Весной 1880 года 21-летний студент-медик Артур Конан Дойл получил неожиданное предложение – пойти в шестимесячное полярное плавание на китобойном судне, которое, по выражению великого писателя, стало «странной и восхитительной» главой его биографии. Выбор между подготовкой к очередному экзамену и полярным приключением был недолгим.
Из Арктики будущий великий писатель привез блокнот с записями и собственноручно сделанные рисунки, которые и составили основу этой книги.
Кроме арктических дневников в книгу вошли статьи Конан Дойля о плавании, написанные им для британского и американского журналов, и художественные произведения, в основе которых лежит полярный опыт автора, – мистическая новелла «Капитан „Полярной звезды“» и рассказ о Шерлоке Холмсе «Приключения Черного Питера».
На русском языке дневники Конан Дойля публикуются впервые.
v 1.0 – создание fb2 – (MCat78)
© in introduction and texyual annotations, 2012 by Jon Lellenberg and Daniel Stashover
© in Arthur Conan Doyle's dairy, 2012 by the Conan Doyle Estate Ltd All rights reserved.
© 2018, Paulsen, перевод, макет
Мартовским днем 1880 года молодой студент-медик по имени Артур Конан Дойл, повинуясь внезапному порыву, решил прервать учебу и записаться судовым врачом на китобойное судно, отправлявшееся в Арктику. Шестимесячное плаванье открыло ему новые места, дало возможность увидеть невообразимой красоты пейзажи и пережить необыкновенные приключения, бросившись в горнило кровавой и опасной работы среди арктических льдов.
Он находился в тяжелейших условиях, о которых ранее не имел и понятия, он вел философские и религиозные диспуты со своими товарищами-моряками и не один раз был на волосок от гибели. По его собственному признанию, это стало «главнейшим и удивительнейшим приключением всей моей жизни».
«Вот каким образом все это началось, – писал он годы спустя в своих автобиографических «Приключениях и воспоминаниях». – Одним ненастным днем в Эдинбурге, когда я был с головой погружен в подготовку к очередному испытанию в ряду других, так омрачающих жизнь студента-медика, ко мне заглянул некто Карри, коллега-студент, едва мне знакомый.
Вопрос, которым он меня ошарашил, моментально заставил забыть об экзамене. „Хочешь через неделю отправиться врачом на корабле, с жалованьем два фунта 10 шиллингов плюс три шиллинга с каждой тонны китового жира?“ „Почем ты знаешь, что меня возьмут?“ – высказал я свое естественное сомнение. „Потому что меня туда взяли, а в последний момент выяснилось, что плыть я не могу, вот я и хочу найти себе замену“.
„А снаряжение для Арктики?“
„Возьмешь мое“.
За секунду все было решено и улажено, и жизнь моя, совершенно изменив направление, потекла по новому руслу»[1].
Конан Дойлу было тогда всего двадцать, и он учился на третьем курсе Эдинбургского университета. «Что касается моих университетских занятий, – вспоминал он, – я был в числе середняков: не отставал, но и особыми успехами не отличался: 600 – вот мой обычный балл на экзаменах». Эта характерная для Конан Дойла самоирония мешает нам по достоинству оценить те усилия, которые потребовались ему для преодоления житейских обстоятельств того периода, и его достижений на этом пути. Позднее он с обычным своим юмором писал, что рос «в суровой и бодрящей атмосфере бедности». За этим замечанием скрывается скудная и полная неустроенности жизнь, которую вела семья, вынужденная за первые десять лет детства писателя пять раз менять место жительства. Хоть бедность поначалу и не была вопиющей, однако алкоголизм и недуги отца, Чарльза Дойла, лишили его работы, когда ему было всего сорок четыре года.
Новоиспеченный бакалавр медицины Артур Конан Дойль. (С разрешения Музея медицины в Эдинбурге).
Однако на хорошее образование для Артура денег каким-то образом все же раздобыли: мальчик смог поступить в школу иезуитов в Стоунихерсте (Англия). Окончив ее, он ощутил потребность заменить семье отца и взять на себя часть его обязанностей по обеспечению благосостояния большого семейства. «Может быть, трудности в тот период и были мне полезны, – писал он, – ибо я был необуздан, горяч и несколько сумасброден, обстоятельства же требовали от меня энергии и упорства, так что поневоле мне приходилось с этим считаться. Моя мать была так добра и великодушна, что не оправдать ее надежд было бы немыслимо. Было решено, что я стану доктором – как мне это представляется, главным образом потому, что Эдинбург славился своим медицинским факультетом».
К тому времени в почву были уже брошены семена, из которых впоследствии выросли рассказы о Шерлоке Холмсе. Еще мальчишкой Конан Дойл открыл для себя Эдгара Аллена По, этого «превосходнейшего и оригинальнейшего новеллиста на все времена», и порою «завораживал наш маленький семейный круг» чтением вслух его рассказов. В Эдинбургском университете Конан Дойлу посчастливилось стать ассистентом доктора Джозефа Белла, проницательного врача, обладавшего уникальным даром диагноста. Часто Белл, едва бросив взгляд на пациента, мог не только определить его болезнь, но и угадать подробности его жизненной истории.
«Аудитории, состоявшей из Ватсонов, – как шутливо говорил впоследствии Конан Дойл, – это казалось чудом, но после объяснения становилось простым и понятным».
Будущий создатель Шерлока Холмса к двадцати годам успел опубликовать мистический рассказ. Плата в три гинеи, которую он получил за него, привела автора в восторг: ему часто доводилось оставаться без обеда, чтобы сберечь два пенса на покупку подержанной книжки.
Решение присоединиться к арктической экспедиции, несомненно показавшееся деловитой и бережливой матери Конан Дойла внезапным и опрометчивым, на самом деле открывало перед ним редкие перспективы. Конечно, в дорогу его позвала не только пробудившаяся тяга к приключениям, но и возможность заработать. Однако шесть месяцев на корабле стали шансом удовлетворить честолюбивые устремления молодого автора.
Перед тем как отправиться в шотландский порт Питерхед, где ему предстояло сесть на борт китобойного судна «Надежда», он добавил к предоставленному ему Клодом Карри морскому снаряжению несколько книг – поэтических и прозаических, трудов по философии, – а также две пустые тетради для записывания впечатлений и ведения дневника плаванья.
Можно лишь пожалеть, что Конан Дойл не записал в дневник своих впечатлений до момента отплытия «Надежды» из Питерхеда, поскольку нам было бы любопытно узнать и о бурных днях, предшествовавших плаванью. Например, о том, как отнеслась труженица-мать к решению ее двадцатилетнего сына прервать обучение медицине ради сомнительного морского приключения.
«Мало кто имеет представление об опасностях, которые подстерегают китобоев в арктических морях, – писал в 1876 году натуралист Фрэнсис Бакленд, – работа их очень рискованна, а судам их сплошь и рядом приходится выполнять роль тарана, пробивающего путь и сокрушающего льдины, дабы не оказаться затертыми во льдах или запертыми в ледовой темнице на все время ужасной полярной ночи»[2].
Не менее интересно было бы ознакомиться с первыми впечатлениями Конан Дойла от встречи с капитаном и командой арктического китобойного судна, которому предстояло стать его домом в последовавшие семь месяцев[3].
«Надежда» была построена корабелами «Александр Холл и Компания» из Абердина в 1873 году и имела 45 футов и 5 дюймов в длину, 28 футов 1 дюйм в ширину и 17 футов осадки. В 1882 году судно было выбрано для отправки в опасную спасательную экспедицию в Арктику как «во всех отношениях отвечающее задачам экспедиции. Прочное, с двойной обшивкой по ватерлинии, укрепленное железом по бортам и на носу, даже среди китобоев оно славилось за необыкновенную способность выдерживать крепкие льды и сопротивляться им. Те, кто плавал на нем, были совершенно убеждены, что лучшего судна для поставленной задачи и быть не может»[4].
Схематическое изображение судна «Надежда», построенного фирмой «Александр Холл и Компания» в Абердине, «в период процветания фирмы и расцвета ее славы как едва ли не самой успешной кораблестроительной компании в мире». (Бэзил Лаббок «Арктические китобойные суда», Глазго, 1957).
Команду судна, как утверждает Конан Дойл, составляли пятьдесят шесть человек. Список не сохранился, но экипаж сопоставимого с «Надеждой» и приписанного к Данди китобойного судна «Арктика» включал в себя пятьдесят восемь человек: капитана, первого и второго помощников (выполнявших также функции гарпунеров), судового врача, стюарда, старшего механика, второго механика и кузнеца, трех кочегаров, плотника и его подручного, «обдирщика», ведавшего извлечением из туши жира (он же выступал и гарпунером), двух старших мастеров-гарпунеров и двух «подсобных», еще только перенимавших это искусство, бондаря (опять же по совместительству гарпунера), восьмерых «мотальщиков» (от их мастерства в разматывании и свертывании каната напрямую зависели жизнь и смерть членов экипажа), шестерых рулевых на ботах, боцмана и «укладчика», распределявшего жир по бочкам в трюме (и тот, и другой могли выступать в качестве штурвального), кладовщика, кока и поваренка, десяток здоровяков-матросов, пять рядовых матросов и трех юнг[5]. Команда «Надежды» делилась на питерхедцев и шетландцев в пропорции два к одному.
Строилась «Надежда» для уроженца Питерхеда капитана Джона Грея. Память Конан Дойла навек сохранила его облик – румяное обветренное лицо, седоватые волосы и бороду, очень светлые голубые глаза, привыкшие вглядываться в морскую даль, прямую мускулистую фигуру капитана. Конан Дойлу запомнились его молчаливость, сардонический юмор, иногда суровость. Но, как вспоминал он, в глубине души капитана таилась доброта, никогда не оставлявшая этого в высшей степени порядочного, хорошего человека. Джон Грей, так же как и его старший и младший братья, Дэвид и Александр, были отпрысками известной в Питерхеде семьи, промышлявшей китов в течение трехсот лет. «Несокрушимые» Греи занимались делом, расцвет которого пришелся на середину столетия, и к концу XIX века постепенно угасавшим, что очень беспокоило и огорчало местных китобоев. Греи сопротивлялись эпохе как могли, используя передовые технологии и оснащая свои парусники паровыми двигателями, что позволяло им продвигаться дальше на север. К 1880 году обозначился окончательный упадок промысла, но, как указывает местный хроникер, «Питерхедские китобои держались дольше, чем могли бы, благодаря упорству Греев. Возможно, правильно будет даже сказать, что причиной окончательной гибели китобойного промысла в Питерхеде стал не общий упадок отрасли, а ухудшившееся состояние здоровья Греев»[6].
Джон и Дэвид Грей продали свои суда и отошли от дел в 1891 году. Но в 1880 году, когда готовилась экспедиция, до этого грустного финала было еще далеко. Конан Дойл с первого взгляда почувствовал расположение к капитану, который до знакомства с ним, по-видимому, и не предполагал, каким человеком будет его новый судовой врач. «Я быстро обнаружил, – писал Конан Дойл, – что первейшей обязанностью судового врача должно было стать дружеское общение с капитаном, которого принятые на китобойных судах правила этикета отдаляли от прочих командных чинов, сводя его общение с ними лишь к кратким деловым распоряжениям.
«Хорошие, красивые люди и притом очень крепкие». Команда «Надежды» в Кейт-Инч в Питерхеде в 1880 году (© Aberdeenshire Heritage).
Джон Грей (1830-1892), капитан «Надежды», «Превосходный малый, отличный моряк и настоящий шотландец, глубокомысленный и серьезный» (Публикуется с разрешения фонда «Конан Дойл Эстейт»).
Плаванье было бы невыносимо для меня, окажись капитан плохим человеком, но капитан „Надежды“ Джон Грей был превосходным малым, отличным моряком и настоящим шотландцем – глубокомысленным и серьезным, между нами сразу установились дружеские отношения, и дружба эта оставалась неизменной на всем протяжении нашего долгого tete-a-tete», – пишет Конан Дойл.
Хоть пребывание его в Питерхеде и было кратковременным, Конан Дойл сумел уловить, до какой степени все надежды на процветание города и его жителей зиждятся на сохранности хиреющего китобойного промысла. Статья в эдинбургском «Скотсмене» за 1902 год содержит меланхолическую реминисценцию из времен «славы почтенного ремесла китобоев»: «В городе еще оставались те, кто помнит время, когда на причалах стояло не меньше 31 промыслового судна, а торговцы богатели на том, что привозили из года в год эти суда. То была, как понимает каждый, славная пора для жителей Питерхеда. В 40-е – 50-е годы прошлого века мало кто из них не был связан тем или иным способом с промыслом – будучи либо судовладельцем, либо матросом на судне, либо рабочим или грузчиком на верфи, занятым упаковкой и транспортировкой жира, либо торговцем. С приходом весны население города массово устремлялось на пирс провожать китобоев и желать им счастливого пути на север, а к концу лета все с жадностью ждали вестей от моряков, и когда наконец испытанные штормами суда возвращались в гавань, тяжело нагруженные добычей, их встречали восторг и всеобщее ликование»[7].
Исследователи британского китобойного промысла подсчитали, что за три столетия в Арктику было направлено не менее 6000 китобойных экспедиций из тридцати двух портов. Китов били в гренландских водах – т. е. между восточным побережьем Гренландии и Норвегией до Шпицбергена, а также в Девисовом проливе к западу от Гренландии, включая Гудзон и море Баффина.
«Надежда» вела промысел в гренландских водах, сосредотачиваясь вначале в местах обитания гренландского тюленя возле острова Ян-Майен к северу от Исландии, а затем переместившись севернее – в места, где водились киты. «Основной целью охоты были такие виды, как гренландский кит, Balaena mysticetus, а также белуги, Delphinaplerus leucas, нарвалы, Monodon monoceros, северный бутылконос, Hyperoodon ampullatus, моржи, Odobenus rosmarus, и тюлени нескольких подвидов[8]. Китобои каждый год уходили в море месяцев на шесть-семь, и так с самого отрочества и до смерти, либо до оставления своего ремесла – ни одного лета не проводили они иначе, чем за Полярным кругом.
Леруик, главный город Шетландских островов. Вид с моря: «Грязный городишко с простодушными и очень гостеприимными жителями».
Стоя на шканцах «Надежды» и наблюдая в 1880 г. выход в море кораблей, Конан Дойл был захвачен этим традиционно красочным зрелищем. «Как явствует из моей дневниковой записи от 28 февраля, из Питерхеда мы отчалили в 2 часа дня «при большом стечении народа и к вящей радости всех собравшихся»[9].
«Надежда» в Леруикской гавани. «На днях мы переместились и теперь стоим поодаль от других судов рядом с «Недосягаемым». (С разрешения Шетландского музея).
Свой суровый нрав море обнаружило очень быстро. Еще не дойдя до главного порта Шетландов, Леруика, судно попало в жестокий шторм. Как вспоминал Конан Дойл в «Автобиографии», ветер был таким сильным, что когда бросали якорь, судно кренило под опасным углом. «Замешкайся мы на несколько часов, и «Надежда» потеряла бы шлюпки и боты, а в них – вся жизнь китобойного судна».
Шторм утих лишь спустя неделю. За это время Конан Дойл смог в полной мере оценить уединенность и изолированность Шетландского архипелага. «Я разговорился со стариком, спросившим у меня, что слышно нового на материке. Я ответил: „Мост через Тей рухнул“. Мост был очень старым и ветхим. „Ну а бриг-то для переправы через Тей они построили?“ – осведомился старик». Леруик Конан Дойлу не очень понравился, хотя в те одиннадцать дней, что он провел там в марте, порт предстал перед ним в наилучшем виде – бойким и кипящим жизнью, которой наполняла его ныне ушедшая эпоха расцвета шотландского китобойного промысла.
В 1923 году хроникер и историк города писал так: «Сколько людей еще помнят февральские и мартовские дни, когда гавань пестрела многочисленными китобойными судами-бригами, барками, бригантинами, в основном трехмачтовыми, пароходами и парусниками. Некоторые из них щеголяли причудливо разукрашенными, как у боевых кораблей, орудийными портами. Флаги трепещут на ветру, набережную оживляет моряцкий люд, веселящийся напропалую, но становящийся серьезным, когда приходит время наниматься на суда, которые осаждают приезжие с материка. В лавках тоже царит толчея – матросы закупают все необходимое для плаванья в Арктику»[10].
К 11 марта погода наладилась, и с отплытием «Надежды» из Леруика курсом на север Конан Дойл всерьез приступил к своим врачебным обязанностям.
«Учитывая… мои медицинские познания, глубину которых определял мой статус рядового студента третьего года обучения, можно считать удачей, что к услугам моим как медика за все время плаванья прибегали не так часто». Так шутливо Конан Дойл пытается впоследствии отогнать от себя тяжелые воспоминания о печальном случае из его врачебной практики – первой смерти пациента от тяжелого кишечного расстройства, в борьбе с которым на борту корабля юный медик оказался бессилен.
Еще до этого случая Конан Дойлу пришлось столкнуться с травмами, причиной которых стал он сам. «В студенческие годы, – вспоминал он, – излюбленным моим развлечением стали занятия боксом, ибо я пришел к выводу, что никакой другой спорт так быстро не снимает усталость от напряженных умственных занятий, помогая расслабиться, как это делает боксирование. Поэтому среди моих вещей находились две пары боксерских перчаток, потертых и выцветших. Оказалось, что и стюард не чужд бокса. Поэтому, когда я распаковал свои вещи, он, по собственной инициативе вдруг нацепив перчатки, недолго думая предложил мне сразиться»[11].
Стюард проявил себя хорошим бойцом и вскоре снискал большое расположение Конан Дойла, выделявшего его среди всей команды. «Мысленно я вижу его перед собой – голубоглазого, светлобородого, невысокого, но широкоплечего, чуть кривоногого, но очень мускулистого парня». Конан Дойл едва успел надеть перчатки, как стюард ринулся в бой. «Наш поединок был неравным, так как руки у меня были длиннее, стюард же был не очень искушен в спарринге, при этом не сомневаюсь, что в уличных драках он был противником весьма серьезным. Я держал его на расстоянии, отбивая каждую его атаку, но он все не унимался, и мне пришлось в конце концов довольно жестко послать его в нокаут».
А вскоре:
«Часом позже, сидя за книгой в кают-компании, я нечаянно подслушал разговор в смежной с этим помещением каюте помощников: «Ей-богу, Колин, врача-то мы какого отхватили – экстра-класс! До синяков меня отколошматил!» Синяки, которыми он наградил стюарда, сделали Конан Дойля в глазах матросов лучшим из докторов: «Это явилось первым (и последним) признанием моих профессиональных способностей».
Поначалу Конан Дойла удивлял рыжебородый гигант Колин. Ему казалось странным, почему капитан на должность первого помощника взял «хилого инвалида, совершенно не способного выполнять эту функцию», в то время как мощный гигант Маклин числился поваренком. Но «едва корабль покинул гавань», как все стало на свои места – Маклин приступил к обязанностям первого помощника, а «маленький увечный помощник капитана» перебрался в кухонный отсек. Оказывается, все объяснялось просто: Маклин не умел ни читать, ни писать, и потому не мог получить квалификационное удостоверение, что не мешало ему быть отличным моряком.
Не прошло и недели после отплытия из Леруика, как «Надежда» достигла льдов. «Что меня изумило, – отмечает Конан Дойл, – так это быстрота, с которой мы достигли Арктики. Я и понятия не имел, что находится она совсем рядом, буквально у нашего носа». Дата, которую он указывает – 17 марта. «Проснувшись утром, я услышал „тук-тук“ – это бились о борт льдины. Выйдя на палубу, я увидел воду, до самого горизонта покрытую льдинами. Они были не так уж велики, но располагались так густо, что по ним можно было бы передвигаться, прыгая с одной на другую. Их ослепительная белизна оттеняла синеву воды, как бы делая, по контрасту, еще ярче и ее, и небеса над нею, и вся эта совершенная синева и восхитительная свежесть арктического воздуха, хлынувшая через ноздри и заполнившая легкие – вот что навсегда запомнилось мне из этого утра».
Согласно договоренности между британскими властями и властями Норвегии охота на тюленей запрещалась до 3 апреля, так как в марте самки тюленей рожают и выкармливают детенышей, и до начала охоты китобоям ничего не оставалось, как выслеживать тюленей и наблюдать их лежбища, каждое из которых представляет собой «поразительную картину».
«Со смотровой площадки главной мачты видно лежбище, которому нет конца. Даже на самой дальней из видимых на горизонте льдин можно различить черные точки, похожие на рассыпанный перец».
Погода в очередной раз нарушила планы командования «Надежды». Конан Дойл так комментирует события: «„Надежде“ в том году одной из первых удалось обнаружить стадо, но до начала разрешенной охоты мы пережили ряд сильных, следовавших один за другим штормовых ветров и волнений на море, подвинувших плавучие льды и заставивших тюленей раньше времени устремиться в воду. Поэтому когда определенный законом срок наконец настал, Природа сильно ограничила нам возможности охоты».
