с видом всезнающего старца Фура.

— Ты это к чему?

— Я не идиот, Ева. И не слепой. Все сравниваешь меня с другими, все тебе кажется, что где-то невинные агнцы скачут, а ты тут бедная-несчастная с Диаволом во плоти вынуждена сидеть.

— Просто приятно наблюдать за нежными отношениями, только и всего. Или теперь глаза себе выколоть, рот зашить, нос с ушами заткнуть, а на лоб прилепить «Собственность Игнашевского».

— Тебе не хватает нежности? — складывает руки на груди. — По приезду домой могу тебя вылизать очень нежно. С ума сойдешь от такой нежности, зуб даю. А еще оргазма три получишь бонусом.

— Не все измеряется сексом.

— Зато от секса дети получаются, — и как-то двусмысленно хихикает этот Минотавр.

— Ты это к чему?

— Ни к чему, мысли вслух. Давно хотел поинтересоваться, принимаешь ли противозачаточные. Не забываешь?

— Все я помню. Залет самое страшное, что со мной может произойти.

— Ну да… Наелась?

— Объелась.

— Вот и славно. Поехали. Нам еще надо успеть затариться.

— И когда вылет?

— Послезавтра. Я уладил все рабочие вопросы раньше положенного, так что… можем не откладывать.

В торговом центре Ян вел себя весьма примерно, особо не приставал, однако было видно, терпит. И как стало ясно тремя часами позже на обочине трассы, терпелка у него сломалась. Игнашевский остановил машину, заглушил мотор, после чего быстрым движением расстегнул джинсы, а следом затащил меня на себя, предварительно приказав избавиться от штанов. И по его горящему взгляду поняла, что лучше не сопротивляться.

— Неужели это хуже голубиного воркования? — произнес у самого уха. — Когда мужик хочет тебя, постоянно думает о тебе, — и, сдвинув трусики в сторону, резко насадил меня на точно каменный член.

— Не хуже — вырвалось со стоном. — Но я хочу не только трахаться, Ян.

— А мы не только трахаемся, — подхватил под бедра. — Мы разговариваем. Видишь, получается очень даже продуктивно. Хочешь, могу про бизнес рассказать?

— Блин, Игнашевский, — не могу сдержать смех.

— Вот, уже шутим и смеемся. Я, знаешь ли, многорежимный.

— Пожалуйста, замолчи, — и накрываю его губы своими.

К черту эти разговоры, уж точно не сейчас, когда во мне уместились все пятьсот грамм Клинской вареной.

И скоро понимаю, что сама его целую, сама двигаюсь, он лишь поддерживает. А еще понимаю, что хочу его как никогда. Тогда стягиваю с себя свитер, стаскиваю с него толстовку и прижимаюсь к волкодаву. Кожа к коже, скачущие в груди сердца и запотевшие стекла машины. Сегодня, сейчас я буду его шлюхой, но не простой, а той, которая его отымеет.

— Убери руки, — рычу ему в губы.

На что Ян сразу убирает руки. Боже, никогда бы не подумала, что это настолько круто — объезжать такого маститого жеребца, при этом смотреть ему в глаза, где видеть смесь из растерянности и дикого желания, ловить его частое дыхание, чувствовать в себе твердый член и продолжать, продолжать, продолжать, наращивая темп.

— Ева, — зажмуривается, — сбавь обороты, а то не сдержусь.

— И не надо, — снова целую это орудие массового поражения, целую с такой же яростью, таким же напором.

— Мать твою, — содрогается всем телом и тут же хватает меня, прижимает к себе, вынуждает сбавить скорость.

Спустя пару секунд Ян упирается вспотевшим лбом мне в грудь, дышит так, словно марафон пробежал и продолжает обнимать. А я обнимаю его за голову, вдыхаю запах волос и падаю… все-таки падаю с обрыва. Да, приземление будет болезненным, но это уже неизбежно.

Меня только что отымела маленькая рысь. С ума сойти. Ни одной женщине не давал права руководить собой в постели, но ей я готов и не такое позволить. Потому что… потому что люблю её. Да, пора признаться самому себе, люблю.

И скоро мы окажемся далеко отсюда, где я постараюсь преодолеть последний рубеж по направлению к сердцу Евы. Надеюсь, папаша ничего не испортит, а то он может. Никогда не забуду, как этот пень начал приставать к моей преподавательнице по английскому — молоденькой студентке первокурснице. Но ничего, в последний момент удалось исправить ситуацию, и эта скромняшка в очках все-таки досталась мне.

Черт, губы так и покалывает от поцелуев моей рыси, и член ноет, попрыгала она на нем знатно. Вообще что-то устал я. Хочется расслабиться и, кажется, знаю как.

Пока едем, Ева успевает задремать. Забавно, сегодня я ненароком намекнул ей на детей, даже в ресторан привез, где мелкота водит хороводы, думал, она растает. Хрен там плавал. Видите ли, залёт самое страшное, что с ней может произойти. Ну да, молодая еще, студентка, между нами пока что всё очень шатко, зыбко, но слова её, тем не менее, задели. Видимо это я начал думать сразу много и обо всём. Надо поумерить пыл. А если честно, я бы своей куколке заделал пупса. Кому-то когда-то же придется оставить свои богатства, нажитые непосильным трудом. Я не боюсь ни брака, ни семьи, ни детей, вообще мало чего боюсь, другое дело, что семья — это кардинальные перемены в жизни, и эти перемены должны произойти тогда, когда будет уверенность в женщине, в ее верности, чувствах, намерениях. В существование таких женщин я не верил до появления Красновой, теперь у меня есть хрупкая надежда на то, что и меня не обойдет стороной простое человеческое счастье.

Конечно, столько лет жизни по правилам Игры наложили свой отпечаток, да и свободой своей я всегда дорожил, однако подыхать одиноким облезлым холостяком не собирался и не собираюсь. А сейчас у меня есть Ева. Смогу ли я дать ей те отношения, о которых она мечтает? Вряд ли. Отец, например, часто сравнивает меня с неандертальцем, мол, мне только дубину в руки и не отличишь. Такой же твердолобый и прямой. Да, такой. У меня есть пещера, куда я тащу свою добычу, которую охраняю. И семья у меня будет обеспечена всем необходимым. Но нюхать ромашки на лугу и посыпать свою зазнобу лепестками роз точно не буду.

Наконец-то дома. Тачку ставлю на открытой парковке, после чего выбираюсь наружу. А перед глазами уже рисуется картина, как сижу на веранде своего двухэтажного бунгало с бокалом вина в одной руке, куколкой — в другой и, само собой, со стариком, который в соседнем кресле дремлет под звуки прибоя, натянув на глаза соломенную шляпу.

Тогда открываю дверь со стороны Евы, достаю свою малышку из машины, от чего она тут же просыпается, смотрит на меня круглыми глазами, будто век не видела:

— Сюрприз, — целую ее в нос, — это всё еще я.

— Ян, — мяукает спросонья, — опусти меня, а. Я и сама могу.

— Можешь, кто ж спорит, — и несу ее в дом.

— Дико хочется спать.

— Рано еще спать, у нас на вечер запланирована программа.

— Да какая еще программа? — чуть ли не стонет. — Работа, магазины, ресторан, обочина и тебе все мало?

— Ага.

— Ты монстр! Зверь! Узурпатор!

— Угу.

Дома отпускаю-таки эту злую фурию, и она мигом сбегает в свою комнату, но уже через пару минут возвращается, а я тем временем как раз даю указания прислуге.

— Где мои вещи? — хлопает ресницами.

— У меня. Мы теперь живем в одной комнате, забыла?

— Совсем в одной?

— Совсем. Так что, иди на второй этаж, переодевайся в халат.

— Зачем в халат? — смотрит на меня с прищуром.

— Люблю халаты, когда они на голое тело.

И рысь, недовольно фыркнув, обреченной походной устремляется вверх по лестнице. Думает, ее ждет очередная секс-одиссея, но нет, на сегодня даже мне хватит. Я просто хочу побыть с ней, расслабиться, ощутить себя простым мужиком, рядом с которым его женщина.