Тем не менее 3 апреля экипаж судна, вооружившись дубинками, все-таки вышел на лед. Конан Дойл был преисполнен решимости последовать примеру остальных и присоединиться к охотникам, но капитан приказал ему оставаться на корабле, посчитав лед слишком ненадежным и опасным для новичка. «Сопротивление мое оказалось бесполезным, – пишет Конан Дойл, – и я расположился на фальшбортах. Свесив ноги и болтая ими в воздухе, я попытался унять свою досаду и даже гнев. Так я и качался бы вместе с кораблем, если б не оказалось, что сижу я на тонкой полоске льда, образовавшейся на дереве фальшборта. И, когда судно качнуло посильнее и накренило, я полетел прямиком в воду в просвет между двумя глыбами льда». Вскарабкавшись обратно на борт, Конан Дойл обнаружил, что произошедший с ним несчастный случай неожиданно послужил ему на пользу: «Капитан заявил, что, раз уж я все равно падаю в воду, то пусть уж я спущусь за борт».
Непривычный к передвижениям по льду Конан Дойл упал в воду еще дважды за этот день, который и завершил «позорным лежанием в постели, в то время как моя одежда была отправлена в машинное отделение для просушки… Довольно долго с тех пор я именовался величайшим ныряльщиком Севера».
Несмотря на не слишком обнадеживающее начало, Конан Дойл освоился на льду и стал, наряду с другими членами команды, даже охотиться в одиночку. Однажды, во время одной их таких охотничьих вылазок, освежевывая тюленью тушу, он чуть не погиб. «Случилось это, когда от команды я находился довольно далеко и никто из моих товарищей не видел, что произошло. Льдина была настолько гладкой и ровной, что уцепиться мне было не за что, а тело мое в ледяной воде быстро немело, и я его уже не чувствовал. Однако в конце концов я смог ухватить руками мертвого тюленя за его задние ласты, и начался кошмар противоборства: вопрос был в том, удержит ли туша меня, либо я стащу ее в воду». Мало-помалу Конан Дойлу удалось «упереться коленом о край льдины и выкатиться на лед». И вновь «великому ныряльщику Севера» пришлось закончить тот день в постели. «Когда я добрел до судна, одежда моя была тяжелой, как рыцарские доспехи, и прежде чем мне разоблачиться, надо было растопить шуршащую льдом ледяную корку на ней».
Позднее Конан Дойл признавался в двойственных чувствах, которые вызывал у него тюлений промысел: «Деятельность эта, конечно, бесчеловечная, страшная, но не страшнее всякой другой, поставляющей нам на обеденный стол продукты. И все же лужи алой крови на ослепительно белых льдах под мирным безмолвием синего арктического неба кажутся бесцеремонно грубым вторжением в Природу. Но неумолимая потребность заставляет длить и расширять охоту, а тюлени гибелью своею дают средства к существованию длинной череде поколений мореходов и портовых грузчиков, обдирщиков и дубильщиков, рабочих свечных заводов и торговцев кожами и жиром – всех, кто стоит между убийцами живого, с одной стороны, и щеголем в мягких кожаных сапожках или ученым, протирающим жиром свой тонкий исследовательский инструмент – с другой».
В июне «Надежда» возобновила движение на север; началась охота на китов. «Мало кто имеет понятие о стоимости каждого кита. Цена взрослого большого кита достигает двух или даже трех тысяч фунтов. Такая высокая цена в большой степени объясняется высочайшей стоимостью китового уса, продукта редкостного и вместе с тем крайне важного для многих отраслей производства». Имея долю в получаемой командой прибыли, Конан Дойл, естественно, был заинтересован в успешной охоте. На «Надежде» имелось восемь ботов, но за китом обычно отправляли семь, оставляя на борту так называемых «бездельников», в обязанности которых охота не входила. Однако в данной экспедиции, возможно не без подстрекательства со стороны Конан Дойла, «бездельники» вызвались составить команду восьмого бота, которая, по оценке писателя, проявила себя наилучшим образом. «Все мы были парни молодые[12], крепкие и смышленые, – утверждал впоследствии Конан Дойл в беседе с интервьюером, – и, по моему мнению, бот наш был не хуже прочих»[13].
Предшественник «Надежды» китобойное судно «среди льдов и торосов» в 1869 году. (Из книги «Просторы Арктики» Уильяма Бредфорда, Джона Л. Дранмора и Джорджа Крикерсона. Лондон. Сэмпсон Лоу, 1973).
«Преследовать кита, – пишет Конан Дойл, – увлекательнейшее занятие. Сидишь ты к нему в лодке спиной и все, что происходит, узнаешь только по лицу рулевого. А он глядит поверх тебя, следя за тем, как туша кита медленно и неуклонно разрезает волны. Время от времени рулевой поднимает руку, давая знак бросить весла, когда кит поводит глазом в сторону лодки, и возобновить осторожное преследование, когда кит продолжает путь. Кругом так много плавучих льдин, что, если грести потише, то движение льдин само по себе не заставит кита нырнуть, вот лодка и ползет, медленно приближаясь, пока наконец рулевой не решает, что теперь можно успеть подойти к киту прежде, чем он нырнет, потому что на то, чтоб сделать движение и уйти в глубину, огромной туше требуется хоть малое, но время. Ты видишь, как вспыхивают щеки рулевого, видишь блеск в его глазах. «Посторонись, ребята, дай дорогу! Налегай!». Наводится гарпунная пушка. Пена летит из-под весел. Каких-нибудь шесть взмахов весла, и с тяжким глухим звуком нос лодки ударяется обо что-то мягкое, и ты, как и все в лодке вместе с веслами, разлетаетесь в разные стороны. Но на это никто не обращает внимания, потому что, едва лодка коснулась кита, слышится грохот пушки, и вы знаете, что гарпун вонзился прямо в свинцово-серый бок животного. Оно камнем уходит под воду, нос лодки плюхается вниз… и со свистом стремительно бежит, разматываясь, линь – под сиденьями, между раздвинутых ног гребцов, через носовой выступ.
Третий слева Артур Конан Дойл. 12 июля 1880 г. (фотография WJ.A. Grant, публикуется с разрешения Hull Maritime Museum)
Тут и скрыта единственная опасность – ибо случаи, когда кит бросается на преследователей, крайне редки. Линь замотан очень аккуратно специальным человеком, так называемым мотальщиком, и не должен образовывать петли, но если это все-таки происходит, то в такую петлю может угодить нога или рука кого-нибудь из команды, и в этом случае потерпевший гибнет так быстро, что товарищи его даже не успевают понять, что происходит. Перерубить же линь значит потерять добычу, которая находится уже на глубине в сотни фатомов.
„Убери руку, парень! – крикнул один гарпунер, когда его товарищ, заметив, что несчастный уходит под воду, занес над линем руку с топором, – киту этому вдовушка моя будет рада!» Это может показаться грубым бесчувствием, но в подобных словах заключена целая жизненная философия“.
Конан Дойл стал опытным китобоем, опытным до такой степени, что капитан предложил ему на следующий год место на корабле не только в качестве врача, но и гарпунера. Сравнивая охоту на кита с «королевской забавой», ловлей лосося, Конан Дойл пишет, что ловля «рыбины» весом в добрых две тысячи фунтов на леску в палец толщиной, свитой из пятидесяти надежнейших манильских веревок, – удовольствие, перед которым меркнут все другие.
Но, как и на тюленьем промысле, охота на китов заставляет Конан Дойла подчас мучиться раскаянием. Он не может не сочувствовать несчастному животному, в чьих маленьких, «немногим больше, чем у буйвола» глазах он однажды прочел мольбу и укор, в то время как глаза эти уже подернулись смертной пеленой.
Конан Дойл описывает и случай, когда кит чуть было не отомстил своим убийцам: «Мне не забыть, как однажды нам пришлось выбираться из-под нависшего над нами гигантского плавника и как каждый загораживался от него рукой, словно мог помыслить тягаться с чудовищем, если б тому вздумалось опустить плавник ему на голову».
В начале августа «Надежда» вернулась домой со «скудным» грузом, состоявшим из двух китов, примерно 36 ооо тюленей, а также изрядного количества нарвалов, белых медведей и морских птиц. Команде ввиду столь небольшого улова экспедиция должна была казаться мало чем примечательной. Конан Дойл же оценивал ее совершенно иначе и другими мерками. «Я поднялся на борт судна, – вспоминал он в мемуарах, – долговязым нескладным юнцом, а на берег сошел сильным взрослым мужчиной. Не сомневаюсь, что здоровье мое во все последующие годы обеспечила восхитительная свежесть арктического воздуха, что источником моей энергии в немалой степени стало это плаванье».
Не суждено было Конан Дойлу забыть и то чувство одиночества, оторванности от цивилизации, которое он, как и другие члены команды, переживал все долгие месяцы плаванья. «А ведь отплывали мы во время, насыщенное событиями. Шла афганская кампания. Назревала война с Россией». Но чувство оторванности от мира, тоска по обычной жизни выражались не только в жажде вестей из дома. Когда уже возле северной оконечности Шотландии у маяка показалась женская фигура, «все матросы высыпали смотреть на нее – первую женщину, увиденную за полгода».
В Питерхеде Конан Дойл распрощался с товарищами, после чего отправился в Эдинбург на встречу с матерью, обрадовавшейся не только сыну, но и жалованью, которое он привез, и долей его в выручке за китовый жир. Пятьдесят фунтов, которые он внес в копилку семьи, были далеко не лишними. «После всего этого, – пишет он, – я мог заняться подготовкой к экзаменам, которые и сдал зимой 1881 года, сдал вполне прилично, став бакалавром и доктором медицинских наук и тем ступив на стезю успешной профессиональной деятельности».
На какое-то время Конан Дойл позабыл об арктическом дневнике, но жизненный опыт, там отраженный, не пропал, став одним из ключевых факторов для формирования его личности. Написанный 130 лет назад на борту «Надежды» дневник открывает читателю оконце в далекое прошлое. Это не только история взросления юноши, но и история освоения Арктики, и хроника жизни, давно исчезнувшей. «Когда находишься на самой грани неведомого, – писал уже на склоне лет Конан Дойл, – то каждая подстреленная тобой утка несет в своем зобе камушки с берегов, еще не отмеченных на картах. Это плаванье явилось самой необычной и восхитительной главой всей моей жизни».
При большом стечении народа и к вящей радости всех собравшихся, в 2 часа мы отчалили. Предводительствуемый Мюрреем[14] «Недосягаемый» отбыл раньше. Команды «право руля» – «лево руля» Мюррей ревел, как Васанское чудище[15], мы же отошли от причала тихо, по-деловому. Судно наше сверкает чистотой, как яхта благородного джентльмена. Выскобленные палубы белы как снег, медь блестит и переливается. Молодая дама, которой я был представлен, но чье имя я при знакомстве не расслышал, махала мне платком, стоя на краю пирса. Сняв шляпу, я помахал ей в ответ, хотя кто она такая – один Бог ведает.
На палубе пробирал ветер, и давление в барометре быстро падало. Несколько часов мы шли вдоль бухты и закусывали, поднимая тосты за Бакстера[16] и прочих именитых гостей «Надежды». Наконец прибыл лоцманский катер и увез их всех на берег вместе с незадачливым «безбилетником», пытавшимся спрятаться в твиндеке[17].
Мы взяли курс на Шетланды и шли туда под крепким ветром; барометр устремлялся книзу вроде ложащейся на дно устрицы. Мое намерение – оставаться на палубе как можно дольше.
В 7.30 пополудни прибыли в Леруик. Нам чертовские повезло: надвигался шторм, и, если б мы не успели пришвартовать ся вовремя, могли бы потерять шлюпки и фальшборты. Мы очень этого опасались, но в 5.30 на горизонте обозначился Брессейский маяк. Капитан радовался, что добрался до порта прежде «Недосягаемого», вышедшего пятью часами ранее.
Ураганный ветер. «Недосягаемый» прибыл в 2 часа ночи. Весьма своевременно. Гавань – сплошная пена. А на судне очень спокойно и удобно. У меня маленькая уютная каюта. Телеграфное сообщение между нами и Питерхедом нарушено. Ну и дыра.
Барометр показывает 28.375. Капитану еще не случалось наблюдать столь низких значений[19]. Сделал инвентаризацию нижнего белья[20]. Тейт, наш шетландский представитель, рассуждает о религии и атеизме. Он вовсе не так глуп, как кажется[21].
Погода хорошая, но давление все еще низко. После завтрака ходил на берег с капитаном. Набирали матросов-шетландцев. В тесной конторе Тейта жуткое столпотворение. Прибыли «Ян-Мейен» & «Виктор». Мюррей с «Недосягаемого», по-видимому, неплохой парень. Капитан [Грей] и я выходили от Тейта, когда какой-то пьяный шетландец бросился к капитану: «Капитан (ик!), я иду с вами в поход! Такое судно! Прелесть! Огромное! Мы таких не видывали. Я вам (ик!) принесу удачу!» Грей нехотя повернул назад, в контору. Он казался раздраженным, и я сказал: „Могу его прогнать, если позволите!“ Он ответил: „Вижу, доктор, у вас руки чешутся задать ему хорошую трепку. Я и сам бы не прочь сделать это, но так не годится“. Мы затолкали соискателя в заднюю комнату и заперли дверь, но тут в стекле наверху двери показалась рука. Бах! – во все стороны полетели осколки вперемежку со щепками, и в образовавшейся дыре появился неукротимый шетландец с изрезанными в кровь руками: „Меня не удержать, капитан Грей, ни деревом, ни железом! Я буду с вами на вашем корабле!“ На протяжении всей этой сцены капитан не шелохнулся и продолжал невозмутимо курить трубку, стоя у окна. Упиравшегося и отбрыкивавшегося забулдыгу скрутили и поволокли, по всему судя, в кутузку, хотя лечебница подошла бы тут куда больше. Типичный случай delirium tremens («белой горячки»). За обедом принимали Мюррея с «Недосягаемого» и Тейта. Говорили о масонстве, китобойном промысле и прочем. Спорил с Мюрреем насчет действенности лекарств. Вино лилось рекой, и притом хорошее. Остаток вечера провел в приятном обществе капитана. Между прочим, обнаружился еще один «безбилетник» – несчастный, перепуганный. Капитан сначала стращал его отправкой на берег, но окончилось все подписанием договорного документа.
Утром выдавал табачное довольствие[22]. Потом спал, к вечеру сошел на берег. Сперва мы со вторым помощником и стюардом[23] завернули в «Квинс»[24], где, по выражению последнего, «маленько вздрогнули», затем отправились к миссис Браун[25]. Там я потерял своих спутников. У миссис Браун я был желанным гостем и получил заверения, что ее дом навеки останется моим домом. После чего я переместился в заведение на Коммершл-стрит[26], где шла гульба. Слушал хорошие песни и сам распевал «Джекову байку»[27]. Беседовал с капитаном о принце Жероме[28].
Капитана и меня пригласили на обед у Тейта. Мы сочли это безрадостной перспективой. Отправились в «Квинс», где сыграли в бильярд. Потом потащились к Тейту. Там застали Мюррея с «Недосягаемого» и некоего Гэллоуэя, мелкого, но жутко напыщенного стряпчего – мерзкого типа. Провели томительный вечер за тяжелым ужином со скверным шампанским. Старина Тейт изобразил крайнее удивление, когда я сказал, что прихожусь племянником Р. Д.[29]. Вот обормот, – позднее я узнал, что капитан ему об этом все уши прожужжал. Он приучил свою собаку к почитанию Наполеона. На того, кто ненароком произнесет имя «Наполеон» с неодобрительной интонацией, она кидается стрелой, рвет зубами и одежду, и тело. Мюррей развлекал нас рассказами о трех матросах, провалившихся под лед, десяти – убитых в уличной драке, а также другими интереснейшими историями. В девять за нами пришла шлюпка, и мы с облегчением отправились к себе на корабль, где можно спокойно вытянуть ноги и расслабиться у себя в каюте.
Поднимался ветер. Разглядывали сооружение, которое капитан счел развалинами римского лагеря. Я же думаю, что то была круглая башня пиктского периода.
Дождь и сильный ветер. Весь день ничего не делал. Колин Маклин[30] и еще несколько человек, отправляясь вечером на берег, потребовали шлюпку, которую мы были вынуждены отрядить, хотя море и было неспокойно. Начал биографию Джонсона Босуэла[31].
Ничего интересного, если не считать прибытия почтового парохода «Сент-Магнус», привезшего мне письмо из дома и еще одно – от Летти[32], а также «Скотсмен» за неделю. Новости неплохие. Вчера мы переменили место стоянки и теперь, как и «Недосягаемый», стоим в стороне от других судов.
Вечер помощник Колин провел в «Квинсе», где услышал, как два жителя Данди прохаживались насчет «тех двух гребаных питерхедцев, что ни с кем знаться не хотят, а сами надутые, как индюки». Колин вскочил и с криком, что он тоже с «Надежды», растолкал всех и, как бешеный, кинувшись на доктора из Данди[33], сильным ударом сбил его с ног.
Наутро, когда я обрабатывал раны Колина, он сказал: «Счастье еще, что я был трезв, доктор, не то не миновать им было бы настоящей драки». Интересно, что Колин понимает под «настоящей дракой». Леруик – грязный городишко, жители его – простоватые и очень гостеприимные. Главную улицу его, видать, строил какой-то косоглазый, потому что дома сильно наклонены, а улица извивается, точно штопор.
Обратил внимание на то, что на некоторых стоящих в гавани судах развиваются флаги с масонскими символами. У Мюррея на вымпеле – циркуль на синем поле[34].
Здешние рыбаки продают треску по 5 фунтов за центнер, а улов их за ночь составляет центнеров 25. Между прочим, механику с «Недосягаемого» машиной повредило два указательных пальца, и перед завтраком мне пришлось отправиться туда и делать перевязку. В порту насчитал двадцать китобойных судов.
Порядочных перьев, чтобы делать записи в журнале, здесь нет, так что пишу этим – черт бы его побрал. Сегодня ходили на берег и, пошатавшись там, я набрел на футбольный матч между оркнейцами и шетландцами – зрелище довольно-таки жалкое. Повстречал капитанов с «Ян-Майена» (Денчерс), «Новой Земблы»[35] и «Эрика», а также доктора Брауна с «Эрика» – тоже лондонца. Вшестером мы по окончании матча отправились в «Квинс», где сначала выпили дурного виски, после чего перешли на кофе. Затем Браун заказал бутылку шампанского, и Мюррей, как и я, последовали его примеру. Сигары и трубки. Думаю, со спиртным мы немного перебрали.
В прошлом году Браун на судне «Воронья скала» попал в кораблекрушение. Говорит, что отлично стреляет[36]. Мы с капитаном вернулись на судно в полдесятого.
Письмо от этого же дня, направленное писателем в Эдинбург, матери, Мэри Фоли-Дойл.
Драгоценная мэм!
С помощью все того же птичьего пера и бутылочки чернил сообщаю тебе новости с Севера: вчера прибыл почтовый пароход, привез письмо от тебя и очень милую весточку от Летти, которая, по всей видимости, имеет весьма смутное представление о том, зачем я отправляюсь в Гренландию – то ли держать экзамен перед медицинской комиссией, то ли что-то в этом роде (судя по ее пожеланиям мне успеха и выражениям надежды, что вернусь я уже дипломированным доктором)! Ну и забавная же она девчонка! Привезли «Скотсмен» и нужный мне пинцет. Теперь насчет твоих вопросов, постараюсь ответить на них как можно лучше.
Вопрос 1. Я получил – письма, посылки и прочее.
2. Мой [?] не получил и продолжаю его желать.
3. Я здоров.
4. На письмо миссис Хор[37] я ответил.
5. В качестве доброго и послушного мальчика (каким являюсь) я навестил Роджеров[38], виделся с ними, видел и малышку – по крайней мере, видел два огромных светло-голубых глаза, уставившихся на меня из вороха пеленок.
Похожа на спрута женского пола и с четырьмя щупальцами (подвид: спрут-пышка). Однако безмолвной ее не назовешь: «Son et oruet et prosterea nihil – голос и глаза, а больше ничего – искаж. лат.), если не считать не очень приятного запаха. О да, Вельзебуб – прошу прощения, Кристабель – прекрасный младенец. А теперь, когда я успокоил твою мятущуюся душу столь целительными ответами, разреши мне изложить что-нибудь более интересное. Во-первых, тебе приятно будет узнать, что никогда в жизни я еще не был так счастлив. Во мне есть явная цыганская жилка, и теперешняя моя жизнь, по-моему, как нельзя более мне подходит[39]. Вокруг меня хорошие, красивые люди, и притом очень крепкие. Ты удивишься, насколько хорошее образование смогли самостоятельно получить некоторые из них. Вчера вечером старший механик, поднявшись из угольного трюма, затеял со мной на палубе под звездами диспут о дарвинизме. Я положил его на обе лопатки, но он взял реванш, рассуждая о замечаниях Колензо[40] по поводу Пятикнижия… В этом вопросе он меня обскакал. Капитан тоже человек ученый. В Леруикской гавани сейчас почти 30 китобойных судов, но только два из них приписаны к Питерхеду – «Недосягаемый» и «Надежда». Два лагеря недолюбливают друг друга. Грей и Мюррей считаются аристократами. Колин Маклин, наш первый помощник, в субботу заглянул в «Квинс», где полдюжины матросов из Данди стали поносить «Надежду». Колин – этот здоровенный и рыжий бородач-шотландец – не привык болтать попусту, так что он сразу поднялся и, объявив, что он тоже с «Надежды», без лишних слов дал волю кулакам. Он пригвоздил к полу их доктора и изувечил капитана, после чего триумфально покинул помещение. Наутро он сказал мне: «Счастье еще, доктор, что я был трезв, а не то не миновать бы им было настоящей драки». Я же призадумался насчет того, что Колин понимает под настоящей дракой. Леруик – это городишко с кривыми улицами и некрасивыми девушками. Унылое захолустье, где есть две гостиницы и один бильярдный стол. Остров голый, без деревьев. В пятницу был на обеде у Тейта, нашего представителя. Обилие вкусной еды, шампанское и все прочее, но скучновато. Кстати, мы взяли на борт и отличное шампанское, и вино, и едим до отвала, как призовые свиньи. Уже долгое время я не знаю, что такое хотеть есть. Что мне нужно, так это физические упражнения. Я боксирую понемножку[41], и только. Прибыли мы как раз вовремя, опередив сильнейший шторм, разразившийся позавчера. Капитан уверяет, что, останься мы в открытом море, то потеряли бы не только шлюпки и фальшборты, но, весьма вероятно, и мачты. Сейчас погода наладилась и, думаю, к четвергу мы отчалим.
Вот, дорогая, и весь мой запас новостей. Да благословит Господь вас всех, пока я вдали от вас. Теперь получить от меня весточку сможете месяца через два с лишним. Парламент запретил нам бить тюленей раньше третьего апреля, вот почему мы околачиваемся здесь. Шлю мою любовь и привет на Гринхилл-пл.[42]
Капитан дал мне сегодня увольнительную, разрешив отправиться с несколькими самыми крепкими из младших членов экипажа на берег в «Квинс» – проверить, не будет ли желающих подраться.
Миссис Драммонд[43], вероятно, дала тебе неверную информацию.
Лотти прислала мне очень умное и забавное письмо[44].
Перед ужином гулял на берегу с капитаном. Джек Вебстер[45] напился и безобразничал на улице. Капитан обезвредил его и отправил на борт в лоцманском катере. Но на полпути к «Надежде» он спрыгнул в воду и вплавь добрался до берега. Такелажники и матросы потом ловили его. Утро провел в скучном хождении по лавкам. Отправляемся завтра, если позволит погода. Потом на судно поднялся Тейт, и мы с ним приятно побеседовали. Он парень неглупый, хоть и зануда. Просматривал Скорбси[46]. Капитан рассказал мне кое-что любопытное о китобойном промысле – о том, как киты еще издалека слышат приближающийся пароход и как пугает их звук двигателя[47]. Жир их стоит фунтов 30 за тонну, а ус идет примерно по 800 фунтов. Китовый ус целиком и полностью уходит на континент. Морские единороги[48] здесь встречаются повсеместно, равно как и акулы с дельфинами. Однако особенностью здешних мест являются простейшие, которыми киты и питаются.
Северный ветер помешал нашему отбытию. Ветхое «Затмение» показалось в гавани. Оно величественно проплыло мимо в клубах пара, приветствуемое всеми судами[49]. Я поднялся на борт, где встретился с капитаном Дэвидом[50], Алеком и Крэббом. Вечером был на берегу, где сразился в «капитана»[51] и имел честь обыграть Крэбба в бильярд. А ведь он знаменитость среди здешних бильярдистов. Забыл перчатки и трубку в курительной.
Великий день для Лейта[52]. Корабли начали свое движение после завтрака, прочь из Леруикского пролива. Это было прекрасное зрелище – ясное, безмятежное небо, и суда одно за другим трогаются под аккомпанемент клацающих якорных цепей. Каждое уходящее судно трижды приветствовали остающиеся. Мы с капитаном отправились на берег, и я вместе с матросами занялся поисками этой несчастного скотины, Джека Вебстера.
Наконец нашли, впятером протащили его, отчаянно кусающегося, по главной улице Леруика, и погрузили на судно. Моей задачей было удерживать его и не давать спрыгнуть за борт. Около часа мы снялись с места и начали петлять между островов, пока около семи не бросили якорь в маленькой бухточке, неподалеку от «Ян-Майена», «Эрика» и «Активного». С «Ян-Майеном» мы от самого Леруика состязались в скорости и, опередив его, встали почти впритык к «Эрику»[53]. Обсуждали с Маклеодом[54] и капитаном возможность достичь полюса уже к вечеру. Все уверены, что прежде курс выбирали неправильно[55]: путь к полюсу должен пролегать в открытом море, а не в тесной трубе, становящейся чем дальше, тем у́же и со всех сторон теснимой льдами, как мы это наблюдаем в Девисовом проливе[56].
Вынуждены простоять весь день из-за ветра, предвещающего шторм, хотя барометр и показывает «ясно».
Полное бездействие. Суша представляет собой гряду пологих холмов торфяников и редких домишек под соломенной кровлей. Вечером капитан отправился на «Эрик». Похоже, они рыбачили, мы же с помощником и матросами за неимением хорошей наживки сошли на берег, чтоб набрать раковин. Почти стемнело, так что раковин мы не нашли, а, постучавшись в одну из хижин, попросили о помощи. Хижины здесь убогие, у эскимосов и то жилища лучше: в каждом доме на потолке квадратное отверстие, через которое наружу идет дым от очага в середине помещения (топят его торфом). Но люди здесь приветливые. Встретили в этом варварском месте девушку[57] – хорошенькую, хотя и застенчивую. Добыли себе на наживку двустворчатых моллюсков, после чего, воспрянув духом, и удалились – по пояс в грязи. Вечером к нам подъехал таможенный катер, и умиротворить лейтенанта смогла лишь плитка табаку, врученная ему в качестве подарка. Капитан раздосадован тем, что мы застряли в этой дыре. Давление в барометре продолжает стоять высоко.
Ветер и сильный дождь. «Активный» и «Ян-Майен» уже отбыли. Вскоре мы последуем их примеру. Матросы выбирают якорную цепь, распевая «Прощай и до свидания»[58]. Красивая песня. За бортом умеренные волны. На полных парусах прошли между островов, оставив самый северный из них справа: оконечность его – причудливые скалы, называемые Стога Рамна[59].
Рисунок Стогов Рамна.
Весь день идет дождь. Мы устроили гонки с «Эриком» и победили. Ни малейших признаков морской болезни я не чувствую. Видел Беррафьорд-Холмс – самую крайнюю северную точку Великобритании[60], и в четыре часа пополудни земля скрылась из глаз. Ночью летели на всех парах сквозь косой дождь и туман… Снилось, что меня схватила горилла и бьет и что я плыву на дистанцию в 167 миль в Оксфорде на соревнованиях по гребле[61].
«Эрик» нас обогнал и виден лишь временами. Тяжелые атлантические валы все плещут и плещут, накатывая, а мы, под парусами и возложив попечение на пар из котла, стремим наш путь на север.
Рисунок атлантических волн.
Миль 150 курсом на север. Гольф стрим, устремляясь на север, огибает Шпицберген, так что, разумеется, идти надо с ним вместе. Можно считать роковым историческим заблуждением, что корабль за кораблем попадали в тупик Девисова пролива, потому что пролив этот – истинный тупик. Читал Босуэла. Совершенно не согласен с Маколеем насчет недостатка интеллекта у Босуэла[62].
Если кто и страдал, по выражению Маколея, «недугом Босуэла», так это сам Маколей, что явствует из его представлений о Молчаливом Уилли[63].
Сперва под парусом и при содействии пара, затем исключительно под парусом. Сегодня покрыли, должно быть, половину расстояния. До вечера не покидал каюты. Читал Босуэла. Старик Джонсон мне симпатичен, несмотря на его напыщенность. Не успел порыбачить в Плимуте; несколько дней, как заварилась эта свара между горожанами и рабочими порта, и, хоть Джонсона это вовсе и не касалось, он частенько восклицал негодующе: «Ненавижу всех этих докеров». Такое небезразличие я одобряю. Небо вечером словно заледенело. Температура на судне за день изменилась: вместо 44 – 38°F.
Идем все еще под парусами, чему благоприятствует ветер. Я принес с собой везение. Утром вокруг судна резвились два кита-бутылконоса, но я этого не видел. Судя по всему, плывем мы по их угодьям. Завтра ожидаем выхода ко льдам. За вчерашний день проплыли 159 миль. Мы уже в сотнях миль севернее Исландии и примерно в шестидесяти юго-восточнее Ян-Майена. Старые матросы говорят, что идем на удивление резво. Однако не говори «гоп». Температура воды с 12 часов упала до 2°, а это уже похоже на лед. На небе – белая полоса. Общее мнение, что лед мы увидим еще сегодня. Можно сказать, что мы вступаем в царство льда. Об этом говорит особая тишина. Капитан рассказал мне о странных своих снах – ему снятся немцы и черные телки.
Dies creta notanda[64]. Около пяти часов я услышал, как второй помощник доложил капитану, что вокруг нас – льды. Капитан поднялся, я же встать поленился, примерно в 8 часов мимо прошел норвежец. Когда в 9 часов мы встали, холодный резкий ветер говорил о том, что мы среди льдов. Выйдя на палубу, я увидел лед. Он не лежал сплошным покровом, но весь океан был усеян ледяными холмиками, вздымавшимися и опадавшими вместе с волнами. Холмики были очень белыми наверху, внизу же – чудесного зеленого цвета[65], маленькие, возвышавшиеся не больше, чем на 4-6 футов над поверхностью воды, но очень разнообразные по форме. Утром устанавливал на мачте «воронье гнездо».
Питерхедское китобойное судно. На заднем плане – ледяные торосы.
Весь день дымим котлом, или же плывем под парусами между глыбами льда, то испещряющими воду так густо, что можно передвигаться на сотни ярдов, прыгая с глыбы на глыбу, а то редкими – одна-две возвышаются над поверхностью воды.
Слева – нечто похожее на большое ледяное поле. Позади нас милях в 5 маячит судно – должно быть, это «Ян-Майен», а очень далеко впереди смутно виден парус. Кейн говорит, что с мачты он насчитал девять судов.
Стюарду приснилось большое стадо свиней, и мы решили, что это предвещает встречу с тюленями. Видишь во сне что-нибудь сельскохозяйственное, значит, тюлени рядом. Забавно! Лед – неровными горками, как и вчера. Сон стюарда оказался в руку, потому что около одиннадцати утра мы увидели первого нашего тюленя – хохлача. Пятнистый, черно-белый, он лежал на льду и очень спокойно глядел на проходившее всего в дюжине ярдов от него судно. Бедняга! Если все они такие же кроткие, то убивать их – грех.
Костюм охотника за тюленями.
Капитан видел пятнистую сову в паре сотен ярдов от нас, несколько кайр и «курочек», но мы слишком далеко от берега, птиц тут не может быть много. Миновали еще одного хохлача, а затем полосатого тюленя. Потом вдали показалось еще несколько тюленей.
Утро было чудесным, но к вечеру небо затянуло дымкой. Говорили с «Эриком» и поздравляли друг друга с благоприятным ходом экспедиции. Между прочим, Уокер сказал мне в Леруике: «Знать бы мне, сэр, еще в прошлом году, какой вы есть, все могло бы сложиться иначе». «Да по мне, все сложилось как нельзя лучше», – хотел я сказать, но не сказал[66].
Густой туман, а в нем проглядывают лишь льдины. Куда ни бросишь взгляд – площадь обзора лишь ярдов сто. Проплыли мимо двух хохлачей – самца и самки, лежавших на льдине. Попробовали посвистеть и, как и следовало ожидать, самец замер, прислушиваясь, самка же, видимо, не столь чуткая к звукам, лишь прянула в сторону. Самец футов десять длиной, самка, думаю, футов в семь-восемь. Хорошо бы, чтоб развиднелось, с неба капает. Весь день туман не рассеивался, и к ночи мы легли в дрейф. Вечером Кейн боксировал со стюардом. Беседовал с капитаном на литературные темы. Он считает Диккенса пигмеем в сравнении с Теккереем. На мой взгляд, Бакленд – прелесть[67].
Всего неделя, как мы отплыли с Шетландов, кругом – царство льда, плаванье поистине замечательное. День прекрасный, воздух свежий, кристально чистый.
Куда ни бросишь взгляд – простираются льды, снежно-белые на темно-синей воде. Мы движемся вперед – величественно и неуклонно. В пределах видимости – семь парусников, один из которых – «Эрик». Стюард настоял на том, чтоб я принял от него в подарок хорошенький эскимосский кисет. Наверно, это в обмен на трубку, которую я ему подарил. Тюленей пока не видно. Вечером попали в ледяные торосы и легли в дрейф.
Вокруг судна играло несколько хохлачей. Из «вороньего гнезда» углядели сотни две тюленей, так что, похоже, мы приближаемся к их колонии. На горизонте одиннадцать парусов, Адам Карнер видел на льду медвежьи следы[68].
Из-за густого тумана дрейфуем весь день. Вокруг десятки хохлачей. Попадаются и полосатые. Капитан полагает, что тюленья колония прямо по курсу – милях в 20 от нас. Джонни[69] вечером был на молитвенном собрании. С палубы неслось стройное пение[70]. После ужина распили бутылочку портвейна. Капитан рассказал мне, что пытался приладить склянку синильной кислоты к наконечнику гарпуна и выстрелить таким образом по полосатику со своего катерка. Чудовище так рвалось и металось, так сокрушительно терлось о нос катера, что судно чуть не воспламенилось. Потом кит оборвал трос и ушел, но впоследствии, видимо, сдох, так как на какое-то время у берега пропали налимы. Многие полосатики достигают 100 футов в длину. Кстати, Карнер выучил меня нескольким словам по-эскимосски: амаланг (да), пиу (очень хорошо), пиу смали (плохо), кизи-мики (ледовая собака, то есть медведь).
Опять сплошной туман, но, дрейфуя, мы приметили несколько полосатых тюленей с их толстыми желтыми отпрысками.
Стащили боты со шканцев, приготовили ружья, но до 3 апреля ждать еще долго – а пока полный запрет. Туман продержался весь день, так что мы лежим в дрейфе. Вечером боксировал. Прикончил первый том Босуэла. Мечтал об О. П.[71]
Утро ясное, показалось несколько тюленей. «Затмение» наконец прибыло, и капитан перед обедом взял его на абордаж. Поспешили пройти несколько миль по курсу. Весь день штормит. Температура ниже точки замерзания. Ветер очень холодный. Оснастка покрыта льдом. Перед чаем вскарабкался на «воронье гнездо», но капитан тут же велел мне спуститься вниз, боясь, что я замерзну. Получил хорошенький кисетик от Кейна. Карнер говорит, что в Новом Орлеане до войны рабочий в порту мог зашибать по фунту в день, теперь же они получают не больше доллара.
Рисунок самца, самки и детеныша полосатого тюленя.
В войну капитан видел в Ливерпуле суда, сумевшие вырваться из блокады[72], длинные, похожие на пауков и развивающие большую скорость пароходы, покрашенные в цвет океанской воды. Везли они, по большей части, хинин. Нужды в матросах они не испытывали. Давление в барометре опять ползет вверх.
Еще один великий день для Лейта. Увидели стадо тюленей и притом – огромнейшее. С «гнезда» я его не рассматривал, но оно застилало весь горизонт, от края до края, а как далеко тянулось за горизонт – и не видать. Колин говорит, что такого большого стада в жизни не видел. Без сомнения, это самое большое скопление крупных животных в современной фауне, я, по крайней мере, не слышал, чтобы какое-нибудь другое животное собиралось в миллионные стада, занимая территорию протяженностью в 15 миль и 8 миль в ширину. Верная моя спутница удача и тут не подвела, нас ожидает, по-видимому, хорошая добыча. Судна окружили нас со всех сторон и сейчас выбирают местоположение.
Сегодня мимо нас пропыхтел «Недосягаемый» под флагом, который он приспустил: знак того, что нам придется еще какое-то время простоять тут в бездействии. Устрицы.
Наконец-то нашел хорошее перо! Ура! Вечером 19 градусов холода. Весь день занимаем позицию, ставим боты, чистим ружья. С мостика сейчас видны животные, расположившиеся с края стада. Вокруг судна довольно много одиночек. Я пишу и слышу, как пищит молодняк. Звуки напоминают не то кошачье мяуканье, не то блеянье ягнят.
А видом они как помесь ягненка с гигантским слизняком. Единственное наше опасение теперь – это как бы эти недотепы-норвежцы или кто-нибудь из дандийцев не сунулся сюда и не испортил бы нам всю обедню. Если добыча наша составит менее 50 тонн, я буду разочарован, если же менее ста – буду удивлен. Капитан намеревается научить меня определять широту и долготу. Вспоминаются хорошие строки:
По-моему, это Холмс[73]. Сегодня щеголял в матросских сапогах.
Мороз все продолжается, сегодня семнадцать, а ночью – двадцать. Это как раз и нужно, чтобы затянулись полыньи и можно было бы идти по льду. Немножко приблизились на двигателе. Помощник говорит, что тюлени лежат кучно – чуть ли не сплошным ковром. Утверждает, что их больше, чем было в 55-ом[74], а в тот год на промысел вышло 50 судов и все они заполнили трюмы до отказа. А нас всего 23, и все считают, что перспективы наши самые радужные и омрачить их способно только внезапное землетрясение. Работа ожидает нас жаркая, а закон о запрете – прекрасная мера сохранения популяции. Прежде бедняг убивали, не дав им возможности обзавестись потомством. Матросы с «Затмения» сегодня убили медведя, а мы видели медвежьи следы возле нашего корабля.
Медведь зверь трусливый, если его не загнать в угол. Капитан однажды убил медведя багром. А механик рассказал мне, как один медведь гнался за матросами в метель многие мили, и как они, чтобы отвлечь зверя, сбрасывали с себя одежду и прибежали на корабль чуть ли не голые, трясясь от страха.
Ни в одном музее Британии нет порядочного чучела кита, есть только зародыши. Сегодня видел тюленей-сосунков. Боксировал со стюардом и повредил руку. У старого Кейта удалил зуб, а у молодого лечил желудочное расстройство. Похоже, сегодня день приема у семейного доктора.
Сегодня выходной. Добыл себе нож и точило и попросил Карнера позаботиться о моей дубинке.
Прекрасный день. Находимся все еще с краю стада. Все довольны, кроме капитана, который то и дело ворчит. Но, думаю, это он больше в шутку. Опять видел медвежьи следы.
Рисунок ножа.
На «Затмении» убили двух медведей, а нам еще ни один не попался. Говорят, медведи частенько бродят группами в 20-30 особей. Нам выдали ружья. Немножко проплыли на паре.
Медвежьи следы.
Хегги Милну сегодня полегчало. Новостей – никаких. Писал мою «Современную араболу»[75].
Хегги опять плохо, я дал ему хлородина[76]. Капитан поднялся на борт «Затмения», и вскоре оттуда пришла шлюпка с приглашением мне на обед. Было очень вкусно, после ужина пили хорошее вино[77]. Разговор вертелся вокруг войны[78], политики, Северного полюса, дарвинизма, Франкенштейна[79], свободной торговли, китового промысла, обсуждали и наши дела. У капитана Дэвида весьма мрачный взгляд на наши перспективы. Говорит, что будет удачей добыть 20 тонн, но, может быть, это он так говорит, а думает иначе. Поглядел на его медвежьи шкуры. Кстати, он рассказал мне кое-какие занятные истории, которые я попытаюсь изложить так, как он их рассказывал.
«В юном возрасте, – говорил он, – мне случилось быть в Лондоне при золотых часах и с довольно значительной суммой денег. Выйдя однажды вечером из “Лицеума”[80] и возвращаясь к себе в Холборн[81], я заблудился. Проплутав сколько-то, повстречал я наконец приличного вида джентльмена и спросил его, как добраться до Холборна, прибавив, что я не лондонец. Он ответил, что нам по пути и отрекомендовался капитаном Бертоном из 17-го уланского полка[82]. Мы пошли вместе, а капитан Бертон все сводил разговор на то, как опасно ходить по Лондону с деньгами; узнав, что при мне золотые часы, он очень обеспокоился. Вскоре мы завернули в какую-то раскрытую настежь дверь, и капитан сказал: “Вы как хотите, а я хлопну здесь коньячку”, я же заметил, что удовольствуюсь кофе.
Принесший нам заказанное официант был вида самого неприглядного – столь грубой и отталкивающей рожи мне еще не приходилось видеть, и я обратил внимание на ухмылку, которую он адресовал капитану. Именно тогда я впервые заподозрил, что угодил в ловушку.
Бросив на стойку полсоверена, я хотел уйти, но официант, заслонив дверь, сказал: “Наших гостей мы так просто не отпускаем” и крикнул: “Дженет!” На зов явилась девушка – довольно хорошенькая и очень бледная. Официант сказал: “Нам из третьего бочонка”. “Ни к чему бы вам сегодня из третьего-то”, – возразила девушка. “Делай как велено”, – приказал официант. Принеся вино, девушка шепнула мне: “Притворитесь спящим”.
Я выпил совсем немножко, остальное вылил, после чего обмяк и закрыл глаза. Приблизившись ко мне, мерзавцы пошушукались, и один из них, поднеся к моим глазам свечу, сказал: “Готов”. Опять пошептались, а затем послышалось: “Мертвяки лишнего не скажут”. Другой добавил: “Тогда пора нам постелить ему постельку”, с чем они и удалились. Я поспешил открыть окно и пулей выпрыгнул на улицу. Только пробежав, как заяц, с полмили, я наткнулся на полицейского, но, плохо ориентируясь в Лондоне, не мог потом указать тот дом.
Тем дело и окончилось. Еще бутылочку портвейна, доктор».