Через сорок минут все готово. А поднявшись за Евой, нахожу ее спящей. Лежит поперек кровати, правда, в халате.

— Ев, — осторожно веду пальцами по мягким волосам, — проснись.

— Нет, — отворачивается.

— Мне опять тебя тащить, да?

— Не надо меня тащить, оставь, где лежу.

— Извини, но нет. Время еще детское, всего одиннадцать.

На что следует невнятное ругательство, после чего она поднимается, начинает развязывать халат.

— Ты что делаешь?

— Раздеваюсь… ты же…

— Нет, нет, нет. Раздеваться будешь не здесь.

— А где?

— Внизу. Идем.

— Я тебя ненавижу, — завязывает обратно халат, да с такой силой, что сама кривится.

М-да, хочется верить, что однажды услышу диаметрально противоположное.

Да уж, его дом набит всем чем можно под завязку. А вот расслабиться после столь муторного дня было бы здорово. Только что-то мне подсказывает, без приставаний со стороны Минотавра не обойдется. Голое женское тело на него действует безотказно.

— Куда сначала? — бодро стягивает с себя футболку, джинсы, носки и, наконец-то, трусы.

Ну, точно мне не сдобровать.

— В хаммам, наверно, — и следом снимаю с себя халат.

Стесняться я давно перестала. Ян умеет смотреть так, что былые недостатки начинают казаться достоинствами. Раньше, например, стеснялась своего немного выпирающего живота. По сравнению с Ольгой, у которой он всегда был плоский и подтянутый, у меня ниже пупка как образовался в подростковом возрасте запас на голодные времена, так и по сей день имеется. Хоть что с ним делай… Еще стеснялась шрамов на руке, но сейчас… сейчас все иначе. Да что там, я даже своей груди стеснялась, поскольку она, скажем так, большевата для моих пропорций. А Игнашевский в восторге от нее, причем в диком.

А хаммам просто загляденье — стены, полы, потолок выложены золотисто-бежевой мозаикой, по центру довольно просторного помещения возвышается каменный лежак, вдоль стен тянутся такие же каменные скамейки. Воздух уже успел прогреться, от пара все вокруг мерцает капельками воды. Однажды я была в подобном месте, когда с Олей летали в Турцию. Правда, от услуг отельного банщика отказалась, совершенно не хотелось быть облапанной волосатым мужиком. Сейчас со мной рядом такой же волосатый мужик, но куда брутальнее, да и волосы на его рельефной груди выглядят в разы привлекательнее, особенно выделяется дорожка от пупка, переходящая в аккуратно подстриженный остров, где растет необъятная пальма с парой кокосов.

— Нравится? — перехватывает мой взгляд. Блин, куда я пялюсь?!

— Задумалась, — скорее отворачиваюсь.

— О чем? — подходит ко мне.

— Обо всем и обо всех.

— И обо мне? — опускается на корточки.

— В том числе, — боже, как хочется дотронуться до него. Просто так, — как долго ты собираешься играть со мной? — все-таки касаюсь его лица, а Ян тут же припадает к ладони губами.

— Долго, Ева, — обхватывает за талию, — так долго, что ты успеешь состариться.

— Это слишком. Тебе надоест играть в одну и ту же куклу. А еще куклы часто ломаются, изнашиваются, выходят из моды.

Вдруг он кладет голову мне на колени.

— Есть куклы, которые никогда не выходят из моды, а если их беречь, если о них заботиться, то они способны пережить своих хозяев.

— Как-то пессимистично, — зарываюсь пальцами в черные волосы.

— Скорее реалистично. В жизни всякое бывает.

Еще бы! Особенно, если столько заниматься сексом! Как у него вообще сил хватает.

— Ложись на лежак, — выбираюсь из его объятий. — Ты какой-то замученный.

— И что ты будешь делать? Добьешь, чтобы не мучился? — садится на теплый камень.

— Не совсем, но больно будет.

— Заинтриговала. Мне на живот, на спину?

— На живот.

Когда Ян укладывается, я беру жесткую мочалку, гель для душа. Да уж, отдраить докрасна этого волкодава будет непросто. Предстоит хорошенько пропотеть, но верхний слой эпидермиса я с него сниму. А Игнашевский видимо приготовился к массажу, расслабился. Что ж, разочарование близко.

Быстренько смочив мочалу водой, выдавливаю на нее гель, вспениваю и приступаю. Поначалу довольно легко скольжу по панцирю этого броненосца, отчего он еще больше расслабляется. Но скоро усиливаю нажим, из-за чего на коже появляются отчетливые красные полосы.

— Ты решила с меня шкуру живьем содрать, да?

— Всего лишь пилинг.

— Угу, пилинг…

Тогда склоняюсь к его уху:

— Если вытерпишь, получишь подарок.

— Уточни сразу, какой именно. А то страдать за поцелуй в щечку как-то не хочется.

— Позволю связать себя. Подойдет?

И густые брови взлетают вверх.

— Согласен.

— Вот и отлично. А сейчас стисни зубы посильнее.

Следующие минут десять Ян действительно терпит, пока я его усиленно полирую. Задница Игнашевского горит, впрочем, все остальное тоже. С меня же струится пот, руки откровенно ноют от перенапряжения, но результат радует глаз. Зуб даю, завтра ему будет очень больно сидеть. Теперь мы квиты. А он вообще молодец, ни звука не издал. Лишь тяжело выдохнул, когда я закончила.

— Ты садистка, Краснова, — с трудом перевернулся на спину, — бляха муха.

— У меня хороший учитель. Вот точно так же горела моя задница после той порки.

— Не ври, не так, — и кое-как садится.

— Так, так.

— Чую, ты намеренно вывела меня из строя на ближайшие сутки.

— Пожалуй, мне нужно помыться, — беру мягкую мочалку.

Ян внимательно наблюдает за тем, как я натираю себя гелем, как тщательно мою голову. Наблюдает и постоянно кривится от боли.

— Ой, а как здесь можно смыть с себя пену?

— Вот так, — наживает на кнопку, что находится под лежаком, и с потолка начинает литься настоящий тропический ливень.

Только льется вода на Яна, мне же приходится подойти к нему вплотную. И пока смываю шампунь, ощущаю губы Игнашевского, он целует грудь, покусывает, ласкает языком. Н-да, его вообще невозможно вымотать, эта машина находится в постоянной боевой готовности. Однако все резко прекращается, Ян быстро поднимается, хватает меня на руки и тащит прямиком к бассейну.

— Плавать умеешь?

— Д-да, — толком среагировать не успеваю, как меня отправляют в полет, который заканчивается погружением в прохладную воду. — Ян! — спешно выныриваю. — Мерзавец! — отплевываюсь, убираю с лица волосы.

И доносится всплеск, после которого ощущаю его хватку.

— Думала, тебе сойдет с рук все это безобразие? — подхватывает под бедра, прижимает к бортику, а в следующий миг входит в меня и впивается в губы поцелуем.

Раз, два, три… четыре, пять и-и-и-и шесть! Ровно столько яростных толчков ему понадобилось, чтобы содрогнуться всем телом, после чего он высадил меня на край бортика, развел ноги в стороны и довел до исступления языком. Тут я уже не считала…

— Я хотел, — спустил обратно в воду полуживую меня, — просто отдохнуть, Ева, просто попариться и поплавать, — прижимает к себе, — но…

— Но опять виновата я, — обнимаю его за шею.

— Да, именно так. И впервые мне кажется, что такими темпами я скоро окочурюсь.

— Нет уж, мертвый Игнашевский в мои планы точно не входил, — расплываюсь улыбкой.

— А какой входил? — заставляет посмотреть ему в глаза.

— Не знаю, — опять я несу черти чего.

В постели мы оказываемся в такой степени измотанности, что отключаемся за считанные секунды.

Просыпаюсь от пинков…

— Не храпи, — слышу сонный голос.

Тогда переворачиваюсь на бок, сгребаю куколку в охапку и прижимаю к себе. И только успеваю опять задремать, как это создание начинает вошкаться.

— Ян, мне жарко, — гнусавит, — пусти.

Ну, все ей не так… в итоге убираю руки и вообще отворачиваюсь. Но буквально через пару секунд ладошка вредной рыси ложится мне на бок, потом Ева прижимается целиком, а в довесок ногу на меня забрасывает. Ага, значит, так не жарко? Смотрю, кому-то очень понравилось быть главной. М-да, эта штучка еще покажет мне, где раки зимуют.

Вот теперь можно доспать еще пару часов, и, блин, именно в этот момент раздается звонок сотового. Какого ж хрена?

— Да, — отвечаю не глядя.

— «Доброе утро, Ян Александрович» — доносится бодрый голос Геворга.

— Доброе.

— «Поговорить нужно, срочно»

— Что? Вообще не терпит?

— «Я жду у кабинета»

— Ладно, сейчас буду…

Что еще за новости принесла на хвосте эта бородатая сорока? Неужели накопал информацию по партнеру из Ханг-Дао? И пока Ева продолжает крепко спать, отправляюсь в кабинет.

— Прости, босс, за ранний подъем.

— Чего у тебя там такого важного? — запускаю его в кабинет.

Когда рассаживаемся за столом, Геворг передает мне папку.

— В общем, я тут взял на себя смелость… думаю, вам будет интересно узнать о Еве Семеновне некоторые подробности.

О Еве? А раскрыв папку, на некоторое время выпадаю из пространства и времени. На первой странице красуется фото женщины, от которой меня до сих пор передергивает — Широкова Ольга Игоревна… это же… Мать твою. Сестры!

— Ты в этом уверен? — смотрю на Геворга исподлобья.

— На все сто. Они родные по матери, отцы разные.

— У этой Широковой крыша поехала, — откидываюсь на спинку кресла.

— Я помню. Она еще месяц после ухода пасла вас за каждым кустом.

— И что же получается? Как ты вообще узнал?

— Я давно заметил за Евой Семеновной некие странности. Слишком уж девочка переживала все время, будто ее силой к вам привели, заставили. В машине часто слезы роняла. Тогда и решил копнуть поглубже. Все-таки кто знает, может Лисецкий чего удумал, захотел молоденькую девчонку использовать в своих целях. Тип он мутный, говорят, проституцией занялся, поставляет клиентам таких вот глупышей.

— И?

— И все оказалось иначе. Я узнал, что у Евы есть сестра. Живут они уже два года порознь. У Широковой своя жилплощадь, а Еве досталась квартира от тетки.

— Выходит, Широкова подослала ко мне свою сестру? Она, конечно, с кукушкой не в ладах, но чтобы так… и главное, зачем? Что-то я нихрена не понимаю.

— Не думаю, что Ольга подсылала сестру. Она сейчас вообще, скажем так, изолирована от общества.

— То есть?

— В психлечебнице лежит. Почти год уже. Я поузнавал. Полагаю, Ева здесь по своей собственной инициативе, она действительно сама вышла на Лисецкого, через него попала к вам. А вот причина…

— Это ж получается, Широкова практически сразу после нашего расставания загремела в дурку.

— А дурка хорошая, кстати, лечение там дорогое. В месяц сто штук.

— Бля-я-я-я… — закрываю глаза от сильной боли, что сковала виски.

— Либо Ева пришла за деньгами, чтобы оплачивать лечение сестры, либо считает вас виноватым, а значит, у нас проблемы. У девочки не осталось никого, кроме сестры. И она ее стабильно навещает. В тот день, когда Ева не вернулась из института, она как раз к Ольге ездила.

— Это всё?

— Всё.

— Хорошо. Спасибо, Геворг.

— Ну, я пошел.

— Угу…

Когда за ним закрывается дверь, скорее достаю из Глобуса виски.

Вот как, оказывается. Девочка Евочка пришла учинить вендетту. Отсюда и ненависть в ее глазах, и неприязнь, и дикий страх. А я дебил вокруг неё горным козлом прыгаю… Сестры, охереть! Она же, наверно, спит и видит, как мне глотку вскрыть. А эта психическая наверняка напела ей про меня такого дерьма, что теперь век не отмыться. Недаром Ева считает меня долбанным маньяком. Ну, ничего… Сейчас мы все выясним. И опрокинув три почти полных стакана, отправлюсь на очную ставку.

Ян прав, во всем…

Но если бы он только знал, кто я и зачем пришла, то даже говорить бы не стал, просто выставил за порог или того хуже, предъявил обвинения.

Еще живот разболелся так некстати.

Всю дорогу до клиники мысли рвали сознание на части. Что мне делать? Я проиграла, я впала в зависимость от мужчины, который по сей день дорог сестре, из-за которого она до сих пор в лечебнице. И Ян… сегодня он совсем другой. Ведет себя сухо, отчужденно. Может, вот он — мой шанс? Разрубить наконец-то этот Гордиев узел.

— Краснова Ева Семеновна? — из-за двери в кабинет врача показалась медсестра.

— Да.

— Проходите.

— Я тебя внизу в холле подожду, — Ян сразу поднимается и, не глядя на меня, уходит.

В чем дело? Чего он ждет? Каких слов? Признаний в чувствах?

Но следующие полчаса мне становится не до размышлений. Опять чертово кресло, УЗИ, анализы. И вот, я вся замученная, оказываюсь перед невозмутимым лицом Регины Кирилловны.

- Все у вас нормально, Ева, но оральные контрацептивы временно отменим. По всей видимости они вам не подошли.

— А боли откуда?

— В правом яичнике созрела яйцеклетка и вот-вот произойдет овуляция.

— Такое вообще возможно?

— Препарат я вам прописала новый, он совсем недавно появился в стране. Вреда от него меньше, чем от остальных, но, увы, не каждому подходит.

— И как мне теперь?

— Традиционным методом. Презервативы.

— Ну, спираль, может? Или какие-то уколы есть.

— А оно вам надо? Вы еще не рожали. В общем, я бы настоятельно не рекомендовала.

— Угу.

— Просто будьте осторожнее. Презервативы почти не защищают от венерических заболеваний, но уж от нежелательной беременности уберегут. У вас молодой организм и травить его гормональными не есть хорошо, потом могут быть серьезные последствия. Я понимаю, У Яна Александровича имеются свои особые предпочтения, но тело ваше и здоровье тоже ваше.

— Я вас услышала.

Отлично! Еще и здесь все не слава богу. Если я забеременею от Игнашевского, это будет апофеоз. Наша игра затянулась. И сегодня у меня есть шанс все это прекратить. Да, Ян устал, мы оба устали, а раз так, пора сесть и поставить точку.

Но когда спускаюсь вниз, когда вижу его, чувствую слабость во всем теле. Блин, где же моя уверенность? Где решительность? Почему мне хочется только одного — броситься к нему в объятия, чтобы волкодав по-звериному прижал к себе, чтобы закрыл собой ото всего мира вокруг. Твою ж… и встаю как вкопанная у лестницы. Я ведь влюбилась в него. Все-таки влюбилась. А Ян поднимается, бросает на столик журнал и направляется ко мне.

— Что врачиха сказала?

— Что мне противозачаточные не подошли.

— Всё? Учти, я ведь и сам могу к ней подняться.

— Знаю, — пожимаю плечами, — и она тебе скажет, что у меня на днях случится овуляция, а еще скажет, чтобы мы предохранялись консервативным путем. Что до остальных способов, то не стоит коверкать своё здоровье смолоду. Пожалуй, всё.

— Вот как… Ненавижу резинки. Но раз остальная хрень вредит, придется привыкать.

— Что случилось, Ян? — беру его за руку.

— В смысле?

— Ты сегодня с утра сам не свой. Мне кажется, нам пора поговорить.

— Давно пора.

На что, молча, киваю.

— Идем в машину, там и обсудим все наши острые углы.