Сюжет этот впоследствии может сослужить мне хорошую службу[83]. Рассказал он и еще одну историю, как, будучи шпионом у буров[84], пристрелил трех спящих кафров[85], а заодно и немца.
Однажды он стал свидетелем того, как морж поедает нарвала. Капитан Дэвид очень милый парень, да и доктор Уокер тоже производит приятное впечатление. Он считает, что ловля китов лучше спорится в темноте, чем при свете дня, так что, попадая на сумрачный Север, он завтракает в 10 вечера, обедает в 2 часа утра, а в 7 утра ужинает, после чего весь день спит. Он говорит, что киты оставляют за собой специфический запах, так что порою их можно учуять еще до их появления.
Вот теперь совсем скоро. Сумрачный день с метелью. Никаких особых событий. Провел приятный вечер в каюте помощников. Пели песни: «Байку Джека», «Русалку» и «Механическую руку». Кстати, Колин порадовал меня сегодня примечательным комплиментом. Он сказал: «Когда мы начнем бить тюленей, то я всех возьму в работу. Не побоюсь и вас занять, доктор. А на судне вас любой заменит. Вы мне подходите и приглянулись с первого взгляда, ведь я терпеть не могу белоручек». Услышать такое от сдержанного Колина – дорогого стоит.
Никаких событий. Делать особо нечего. «Недосягаемый» встал рядом, и Мюррей поднялся к нам на борт. Похоже, большой добычи он не ожидает, по его расчетам, 10 тонн – это предел. Рассказывал о сэре Джоне Россе, как тот стрелял в окно, вызывая находившуюся внутри дома жену. Мюррей принимал участие в поисках Франклина[86]. Когда они начали свой путь на санях, Росс сказал: «Каждый наш шаг вперед, ребята, послужит нашей чести и славе. Лучше смерть, чем позор бесчестья». Дрался с Колином и стюардом. Целый день бездельничали.
На море большие волны, что вызывает у нас беспокойство. Если шторм продлится до субботы, то работа наша будет и трудной, и опасной. Лед не лежит сплошным покровом, а расколот на тысячи плавучих льдин, проходящих близко друг от друга. Вздымающиеся валы то разделяют льдины, то сталкивают их и бьют одна о другую с неодолимой силой. Стоит какому-нибудь бедняге угодить между льдин, что случается сплошь и рядом, и ему грозит опасность быть разрезанным надвое, как это и произошло с моряками из Данди[87], которые играли в чехарду на большой льдине.
Я начал рассказ «Путешествие к полюсу» и намереваюсь написать его хорошо. Когда дандийцы уберутся отсюда, мы хотим обратиться к Гладстону и Дизраэли[88].
Китобойные суда, готовящиеся к началу охоты.
Шторм продолжается, и дела наши, по-видимому, плохи. Днем ненадолго развели пары. Впервые за три года я не держу в этот день экзаменов[89].
Отправил старшего механика к капитану с невероятной информацией о финальном поединке. Самолюбие Джонни сильно уязвлено. Между прочим, был вчера на топе мачты и спускался также на лед. В 7.30 приветствовали «Гаральда Белокурого»[90]. Шторм все еще продолжается.
Шторм все бушует, и стадо несколько поредело. Боюсь, что планам нашим не дано осуществиться. Тем не менее каждый на своем месте должен сделать все, что только возможно, и знать, что большее – не в наших силах. Не ложился до 12, ждал, когда истечет время запрета.
Встали в 2.30 ночи. Шторм продолжается, что делает невозможной хорошую работу. К 4.30 спустили в спусковое отверстие боты. По распоряжению капитана, но против моего желания оставался на борту и помогал, как мог, затаскивать наверх шкуры[91]. Взрослых тюленей, способных плавать, били из ружей, несчастных же детенышей, которые не могли уплыть, приканчивали, колотя их дубинками по голове.
Мерзкая работа – вышибать мозги у несчастных зверенышей, когда они глядят на тебя большими темными глазами. Вскоре мы подняли лодки и вышли на лед, иными словами, все матросы попрыгали за борт и стали пробираться с одной плавучей льдины на другую, в то время как судно шло следом и подбирало шкуры. Требует немалой смекалки рассчитать, какая льдина выдержит твой вес, а какая – нет.
Я тоже мечтал проверить себя, но, едва прыгнув за борт, угодил между льдинами и был вытащен при помощи багра. Переодевшись, я вернулся на лед и преуспел, убив двух тюленей и оттащив их освежеванные шкуры к кораблю. Думаю, сегодняшний результат не ахти. Но мы надеемся на лучшее, основное – это киты.
Работа весь день, я трижды попадал в ледяную арктическую воду, но, к счастью, рядом оказывались люди и меня вытаскивали. Самое страшное, это во время такого шторма, как сейчас, оказаться между льдинами, которые, сдвинувшись, легко могут зажать тебя в тиски и разрезать пополам. Я успел сделать несколько ходок. Однако к вечеру был выведен из строя, так как вся моя одежда сушилась в машинном отделении. Между прочим, по рассеянности я вернулся на корабль без рукавиц, которые оставил на льду, но волоча обеими руками тюленя за задние ласты. Некоторые матросы работали очень хорошо, в то время как другие, главным образом шетландцы, если не считать некоторых приятных исключений, позорно отлынивали[92]. Такая работа – хорошая проверка, кто чего стоит: работаешь вдали от судна и капитанского глаза, а тащить добычу надо несколько миль. Так что при желании можно себя и не утруждать.
Присутствие помощника Колина, энергичного, совестливого, тут очень кстати. Слышал сегодня, как он пригрозил одному матросу отделать его дубинкой, если тот не перестанет лентяйничать. Видел я и мерзавцев, нарочно пропускавших жирных тюленей и убивавшим тех, что помельче, а то и вовсе сосунков, чтобы тащить потом не слишком большую тяжесть. Капитан целый день находился на топе, выглядывая в бинокль самые густые скопления тюленей. Добыли сегодня примерно 460 особей.
Утром отправился с Колином на каждодневную теперь работу, начал ее с того, что опять упал в воду: стоя на большой льдине,
Утром вышел на лед вместе с Колином. Капитан зовет меня «величайшим из ныряльщиков Севера». Добыли порядочное количество матерых тюленей и молодняка, после чего трону лись на машине на поиски других трофеев.
Пристрелил двух хохлачей, что было нетрудно, так как находились они от меня примерно ярдах в 70. Оттого, что гарпунеры промахнулись, а я попал, испытывал гордость. Это звери гигантские. Один из них, чьи кости я сохранил, достигает в длину 11 футов. Другое их название – «морские слоны». У них на морде сосудистое утолщение, которое, когда они сердятся, раздувается до огромных размеров. Видел «Ян-Майен» и прочих со спущенными шлюпками. Они бьют матерых тюленей. Мы же добыли 270 молодых и 58 матерых.
Охота сегодня совсем никуда – тюленей попадается мало, и добыли мы их всего 133. Хегги Милну очень плохо, боюсь, помрет. У него заворот кишок[95], с жуткими рвотами и постоянной болью. Это не грыжа. Пользовал его сегодня мылом с касторовым маслом.
Сегодня наши письма взяли на «Арктику». Меня предупредили поздно, и я успел написать только одно письмо, а хотел бы написать их множество. Добыча в эти дни скудная – тюленей 30 или около того. Вечером на море волнение.
Письмо матери в Эдинбург
73° сев. широты, 2° вост. долготы.
Дражайшая матушка!
Я жив-здоров и до безобразия весел, как и все это время с тех пор, как, покинув остров Ян-Майен, очутился за Полярным кругом. 10 марта мы отчалили от Шетландов, шли прекрасно и при безоблачной погоде, и так до 16 марта. Спать легли, когда перед нами, куда хватало глаз, расстилался синий водный простор, а выйдя на палубу утром, увидели море, покрытое кусками льда, белыми сверху и голубовато-зелеными внизу. Была качка, их раскидывало по сторонам. Целый день мы пробивали путь среди льдов и не видели никаких тюленей, но на второй день мы приметили молодого морского слона, расположившегося на льдине, и целые роты молодых тюленей, плывших в северо-западном направлении. Мы последовали за ними, и 18-го увидели дымки от 6 пароходов, шедших туда же в надежде обнаружить основное лежбище. На следующее утро с палубы были видны уже 11 судов и множество морских слонов, так что и мы преисполнились надежды. Должен сообщить тебе, что до 3 апреля за Полярным кругом всякое кровопролитие запрещено[96]. 20 марта мы увидели лежбище. Тюлени лежали на льду плотной массой 15 миль в длину и 8 в ширину. Их были буквально миллионы. 22-го мы приблизились к краю лежбища и стали ждать. В поле нашего зрения было 25 судов, занятых тем же самым. 29-го разразился шторм, и лежбище, как ни печально, стало рассредоточиваться. Парочка норвежских неофитов, дымя, врезалась в стадо, распугав маток. 3 апреля началась эта кровавая бойня, так до сих пор и продолжающаяся. Маток стреляли из ружей, а детенышам вышибали мозги дубинками с шипами. Потом туши свежевали прямо там, где они валялись, а шкуры вместе с налипшим жиром тащили на корабль. Такую работу легкой не назовешь, потому что часто, как это было со мной и сегодня, приходится преодолевать целые мили, прыгая с льдины на льдину, пока не найдешь себе жертву, а потом волочить эту жуткую тяжесть назад. Экипаж, должно быть, считает меня чудаком за мое рвение в работе, которая считается самой трудной, но, по-моему, мой пример вдохновляет и их. Я стер себе плечи веревками[97]. Надо сказать, что за последние четыре дня я пять раз падал в воду – ни много, ни мало. В первый раз это случилось, когда я пытался спуститься на хорошую, прочную льдину. Я спускался по веревке и уже был на льдине, но тут корабль дернулся, и меня как ветром сдуло со льдины прямиком в воду, и это когда температура 28° мороза! Меня вытащили, зацепив багром за бушлат; переодевшись, я опять спустился на лед, на этот раз благополучно. Однако на следующий день я уже не был столь удачлив, так как падал в воду целых три раза, и одежда моя, вся до нитки промокшая, была отправлена сушиться в машинное отделение. Назавтра меня угораздило упасть в воду всего единожды, и вот уже два дня, как я пребываю в целости и сохранности.
Решить, где лед прочный, а где нет, помогает только практика! Вокруг нам попадались медвежьи следы, но самих медведей мы еще не встречали. Вчера я застрелил чудесного морского слона. Это страшные зверюги, перед которыми и медведь может спасовать. Промысел молодых тюленей мы завершили с относительно провальным результатом – 25 тонн, но мы последуем за матерыми, когда они поплывут на север, а дальше, за Шпицбергеном и возле восьмидесятого градуса широты нас ожидает охота на китов, которая, как мы надеемся, будет удачнее.
Мне, дорогая моя, очень нравится мое путешествие, и единственное, чего мне остается желать, это чтоб и ты так же радовалась и веселилась. Не думаю, чтобы ты узнала меня в том виде, в каком я явился сейчас в каюту. Капитан говорит, что такого страшного дикаря ему еще не доводилось видеть – волосы дыбом, руки в крови. На мне какие-то обноски, в сапогах хлюпает вода, а сверху они покрыты снежной коркой. Нож у меня за поясом не вынимается из чехла, потому что на нем запеклась кровь, одежда тоже запачкана кровью, плечи обвиты веревкой, в руках – абордажный топор. И это твой ангелочек, мама! До этих пор я и понятия не имел, что такое чувствовать себя совершенно здоровым, а сейчас я уверен, что могу отправиться куда угодно и выдержать что угодно.
И ты, дорогая, еще месяц-другой постарайся не волноваться – если кто-то и ощущал себя когда-либо целиком и полностью в своей тарелке, так это я. Кланяйся от меня всем на Гринхилл-плейс, миссис Уоллер и доктору[98], поклон также миссис Нилсон и всем в Лондоне[99]. Я бы написал и на Гринхилл-плейс, и в Лондон, но корабль уже подошел и ждет наших писем, а я уверен, что одно подробное стоит трех кратких.
Нежнейшие приветы миссис Бадд и самому Бадду[100]. Не теряй его адреса.
Капитан шлет тебе привет и называет меня грязным скандалистом, наотрез отказываясь объяснить причину столь нелестной характеристики. А еще он прозвал меня «великим ныряльщиком Севера» вследствие многочисленных моих подвигов на ниве исследования морских глубин. С тех пор, как я покинул Эдинбург, я ни разу не страдал морской болезнью. Мой нежный привет папе, Мэри, Лотти и Конни[101].
Конец письма.
Возобновляются записи в дневнике.
Шторм все продолжается, так что весь день не работали. Высокие волны. Укрывались за носовым выступом. Бездарный день. Ничего не делал, только спал и писал дневник. Начали отдирать жир от шкур. Боюсь, что и завтрашний день не сулит ничего хорошего.
Восемь зарисовок: Волочение тюленьей шкуры. В ожидании матери. Процессия. С дубинкой на малыша. Тяжелый груз. Происшествие. Опасный момент. Снятие шкуры.
Бедный Эндрю Милн почти безнадежен. В таком возрасте и с такой болезнью выздоровление вряд ли возможно. Порывистый ветер и сильное волнение. Весь день полное безделье. На чал «Дань героям» Карлейля[102], большой великолепный труд.
Черный день для всего экипажа. Бедный Эндрю был утром бодр и весел и чувствовал себя гораздо лучше, но к вечеру съел немного пудингу с изюмом, и ему стало плохо. Я тут же спустился вниз, и через считанные минуты он скончался в буквальном смысле у меня на руках.
Бедный старина Милн. Все так заботились о нем во время его болезни, и я делал, что только мог. Вечером составил список его вещей. Довольно мрачная и живописная картина – мертвое тело, свет фонарей, грубые лица вокруг. Завтра мы его похороним.
Весь день мы били тюленей на больших, покрытых талым снегом льдинах. Наверное, штук шестьдесят.
Утром похоронили бедного старого Эндрю. Приспустили до половины мачты «Юнион Джек», завернули тело в брезент, привязав к ногам груз, пропели англиканскую заупокойную службу. Затем носилки, на которых он лежал, накренили, и старый Эндрю ногами вперед ушел в воду, которая не произвела даже всплеска. Один-два водяных пузырика, чуть булькнуло, и конец. Приобщился к знанию великой загадки. Думаю, что тело его потеряет всякое сходство с человеческим телом еще до того, как достигнет дна, а, вернее, дна оно вообще не достигнет, станет болтаться на глубине, подобно гробу Магомета, когда тяжесть воды уравновесит груз.
Капитан соглашается со мной, что в минуты, когда тело мертвеца скрывается под водой, команде уместно трижды прокричать «ура» – не как выражение веселости, но как доброе напутствие товарищу в его странствии туда, где ему отныне предстоит быть.
Днем хорошо поработали, добыв, полагаю штук 60 тюленей. А вечером сильно промазали. У «Полинии» 2050 тюленей – результат хуже нашего.
Опять отварная говядина. Трудный день. Самый скверный ужин за всю неделю, не считая пятницы. Провалялся весь день по причине шторма. Сушил в кочегарке рукавицы, не много побоксировал.
Тюленей не было.
Рисунок памяти Эндрю Милна, 11 апреля 1880.
Шатались под парусами, лавируя между льдин в поисках тюленей. Поохотились неплохо, добыв, как я думаю, около 80 штук, тем самым достигнув, кажется, цифры 2450. Весь день стоял на баке, следя за движением судна. Занятие не слишком согревающее, потому выпил рюмку, другую. Слышал от кого-то, что в южных широтах, когда кто-то умирает, его пожитки переходят к первому, кто случится рядом, поэтому, когда человек падает за борт, возле люковых просветов немедленно оказываются десятки желающих поживиться добычей, если несчастного не спасут.
День распрекрасный, мы же, между тем, добыли мало – всего штук 46. Помогал пристрелить двух хохлачей. На каждого пришлось по 5 патронов.
Хорошенькая птичка с красным хохолком порхала и кружила с криками: «фью-ить, фью-ить» – больше воробья, с длинным клювом и без перепонок на ножках. Раньше такую не встречал[103].
Вечером молодой морской слон порвал штаны Джорджи Гранту.
Весь день шли под паром в северо-западном направлении, проверяя, не видно ли тюленей. Значительного количества не было, но с полдюжины добыли. Вечером Джек Бьюкен подстрелил ястреба, которого заприметил капитан с его орлиным зрением: тот сидел на бугре. С такого огромного расстояния капитан определил, что это ястреб. Дюймов 18 в высоту и очень красивое крапчатое оперенье.
Три рисунка: Как я представляю себе ястреба. Как представляет себе ястреба капитан. Ястреб, высматривающий добычу.
Целый день – полное безделье. Опять добыли лишь полдюжины тюленей. Идем теперь на юг, как норвежец «Айсберг». Довести бы счет тонн до 30, и я был бы доволен. А у нас сейчас, как я считаю, не больше 28.
Сегодня 26 градусов мороза. Вечером совершали службу в каюте помощников.
Начал стихотворение о табаке – по-моему, неплохо. Но я вечно бросаю стихи неоконченными, ведь Ce n'est que la derniere pas qui coute[104].
Субботний вечер в море, 17 апреля 1880 г.
Днем – снежная морось. Утром, стоя на баке, подстрелил тюленя. Тот как раз высунул голову из воды. Видел двух крупных водоплавающих. «Бургомистры» – так они зовутся. Вечером был на методистском молитвенном собрании, которое возглавлял механик Джонни Маклеод. Он прочел проповедь из евангелического журнала, а потом мы хором спели гимн. После у меня с ним вышел спор.
Утром принялся делать чучело ястреба, вернее, свежевать его, потому что только это и было мне доступно ввиду отсутствия проволоки. Я подрезал ему брюхо, удалил лапы до коленных суставов и плечевых костей, а затем в образовавшуюся дыру вывернул всю тушку. Я вырезал мозг и все остальное, оставив лишь череп. Получилось неплохо.
Сегодня добыли несколько хохлачей и идем теперь на север охотиться за матерыми. Похоже, капитану не нравится, как выглядит лед.
Выстрел навскидку.
Весь день бездельничали и не добыли ни одного тюленя. Плыли то под парусами, то под паром на северо-восток. Сейчас на ходимся на 72.30 градусе. Чистил ласты для кисетов. Покрыл краской шкурку ястреба.
Делать абсолютно нечего, кроме как кукситься и ворчать, чем и занимаемся. День очень пасмурный, море хмурое, в косых волнах. Тюленей нет и ничего нет – одна тоска. Весь день чувствовал недомогание. В час ночи меня подняли с постели, чтобы я проверил пульс у впередсмотрящего. Что тоже не улучшило моего настроения.
Все еще очень ветрено. Добыли что-то около 13 тюленей, из которых два – мои. Слабо, но лучше, чем вчера. Густой туман. Добыл новорожденного тюленёнка – что-то он припозднился. Мой результат пока что – тюленей 15. Намереваюсь потом произвести точный подсчет.
Сегодня охота была получше – добыли 36 штук. Я складывал добычу – уложил 26 шкур. В целом промысел идет до странности туго. Вечером собирается шторм. Капитан видел еще одного ястреба. Удивительно, что мы еще ни разу не наткнулись на медведя. Капитан наблюдал осколок метеорита, упавшего в воду в ста ярдах от судна. Магнитный полюс находится возле Кинг-Уильяма[105] на широте 69°, есть и другой – в районе Южного полюса. Раньше я этого не знал.
Весь день идем под паром на северо-запад. Видел большую стаю гаг. Самцы у них черно-белые, а самки – цвета бронзы и с зеленой головкой. Подняли 17 молодых тюленей. Думаю, что и матерые не за горами. Провел приятный вечер в каюте помощников. Сегодня не стреляли, получил совет проучить Джимми[106].
Наша вечерняя гимнастика.
Беседовал с Халтолоном, одним из лучших наших гарпунеров, о редких видах и феноменах животного мира. Он говорит, что видел однажды во время шторма где-то между Квебеком и Ливерпулем двух рыб, плавающих на поверхности воды. Обе были по 60 футов длиной и пятнистые, точно леопарды. А капитану на 68 градусе широты попадался другой вид. У такой рыбины шкура до того толстая, что ее и гарпуном не проткнуть.
Вот мой перечень северных китов.
Собственно кит Гренландский настоящий. Дает до 20 тонн жира. Ус продается по 1000 фунтов тонна. Стоимость одной особи от 1500 до 2000 фунтов. Обитает на Севере среди льдов.
Утром оказались среди плывущего стада молодых хохлачей и взяли двадцать два. До обеда хорошо пострелял, убив с бака семерых восемью выстрелами.
После обеда убил одного и дважды промазал, что скверно.
Общий счет теперь – 2502. Видел одного матерого самца. Боксировал со стюардом, распевал псалмы с Джонни. Нарисовал удачную картину охоты на молодняк. Попалась смешная пародия[107]:
Плыли весь день курсом на север и северо-запад, преследуя матерых тюленей. Их лежбища – на льдистых грядах, протянувшихся далеко в море, но никогда не знаешь, где они встретятся – надо плыть вдоль кромки толстых гренландских льдов и глядеть в оба.
Сейчас мы находимся на 74 градусе северной широты. Вчера добыл одного молодого тюленя и видел еще нескольких. Ничего более отрадного в пределах видимости не обнаружил. Вечером боксировал. Подначивал стюарда пробежать сотню ярдов наперегонки. Что такое тюлений промысел, теперь знаю досконально.