Я не должна говорить ему о своих чувствах, тем более, он сам еще ни слова не сказал о том, как ко мне относится. И самым правильным сейчас было бы сказать «прощай».

В машину садимся, а Геворг тут же покидает ее. Они с Яном телепатически, что ли общаются?

— Пожалуй, я начну, — складывает руки на груди сердитый Минотавр, брови привычно съезжаются у переносицы, — изначально у меня была одна единственная цель. Потрахаться с тобой, развлечься от души и отпустить. Как было с другими женщинами. Но все пошло не так, — и поворачивается ко мне, смотрит в глаза. — Сначала я нарушил все свои правила, потом послал к черту договор. А знаешь, почему? Потому что влюбился.

И слова его точно лезвием прошлись по сердцу. Оказывает вот он — мой апофеоз.

— Я люблю тебя, Краснова. Но сегодня я кое-что узнал.

Любит… господи, любит… И как же многозначительно прозвучало это его «но». А узнать Ян мог только об одном.

— Вот, — и мне на руки ложится папка. — Загляни внутрь.

Естественно. На первой же странице фото Оли со всей сопутствующей информацией — кто она, кто я, кто мы.

— Так вот, объясни, зачем ты пришла?

— Чтобы отомстить тебе, — закрываю папку, возвращаю ему.

— Каким образом?

— Хотела видео снять, — улыбаюсь, тогда как слезы уже вовсю катятся по щекам. — Потом выложить в сеть, показать всем, какой на самом деле Игнашевский, как издевается над теми, кого покупает.

— И почему ты решила мне отомстить?

— Оля вернулась от тебя полностью уничтоженной. Я два месяца наблюдала, как она сходит с ума. Она дни напролет ждала от тебя звонка, рыдала ночами, в какой-то момент перестала нормально есть, само собой, бросила работу, а потом расхотела жить. Ты знаешь, что это такое, когда твой единственный близкий человек превращается в тень? Но мне все же удалось уговорить ее лечь в клинику.

— Ольга рассказывала обо мне? — надо же, ни одни мускул на его лице не дрогнул, зато я уже готова лечь и умереть.

— Пару раз разоткровенничалась. Так я узнала о твоих предпочтениях в сексе. Как она выразилась, ты не спал с ней, а выбивал дух.

— А она не забыла упомянуть, что ловила от этого кайф? Как сама просила пожестче?

— О ее тайных фантазиях я узнала совсем недавно.

— Так что? Видео сняла? Посмотреть, что ли, дай. Заценю.

Сейчас он по мне бронепоездом проедется…

— Не сняла. Как всё изменилось у тебя, Ян, так изменилось и у меня.

— Насколько у тебя все изменилось?

— А какое это уже имеет значение?

— Ты вообще собиралась мне рассказать?

— Нет, — стираю слезы со щек, — я собиралась уйти, потому что у нас никаких шансов. Все собиралась, собиралась и никак не могла собраться.

И повисает тишина. Молчание длится долго, мучительно долго. Ян о чем-то усердно соображает, а я просто молчу. Правильно, все тайное однажды становится явным. Глупо было надеяться, что он ничего не узнает.

— Что будешь делать? — не могу больше сидеть и пялиться в окно.

— Ничего, — откидывается на спинку сидения. — Что до твоей сестры, то вот тебе моя версия событий. Ольга не просто любила грубый секс, она тащилась от реальной жести. Начала подкидывать мне видео порнухи, где заядлые БДСМщики курят в сторонке. Когда я отказывал ей, валялась в истериках, устраивала концерты. Подобное поведение началось на последнем месяце. Я ясно дал ей понять, что по истечении срока мы расстанемся. Но Ольга была не согласна. Она такое несла, твоим ушам этого лучше не слышать.

— Н-да…

— Твоя сестрица знает, что ты со мной?

— Нет, — мотаю головой, — конечно, не знает. Она до сих пор ждет от тебя звонка.

— И что врачи говорят?

— Что у нее есть склонность к девиантному поведению. Но Оля вроде бы пошла на поправку.

Тогда закрываю лицо руками. Боже, как мне сейчас хочется исчезнуть. Я такая дура…

— Ладно, пора ехать. Нам еще собираться.

— Ты серьезно? — и вырывается непроизвольный смешок. — После всего ты собираешься со мной куда-то ехать?

— Я не поеду с тобой только в том случае, если ты сама откажешься ехать. Твоя сестра, уж извини, двинутая. Родилась ли она такой или стала, не знаю, но факт есть факт. А ты другая, Ева. Я готов принять то, что ты пришла мстить от отчаяния, от безденежья, все ж клиника хорошо так сосет бабки, да и моя вина есть. Да, я признаю то, что не обратил внимания на ее особенности сразу, и платить за ее лечение тоже готов. Но ты должна определиться.

К сожалению, выхода у меня по-прежнему нет. Хоть Ян и готов простить мне все, но сестра… она мне такого никогда не простит, и я себя не прощу.

Странная штука судьба… Видимо это знак, что живу неправильно, пора остановиться и переосмыслить происходящее.

И Ева… мстить пришла, подумать только. Возомнила себя, видите ли, Ксанкой. Но с другой стороны, если бы она не пришла, если бы мы не встретились. Кстати, что она там сказала про овуляцию? Сегодня-завтра? Интересно, очень интересно.

Дома первым делом отправляюсь в кабинет. Хочу побыть в тишине, в одиночестве. Мне совершенно не нравится настрой Евы. Она так и мыслит уйти, зато теперь хотя бы понятно, почему. Возможно, мне стоит наведаться к Широковой. Она же спит и видит, как встретиться. Вот и встретимся, поговорим. Прежде чем ей попасть ко мне, я, как и положено, узнал, кто такая, где работает, чем живет. Ольга далеко не дура. Занимала хорошую должность в иностранной логистической компании, зарабатывала прилично. Ко мне пришла за ощущениями, а не за бабками, по крайней мере, призналась в этом честно. Это я идиот не просек сразу, что что-то не так. Поначалу Широкова была во всем хороша, четко следовала правилам, выполняла приказы. Беспределить начала, когда я ей дал ясно понять — никакого совместного будущего.

Все еще усложняется тем, что она по-прежнему в дурке. Идти к ней, конечно, рискованно. Вдруг опять переклинит, тогда я окончательно потеряю Еву. Девчонка на распутье. Но это говорит о самом главном — Ева действительно неравнодушна ко мне. Господи, как бы сейчас ее обнять, усадить к себе на колени и просто полежать на её сиськах. Точно, я хочу сиськи!

Где там моя куколка? Куда опять спряталась? А нахожу ее в нашей спальне. Сидит по-турецки на ковре и слушает музыку на телефоне.

— Тебе лучше? — опускаюсь на кровать.

— Да, приняла Но-шпу, боль ушла, — поднимает голову, смотрит на меня своими синими глазищами. — У тебя есть что-нибудь выпить?

— Например?

— Не знаю, вино, ликер, коньяк, да что угодно.

— Для тебя кое-что другое есть, — иду к мини-бару, что стоит в углу рядом с комодом, достаю из него маленькую бутылку Мартини Асти, беру бокал. А через пару минут подаю своей раскисшей рыси шампанское.

— Сам пить не будешь? — принимает бокал.

— Неа, на меня такое не действует, да и нет желания надираться.

— А у меня есть.

За первым бокалом следует второй, за вторым еще половинка третьего. Н-да, от такого весьма скромного количества развозит Краснову основательно. Но ей это нужно, пусть расслабится, выговорится, если надо. Я бы ее с радостью послушал.

— Можешь подойти ко мне?

И когда оказываюсь рядом, Ева сама перебирается ко мне на колени.

— Хочу сказать тебе несколько очень важных вещей, — запускает пальчики под футболку.

— Ну, я уже растопырил уши.

— Я тебя так ненавидела, Игнашевский. Люто ненавидела. Запредельно.

— Это я понял.