Все на бак – охота на молодняк.
Весь день идем на север и северо-запад на машине. Пробирались между ледяными торосами и пытались выйти к плотным льдам, где могут оказаться тюлени, но, похоже, день уже клонится к вечеру. Весь день провел в безделье. Шкурка моего ястреба безнадежно испортилась. Поздно вечером вновь рисовал похороны Милна – для его брата, который у нас на борту.
Утром вышли к плотным льдам Гренландии, и когда после завтрака я вышел на палубу, льды простирались до самого горизонта. Такого толстого льда мне еще не приходилось видеть. Удивляют эффекты преломления света в Арктике. Вот два вида – с расстояния в милю и льды крупным планом.
Видели на льду следы большого стада тюленей и нескольких тюленей, плывущих на север. Вечером приблизились к дандийскому кораблю «Виктору». Мерзавцу здесь вообще не место. Питаем большие надежды на завтрашний день.
Надежды не оправдались, и хотя мы и видели в воде большие группы молодых тюленей, до их основного лежбища, несмотря на то, что шли на север на всех парах и весь день, мы так и не добрались.
Капитан Дэвидсон с «Виктора» поднимался к нам на борт – невзрачный тип и, вдобавок, патлатый. Служил когда-то на нашем судне помощником и приобрел репутацию угрюмого нелюдима. Вечером эффект преломления света был особенно впечатляющим – будто россыпь льдин, поднявшись высоко в небо, плавала в воздушном пространстве.
«Виктор» весь день шел за нами следом. Могу побиться об заклад, что тюлени близко – видел множество пуночек, а это добрый знак.
Утро принесло с собой неблагоприятную перемену погоды – южный ветер и туман. Мы немного приуныли, так как пора было начинать охоту. Когда туман рассеялся, прошли немного на северо-восток под паром.
Море было похоже на озеро с нагромождением льдин и множеством гагар и буревестников. Перед самым чаем мы заметили впереди большой ледяной массив и преисполнились надежды, что тюлени прячутся на другом его краю. Я же настроен скептически, потому что по курсу ни одного тюленя видно не было.
По ночам почти так же светло, как днем, и в полночь я с легкостью могу читать «Чеймберс Джорнэл». Вечером угощались грогом в честь завтрашнего 1 мая. Льды выглядят подходящими для китов.
10 ч. вечера. Как я и предвидел, на льду никаких признаков тюленей, так что мы пришли к заключению, что перемахнули несколько дальше к северу, чем следовало. «И меня, мамочка», 1 мая здесь принято брить новичков, и рулевой сказал мне, что жертвой послужу я, на что я ответил, что если так, им придется звать на подмогу вахтенных[108].
Вписано сверху: Я больше чем уверен, что подступи они ко мне всерьез, я смогу скинуть их за борт, – я как раз в настроении, подходящем для хорошей драки. Подожду до полуночи и погляжу, что будет.
Утром на море было сильное волнение, открывшее перед нами перспективы самого мрачного свойства. Однако к обеду дела пошли на лад, мы увидели на льду молодого хохлача, а вскоре и плывущих по ветру молодых тюленей – довольно крупное стадо. Капитан, пребывавший за обедом, как и все мы, в мрачном настроении, после обеда поднялся в «воронье гнедо», откуда сразу же послышалось долгожданное: «Общий сбор!» Я был в команде второго помощника, и в 4.30 пополудни мы спустились в боты.
Это была живописная картина – семь длинных ботов, рассекающих синюю водную гладь и углубляющихся во льды. Тюлени показались мне гораздо белее, чем когда я их видел в последний раз. Помощник выстрелил и промазал, и не успел я даже прицелиться, как он, прихватив с собой рулевого с дубинкой, предоставил мне полную свободу действовать по своему усмотрению и шагать, как Бог на душу положит, пробуя лед ружейным прикладом. Что было, конечно, подлостью с его стороны, ибо это значило оставлять меня в опасности. Я шел в полном одиночестве, кругом не было ни души, и дважды я едва не провалился под лед, что означало бы верную смерть, ведь, провалившись, я наверняка бы утонул.
Обстановка была куда опаснее, чем при охоте на молодняк, ибо море тут подмывает льдины, и когда ты думаешь, что ступаешь на крепкий лед, он вдруг ломается под твоими ногами. За все время я не сделал ни одного выстрела. Помощник же убил одного тюленя. Результат – хуже не бывает. Наша команда оказалась на последнем месте. Если б он умел стрелять, как я, а я умел бы ходить по льду, как он, рассказ мой выглядел бы иначе.
Но все-таки это радость – опять быть при деле. Тюленей мы вскоре распугали, и они снялись с места. Мы же в погоне за добычей взяли курс.
Соленые брызги, плотные скопления льда, снег и ветер, кажется, сговорились нас погубить. Мы же упрямо и мужественно шли под парами на север в жестокий, продолжавшийся весь день шторм. Вечером капитан, спустившись с верхушки мачты в полном расстройстве, указал нам на «отблеск» на небе – знак того, что впереди – плотный лед.
«Если тюленей и там не будет, придется мне опять повернуть на юг».
Мы продолжали идти дальше, и после чая, к моей радости, неожиданно прозвучала команда «Матросам общий сбор». В пределах видимости на льду была большая группа тюленей, но так как ко льду поспешали и другие тюлени, было принято разумное решение – выждать и приступить к охоте лишь завтра. Самое главное – начать действовать раньше, чем на «Викторе» разгадают наш план. Других судов, кроме дандийца, поблизости не видно, а их капитан – порядочный болван. Закруглился рано, так как рано вставать.
Около шести спустили боты. В ту же минуту «Виктор», находившийся от нас в пяти милях, развернулся и на всех парах двинулся к нам. Я попал в последнюю команду гарпунщика Питера. Нашу команду мы прозвали «бандой», потому что укомплектована она с бору по сосенке. Однако, по моему мнению, команда получилось не хуже прочих – гарпунщик Питер, рулевой Джек Кул[109], доктор, стюард, второй механик и Кейт, самый старый матрос на судне. Корабль мы покинули последними, потому что боты спускали поодиночке и рассредоточивали вразброс. Лед был плотным, хорошим.
Поначалу нам не везло, и мы пристрелили только двух тюленей, но мы упрямо прокладывали себе путь между льдин и вскоре обнаружили красивый ледяной мыс с тюленями, расположившимися на его кромке. Питер и я выскочили из бота с ружьями и начали пробираться по льду, в то время как остальные потащились за нами, чтобы свежевать добычу.
На моих глазах Питер застрелил двух тюленей, я же одолел еще одного. Затем я укрылся за бугорком и застрелил девятерых, пять из которых сидели рядком по краю льдины.
Радуясь удаче и надеясь на большое число трофеев, я добавил к ним еще одного, слыша ярдах в ста звуки выстрелов Питера. Когда прибыли лодки с «Виктора», за нашими спинами возникли шум и суета. Матросы гурьбой выскочили на лед и начали беспорядочную стрельбу. Они стреляли, не целясь, с возвышенных мест, орали и превратили охоту в полный кавардак. Распугав тюленей, они испортили все дело и нам, и себе. Не думаю, что общий счет их трофеев достиг пятидесяти. Наша команда добыла 27, а всего в то утро мы взяли 234 тюленя. Больше всех, с результатом 68, добыл Халтон, меньше прочих – Кейн со своими 8-ю.
Наш капитан трижды приспускал флаг перед «Виктором», как бы иронически выражая ему признательность. Едва подняв на борт боты, мы с большой поспешностью кинулись вслед новой и гораздо большей группе тюленей, которую высмотрел капитан.
Когда часа в два мы управились и с ними и, поднявшись на судно, увидели, что люди с «Виктора» прочно стоят на приколе, мы отправились искать себе другое место. Нашли громадное лежбище, но тюлени там оказались очень пугливыми, и мы были вынуждены стрелять их с дальнего расстояния. В этот заход настреляли 28 животных, что составило в общей сумме 287 или около того. Всего же за этот день мы добыли 540 тюленей. Хорошая работа, сулившая нам тонны жира. Очень устал, потому что весь день таскал туши – полз на четвереньках, носом в снег. Капитан видит еще одну группу, ею займемся завтра.
За дело принялись в б утра. Спустили боты, поставив их как обычно, вразброс. Мы с Питером укрылись за бугром и настреляли уже 8 штук, когда капитан понял, что находится только с краю лежбища. Подняв флаг и дав тем самым знак ботам вернуться, он взял пять ботов, включая бот вашего покорного слуги, на буксир; дав полный вперед, он прошел мимо лодок «Виктора» и сбросил нас уже посреди основного скопления животных. Это был шаг решительный и очень разумный – протащить нас на буксире миль пятнадцать. Там мы хорошо воспользовались предоставленным нам шансом и поохотились всласть.
«Банда» наша отличилась, настреляв сорок одного тюленя. Лучшим оказался Бьюкен с результатом 75, за ним следовал Колин со своим 51, Карнер (42), затем мы (41), у остальных же охота не задалась. Добыли 275 и больше боты спускать не стали. Рядом охотился норвежец «Диана», но добыли они не много. Одна из их лодок поравнялась с нашей, и мы спросили, не попадалось ли им «Затмение», двигавшееся на север. Они ответили утвердительно, но сомневаюсь, поняли ли они нас. «Виктор» продолжал промысел всю прошедшую ночь – в высшей степени близорукая стратегия.
Пять самцов с расстояния в сотню ярдов.
Шли на паре северо-восточным курсом. Вокруг – чистая вода. Встречи с тюленями были маловероятны.
Тем не менее, перед самым обедом – общий сбор. «Диана» нас обскакала, успев спустить лодки раньше нас в самый центр скопления. Тюлени лежали кучно на не очень большой льдине. Наши ребята устроили на ней свалку, борясь за лучшие места. В конце концов тюленей мы распугали, добыв 71 штуку. Капитан, похоже, недоволен, и справедливо.
Трофеи «Надежды» в экспедиции 1880 г.
[Процесс «чистки» – снятия жира со шкур.]
Страница из дневника Конан Дойля: «Трофеи «Надежды» в экспедиции 1880 г.»
Капитан пришел к заключению, что нам лучше продвинуться не много к югу и там бить тюленей, предоставив «Диане» и «Виктору» продолжать путь на север. Сейчас мы на 44.2 градусе и вскоре ожидаем увидеть западное побережье Шпицбергена. Матросы заняты чисткой, на море волнение, и тюленей пока не видно. Шли весь день на паре, но тюленей нет как нет. Жира у нас в настоящий момент 50 тонн.
Увидев, что мы вечером встали, на «Диане» решили, что мы обнаружили нечто чрезвычайное, и кинулись сломя голову на всех парах и под парусами, спеша урвать от нашей добычи Израсходовав массу угля, норвежец догадался наконец, что все это было уловкой, на которую они и купились, так что, взвыв от обиды и негодования, они метнулись на прежний курс, продолжив путь, как мы полагаем, в Исландию.
Давай, давай, ребята!
Считай, даром отдаем!
Плывем целый день под парусами в северо-восточном направлении. Видели в воде несколько косяков сельди.
Идем на пару на северо-запад. Виден «Виктор», идущий тем же путем. Он прицепился к нам, точно шакал, преследующий льва. На льду следы, оставленные тюленями. Погожий денек. Вечером раздача табака и сахара. Состоялся забавный моряцкий аукцион. Ведший его шетландец Мэнсон Тервил[110] особенно распинался, на все лады, расхваливая свой старый потрепанный бушлат, который ему давно хотелось сбыть с рук: «Идет за пять штрангов табака, за пять! Никто – больше. Гарантированно выдерживает до 190 градусов ниже нуля! Больше пяти штрангов никто не даст? Джентльмены! Джентльмены? Пять с половиной! Благодарю вас, сэр. За пять с половиной! Подбит бобром на змеиной коже! Кожа гремучей змеи! Считай, даром отдаем. Сейчас или никогда! Не упустите шанс, джентльмены! Продано!» Я купил у Генри Полсона[111] штаны из тюленьей кожи.
Почему тюлени более других животных отмечены святостью? Потому что про них сказано в Апокалипсисе, что Ангел небесный будет снимать их в последний день[112]. А пока что – их не видно. Это уже становится однообразным, как сказал Марк Твен по поводу коровы, провалившейся в печную трубу в третий раз и тем отвлекшей его от поэтических досугов[113]. Облачный день. Читал книгу Скорсби о китобоях. Некоторые описанные случаи слишком уж невероятны, чтоб безоговорочно принять их за чистую монету. Так, например, он видел кита, запутавшегося в петлях каната, которым была стянута туша другого кита. Или наблюдал, как живой кит нес целых четверть мили сидевшего на нем верхом человека. Но в целом книга замечательно увлекательная, и, насколько я могу судить, жизненная. Весь день – ничего. Вечером спустился к гарпунерам и поболтал с ними на темы зоологии, убийств, казней и бронированной обшивки. Идем под паром на северо-запад.
Мы сейчас спустились к 73.20 и находимся чуть севернее места, где промышляли молодых тюленей. Идем, к радости моей, дальше на север. Тюленей не видать. Утром выдавал чай и кофе. После чая столбик барометра стал угрожающе падать, поднялся ветер и начался сильный дождь. Может, назревает подобие урагана. Путь даже это, лишь бы встряхнуться. Насосами через большую течь втянута треска.
Ночью разразился сильный шторм и теперь штормит весь день. Однако ветра мы почти не чувствуем, так как нагромождение льдов защищает от них.
Весь день идем на север. Дела неважные, особенно если учесть, как успешно была начата охота на матерых тюленей. Впрочем, промысел этот – череда спадов и подъемов, так что остается ждать, когда маятник качнется в нашу сторону. Старина Питер сильно порезал себе веко веревкой и испугался, что ослеп, но я оказал ему помощь. Кругом одни напасти.
День распрекрасный. Небо голубеет, что большая редкость в этих пасмурных широтах. В воде довольно много тюленей, но на льду их нет. В полночь видимость такая же, как днем. После ужина с судна было видно, как пускает фонтан полосатик. Однако я фонтана не видел, т. к. завалился к тому времени уже спать. Жаль. Balaena Physalis – таково его научное наименование. Это самый быстрый, сильный, большой и малоценный из китового племени, так что охота на него себя не оправдывает. Тем не менее их ловят регулярно. Цена одной особи – 120 фунтов, в то время как наши киты идут по полторы тысячи фунтов, так что наше дело вернее и выгоднее.
Играл с матросами в «поймай десятку» на интерес. В последний раз я держал в руках карты в Гринхилл-плейс. Видел сегодня, как возле судна кружила нерпа. Это самая маленькая разновидность тюленей. Капитан считает, что бороться с облысением можно, выдирая у кого-нибудь из головы волосы вместе с луковицами, и затем, проделав маленькие отверстия в голове у лысого, пересаживать их туда. Мечтает осуществить эту операцию.
В машинном отделении мне рассказали, что старший механик мистер Маклеод оказал мне честь, читая каждое утро мой дневник и отпуская потом на мой счет насмешливые замечания за столом и в разговорах с друзьями-кочегарами. Коль скоро он читает мои личные бумаги, то скоро (и даже скорее, чем он думает) он узнает, что подобного рода вещи я не терплю и умею поставить на место всякого, кто лезет в мою личную жизнь. Единственное, что меня поражает, как может быть в этом повинен человек, придерживающийся определенных принципов, внушаемых нам религией. Речь здесь идет уже не об отсутствии джентльменства, но о недостатке простой порядочности. И если это мое предупреждение не возымеет действия, он мне ответит за свое поведение. Порядочным людям можно доверять, обсуждению же меня и моих слабостей в машинном отделении или за тарелкой вареной говядины следует положить конец. Надеюсь, что утром он прочтет эти мои слова.
Сегодня видел полосатого кита. Я и понятия не имел о величине и гладкости туловища этого чудовища. Фонтаны воды, которые испускало его дыхание, были похожи на клубы белого дыма. От судна он был на расстоянии в добрую четверть мили, но когда он нырял, я различал каждый его плавник. Невероятно огромное животное. Утром перспективы наши несколько улучшились, так как тюлени показались и на льду, а не только в воде, где их изрядное количество. В 11 часов вечера прибежал Кейн с новостью, что видел на льду большое стадо.
Около девяти утра спустили боты. Тюлени, как оказалось, не залегли на льду, а только что прошли долгий путь от Лабрадора и после месяца изнурительного плаванья от них остались лишь кожа до кости. Наша команда отличилась, взяв 5. Всего же мы добыли 63, после чего поднялись на судно. Гарпунеров мы отправили на бак добивать остаток стада и набрали еще 56, достигнув тем самым цифры 119. Приятно вновь поохотиться. Кейна напугал огромный морж с головой как бочонок; зверь вырос внезапно перед ним, когда он на льду обдирал тюленя. Кейн выстрелил в моржа 4 раза, но выстрелы, кажется, лишь позабавили зверя, который спокойно уплыл.
Утром отправили две команды – Колина и Халтона – поохотиться на небольшую группу тюленей. Добыли 33 штуки. После продвинулись на север под паром и парусами, но тюленей больше не было видно. Неуклонно близится время, когда нам придется петлять по китобойным маршрутам, двигаясь на север.
Если льдины мешают вернуться к «Надежде», вельбот перетаскивают по ним.
Если в ближайшие два дня мы не выйдем к тюленьим лежбищам, то останется только признать поражение. Мы полагаем, что «Затмение» и «Недосягаемый» уже ушли на север, в последний раз мы их видели больше месяца назад, когда они направлялись в сторону Исландии за бутылконосами. Читаю записи Скорбси с описанием его открытий, сделанных им на восточном побережье Гренландии между 69 и 74 градусами. Судьба последнего поколения датчан на этом берегу представляет собой волнующую загадку[114]. Скорбси не обнаружил и следа этого поселения.
Тюленей нет. В полдень – на широте 76.33. Мчимся на север так быстро, как только можно. Портвейн. Старина Купер полетел в люк и чуть не сломал себе руку.
Прекрасный день. Все время идем на пару на север. Шир. 77°, вост. долгота 5. Милях в ста к западу от Шпицбергена после ужина добыли б из маленькой группы тюленей. Очень истощенные попадаются в последнее время. Думаем, что это не гренландские тюлени, а прибывшие с побережья Лабрадора, после месяца плаванья трудно ожидать от тюленей цветущего вида.
Рисунок гарпунной пушки.
Утром ладили гарпунные пушки, пугающе громоздкие машины, на шарнирах и с тяговым устройством. Приводится в действие натягиванием веревки. Посылает гарпун довольно точно в цель на расстояние ярдов в 30.
Рисунок заряженной пушки.
Опорожняли и чистили боты и готовились к охоте на китов. За ужином увидели парус, движущийся в северо-западном на правлении, при ближайшем рассмотрении это оказался «Недосягаемый», который, как мы считали, находится южнее и, как и «Затмение», промышляет бутылконосов. Мы немного притормозили и подождали его. Мюррей поднялся к нам на борт и рассказал весьма печальную историю. После охоты на молодняк он, слишком гордый, чтобы довольствоваться, как это делали мы, скромной добычей примерно по тонне в день, прямиком направился на север к Шпицбергену за китами, даже не глядя на матерых тюленей. Результатом его неуёмных амбиций стало то, что в отличие от нас, добывших к настоящему времени 52 тонны, он имеет лишь около 28. Находясь в этих местах уже три недели, он не видел еще ни одного кита. Настроенный самым мрачным образом и разуверившись в успехе всего предприятия, он, я думаю, собирается передислоцироваться, чтобы заняться хохлачами. Вечером задул сильный юго-западный ветер, что нам совершенно не с руки.
Два дня – сильный шторм. Идем галсами, лавируя между льдинами. В периоды затишья можем различить «Недосягаемого» – иногда впереди, иногда за кормой судна. Море бушует, а небо – чернее не бывает. В среду меня здорово окатило водой – на глазах у всех я превратился в ныряльщика. Старинный мой недруг – зубная боль, сопровождавшая меня, кажется, начиная с самой Шотландии, но затаившаяся, вчера вылезла из укрытия, и со словами: «Ага, враг мой! Вот я тебя и нашла», – завладела мной, угнездившись в одном из моих резцов, и грызет меня так, что сегодня черты моего лица искажены (Аддисон)[115].
В четверг увидали мы черный и мрачный берег Шпицбергена, проглядывавший в просветы между волнами. Обозначилась полоса черных отвесных скал в несколько тысяч футов высотой; черных, как сажа, но исчерченных полосами снега. Ужасающее место. Хотели подойти и бросить якорь в Рингсбэй, но карта куда-то запропастилась. Зуб ноет.
Шпицберген все еще маячит в 50 милях к северо-востоку. Ветер совершенно стих, но небо черное и большие волны, почему мы думаем, что ветер скоро переменится. «Недосягаемый» ушел на юг, и вечером мы увидели вдали «Затмение», шедшее курсом на север. Так как нам не встречалось это судно вот уже месяц, мы жаждем узнать, чем они занимались все это время. Капитан поднялся к ним на борт и, через три часа вернувшись, сообщил, что ходили они к Исландии, где исхитрились взять 32 бутылконоса, что является крупной добычей. Каждая такая особь дает в среднем тонну жира, а так как капитан Дэвид к тому же добыл еще и тюленей – и старых, и молодых – не меньше нашего, значит, пока что он нас обскакал, получив, как я думаю, около 90 тонн жира.
Ветер сильно испортил нам все дело, наворотив вблизи торосов и затянув льдом все столь излюбленные китами бухточки и заливы. Тем не менее нам не следует вешать носа и надо надеяться на лучшее.
Сегодня сильный шторм. Мой день рождения[116] – странное место для его празднования – милях в 600 от Северного полюса!
Вечер этого дня рождения был очень грустным: чувствовал себя скверно – не знаю, почему. Капитан был очень ласков со мной и поставил мне два огромных горчичника, от которых меня охватил такой жар, словно я заглотал Везувий, но после полегчало. «Затмение» весь день шло рядом. Лед очень плох.
Опять день пудинга – прекрасный, шторм прекратился. Мы вновь решительно забираем к западу – к плотным льдам. Мы с капитаном веселимся, перелагая «Когда пичужка вьет гнездо» Джин Ингелоу[117].
Еще один ясный день. Надеюсь, что нам хоть капельку повезет. б ч. вечера, Нет, надежда не оправдалась. Ей-богу, удивительно неудачный выдался год! С востока налетел шквальный ветер и загромоздил льдом бухту, ко всем чертям развеяв все наши связанные с нею голубые мечты. Колин говорит, что среди нас явно есть Иона, потому-то нам так и не везет. Вы ставили гарпунные пушки.
Чем дальше, тем хуже. Восточный ветер все не унимается, окончательно гробя лед. Матросы негодуют. «Затмение» по шло было под парусами на юг, но, опомнившись, вернулось. Ужас!
День погожий, но лед ни к черту. Лавируя как можем, пробиваемся сквозь льды. Я курил свою послеполуденную трубку на юте, когда послышался крик: «Медведь! Медведь возле судна!» Находившийся на топе капитан немедленно приказал: «Бот со шканцев!». Я кинулся вниз за ружьем и сумел занять место в боте. Мне хорошо было видно медведя – большой зверь, казавшийся темным на белом снегу, быстро бежал параллельно движению судна. Метрах в ста от нас он нырнул в воду, выставив наружу лишь нос. Гарпунер бота Матьесен и мы гребли к нему что было мочи, но из-за льда нам пришлось сделать крюк, и мы потеряли его из виду, а когда увидели вновь, он стоял, уперев передние лапы в глыбу льда, и принюхивался. Он был на расстоянии выстрела, но мы подумали, что он подпустит нас и ближе, и налегли на весла. Однако какая-то смутная догадка – о связи бота с опасностью – заворочалась в темном его мозгу, он внезапно соскочил с ледяной глыбы и скрылся. Тут мы увидели поднятый флаг, «все на борт», и то, как Брюн поспешно стал пробираться между льдин, и как далеко от судна мы находимся. Так что пришлось оставить охоту и признать поражение.
Медведь, в которого мы не попали.
Утром льды быстро стали брать нас в кольцо, и нам пришлось некоторое время идти под паром, спешно, кое-как добираясь к открытой воде, чтобы льды не затерли нас, взяв в полон. Работа была нелегкая. «Затмение» идет у нас в кильватере. Капитан поднялся к ним на борт обедать и пробыл там до восьми часов. Я успел порисовать, выспаться, сыграть в шашки и побоксировать, а его все не было.
Мы идем на разведку к 80° сев. широты, чуть ли не к самому Северному барьеру[118].
Гроза тамошних широт – это зверь, называемый рыбой-меч, который на самом деле вовсе и не рыба. Это разновидность китовых с рылом длинным, как у макрели, и пастью, полной огромных и острых зубов. В длину чудовище достигает 25 футов и выделяется высоким и изогнутым спинным плавником. Питается оно, пожирая самых крупных из акул, тюленей и китов. Юл с «Эскимоса» в прошлом году добыл в проливе шесть китов, буквально жавшихся к судну и лезших под днище в поисках убежища и спасения от одного из таких чудовищ, находившегося в непосредственной близости. Капитан рассказывает, что, находясь однажды в «вороньем гнезде» на мачте, он заметил впереди какое-то волнение. Глядя в бинокль, он различил огромного морского слона, взгромоздившегося на льдину, чуть большую собственных его размеров. А вокруг него кружилась стая этих вот кровожадных рыбин, пытавшихся длинными своими плавниками сбить слона с его насеста в воду, где они моментально бы с ним расправились. Корабль подошел поближе, и капитан говорит, что никогда не забудет взгляда, которое несчастное животное бросило на корабль, выражения больших глаз тюленя и огромного прыжка, в котором слон соскочил с льдины и, прошлепав по поверхности воды, метнулся к кораблю с такой стремительностью, что уже через секунду голова его торчала над гакабортом. Он готов был влезть на палубу! Спустили бот, и когда громадный, 12-футовый, зверь вскарабкался на него, его убили ударом по голове. В рыбин же пришлось стрелять, чтобы помешать им атаковать бот, так раздосадованы они были потерей верной добычи[119].
Гренландская меч-рыба капитана Дж. Г.
Весь день идем под паром на север и северо-восток совместно с «Затмением».
Ясно, что в мае китов мы не добудем, остается только надеяться на лучшее в июне. Вечером густой туман, и нам пришлось давать гудки и стрелять, чтобы через несколько часов отыскать в тумане «Затмение», которое само пронзительно гудело. Стрелял гагар из ружья с дальнего расстояния, так как их спугнули гудки. Искрошив льдину и сбив с нее снег, в птиц я не попал.
О субботе чем меньше напишешь, тем лучше. Пусть она канет в забвение. Вечером туман. В полдень 79.10 сев. широты. Вечер провел за картами.
Гагара, или чистик малый.
Утром к нам на борт поднялся капитан Дэвид. Выражал недовольство состоянием льда, говорил даже, что подобного не упомнит. Позднее появился доктор Уокер с тетрадью для записей, которую любезно прислал мне капитан. Утром у кромки льда заметили два плавающих предмета, в которых капитан признал двух огромных береговых тюленей редкого вида, величиной с хохлачей. Спустили бот, и, после восхитительной погони и демонстрации недостаточной меткости гарпунера, мы их закололи. Это были самка с детенышем. Самка – примерно футов 8,6. Кстати к вопросу о хохлачах. Колин однажды убил одного такого зверя в 14 футов длиной. Тюлень атаковал бот и чуть было не перекусил надвое гарпунную пушку. Надеемся, что теперь, после этой первой небольшой победы, счастье может вновь улыбнуться нам.
Между прочим, интереснейшим зоологическим феноменом стала поимка капитаном Дэвидом в прошлом году альбатроса на 80° северной широты. Откуда бы взяться этой породе? Похоже, полюс превращается в субтропики.
Снились киты в Каледонском канале[120], и как мы боимся, что баржи или лошади могут их спугнуть. 17 китов плывут под мостом, и все – бутылконосы. Странный сон.
С утра дует вест-норд-вест, лучше не придумаешь, и вода имеет зеленоватый цвет, что тоже прекрасно.
Кстати, это еще далеко не конец странного моего сна.
В разгар охоты на китов под мостом канала я услышал, как пробило два часа, и внезапно мне вспомнилось, что заключительный мой медицинский экзамен назначен на час. Бросив китов, я в ужасе помчался в университет: привратник отказался впустить меня в зал, где шел экзамен, и после отчаянной рукопашной вытолкал вон. Но и тут я не проснулся – вместо этого мне привиделось, будто кто-то все же передает мне бумагу с экзаменационными вопросами. Вопросов четыре, однако второй и третий память не сохранила. Первый вопрос звучал так: «Где именно вокруг Берлина глубина воды составляет десять миль?» Последний же вопрос, озаглавленный «Навигация», слово в слово был сформулирован следующим образом: «Если муж, жена и их лошадь находятся в лодке, каким образом жене спасти мужа и лошадь – вытащить их из лодки, не утопив в воде?»
Вопросы мне очень не нравятся, я ворчу и возмущаюсь несправедливостью включения проблем навигации в экзамен по медицине и потом решаю передать бумагу с вопросами капитану Грею – пускай, дескать, отвечает он. И только тут я, наконец, просыпаюсь. Сон удивительный по связности и красочности[121].
Вечером с фор-марса слетел рей, повредив кормовое заострение и сбив фалы – сломалась скоба. Ставили запасную перекладину. Целых четыре часа работа кипела. Капитан поднялся в «гнездо».
А я пишу свой дневник в каюте, где потрескивает веселый огонь. С палубы доносится стук молотков – чинят рей, а возле самой двери стюард выводит чистейшим тенором: «Морские волны светят мне улыбкою твоею»[122].
Похоже, улыбка эта впервые осветила морские волны для стюарда еще в полночь – во всяком случае, распевает он об этом уже чуть ли не сутки. Вечером к нам поднимался капитан Дэвид; он дал мне прочесть доклад о китах[123]. Вечером же занимался опытами с буревестниками. Взял четыре кусочка хлеба и пропитал их – один стрихнином, второй – карболовой кислотой, третий – сульфатом цинка и четвертый – скипидаром.
Затем я кинул хлеб птицам – проверить, какое снадобье ядовитее, но, к ужасу моему, вперед вышел старый предводитель стаи. Оттеснив всех, он заглотал все четыре кусочка, которые, как это ни удивительно, не причинили ему ни малейшего вреда.
Не теряю надежды, что этот месяц будет для нас удачнее предыдущего. По всему горизонту тянется полоса Северного барьера. «Затмение» идет на всех парах на север, и, мне кажется, что, достигнув широту 78°, мы увидим бухту, откуда нас вытеснили, после чего устремимся в пролив Скорсби на Ливерпульском берегу[124].
Вода оливково-зеленого цвета и кишит простейшими.
Капитан говорит, что видел фонтаны, которые киты пускали так густо, что это напоминало дымящиеся трубы большого города.
Образно сказано. Между прочим, температура воды вчера поднялась на восемь делений, из чего мы заключили, что попали в течение Гольфстрим. Видели плывущую в воде еловую корягу. Она преодолела тысячи миль пути, спускалась по какой-нибудь Оби или Енисею в Сибири, чтобы потом северозападное течение принесло ее в Арктику.
Вечером заметили двух хохлачей, но подстрелили только одного, потому что стреляли плохо. Надеялся удалиться и пострелять «курочек», но их не было. Утром Бьюкен добыл четверых.
Утром идем под парусом. Капитан мучается поносом. Очень холодно, как было и в апреле. У меня выпадают волосы, похоже, я преждевременно старею. Прочел забавный анекдот о докторе, похороненном посреди большого кладбища. Коллега-медик предложил высечь на камне такую эпитафию: «Si monumentum quaeris, circumspice» («Если ищешь его памятник, погляди вокруг»). По-моему, очень остроумно.
Быть остановленным льдами в виду китовых плавников – очень огорчительно. Как говорит стюард: «Хочется взвиться в воздух и не возвращаться на землю».
Сидни Смит так сказал о Джеффри: «Его уму тесно в столь хилом теле. Интеллект Джеффри постоянно и самым неприличным образом лезет наружу»[125]. Тоже сказано весьма неглупо. Вечером видел следы крупного медведя, а также хохлача, плывшего в воде. Сегодня вечером мы несколько приободрились, значительно продвинувшись в западном направлении, а значит, приблизившись к китовым рифам.
Опять очень холодно. Все покрыто морозным инеем. Дует сильный северный ветер. Места – самые многообещающие из всех, виденных нами раньше, и, если ветер не стихнет, надо будет заняться всякой рыбной мелочью. Вечером спустился туман. Забросил за борт удилище с наживкой из свинины, но поклева не было. В этом месяце примерно 50 русских парусников вышло к Шпицбергену на ловлю трески, так что, вероятно, она ходит тут где-то рядом. Достал свой бредень и протащил его немного, проверяя, можно ли здесь чем-то поживиться.
Вытащил потрясающий экземпляр морской улитки, или липариса – в несколько дюймов длиной, и похож на какого-то чудно́го гномика. Я поместил моего гномика в склянку и дал ему имя «Джон Томас». Надеюсь, что он не сдохнет – в его домик мы сунули кусочек свинины и масла. Видел изрядное количество нарвалов, круживших вокруг очень большого, футов 15, нарвала. Белый как снег почти целиком, он срикошетил за кормой с характерным ворчанием, которое они всегда издают, всплывая. Кроме того, видел медуз – очень красивых[126].
Джон Томас ужасно хандрит. Мы оставили склянку на холоде – далеко от очага, а так как температура там была 11°, склянка промерзла, и Джон простудился – забился в угол, сунув хвост в рот, как капризный младенец, размазывающий большим пальцем еду в тарелке. Мне пришлось приманивать его свининой и маслом, и он немного позавтракал, но потом его отвлекло что-то крайне интересное на дне склянки. Возможно, он вспоминает,
После часа дня, стоя на палубе, беседовал с Эндрю Халтоном о, в целом, не очень веселых наших делах. Эндрю – один из лучших гарпунеров. Я, в частности, спросил его: «Кстати, Эндрю, ведь при виде кита, я думаю, никто не кричит, как это описано в книгах: “Вот он, кит, я вижу, как он дышит!” Эндрю сказал: «Да нет, конечно. Кричат: “Рыба”! или что в голову взбредет. Но вот Колин поднялся на топ, так что мне пора на место». И едва очутившись на мостике, он проревел: «Рыба!»
Началась суматоха, все толклись на вахте возле ботов, пока капитан не положил этому конец: «Спокойно, – сказал он. – Распределитесь по ботам, когда я прикажу». Впереди, между льдин, мы заметили какое-то сильное двойное движение, две струи воды, мелькнула спина великана, и он нырнул. Мы спустили дозорные шлюпки и еще четыре бота, общим числом шесть, и мы преисполнись великой надежды, которой суждено было окончиться разочарованием. Появились еще два животных, и вчетвером они пошли на вест-норд-вест.
Мы устремились за ними и не оставляли погони четыре часа, плывя в ледяной гуще, но охота не удалась: китов что-то спугнуло. Однако напасть на след – уже приятно.
Впереди – открытое водное пространство, и, надо думать, там мы порезвимся. «Затмение» тоже погналось за двумя китами, но из-за неопытности второго помощника их потеряло, в результате чего второй помощник потерял также свою должность.
Джон здоров и бодр. Видели сегодня множество нарвалов, но из нужного – ничего. С завтрака до обеда стоял на мостике впередсмотрящим. Около полудня заметили на льду морского слона, и мы с Эндрю Халтоном спустились и пристрелили его. Он был 9 футов длиной и очень жирный. Разрезав ему брюхо, обнаружили в желудке изрядное количество разного вида каракатиц. Вечером капитан поднимался на «Затмение». Здешнее гуано – кроваво-красного цвета, что весьма необычно и производит странное впечатление.
Джон проснулся раньше меня и плотно позавтракал. Сейчас он наматывает круги у самого горлышка склянки, видимо, обозревая новые свои владения и мысленно составляя морскую карту. Ветер переменился на северо-западный, чему я очень рад (вчера это был северо-северо-западный). Каждый вечер я помещаю его в ведро, чтобы часок-другой он мог наслаждаться свободой и плыть, куда глаза глядят. Теперь каждую секунду можно ждать появления кита – вода характерного темного серо-зеленого цвета. По-моему, вчера, стоя на палубе, я почуял кита. Часто еще прежде, чем его увидишь, можно уловить специфический запах китового жира. Наш шетландский юнга Аарон, сын нашего «пророка», старого Питера, вместе с другими гребцами его команды вчера поднимался на «Затмение». По возвращении он сразу же направился к отцу, и я слышал их разговор:
– Пап, Питер Шейн тут заснул. (Питер Шейн – матрос с «Затмения», соперничающий с нашим Питером по части пророчеств).
– Да, мальчик мой, и что же?
– Так ему во сне привиделось, папа…
– И что же ему привиделось?
– Привиделось, как бьют маток у левого борта «Надежды».
– О, это хороший сон, мальчик, очень хороший. И значит он, что первого кита добудет «Надежда». Сон сулит нам добро.
Иными словами, нам еще есть на что надеяться.
Видел большую каракатицу у самой поверхности воды и множество медуз и липарисов. В g часа пополудни пронесся слух, что с «Затмения» спущены боты. Несколько часов боты гнались за своим китом, пока их не отозвали назад поднятием «ведра»[127]. Около 6 Адам Карнер, будучи на мачте, различил вдали фонтан воды. Тут же вдогонку были посланы четыре бота, но кита и след простыл. Джек Бьюкен, пустившийся, между прочим, в погоню прямо из постели, в одной рубашке и панталонах, пронзил гарпуном нарвала, по-другому называемого морским единорогом – тридцатифутового, с рогом длиной в 2 фута.
Гарпун очень красиво перерезал нарвалу глотку. Тащили его четырьмя ботами и водрузили на палубу. Он весь испещрен очень красивыми крапинками – черными и серыми. Сняв с него шкуру, мы вскрыли желудок, как оказалось, полный креветок, очень крупных, называемых, по-моему, «жуликами», а также каракатиц. К тому же на нем было два вида паразитов: один вид – это длинные и тонкие белые черви у него в ушных отверстиях, другой же – мелкая, как семечки, россыпь в основании рога.
Вечером за кормой мы увидели двух очень редких уток. Капитан сам сел в шлюпку и убил их обеих, выстрелив из двух стволов – правого и левого. Таких уток никто из экипажа ранее не видел. У них желтые клювы с оранжевой нашлепкой – утолщением, идущим от основания клюва вверх, к самым глазам. Они крупнее наших уток, с темно-коричневой головкой, темнокоричневой спинкой, серо-коричневой, более светлой грудкой и белым пятном на шее. Перышки их очень нежные и мягкие.
Никаких китов сегодня не видно, хотя вечером капитан вроде бы углядел одного. Я поднимался на «Затмение» за мышьяковым мылом, нужным для сохранности наших уток. Капитан Дэвид говорит, что, по его мнению, это королевские гаги – очень редкая птица. Капитан Дэвид проводил меня обратно на судно и остался у нас на часок. Вчера он охотился за тремя китами, но не добыл ни одного. Я поймал буревестника, закинув ему на шею веревочную петлю с грузилом. Когда веревка затянулась вокруг него и я втащил его на палубу, у него был такой изумленный, ошарашенный вид, что я его отпустил. Дует с северо-северо-востока, а утром – очень сильно.
Утром немного подымили. Ярко светит солнце. Закрепились якорем возле большой плавучей льдины и погудели, чтоб ветер переменился. Трижды посылали экспедиции за нарвалами, но безуспешно. Спускался стрелять птиц, но добыл лишь двух «курочек» и изувечил гагару. Стрелял мелкой дробью в нерпу, но она ушла. Однако в целом день провел хорошо. Капитан говорит, что, пользуйся я только собственными патронами, я б мог палить сколько душе угодно. Вечером опять прогулялся. Играл потом в нап[128] в машинном отделении. Почти полный штиль.
Были вынуждены сегодня опять двинуться к открытой воде, так как поплыли льды. «Затмение» и мы вместе с ним пришвартовались вечером к одной и той же льдине. Капитан Дэвид и доктор Уокер поднялись к нам на борт около десяти и пробыли до двух часов. Они сегодня застрелили очень крупного медведя. Он сидел на льдине и грыз голову нарвала, которого втащил на льдину и в хвост которого, свисавший в воду, вцепилась акула. Как ухитрился медведь затащить на лед нарвала – уму непостижимо.
В 2 часа дня пошли пострелять птиц. Птиц, однако, было мало, и разжиться я смог только «курочкой» и шестью пуночками. Видели большого хохлача, но не смогли его взять. Вернулись в 4 часа.
Буревестник уносит «курочку».
Все еще из кожи вон лезли, пытаясь найти скопления китов. Немного прошли под паром и вместе с «Затмением» бросили якорь у айсберга. Подстрелил моевку и гагару с палубы и еще двух гагар, когда забирал первую. Ближе к вечеру забавлялся ловлей буревестников – накидывал на них веревку с грузилом. Веревка стягивает птице крылья, получается что-то наподобие южноамериканского bolas. Кстати, когда позавчера я застрелил «курочку», то едва она упала, как ее схватил крупный буревестник и, несмотря на бешеные крики всей команды бота, не бросал ее, а продолжал нести, но я спугнул птицу, запустив в нее опорной деревяшкой.
Он был достойным и благородным липарисом, выделявшимся среди своих собратий – морских улиток – как живостью ума, так и телесным совершенством. Он никогда не презирал малых сих, не глядел свысока на более мелких своих собратьев – простейших, хоть сам и мог претендовать на принадлежность к высокородному семейству иглокожих (Echinodermata), равно как и к роду кольчатых (Annulosa). Он не смеялся над отсутствием у простейших водной вазекулярной системы, не кичился собственной двойной цепочкой нервных ганглий. Он был скромнейшим, непритязательнейшим сгустком протоплазмы, а способностью усваивать жирную свинину превосходил куда как более высокоорганизованных тварей. Родители его послужили пищей киту, когда наш усопший был еще в самом нежном возрасте, а потому умственным развитием своим он обязан лишь собственному усердию и наблюдательности. Ныне он грядет путем всякой плоти, и да упокоится он во молекулах.
Прошли несколько миль правильным курсом. На «Затмении» утром подстрелили двух медведей, но не смогли их взять. Вечером пришвартовались к айсбергу. Сегодня поймал странную рыбу; в Гренландии не встречал такую – похожа на мерлузу, но не мерлуза. Один из матросов, Джек Уильямсон, здорово ударился о штурвал – рассек голову до кости, рана была дюймов в пять длины. Я зашил ее и велел ему лечь в койку. Стюард и я с рулевым вечером гуляли по льду, и двое из нас ясно видели водяной вихрь, подымаемый китом среди льдин. Однако на ботах туда было не добраться.