— Да, — кивает, — но потом… особенно когда мы с тобой были здесь, на этом самом ковре, когда ты вколачивал меня в ворс, — пьяно усмехается, — именно тогда я в первый раз осознала, что все изменилось. Нет больше ненависти. Но страх остался. Дикий страх, что ты наиграешься со мной и выбросишь как всех своих предыдущих. И знаешь, так было проще. Проще подогревать в себе этот страх, держаться за него, а еще за совесть. Теперь мне осталось держаться только за совесть. Сказать почему?

— И?

— Потому что я тоже люблю тебя, Ян. Сама не заметила, как втрескалась по самые уши. Спасибо Асти, кстати, помог выговориться. Просто… — и опять глаза наполняются слезами, — я не знаю, что мне делать, — приподнимается, заглядывает в глаза, а у меня дар речи попадает.

В следующее мгновение укладываю ее на ковер:

— Раздевайся, Ева. Быстро!

И пока она снимает с себя джинсы с кофтой, я вытаскиваю ремень, которым стягиваю ей руки. Лифчик просто спускаю на живот, а вот трусики неожиданно рвутся и улетают, хрен знает куда.

— Ян, — пищит это пьяное создание.

— Молчи. Ты уже все сказала, — выбираюсь из джинсов с трусами.

Когда накрываю её собой, когда ввожу в горячее тело пальцы, чтобы подготовить малышку, наконец-то осознаю сказанные ею слова, следом возникает бешеное желание оттрахать Краснову так, чтобы ходить не смогла, чтобы не смогла уйти. Никогда.

— Повтори еще раз, — шепчу на ухо.

— Я тебя люблю, — и разводит колени в стороны.

— Значит, будешь не против, — вхожу в неё резко, до самого конца, отчего куколка выгибается, а главное, улыбается. Надралась моя любимая рысь, хорошо так надралась.

И вот еще что! Ничерта я не буду сдерживаться. Следующую пару минут крепко держу Еву за руки, а то засранка все норовит выкрутиться, а пока держу, наполняю собой, ощущаю ее охренительное тело, целую грудь, от одного вида которой уже хочется кончить.

— Ты от меня не уйдешь, слышишь? — все-таки отпускаю ее руки, и она в ту же секунду обнимает за шею.

— Я и не хочу уходить, но… я должна.

— Не должна, — совершаю очередной толчок, от которого девчонка вздрагивает. — Так уж легли карты, Ева. Надо это просто принять.

Вдруг маленькая поганка вонзает коготки мне в задницу, следом впивается в губы и, можно смело сказать, руководит процессом. Но, как я и решил, сдерживаться сегодня не намерен. В какой-то момент на глаза как пелена опускается, а по телу прокатывается судорога. Кончаю в нее и кончаю так, что на пару секунд выпадаю из пространства. И лишь ощущения ответных ритмичных сокращений возвращают обратно.

— Мой бизон, — бормочет сквозь частое дыхание. — А еще Минотавр и волкодав тоже.

— Твой, Ева. Твой. Полностью. От макушки до хвоста.

Следующие полчаса мы просто лежим рядом.

Эта малышка должна остаться со мной, для чего я должен закончить то, что начал, пусть и ненароком. Никакие чокнутые сестры не будут стоять между нами. Ева не виновата, что у ее сестрицы такие задвиги.

— Слушай, — прижимаюсь к своей куколке, — мне отъехать надо.

— И куда? — пропускает пальцы через мои.

— По работе. Оказывается, пару подписей не поставил. Без них никак.

— Ладно. А я сейчас протрезвею и что-нибудь полезное сделаю.

— Например?

— Вещи соберу.

— Очень надеюсь, что собирать будешь купальники с шортами, а когда я вернусь, будешь ждать меня вон там, — указываю на кровать.

В ответ получаю нереально вкусный поцелуй.

И когда моя рысь отправляется в ванную, я собираюсь и отправляюсь по адресу, указанному в папке. Хорошо ли от этого будет Широковой, плохо ли, честно говоря, мне до лампочки. Надо уметь понимать слово «нет», насильно мил не будешь — истина прописная. Если у Ольги с этим проблемы, никто не виноват.

Спустя два с половиной часа подъезжаю к клинике. А Геворг был прав, больничка стоящая. Да и персонал приличный, без предупреждения о визитере даже за деньги отказались пускать. Пусть предупреждают. Сомневаюсь, что Ольга откажется меня принимать. В чем оказываюсь прав. Палату нахожу без проблем и так же без проблем открываю дверь. Что до Широковой, то она явно в шоке. К слову, больной особо не выглядит — розовощекая, местами весьма округлившаяся, как всегда с высоко поднятой головой и цепким взглядом. Они с Евой совершенно разные. Как внешне, так и внутренне.

— Ну, привет, — прохожу внутрь.

— Ян? — хлопает ресницами белокурая бестия, того и гляди, взлетит.

— Он самый.

— Надо же, — теряется, начинает осматривать себя. — Блин, я ужасно выгляжу.

— Нормально ты выглядишь, — опускаюсь на стул. — Поговорить нам надо. Согласна?

— Да. Конечно, да. А как ты узнал, где я?

— Твоя сестра рассказала.

— Вот как… рада видеть, Ян, — растерянно блуждает по мне взглядом.

— Слушай, Оля… ты знаешь, ходить вокруг да около я не люблю. Поэтому давай сразу к делу. И я надеюсь, на этот раз мои слова воспримешь адекватно.

На что она кивает и опускается на край кровати, а взгляд становится напряженным:

- Хорошо, я поняла. И, в принципе, догадываюсь, зачем ты пришел. Поэтому хочу сразу извиниться за то свое поведение. Я была неправа. И, прости, что перебила. Продолжай.

— Угу… в общем, на меня вышла Ева.

— Как?

— Так. Нашла Лисецкого и отправилась ко мне мстить за тебя.

— Ева? Мстить? — чуть воздухом не давится.

— Да, мстить. За то, что я довел тебя до этого состояния.

— Вот, черт, — и закатывает глаза под лоб, — надеюсь, она ничего не натворила. Прости ее, пожалуйста. Я уверена, Ева просто…

— Я знаю, что она просто… и зла на нее не держу.

— Но как она к тебе пришла? То есть, в качестве кого?

— В качестве куклы.

После услышанного у Широковой заканчиваются слова. Оно и к лучшему.

— В общем, она хотела и отомстить, и заработать на твое лечение.

— Выходит, вы с ней… по договору? — принимается кусать губы.

— Да, Оль. По крайней мере, все началось с договора.

— Давай уже, говори как есть. Хватит осторожничать.

— Мы теперь вместе. Так вышло. Что до вашего родства, об этом я узнал только сегодня. И еще, Ева собиралась уйти, потому что месть не удалась, потому что она очень переживает за тебя.

— А ты решил выступить за адвоката? — усмехается в привычной манере. О да, я помню эти надменные ухмылки, эти ужимки.

— Нет. Я решил сказать тебе правду.

— Благородно, — складывает руки на груди. — Очень благородно. А Ева где? За дверью прячется?

— Евы здесь нет. Она вообще не знает, что я поехал к тебе.

— Ясно.

— За клинику, кстати, я заплачу. Хочется верить, что врачи помогут, и ты полностью восстановишься.

— Это всё?

— Всё.

— В таком случае всего хорошего. А с сестрой я еще поговорю.

— Поговоришь, само собой. Ну, удачи.

— Какой же ты все-таки урод, — не сдерживается. — Для тебя не существует ничего и никого, я…

Правда, договорить не даю.

— Рот прикрой и послушай. Мы сейчас не будем начинать то, от чего ты активно лечишься. И коль тебя все еще волнует моя сущность, давай-ка начистоту. Я сразу сказал, между нами только постель. Ты подписала договор, приняла мои условия. Не моя вина в том, что ты напридумывала себе с три короба и поверила в это.

— И Еву с тобой постигнет та же участь. Она глупая молодая девчонка, ей нужны нормальные отношения, нормальный мужик рядом, а не ты. Ты никого и ничего не ценишь, для тебя существуешь только ты сам.

— Существовал… да. А потом пришла она.

Услышав эти слова, Ольга резко меняется в лице, замолкает и отворачивается. Ну, наконец-то до нее дошло. Я же покидаю палату.

Как бы Ева ни любила свою сестру, как бы ни считала ее жертвой моего влияния, я-то вижу Широкову насквозь. В этой с виду милой дамочке живут самые настоящие демоны, не удивлюсь, если там конкретное раздвоение личности, а то и растроение. Может вообще шизофрения цветет буйным цветом, черт ее знает. И по-хорошему Еве бы поменьше общаться с ней. Особенно теперь.

Ну вот, чемодан собран. Еще бы не забыть предупредить Ковалева, что меня не будет неделю.

И подхожу к окну, из которого как раз открывается вид на въездные ворота. Скорей бы Ян вернулся, хочу снова оказаться в его руках. Просто побыть с ним рядом, ощутить его, поговорить о какой-нибудь ерунде, подышать одним воздухом. С этой огромной машиной мне стало хорошо вопреки всем самоубеждениям. Сейчас-то могу смело признаться, что да, я люблю его. Люблю как-то ненормально, из нас вообще странная пара получается. Но я к нему прикипела. И что забавно, кажется, я начала его ревновать к прислуге. Который раз ловлю себя на том, что пристально слежу за Беллой, когда она подает еду или приходит с какой-нибудь просьбой. Эта смуглянка смотрит на Яна с явным интересом.

Вдруг раздается звонок сотового. Неужели задерживается? Но взглянув на экран телефона, чувствую, как сердце перестает биться, а начинает беспомощно трепыхаться в груди.

— Привет, — стараюсь говорить спокойно, хотя получается так себе.

— «Привет, — доносится уверенный голос, таким тоном она всегда общалась с подчиненными, — нам надо встретиться. Срочно»

— А что случилось? И откуда у тебя телефон? Ты же его дома оставляла.

— «Я как раз сейчас дома, Ева»

— Как? — и внутри все сжимается до физической боли.

— «Выписалась. Мы с доктором пришли к мнению, что я вполне здорова и готова вернуться к прежней жизни»

— Ух, ты. Здорово. Я очень рада. А почему из больницы мне не набрала? Я бы встретила.

— «Ну, я не лежачая больная, сама справилась. А вот к тебе у меня есть серьезные вопросы, которые хотелось бы обсудить как можно скорее. Ты дома?»

— Нет. У друга.

— «У того самого? Старшекурсника?»

— Д-да.

— «Тогда выезжай домой, я тоже приеду»

— А в чем дело, Оль? Что за срочность?

— «Да я тут узнала, с каким конкретно из старшекурсников ты встречаешься. И, честно говоря, в шоке»

Вот и все… вот я и добегалась…

— Оль, послушай…

— «Нет, это ты меня послушай. Я матери перед смертью обещала, что буду заботиться о тебе, и я это делала. Заботилась, а что в итоге? Но, знаешь, я готова выслушать тебя, постараться понять, только это не телефонный разговор»

— Хорошо, я приеду.

— «Да, хорошо. И очень надеюсь, не привезешь с собой Игнашевского. В общем, я тоже выезжаю»

После чего кладет трубку.

Всё тайное становится явным… всё…Теперь ясно, ничерта не на работу отправился Ян. Господи, что же он натворил! Почему мне ничего не сказал? Мы ведь все выяснили, во всем разобрались. Ну, зачем? Я должна была сама все ей рассказать.

Так, надо уехать до возвращения Яна. Ольга права, в наших делах ему участвовать не нужно, теперь это только наше. На ходу вызываю такси, одеваюсь, хватаю сумку и, отмахнувшись от вездесущей Беллы, выскакиваю на улицу. Дождусь машину на крыльце, заодно мозги проветрю. Дьявол, вот что я ей скажу? А главное, что ей сказал Ян? Ни от кого другого Ольга узнать не могла.

Такси приезжает через десять минут, а дальше следуют два часа пути.

Два мучительных часа, за которые я несколько раз порывалась набрать Игнашевскому, но так и не решилась.

— Ну, вперед… — киваю сама себе и покидаю машину, когда та останавливается напротив подъезда.

Уже в лифте понимаю, что оправдаться не смогу, как бы мне того ни хотелось. Нет таких слов, которые бы объяснили мой поступок. Месть давно перестала быть мотивом.

А Оля успела приехать первой, собственно, она мне и открывает дверь. И встречает таким взглядом, будто я как минимум совершила убийство.

— Ну, проходи, — кивает в сторону гостиной.

Я же, молча, плетусь за ней, затем опускаюсь на диван, тогда как она остается стоять.

— Как ты могла вообще до такого додуматься, Ева?

— Смогла вот, — пожимаю плечами. — Деньги заканчивались, у тебя улучшений не наблюдалось, тогда и решилась.

— И что же? Стала его куклой?

— Да.

— И спала с ним? И невинность ему подарила? — язвительно усмехается.

— Да, Оль.

— Охренеть. Просто охренеть!

— Это он тебе рассказал?

— А кто же еще? Приперся весь такой на коне. Я-то дура подумала было… в общем, у меня к тебе один единственный вопрос. За что ты так со мной?

— Я не думала, что все зайдет настолько далеко.

— Да ладно? Что ж, поздравляю, смогла охмурить самого Игнашевского. Молодец! — всплескивает руками. — Далеко пойдешь! И что? Тоже любишь его? Давай, не стесняйся.

— Люблю.

— Да-а-а-а, вот оказывается как. Я в тебя душу вкладывала, бабки. Возила по югам, лечила, кормила, помогла с учебой. А ты меня отблагодарила ножом в спину. Хороша сестра. Хотя, какая ты мне сестра, шлюха ты второсортная, вот и всё! Просто шлюха, да еще и наглая как твой папаша.

— Отца не трогай, — смотрю на нее в упор и чувствую, как стыд уступает место злости.

— А хочешь правду? Мою личную правду! Я всегда считала мать полнейшей идиоткой. Она рассталась с моим отцом, действительно стоящим мужиком и закрутила роман с твоим — никчемным уродом.

— Насколько я знаю, твой отец поднимал на нее руку.

— Значит, за дело поднимал. У него хотя бы бабки были, статус, а у твоего дырка от бублика! В итоге подох, никому ничего не оставил, а тебя и вовсе повесил мне на шею.

А я слушаю ее и не верю своим ушам. Это на самом деле моя сестра?

— Что ты такое говоришь? Если это все из-за обиды на меня…

— Из-за обиды?! О нет, дорогуша, я не обижаюсь на тебя. Я презираю тебя! Или ты думала, такое сойдет тебе с рук? Что мы мило побеседуем, я порадуюсь за ваше светлое чувство и пожелаю вам счастья? Серьезно?!

— Нет, на такое я не надеялась. И прекрасно понимаю твою злость.

— Я почти год куковала в клинике, — переходит на шипение, — почти год, мать твою. И я ждала, что он придет или позвонит, что хотя бы попросит прощения за то, что выкинул меня как хлам. А что же я услышала сегодня? Я услышала, что он изменился и все благодаря тебе, сучка ты недоделанная.

— И что теперь? — поднимаюсь. Разговора не вышло, чего и следовало ожидать, но откуда в ней столько желчи? Ладно бы на меня, только родители-то при чем?

— А я скажу, что теперь, — тоже встает. — Теперь у меня нет сестры! И я сделаю все, но верну каждый рубль, вложенный в тебя! Кстати, ты ведь знаешь про завещание тетки? Эта квартира должна была достаться нам пятьдесят на пятьдесят. Так что, готовься, скоро пойдешь на улицу!

— Даже так, — печально улыбаюсь. — Видимо врач прав, в тебе много чего, о чем лучше не знать.

— Да что ты вообще обо мне знаешь, дрянь ты поганая?! — взрывается, а в следующую секунду налетает на меня, вцепляется в волосы. — Сука! Клянусь, я уничтожу тебя, грязная ты сука! — визжит и от души лупит по щекам.