Льды скорее смыкаются, чем раскрывают проходы. «Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце». Около восьми матросы с борта подстрелили медведя, я же спал и лишился такого удовольствия. Желудок зверя был наполнен тюленьим жиром, сам же он был тощим [несколько слов неразборчиво] выстрелили. Поднимались с капитаном на «Затмение» – обедать. Хорошо поели и поболтали. Капитан Дэвид далек от отчаяния. Дует сильный западный и юго-западный ветер, что должно быть нам на руку. Число льдин вокруг нас стало нарастать с такой скоростью, что пришлось идти миль тридцать на паре, чтобы нас не затерло, заперев в ледяном капкане. И без того продвигаемся еле-еле.
Открылся хороший проход на запад, и мы воспользовались им, продвинувшись, насколько это было можно, в западном и юго западном направлении. За все это время видели в воде только одного тюленя. А чтобы очутиться в местах обитания китов, надо пройти миль 20 на север. «Ты близко, хоть и очень далеко». Как это тяжко – после всего пережитого, после преодоления непреодолимого пакового (многолетнего) льда и сорока миль сплошных торосов, после всех перипетий и опасностей – жестоких штормов и угрозы потерять корабль или погибнуть самим, или остаться затерянными во льдах, мы, считай, ничего не добыли, вернее, добыли не больше, чем если б, как жалкие трусы, пожелали бы довольствоваться малым и, страшась настоящей работы, беспечно отправились в теплые края! Нет, это позорно и грешно, и долго так продолжаться не может. Ведь мы с «Затмением» последние в длинной, из десяти поколений, череде мореплавателей, покорителей Арктики. Порода наша вырождается, и лишь мы одни наследуем тем, кто совершал набеги на Гренландию и властвовал на ее просторах между 72 и 80 параллелями. И вот, пожалуйста: топчемся на месте, по уши в дерьме! Такое и святого может из себя вывести.
Утром густой туман. Давали гудки, но с «Затмения» не откликнулись. Получивший черепную травму Джек Уильямсон идет на поправку. Но вообще дела – хуже не бывает. Думаю, что предпочтительнее поохотиться на хохлачей, чем продолжать упорствовать, мечтая о недостижимом. Киты – всего в 20 милях от нас, но мешает непреодолимый ледяной барьер, а ветер вместо того, чтобы разгонять льдины, сгоняет их и сцепляет между собой еще крепче. Нам нужны западный, северо-западный или же северо-северо-западный ветер, а все время южный, о ñопоi ñопоi[129]! И всего 53 тонны. Вот она, наша жизнь!
Единственная погодная перемена – туман густеет, а ветер становится совсем уж бешеным и оголтелым. Тем не менее чашу горестей мы, по-видимому, испили до дна, ибо ухудшиться наше положение вряд ли может: это последняя точка, или же, по выражению Сэма Джонсона, перекладинка буквы «t». В обед капитан поднимался на «Затмение». Я искренне надеюсь, что мы выберемся в открытую воду и поохотимся на хохлачей либо бутылконосов, либо еще какую-нибудь тварь с носом необычной формы и жирной тушей. Весь день почитывал Босуэла.
Около 8 утра с «Затмения» спустили боты и отправились в погоню за китом, коего преследовали до полудня, но не догнали. Дело в том, что находились мы не в тех местах, где киты постоянно пребывают и кормятся, те же киты, которых мы видели, – это киты-мигранты. Занятые перемещением куда-то, они не желали останавливаться, чтобы перекусить.
Идем галсами к западу, пока – довольно бодро. Вечером штиль, море блестит ртутным блеском, а кругом нарвалы, зверюги в 15-16 футов длины. Со всех сторон несется их характерное «хампф». Я видел, как один из них прошел под самым килем, похожий на мерцающее белое привидение. Читаю «Тристрама Шенди» – грубовато, но чрезвычайно остроумно[130].
День, полный событий – для «Затмения» во всяком случае. Утром, около 10 часов, Колин с «вороньего гнезда» увидал на ходящегося в пяти милях от нас кита и боты, спущенные с «Затмения» в погоню за другим китом. Мы подняли паруса и быстро дошли до места, где Колин видел «рыбину», но там ее не обнаружили, а появилась она неожиданно лишь в час дня – в 50 ярдах от судна и в компании другого кита. Животные играли и резвились, подобно ягнятам на зеленом лугу. Мы спустили четыре бота – Колина, Карнера, Ренни и Питера, и устремились к льдине, возле которой ожидалось новое появление нашей парочки. Киты выпрыгнули возле бота Ренни, но, к несчастью, последний не отличается решительностью и побоялся выстрелить в ближайшего кита из страха спугнуть другого, который шел к нему мордой. Животные разъединились – один исчез, другой же стал уходить от ботов, возглавив восхитительную гонку против ветра. С борта судна я видел, как кипит вода перед ботами, видел взмахи гигантского хвоста в воздухе, но наши так и не смогли подойти к киту на расстояние выстрела. «Затмение» же, увидев, куда направляется кит, обошло его и, сбросив два бота, преградило ему путь. Кит вынырнул непосредственно перед одним из их ботов, и мы стыдливо наблюдали, как взвился вверх флаг, означавший, что нашего кита они зацепили. Тяжело видеть, как тысяча фунтов уплывает из наших рук. В обед кит был умерщвлен, а к 8 вечера он уже был на их судне. Ренни же здорово досталось от капитана.
Рисунок, иллюстрирующий рассказ.
После обеда на ледяном зубце мы заметили большого медведя. Зверь казался возбужденным – может быть, его волновал запах китовой крови. Вместе с Матьесеном я спустился в шлюпку, намереваясь убить зверя. Высадившись на огромную плавучую льдину[131], мы увидели медведя ярдах в 40 от нас. Он шарил среди глыб льда, вынюхивая что-то, и, подняв голову, внезапно с дикой скоростью кинулся по направлению к нам. Он перепрыгивал глыбы льда и трещины, маша в воздухе передними лапами, как это делают кошки. Мы с Матьесеном вжались в лед, но я поставил себе не стрелять, покуда зверь не приблизится к нам вплотную. Матьесен же не выдержал и открыл огонь, когда медведь был еще от нас ярдах в пятнадцати. Пуля прошла по касательной, лишь слегка оцарапав морду медведя. Зверь повернул назад и затрусил прочь, и я, видя только его спину, в нее и выстрелил. Пуля моя медведя ранила, но он, прибавив скорости, ушел – скрылся из глаз.
Видел сегодня чайку-«боцмана». Вечером шум у помощников.
Ночью парни с «Затмения» убили еще одного кита и до завтрака разделали его. Счастливцы! Бьюкен ночью застрелил красивую медведицу с двумя детенышами. Кстати, вдали на пригорке я видел вчерашнего моего медведя. Избегнув опасности, он стоял на задних лапах, как цирковой медведь, и будто хотел получше рассмотреть нас напоследок.
Наш медведь.
Не знал я, что в природе медведи на такое способны. Рыскали весь день в поисках добычи, но так ничего и не нашли. Ночью наши боты и матросы с «Затмения» заметили кита[132], но сделать ничего не могли – вокруг нас лед, и мы отрезаны от открытой воды, а потому, если ветер не переменится, мы будем заблокированы. Все подавлены и унылы.
Вода – не шелохнется, как в рыбном садке, и сверкает ртутью. Кругом изрядное количество нарвалов. А еще кругом льды – это почти неизменно. Сегодня китов не видно. У борта мелькнула акула – схватила буревестника и поминай как звали. Было бы не так обидно, если бы злой рок разделили с нами и другие. Но разве не возмутительно, что в то время, как «Затмение» заработало 3000 фунтов, мы не получим ни пенни? А ведь наш капитан (никто в этом не сомневается) как промысловик ни в чем не уступит своему брату Дэвиду, таких китобоев в Гренландии еще поискать, тут и двух мнений быть не может. Однако везет почему-то не нам, а другим. За все это время «Затмению» попались 14 китов против наших пяти.
За завтраком углядели большую «рыбину», но преследование оказалось недолгим: кит затерялся среди паковых льдов, где охота за ним невозможна. А ведь, казалось бы, в кои-то веки был совсем близко. Ужасное чувство – видеть добычу и упустить ее![133] Не испытав это самому, трудно вообразить возбуждение и азарт, в которые ввергает китобоя охота на кита. Малочисленность этого животного, трудности, с которыми сопряжено проникновение в места его обитания, исключительная ценность добычи, сила животного, его размеры, его интеллект – все это манит и притягивает.
Днем льды сомкнулись вокруг нас, но к вечеру ледовая хватка ослабла. Днем к нам поднимался капитан Дэвид, а вечером наш капитан ужинал у них на судне. Рассказывает, что на бот, в котором находился один из гарпунеров капитана Дэвида, напал медведь, а ружья у того при себе не оказалось, но гарпунер не растерялся, а поразил зверя, выстрелив по нему из гарпунной пушки тяжелой железякой. Весьма находчиво. Однако не сравнить со штукой, которую отколол несколькими годами ранее один наш гарпунер – историю эту можно было бы счесть невероятной, не знай я доподлинно, что это правда[134]. Бьюкену было поручено застрелить сидевших на льдине медведицу и медвежат. Оставаясь в шлюпке, он накинул веревочные петли на шею каждому, а когда те, рыча и огрызаясь, бросились в воду и поплыли, привязал концы трех веревок к шлюпочным банкам. Весла он поднял, оставив только одно рулевое. Стоя на носу он правил шлюпкой, направляя ее к кораблю и ударами багра по головам медведей не давал им свернуть с пути. Таким образом, весь путь до корабля медведи проделали сами, таща на буксире шлюпку. Стюард, бывший свидетелем этой сцены, утверждал, что рев и раскаты хохота были слышны за милю окрест. Брезжат некоторые надежды на завтрашний день.
Надежды, как обычно, не оправдались. Мы заперты в тесной расщелине, теснимые со всех сторон, куда только хватает глаз, бескрайними ледяными полями. Если льды будут продолжать нас теснить, то мы окажемся в ледовом плену, и никаких шансов на успех уже не останется. Колин мучается болью в горле. Китов не видно. Вчера выловил красивую пеструю морскую улитку, которая плавала на поверхности, но, к сожалению, поднятая на борт, она вскорости сдохла. Наблюдал интереснейшее зрелище – картину, которую, даже всю жизнь прожив на Севере, можно так и не увидеть: на небе ясно обозначились три солнечных диска, светящих одновременно и с одинаковой силой в ореоле сияющих радуг и с зеркально отраженной раду гой над всеми тремя. Потрясающее зрелище!
День без каких бы то ни было происшествий. Мы все еще теснимся в своей расщелине. Вечером выловил редкую и всерьез никем не описанную медузу (Medusa Doilea Octostipata). Горе и мерзость запустения.
Вырвались из нашей темницы осторожнейшим и изящнейшим маневрированием под паром. Почти 60 миль лавировали в плотных льдах, самый мелкий осколок которых мог раздавить наше судно, как яичную скорлупку. Часто приходилось протискиваться и продираться между льдинами, скребущими наши борта. Шли курсом на юг и на восток. «Затмение» шло за китом, но атака не состоялась. Давление в барометре стремительно падает.
В 6 утра нас с капитаном поднял помощник. Он просунул в дверь свою рыжую голову со словами: «Рыба, сэр!», прозвучавшими для нас сладостной музыкой. Выпалив их, он исчез, взбежав по трапу с той же стремительностью, с какой возник в дверях. Когда мы выскочили на палубу, боты Питера и помощника были уже на поле боя, то есть там, где «рыбине» над лежало быть.
Второй же раз она показалась примерно в миле оттуда с подветренной стороны, и они двинулись к ней, но потеряли ее из вида. Между тем, совсем близко к корме судна появился другой, внушительного вида кит, и Халтон с Ренни на двух своих ботах погнались за ним. Четыре бота продолжали погоню час-другой, пока не задул вдруг сильный ветер, море вспучилось волнами, такими мощными, что носовые части некоторых лодок оказались под водой. Пришлось боты поднять и оставить погоню. С северо-востока пришел жестокий девятибалльный шторм, продолжавшийся весь день.
Ветер все еще сильный, но не такой, как вчера. В течение дня – ничего путного, если не считать крупного полосатика, что является дурным знаком: нам полосатик ни к чему, а «правильного» кита он прогонит с территории, где тот кормится. Вечером резался в нап. Ветер перешел в свежий бриз, и мы, вслед за «Затмением», начали потихоньку двигаться под паром.
Весь день перспективы представлялись достаточно мрачными, но внезапно обозначился некий поворот к лучшему. Китов видно не было, и около десяти я спустился вниз в каюту, куда вдруг донеслись звуки какой-то суматохи на палубе. Потом я услышал голос капитана с верхушки мачты. «Спустить две большие шкафутные!» Я ринулся в каюту помощников и поднял тревогу. Колин был одет, но второй помощник выскочил на палубу в одной рубашке и с панталонами в руках. Высунув голову из спускового люка, первое, что я увидел, был кит, тянущий морду из воды и резвящийся за тыльной от нас стороной небольшого айсберга. Ночь была тихая, даже ряби не было видно на темно-зеленой водной глади. Матросы впрыгнули в боты – каждый занял предназначенное ему место, вахтенные офицеры проверили и зарядили гарпунные пушки, толчок, еще толчок, и два длинных вельбота поползли на деревянных своих ногах – один к одной стороне айсберга, другой – к противоположной. Едва Карнер приблизился к льдине, как кит показался вновь – перед лодкой, ярдах в сорока от нее. Он высунулся из воды почти всей тушей, вспенив воду вокруг себя. Раздался хор нетерпеливых голосов: «Давай, Адам, пора!» Но Адам Карнер, седоватый, испытанный в штормах гарпунер, знал, когда и что надо делать. Маленький глаз животного был устремлен на него, и лодка была неподвижна, как льдина за нею. Но вот «рыба» шевельнулась, повернувшись теперь к китобоям хвостом: «Налетай, братцы, налетай!» Лодка рванула прочь от льдины. Успеет ли Карнер выстрелить до того, как кит нырнет? Вот какой вопрос мучит сейчас каждого. Карнер приближается к жертве, она все еще здесь – ближе, еще ближе… Вот он бросает весло, встает к пушке. «Еще три гребка, братцы!» – говорит он, перекатывая во рту табачную жвачку. И вот – выстрел, и пена, и дружный вскрик, и над вельботом Карнера взвивается красный флаг и весело тянется китовый линь.
Но зацепить кита и взять кита – это далеко не одно и то же. В тот момент, когда на вельботе появляется флаг, слышится возглас: «Нырнул!», и мгновенно шесть лодок спешат к «зацепившей», чтобы помочь ей добить кита, когда тот опять всплывет на поверхность. Я сел в лодку помощника, и мы поплыли. Кит, конечно, способен появиться где угодно в пределах окружности, радиус которой равен длине линя, что составляет мили три-четыре, поэтому семи нашим ботам пришлось рассредоточиться на значительном расстоянии друг от друга. Прошло 5 минут, затем 10, 15, и после 25 минут отсутствия зверюга, наконец, всплыла между ботами второго помощника и Ренни. Последний своим выстрелом кита и прикончил. Кит оказался небольшим – около 40 футов длиной и усами в 4 фута 1 дюйм, стоимостью, по примерной оценке, от 200 до 300 фунтов. Трижды прокричав «ура», мы отбуксировали кита к судну. Туша его была сплошь облеплена присосавшимися крабами, чем, возможно, и объяснялось странное поведение животного в воде.
К 3 часам утра туша была ободрана и убрана в трюм. На протяжении всего процесса я находился в «вороньем гнезде», выглядывая новых китов, которых так и не увидел. Лег в 6 утра и встал в 12.
Хвост кита с надписью «4 фута 1 дюйм».
Весь день – ничего, но примерно в 4 утра Колин заметил вдали очень крупную «рыбу». «Затмение», как и мы, спустило два бота, но, начав охоту, потеряло след. Кит, по-видимому, гигантский.
Ничего.
Капитан до двух часов ночи пробыл на «Затмении». Дрейфуем весь день – ничего не поделаешь. Ждем возможности двинуть на север, но лед не пускает. В полночь спустился пострелять и вернулся в 4 часа дня. Добыл бургомистра, юнко и пяток гагар. Бурги, на мой взгляд, самые крупные из чаек после альбатросов. Длина их от кончика носа до кончика хвоста обычно бывает футов 5.
Проспал почти весь день после бурной ночи накануне. Поднимался на «Затмение», где хорошо поболтали. На судне работал с микроскопом. Бьюкен убил нерпу. Халтон разделал моих птиц.
Дрейфуем в густом тумане еще с понедельника. Писать не о чем, кроме того, что Колин рано утром в четверг добыл крупного нарвала. Линь для этого размотали на всю длину (120 фатомов, то есть морских саженей), бился нарвал отчаянно. Рог его пойдет фунтов за 10. Шкура тоже в цене. К настоящему времени у меня скопились экспонаты весьма приличного арктического музея, среди которых много любопытных.
Сейчас я являюсь владельцем:
1. Эскимосских штанов из тюленьей кожи 2. Исландского сокола
3. Разделочного ножа и точила
4. Костей хохлача, застреленного самолично
5. Костей двух матерых тюленей
6. 2 передних ласт молодого хохлача
7. 2 передних ласт берегового тюленя
8. Головы медведя
9. Щетины хохлача
10. Бургомистра
11. Барабанных перепонок кита
12. Двух королевских гаг
13. Кусочков вулканической породы, найденных в желудке у гаги
14. Рога (?) единорога
К тому же: 2 эскимосских кисетов моевки медвежьего когтя
Прояснилось, и мы двинулись к тучным охотничьим угодьям. Весь день шли под парусами на север и северо-запад.
Не приметили ничего, кроме удивительных размеров тюленя на льдине – маленького, не больше кролика. Появление нашего судна, кажется, позабавило его точно так же, как его размеры позабавили нас. Мы все в отчаянии. Стюард набил опилками ласты моего берегового тюленя – получилось превосходно.
Шли на север, а потом опять на юг. Все повергает в уныние и меланхолию. Ни малейшего следа китов и даже китовой пищи. Вокруг судна кружила маленькая птичка, похожая на скворца либо дрозда. Видел тупика. Настроение такое, что делать записи подлиннее – не отваживаюсь. Читаю «Возникновение голландской республики» Мотли. Хороший исторический труд[135].
Вошли под паром в мористую кромку береговых льдов и к вечеру встали. Видели несколько полосатиков. На «Затмении» приняли одного из них за «рыбу» и спустили боты, которые, однако, своевременно были и отозваны. За весь день не было ничего примечательного. Получил вкусную пресную воду из соленого морского льда.
Четыре рисунка под общим названием: «Наш первый кит»: Выстрел, «Зацепивший» кита вельбот, В ожидании нового появления и Убит – ура!
Мертвый штиль. Солнце светит как в тропиках, хотя на термометре всего 36 градусов. Ослепительно сверкают льды. Утром был на «Затмении». Спускались стрелять, а также бить дичь, в итоге имею семерых гагар, курочку, моевку, юнко и нерпу. Охота на последнюю превратилась в захватывающее приключение: оказалось, что дробью ее не взять, и после погони, длившейся не менее получаса, мы выловили ее из воды баграми. На судно притащили ее еще живую, и капитан гуманно прекратил ее мученья. Выходили поохотиться и вечером, но дичи не было. Пара морских ласточек[136] резвилась вокруг судна. Видели нескольких полосатиков. Славный денек!
Прошли под паром миль 20-30 на юг, а потом, увидев признаки присутствия китов, поставили парус. Вечером капитан Дэ вид поднялся к нам вместе с механиком. Я выловил редкостную креветку. Вчерашняя охота меня взбодрила. Варил строго по рецепту красных сельдей к ужину.
Еще один памятный день. Шли под парусом по очень синей воде вдоль кромки огромной льдины вслед за «Затмением». Около часу дня вблизи судна капитана Дэвида появился кит – первый с прошлого воскресенья. Капитан «Затмения» пустил три лодки в погоню и шел за ним по пятам, пока в 4.15 кита не зацепили, к 8 не подтянули к борту, а к полуночи разделали. Мы кружили неподалеку в надежде, что их кит возьмет курс в нашу сторону и усилия наши будут наконец вознаграждены, но около 4 часов с верхушки мачты послышалось многообещающее: «С подветренной стороны другая рыбина, сэр!» Матьесен и Боб Кейн пустились за китом и вскоре скрылись из глаз, затерявшись среди льдин, мы же столпились у борта и ждали. Вскоре окрестность огласил досадливый стон: возле самого судна возник полосатик, а зная, что полосатики – злейшие враги «правильных» китов, мы побоялись, что полосатик спугнет нам добычу. Я отправился в каюту пережить разочарование, когда с мачты донесся крик капитана «Нырнул, нырнул!» – значит, удар достиг цели. И тут же на этот вопль выбежали полуодетые люди, и от судна отошло пять длинных зеленых вельботов, спешивших на подмогу зацепившей кита лодке и ее напарнице. Я сел в вельбот к Питеру Макензи и, едва мы отплыли, как стало известно: кит всплыл и бьется как бешеный. Мы мгновенно поняли, что работа нам предстоит нелегкая, ведь когда раненый кит остается под водой недолго, он всплывает полным сил и готовым сразиться с вельботами, в то время как, оставаясь под водой полчаса и более, на поверхности воды он обычно появляется измученный и взять его тогда не представляет труда. Вельботы приблизились. Халтон и Карнер выстрелили в кита и, зацепив его, отошли. Следующим был наш вельбот, и мы, зайдя со стороны головы, глубоко вонзили пики киту в шею. Тело животного сотрясла дрожь, и он начал быстрое движение по поверхности воды. Бьюкен подвел вельбот к голове плывущего чудовища, и от этого необдуманного маневра нос его шлюпки внезапно задрался, уже через секунду вельбот с командой всей своей тяжестью обрушился на спину животного, и крики людей, и треск ломающихся весел перекрыл рев Бьюкена: «Давай! Тащи! Подай назад! Воду не пускать! Тащи! Какого черта, струсил, что ли!» Я бросил Питеру: «Оставайся рядом, чтоб их подобрать!», но они ухитрились благополучно столкнуть вельбот со спины кита в воду. Животное устремилось к льдине и поднырнуло под нее, но вскоре появилось вновь, и Ренни с Бьюкеном открыли огонь. Кит опять ушел под лед, но после опять вынырнул прямо между тремя вельботами, и пошла потеха!