— Пусти! — пытаюсь закрыться от нее.

Только вот она перехватывает мою руку и с такой силой дергает, что до ушей доносится хруст костей, а в следующий миг всю правую половину тела сковывает адская боль. Видимо, Ольга тоже услышала хруст, так как немедленно отпустила.

— Поделом тебе, шлюха, — процедила сквозь зубы. — И желаю тебе от чистого сердца сдохнуть где-нибудь под забором, где ты скоро и окажешься.

После чего пулей вылетает из квартиры.

А я кое-как опускаюсь на диван. Блин, аж в глазах потемнело. Надо бы вызвать скорую, да… надо… Но вместо этого сижу и реву. Однако скоро боль становится совсем невыносимой, и тогда все-таки вызываю скорую.

Уже в машине приходит осознание. Наверно я заслужила. Наверно… Только в том гневном потоке Ольги я не услышала ни слова о любви к Яну. Да и о себе узнала много нового, об отце, который ее поддерживал, так же учил, помогал, о маме, которая в ней души не чаяла, считала своей умницей и красавицей. Они любили ее, меня-то считали все маленькой, несмышленой, в принципе, такой я и была, а вот Ольгу превозносили. Теперь даже не знаю, действительно ли сестра не пошла на похороны родителей из-за занятости или просто не захотела. Что до Яна, она не любила его, ей просто хотелось покорить очередную вершину, хотелось играть по своим правилам.

Тут раздается звонок. Видимо Ян обнаружил пропажу. Но что я ему сейчас скажу? Ничего. Ничего хорошего. Может быть позже…

Только вот Игнашевский не ограничился одним звонком. Пока доехали до больницы, я насчитала двадцать вызовов. И уже сидя в приемном покое, загруженная обезболивающим, все-таки ответила на двадцать первый звонок.

— «Ева?!» — буквально проорал в трубку.

— Да, Ян… Что?

— «Что?! Что значит, что?! Ты куда делась, мать твою?! Какого?»

— Пожалуйста, Игнашевский, хоть раз не ори!

— «Ладно, хорошо… где ты? Что случилось?» — сбавил-таки обороты.

— Я в больнице. Сейчас в приемном, но скоро отправят в травматологию.

— Пожалуйста, — всячески пытаюсь держать себя в руках и не орать, — скажи, в какой ты больнице и что произошло?

— «Улица Приорова, дом десять. В НИИ Пирогова я. А случилось. Руку сломала, ту самую» — и говорит-то странно, слова тянет. Словно под кайфом или пьяная.

— Мать твою… Короче, скоро буду.

— «Ян?» — и замолкает на пару минут.

— Что, Ева? Говори.

— «Извини, меня тут просто накачали. Я хотела сказать, что люблю тебя и прости за всё»

— Так, ясно. Все-таки под кайфом. Выезжаю.

Блин, и Геворгу сегодня как назло дал отгул, уж он бы ее точно одну никуда не отпустил. Вечно все через жопу. Руку сломала! Да как умудрилась вообще?!

До больницы получилось добраться только спустя три часа. А Еве за это время успели сделать рентген, диагностировать повторный перелом локтевой кости, к счастью, закрытый и наложить гипс. Блин, и засунули ее в палату на пять человек. Охренеть! В первую очередь по прибытии организую переселение моей куколки в одноместную палату, где мы наконец-то остаемся вдвоем.

— Что случилось? — сажусь около нее. — Куда ты так сорвалась?

— Зачем ты приезжал к Ольге? Зачем рассказал о нас? — и без того красные глаза наполняются слезами.

— Так, стоп. Это ты к ней, что ли, поехала?

— Да.

— И твоя рука…

— Не важно. Ответь мне, зачем?

— Чтобы защитить тебя, бестолочь, чтобы избавить от никому не нужных разборок. Ты не должна винить себя за дурь в башке твоей сестрицы.

— Ясно, — и осторожно ложится. — Спасибо.

— А теперь ты ответь, как так вышло, что рука сломана?

— Ян, я не хочу…

— Ева, перестань, — касаюсь ее мокрой от слез щеки, — пойми уже, я тебе не враг. Хватит таиться, подбирать удобные слова, хватит отгораживаться.

- И ты пойми, она все еще нездорова, — накрывает мою руку своей, — и вышло все случайно.

— Это она тебе руку уделала? — вот же сука долбанная.

— Случайно, Ян. Правда, случайно.

— Что она еще сделала? Как всё было?

— Да ничего особенного. Ольга сегодня выписалась, и мы встретились у меня дома. Тебе я звонить не стала, все-таки это уже не твои проблемы, а мои. Это я натворила дел. Ну, само собой, поругались. Сестра пообещала выкинуть меня из квартиры, вернуть все вложенные в меня деньги, на том и разошлись.

— Ты смотри, как заговорила. И после всего этого ты серьезно считаешь себя в чем-то перед ней виноватой?

— Я перед всеми виновата. И перед ней, и перед тобой, — откидывается на подушку, а я вижу лицо с пунцовыми и местами синеватыми щеками. Придушил бы падлу болезную, честное слово

— Ева, послушай. С этого момента Широкова и на километр к тебе не приблизится, иначе я устрою ей серьезное психиатрическое освидетельствование со всеми вытекающими.

— Перестань, — прикрывает глаза, — она не будет мстить. Слишком гордая. Разве что квартиру отнимать придет, это возможно. И знаешь, я ведь одна за тетей Валей ухаживала, когда ее разбил инсульт, не Оля. Да, она работала, часто моталась по командировкам, но когда возвращалась, не навещала тетю, просто спрашивала по телефону, какие перспективы.

— Да ясно уже всё с твоей сестрицей.

— Пожалуйста, я тебя очень прошу, не трогай ее. Не надо.

— Если лезть не будет, не трону.

Н-да… а ведь хотел как лучше. Но вся жизнь состоит из импульсивных поступков и зачастую недомолвок. Где-то не досказал, где-то наоборот ляпнул лишнего, кто-то понял так, кто-то не так и пошло поехало. Но Широкова… вот же дрянь шизанутая. И слово даю, к Еве эта гнида больше не подойдет. Что до квартиры, черта лысого она получит, а не квартиру.

Скоро Ева засыпает, я же набираю своего адвоката:

— Привет, Киселев. Разговор есть. Мне нужно, чтобы ты разузнал все, что только можно о моей бывшей, ну ты понял. Зовут Широкова Ольга Игоревна. Вот всё, что сможешь, нарой. Эта девица должна быть у нас под колпаком.

— «Преследует?»

— Может начать.

— «Хорошо, займусь»

— Угу, давай.

И всё то время, что моя куколка спит, сижу рядом с ней. Сижу и думаю. Пришла пора серьезных перемен. В этой женщине я вижу свое будущее, вижу смысл, и мы обязательно будем счастливы, уж я постараюсь. Кстати, хочется верить, мои недавние старания уже возымели успех. Только вот сегодня я конкретно накосячил и теперь просто обязан жениться, а Краснова просто обязана согласиться. Надо будет ее спросить, когда проснется…

— Ты все еще тут? — бормочет спросонья, спустя полтора часа.

— А куда же я денусь, — откладываю в сторону телефон.

— Ну не знаю… работа, просто отдохнуть. Я справлюсь, не впервой.

— Краснова, у меня к тебе вопрос один есть. Очень серьезный. И всего минута на ответ. Справишься?

— Ты чего опять задумал? — слабо улыбается. — Я под мощными обезболивающими, за минуту вряд ли справлюсь.

— Ну, ладно, две минуты. Пока информация дойдет до мозга, пока обработается.

— Спрашивай. Если про Ольгу, я тебе рассказала все, как было.

— Да ср… плевать я хотел на твою Ольгу. Я вот о чем… — и смотрю ей в глаза, — замуж за меня пойдешь? Время пошло…

И моя рысь зависает. Интересно, успеет за две минуты? А чем дольше тянется молчание, тем мне становится хреновее.

— Слушай, — все-таки не выдерживаю, — я знаю, я не подарок. Характер у меня тот еще, но клянусь, ты будешь счастлива. Не отказывай, Ева…

На что она с трудом поднимается, пересаживается ко мне на колени и утыкается носом в шею, а следом чувствую, как кивает. Да, твою за ногу! Кивает!

— Пойду, Игнашевский, — шепчет. — Ты думаешь, я не поняла твоего хитрого замысла?

— Это ты о чем?

— О том, что не стал предохраняться днем, хотя знал, насколько сейчас опасный период. Шампанское, конечно, дезориентировало меня, но способности мыслить не лишило.

— И что же ты тогда не стала протестовать?

— А разве я могла? — и легонько целует, отчего у меня рождается весьма нездоровое желание — взять ее прямо здесь на больничной койке.

— Верно, не могла, — беру ее за волосы, оттягиваю голову назад, — не играй с огнем, куколка. Я ведь не посмотрю на твой гипс.

— И не смотри. У меня все-таки рука загипсована, а не… — и накрывает мои губы своими.

А что? В больнице я еще не пробовал. Да и Ева завелась не на шутку, умудрилась одной рукой расстегнуть мне штаны, стащила с себя трусики, и только я спустил джины до колен, как оседлала меня. Удивительно, ее даже не отвлекла медсестра, которая по привычке ввалилась без стука, правда, как увидела нас, тут же покраснела и ретировалась.

— Я люблю тебя, — стонет в губы, после чего вздрагивает всем телом. — М-м-м.

И это ее «м-м-м» доводит до оргазма за считанные секунды.

— Завтра поедем домой, — прижимаю ее к себе, а сам пытаюсь отдышаться, — нечего здесь валяться.

— Нечего, нечего… а то там всякие Беллы ходят с Машами. Глазки тебе строят.

— Ох, как, — улыбаюсь, — только вот я не сплю с прислугой.

— Хочется верить.

— Ева, знаешь, кто такая Белла? — заглядываю ей в глаза.

— И кто?

— Дочь Геворга. А Геворг моя правая рука и очень, очень опасный мужик. Он преданный, принципиальный, обязательный, но обижать его никому не посоветую. К слову, Белла вот-вот замуж выйдет. Так что, ее опасаться не стоит. Что до Марии, у нее годовалый ребенок и муж военный. Кира тоже замужем и сейчас на втором месяце беременности. У меня есть два важных правила по жизни, я никогда не лезу в семьи — это раз, никогда не пользуюсь своим положением в отношении наемных работников — это два.

— Надо же, — ложится мне на плечо, — никогда бы не подумала, что они уже все занятые.

— Я специально подбираю таких. Чтобы были семейные.

— Белла дочь Геворга, обалдеть.

— Угу.

— Как же я все-таки мало о тебе знаю.

— Узнаешь, малыш. Буду тебе каждый день перед сном рассказывать о себе.

— Извини, что весь отдых запорола.

— Ну, допустим, гипс отдыху не помеха. Разве что плавать не сможешь. Но если что, можем перенести на пару месяцев.

И она снова целует. Моя девочка вошла во вкус, а главное, перестала бояться. Наверно я сам немного того, но ждать больше не хочу, завтра же поедем в ЗАГС. Я не имею права ее потерять. Ева станет моей женой.

— Ты чего такой напряженный? — возвращает в реальность.

— Да так, разрабатываю стратегию на завтра. Тебе платье надо?

— Прости, какое платье? Для чего?

— Я тут подумал, нечего нам тянуть. Я моложе с каждым днем не становлюсь, так что, завтра выйдем из больницы и того…

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

- Ян, может, все-таки не стоит нам торопиться. У меня этот гипс дурацкий, буду как калека.

— Ева, я люблю тебя, хочу жениться, а когда мужик хочет жениться, лучше его не останавливать.

— Хорошо.

Оставлять ее одну не хочется совершенно, но Еве нужно как следует отдохнуть, а мне подготовиться к завтрашнему дню.

Обалдеть! Просто обалдеть! Сегодня я стану женой Игнашевского.

Что называется, с корабля на бал, вернее, из больницы в ЗАГС. И я даже не знаю, как ко всему этому относиться. Все слишком быстро. Да, я его люблю, он уже въелся в сердце, в душу, в мозг, пропитал собой мысли, без него уже всё не так. Но… не слишком ли мы спешим? Нашим странным отношениям едва ли месяц. А Яна не переубедить, прет как танк.

— Привет! — появляется мой волкодав, и когда вижу его, все сомнения резко улетучиваются.

Он выглядит офигенно — черные брюки, белая рубашка и черный жилет. Две верхние пуговицы рубашки как всегда расстегнуты, рукава засучены, отчего на груди и руках виднеются татуировки. Разве что шляпы не хватает, а то был бы вылитый чикагский гангстер.

— Привет, — не могу оторвать взгляда от этой породистой зверюги. — Ты уверен, что хочешь взять в жены такую замарашку, как я?

— Не просто хочу, а прямо-таки жажду. Смотри, — кладет на кровать чехол.

И когда расстегиваю, нахожу внутри черные брюки и белую блузку с белым жилетом. Причем блузка с очень-очень широкими рукавами.

— Уверен, что мне подойдет? — смотрю на Яна с прищуром.

— Уверен. Я твои размеры знаю.

За час успеваю и душ принять, благо, в палате есть свой, и собраться. Что ж, Ян удивил и поразил. Наряд сел как родной, и образ получился шикарный, куда интереснее традиционного платья с фатой.

— Ну, как? — выхожу из душевой при полном параде.

— Очуметь как, — засовывает руки в карманы. — Тебе сегодня давали обезболивающее?

— Да, но уже меньше, чем вчера. Не хочу плавать весь день.

— Тогда идем. Выписку я твою получил, рекомендации есть. Будем восстанавливаться дома.

— И все-то у тебя схвачено, — подхожу к нему, — поцелуешь?

— Только после того, как перед ответственным лицом ответишь мне «да», — ухмыляется этот Минотавр.

— Ох, как… ладно, ладно. Вот возьму и отвечу «нет».

— Тогда я тебя выпорю, — накрывает ладонями мой зад. — А потом снова притащу в ЗАГС. И так по кругу, пока не ответишь согласием.

— Уговорил.

Через полтора часа мы оказываемся в том самом ЗАГСе, моя же паника выходит на новый уровень. Сегодня я выйду замуж! Вот так спонтанно с загипсованной рукой, накачанная таблетками и до жути влюбленная в того, кого ненавидела еще пару недель назад. И мы оба красивые стоим напротив стола, за которым миловидная дама вещает нам о важности семьи и прочих морально-нравственных ценностях.

— Так что, Краснова, станешь моей женой? — притормаживает даму, уже намеревавшуюся задать главный вопрос.

— Да, Игнашевский, стану.

— А я стану твоим мужем, — и осторожно надевает мне на палец, перепачканный гипсом, кольцо.

— И пока смерть нас не разлучит, верно? — надеваю кольцо на его палец.

— Именно так.

— Теперь-то поцелуешь? — кажется, мы сейчас здесь одни, потому что всё вокруг перестало существовать. Есть только он и я, и еще дергающая боль, но ничего, терпеть я умею.

— Ага…

Наверно, сегодня Ян поцеловал меня действительно по-новому, как жену — нежно, чувственно, хотя под конец все равно прикусил засранец. Такой уж он… Игнашевский.

А на выходе из святая святых нас встретил Геворг при костюме и галстуке, да еще и горсткой риса в нас запустил:

— Чтоб всегда так жили, — пробормотал с улыбкой. — Куда дальше?

— Домой, — пожал плечами супруг, затем склонился ко мне и прошептал, — наследников делать.

Но в машине меня конкретно накрыло — разревелась белугой, честное слово. Накопилось столько всего. К счастью, Ян не стал ничего спрашивать, просто дал хорошенько прореветься. А когда я успокоилась, наконец-то поняла, что имею право на счастье.

Четыре месяца спустя…

Ева