Мы подгребли к киту и вонзили в него пики, проткнув его тело на глубину футов в пять, три вельбота старались держаться сбоку от животного, которое билось, стремясь ударить нас чудовищным своим хвостом. Был момент, когда кит чуть не опрокинул нашу шлюпку, поднырнув под днище, но нам удалось выправить положение. Потом мы отвели лодки, так как у кита начались предсмертные судороги, которыми он вспенивал воду, а потом он медленно перевернулся на спину и сдох.
Стоя в вельботах, мы грянули троекратное «ура», после чего отбуксировали кита к судну, а к часу дня втащили на борт. Это оказалось красивое животное с хвостом в 9 футов 6 дюймов длины, и каждый кусок его туши дал нам около 12 тонн жира. Стоимость его никак не меньше 1000 фунтов, что обеспечивает нам возможность не считать наше плаванье неудачным. Большая акула, подплыв к нам, наблюдала за всем процессом разделыванья туши, игнорируя ножи, которые в нее метали матросы. Я попросил разрешения у капитана взять шлюпку, чтобы вместе со стюардом пронзить акулу гарпуном, но он нам этого не позволил.
Полное безделье. Это реакция на напряжение вчерашней охоты[137]. Капитан говорит, что Боб Кейн прекрасно себя проявил. Днем видели нескольких полосатиков. Солнце светит вовсю, красота. Странно, что последний из пойманных «Затмением» китов был одноглазым. Наш вчерашний знакомец кит тоже страдал тем же пороком: глазница его была совершенно пуста. Кажется, здесь обитает порода одноглазых гренландских китов.
По-моему, мы совершили ошибку, взяв опять курс на север. Южное направление, на мой взгляд, обещает более богатую добычу.
Отправляли шлюпку за хохлачом, но вернулась ни с чем. Вечером в машинном отделении четыре часа резался в юкр[138]. Интересно, с кем могли заключать браки дети Адама и Евы?
Встал поздно, а хотелось бы еще позже, что является печальным признаком тяжелого морального состояния. Утром на «Затмении» взяли хохлача. Вечером мы, как и они, двинулись под паром на восток, чем спугнули кита. Попадалось много полосатиков. Около семи вечера в 20 милях к востоку от нас был замечен пароход – первое судно, встреченное нами с начала мая. Мы поддали пару и, приблизившись к нему, узнали в нем новенькую яхту «Эйра»[139] – исследовательское судно Ли Смита, направляющееся к полюсу, если то позволят им льды, что вряд ли произойдет[140], но, во всяком случае, изучить Землю Франца-Иосифа они собираются и пострелять оленей – тоже. Ли Смит нигде не служит, холост и, имея годовой доход в 8000 фунтов стерлингов, выбрал себе в жены Шпицберген. Когда наши суда оказались вровень друг с другом, мы приветствовали маленькую «Эйру» троекратным «ура» и флагами и получили ответные приветствия. Матросы на «Эйре» одеты в форму военно-морского резерва, у старшего командного состава – с золотым шитьем. Наш капитан поднялся к ним на борт, с их же стороны к нам поднялись доктор Нил, фотограф[141], механик и два помощника. Вернулся капитан около часу дня, мы же с фотографом и доктором[142] с «Эйры», воспользовавшись его отсутствием, прокутили всю ночь, распивая шампанское и шерри. В 5 утра мы закусили консервированным лососем и в 6.30 закруглились.
Вместе с «Эйрой» и «Затмением» встали, зацепившись за большую льдину[143]. Сняли поврежденный льдами руль. Между прочим, получили вести из дома: газеты с «Эйры» вплоть до 18 июня. Из Эдинбурга письма для меня не оказалось, зато было письмо от Лотти – очень милое и веселое. Удивлен успехом либералов и возмущен этим[144]. Был приглашен на «Затмение», где обедал в обществе Ли Смита и членов его команды. Ели суп из телячьей головы, ростбиф из свежей говядины с картофелем, горошком и соусом, марантовый пудинг и блинчики с консервированными фруктами, завершив все это вином и сигарами. Весьма достойная еда для китобоя. Затем, сфотографировавшись все вместе, отправились на «Эйру».
Сюда они шли мимо Ян-Майена и на 72.30 градусе видели массу хохлачей. Надеюсь, мы тоже туда заглянем.
Прошли под паром на юг всего 20 миль и сменили курс – уж не знаю почему. А ведь могли бы наполнить трюмы прямо сейчас, займись мы вплотную хохлачами. Но нам не терпится, и мы, как мне кажется, страдаем нерешительностью. Впрочем, выбор курса – это дело капитана. Успех всего плаванья зависит от этих немногих оставшихся дней. Это наш последний шанс совершить прорыв. «Затмение» выследило медведя и убило его в воде совсем близко от нашего судна. Утром распрощались с «Эйрой», пожелав удачи экипажу. Хороший корабль с приятной командой. Судно черное с золотой полосой по бортам, грузоподъемность его 200 тонн, а мощность двигателей – 50 лошадиных сил. Я бы с удовольствием отправился на нем в плаванье, но перспектива очутиться дома тоже манит. Команда «Эйры» оставила нам свои письма[145]. Вечером туман.
Шли под паром и парусами на юг и юго-запад. Вечером «Затмение» спустило боты, но, как оказалось, это был всего лишь полосатик, которого они приняли за «правильного» кита. За день туман почти не рассеялся. Отсутствие каких бы то ни было новостей. Весь день читал газеты.
Еще один день без событий. Валялся в кресле и курил. Делать совершенно нечего. Кругом хмарь и туман, что, конечно, может вызвать только отвращение. Считаю, что небольшая сцена с ведьмами из «Фауста» Гете, которого я сейчас читаю, получилась гораздо ярче и выразительнее, чем у Шекспира.
Ведьмы Гете страшнее шекспировских:
«Ночь и поле. Фауст и Мефистофель проносятся на вороных конях.
Фауст. Зачем они к лобному месту летят?
Мефистофель. Не знаю, что с ними со всеми.
Фауст. И мечутся стаей вперед и назад.
Мефистофель. Такое уж ведьмино племя.
Фауст. Кадят перед плахой, кропят эшафот.
Мефистофель. Вперед без оглядки! Вперед»
Жутко, по-моему.
Туман еще стоит. Ночью «Затмение» спускало боты, но безрезультатно – пока неизвестно, действительно ли они видели «рыбу». Вечером, поднявшись к ним, узнали, что это и вправду была «рыба» и что они почти ее взяли: находились так близко, что могли коснуться ее отпорным крюком, как вдруг она ушла, внезапно погрузившись в воду. При этом капитан Дэвид не теряет оптимизма. Кое-что из наших припасов подходит к концу, однако мы раздобыли картофеля на «Эйре». Пробыл на «Затмении» до двух часов ночи. Взял там еще газет. Днем видели в воде множество тюленей.
Делать абсолютно нечего, и с этим ничего не поделаешь. Почти целую неделю – густой туман. Прошли под паром 20 миль на юг и на восток. Вечером к нам поднялся капитан Дэвид. Сейчас мы намереваемся испробовать Ливерпульское побережье западной Гренландии в районе 75° сев. широты. Там в свое время капитан Дэвид в сезон брал много китов, в особенности в 69 году, когда добыча его составила 12 голов – первого кита он взял 16 июля, последнего же – 4 августа. Помнится, раньше я считал, что если китобои заприметили кита, он непременно будет взят, на самом же деле в среднем добывают одного кита из двадцати увиденных.
Сегодня немного прояснилось, но не сильно. Крепкий юго-юго-западный бриз к вечеру перешел в штормовой ветер, который дул и дул весь день и всю ночь. Прятались от его ярости в мористых льдах. Интересно, как там судно Ли Смита, не настиг ли их шторм? Между прочим, я был сфотографирован у него на юте среди высшего командного состава, но так как курил сигару, думаю, снимок будет нечетким.
Весь день дует штормовой ветер. Дел нет, и мы бездельничаем.
Погода немного улучшилась, и мы неплохо поработали днем, пройдя под паром сорок миль на юг и запад меж ледяных полей. Если погода продержится, мы, может быть, и преуспеем. В этом году удивительного много скопилось берегового льда – такого просто не упомнят. Мы в 240 милях от берега, а ледяные поля все тянутся и тянутся. Боюсь, что нам их не пройти.
Туман опять сгустился – прямо жить не хочется. Идем в темноте на ощупь. Вечером бросили якорь у льдины, и мы с капитаном поднялись на «Затмение».
Провели Nox Ambrosiana[146], длившуюся с 8 до 2 часов ночи. Покойный мистер Проктер[147] капитан Дэвид рассказывает, что поймал однажды кита, на хвостовом плавнике которого был нарост, формой и размерами точь-в-точь пучок волос дамской прически. Еще он пустился в рассуждения о «Фаусте» Гете, сравнивал это произведение с некоторыми пьесами Шекспира и демонстрировал места, где Гете заимствовал у Шекспира. Так что мы здесь не совсем дикари.
Все еще туман, и мы стоим на якоре у льдины. Утром на полубаке обсуждали исчезновение «Аталанты»[148]. Видел двух «боцманов», очень редких птиц, на большой высоте над льдиной. Хотел на них поохотиться, но они скрылись. Стрелял с 50 ярдов в плывшую нерпу, пуля размозжила ей голову, но добыча, к несчастью, утонула.
Шли под паром на юг и юго-запад, так как небо прояснилось, и всю ночь потом лавировали между ледяных полей под парусом в том же направлении. Ветер переменился и гонит нас на запад.
Весь день шли под паром на юго-запад. Прошли льды, от которых сэр у Джорджа Нареса и всего Арктического комитета[149] полезли бы глаза на лоб от изумления и ужаса. Если оглянуться, льды эти виделись сплошным ледяным покровом, протянувшимся до самого горизонта, и не верилось, что два судна могли проложить себе здесь путь. На борту нашлись один-два малодушных, не скрывавших своих страхов: не так страшно войти, но как вылезти? – говорили они, а ведь провизии у нас осталось всего на две недели. Попади мы в ледяной плен, и придется сократить рацион так, как никогда еще не сокращали. От открытой воды нас отделяют 200 миль льдов.
День ясный, временами небо затягивает дымка. Прошли 40 миль в западном направлении. Вечером подняли парус. Видели много «боцманов». В последние дни мы чувствовали подъем из-за того, как бодро шли на запад, но сейчас, похоже, путь нам преграждает череда больших льдин, которые мы надеемся обойти.
Плыли под парусами курсом на запад и юго-запад. Теперь наши координаты 6¼ градусов западной долготы и 73.56 северной широты. Вечером капитан поднялся на «Затмение». Вода кишит живностью, но крупных птиц и животных не видно, если не считать 9 буревестников и выводка Phoca Vitulina[150]. Написал хвалебную оду пенковой трубке:
Лавируем под парусом курсом на северо-северо-запад. В полдень были на широте 73.29°. Впервые за долгое время показался полосатик – совсем близко, чуть пониже шканцевых ботов. К добру это или к худу – спорный вопрос. Большинство придерживается того мнения, что к худу, однако капитан Дэвид Грей веско утверждает противоположное. Из собственного опыта могу сказать, что появление полосатиков дурно го не предвещает.
Вечером подул свежий ветерок. Льды перемещаются с большой скоростью. Побыл некоторое время на полубаке. Команда «Эрика» соорудила хижину – свой бивак в Девисовом проливе. Однажды в сезон, вернувшись в те места, команда обнаружила в приюте белого медведя. Зверь спал на одной из коек поверх одеял.
Читаю «Физическую географию морей» Мори[152]. Он считает, что скопление водорослей в Саргассовом море (в треугольнике между островами Зеленого Мыса, Азорами и Канарскими островами) обусловлено тем, что место это образует как бы воронку, находясь в центре завихрения, производимого здесь Гольфстримом (ведь если мешать воду в тазу и кидать в таз пробки, они будут тяготеть к центру). Также он отмечает и неукоснительную тенденцию железнодорожных вагонов при крушении падать справа от полотна, вне зависимости от того, на север или на юг направляется состав.
Очередной плохой день. Сильный ветер дует с юго-востока, самого неудачного направления. Такого долгого периода простоя мы еще не знали. С 8 июля мы никому еще не пускали кровь, не считая убитой мной нерпы. Вечером ветер сменился на восточный. Идем как в густом гороховом супе, и льды вокруг все сгущаются. Надеемся, что ближе к югу море очистится, судя по тому, что тюлени плывут с юга. Правда, как мне кажется, и волна идет с юга, что, возможно, разрешит все проблемы.
Ночь ненастная и тревожная для всех нас, сильный ветер, густой туман и льды со всех сторон. Мы с капитаном не могли лечь до 4 утра.
Как все мерзко и глупо. Пришвартовались к льдине и ожидаем лучших времен. Гулял по льду, сопровождаемый нашим ньюфаундлендом Самсоном. Ушли далеко, оставив судно за горизонтом, и очень весело провели время. Наткнулись на потрясающую ледяную пещеру, ледяной дом естественного происхождения, похожую на улей с дверцей и пространством внутри, в котором я смог поместиться. Прошли изрядное расстояние, так бы шел и шел до самого полюса, только спички кончились, и я не мог закурить. Стрелял в «боцмана», но промазал. Нашел на льду удивительный гриб. Вечером джин и табак.
Последствия джина и курения. Чудесный день на широте 72.52°, сев. Ян-Майен в 100 милях к юго-востоку от нас и не виден. Идем под паром на юго-юго-восток на скорости в 6 узлов.
Обедать не стал, а предпочел взобраться на мачту, где наслаждался трубкой и солнышком. Встретилось несколько мелких хохлачей, из которых мы взяли двух. Один пал от моего ружья, другой же стал жертвой самой неудачной охоты, которую я когда-либо видел. Я выстрелил в него с дальнего расстояния, выпустив последний мой заряд, и промазал. Тогда дело взяли в свои руки два гарпунера и, только произведя по 3 выстрела каждый, а общим числом 7 выстрелов, смогли доконать несчастное животное.
Нас мотает по волнам открытого моря, где мы держим курс на запад-юго-запад, намереваясь достичь рифов с бутылконо сами. Однако сомнительно, что нам удастся добыть кого-то из них, ибо, как и все прочие животные в этом регионе, бутылконосы мигрируют, меняя места своего обитания, и если капитану Дэвиду повезло с ними в каком-то месте в апреле, нет оснований полагать, что мы застанем их там же в августе. Льды кончились. Неужели не суждено мне увидеть когда-нибудь вновь знаменитые льды Гренландии, края, где я глубокомысленно выкурил столько трубок, где преследовал китообразных, где умертвил коварного хохлача? Кто говорит, что вы холодны и неприветливы, мои бедные и голые ледяные просторы? Я знал вас и в штиль, и во время шторма, и могу утверждать, что вы доброжелательны и благосклонны. В ваших выступах и кряжах, в ваших айсбергах самой странной и причудливой формы чудится веяние некоего своеобразного юмора. Ваши льды девственно чисты и остаются такими, даже когда нежданно-негаданно хватают тебя и заключают в свои объятия. Да, вы девственны, и потому, может быть, слишком часто скромно кутаетесь в пелену тумана, пряча за нею свои чары и соблазны.
Но обращаясь так к ледяным просторам Арктики, какими словами вознести хвалу Шпицбергену, этому Йотунхейму скандинавской мифологии[153]? Уста немеют. Плыли весь день под парусами на запад и юго-запад. К вечеру шторм стих, и мы легли в дрейф – закачались на длинных волнах, колыхая парусами.
«Затмения» не видно, возможно, оно шло всю ночь в тумане на пару. Прошли в тумане под паром на запад и юго-запад по спокойной воде. Надеемся отыскать бутылконосов в 80 милях юго-восточнее Ян-Майена, а оттуда двинуть на исландский Ланганесс[154]. Стараемся не унывать. Сегодня видели плавник. Пустили за борт бутылку с указанием наших координат и просьбой сообщить, где найдена бутылка.
Охота на бутылконосов до настоящего времени шла не особенно интенсивно. Робкие промысловые попытки некоторых кораблей не приносили им удачи. «Ян-Майен» за 6 месяцев добыл девять бутылконосов, что себя не оправдало. Капитан Дэвид, правда, в этом году всего за месяц взял 32 штуки, а это уже совсем другое дело. Ночью шли по очень грязной воде, сильно пахнущей селедкой и кишащей липарисами. Я выловил около сотни слизней в раковинах. Надо думать, бутылконосы где-то рядом – не могут же они пренебрегать такой соблазнительной пищей!
Слышен рев полосатика в тумане – как будто бьют в бочонок из-под пива. Шир. 70.59. Долг. 0.15° вост. Миновали двух дохлых буревестников и еще плавник из Сибири.
Запись от 1 августа отсутствует
Море спокойно и почти безветренно. В 80 милях на западо-северо-запад видна вершина Бееренберга[155]. Видели несколько тупиков, морских ласточек и гаг – птиц, которые обитают только в прибрежных зонах. Около двух часов заметили четырех бутылконосов – двух матерых и двух молодых. Спустили два бота и начали преследование. Киты направились непосредственно к боту Кейта, но, приблизившись к нему на расстояние выстрела, они нырнули и, хоть мы гонялись за ними еще часа два, второго шанса мы не получили. Около пяти показались еще два бутылконоса, и хоть за ними и был послан Колин, киты скрылись. Находившееся в пределах видимости «Затмение» так же, как и мы, спускало боты и так же, как и мы, безуспешно. Вид у бутылконоса в воде самый диковинный – высокие плавники на спинном гребне торчат, как у полосатика. Стоимость каждого – фунтов шестьдесят. Совсем тепло сейчас – я даже снял с себя все шерстяные фуфайки.
Утром дела наши пошли похуже, так как ветер усилился, а количество птиц, а также планктона – уменьшилось. Идем под парусом на запад. Весь день – не видно ничего, достойного внимания.
Бутылконос в воде.
Утром вышли в места не столь безобразные – птиц прибавилось, да и в воде есть чем поживиться, следил за чайками-боцманами. Они рыболовы никудышные – гоняют несчастных моевок, покуда у тех не начинается рвота последней их добычей, и боцманы подъедают за ними полупереваренные остатки. Около полудня в воде показалось стадо китообразных, и мы спустили две лодки, думая, что это бутылконосы, но выяснилось, что перед нами молодые полосатики – животные не ценные, но очень сильные, способные порвать любой линь, так что лодки были отозваны. Капитан подстрелил «боцмана». Видели много гаг. Несколько раз замечали меч-рыб. Одна из них гоняла вокруг «Затмения» полосатика. Несчастный чуть ли не из воды выпрыгивал, поднимая страшный шум. Карнер выстрелил из ружья в молодого полосатика длиной футов в 40, и тот поспешил прочь – наверно, чтоб пожаловаться матери на происходящее безобразие. Море между Ян-Майеном и Исландией вполне можно было бы назвать Перистым морем, так как то тут, то там попадаются места, где поверхность воды сплошь покрыта перьями. Да, хлопотливое дело – охота на бутылконосов.
Около 11 вечера меня позвал капитан полюбоваться чудесной картиной – я и не надеялся увидеть когда-нибудь что-либо подобное: море буквально кишело огромными и редкостными горбатыми китами – совсем близко, так что впору было бросать им сухарики, толклось штук 200, и дальше до самого горизонта – сплошные фонтаны воды и китовые хвосты. Некоторые пускали фонтаны возле самого бушприта, заливая баковую надстройку и выводя из себя нашего ньюфаундленда. Длина этих китов от 60 до 80 футов, а голова имеет особенность – мешок под челюстью, наподобие жабьего. Дают они примерно по 3 тонны жира каждый, но жир низкосортный, а ловить их трудно, так что игра не стоит свеч. Мы спустили лодку и кинули гарпун в одного матерого, который ушел от нас с большим шумом и плеском. От полосатиков их отличает белый окрас кожи под плавниками и хвостом. Некоторые особи, пуская фонтан воды, издают свист, слышный на несколько миль окрест[156].
Сегодня – пустота. К вечеру довольно крепкий ветерок принялся чертовски качать и мотать нас из стороны в сторону. Думаем, что «Затмение» двинулось в сторону дома. Курс на юго-запад.
Разочаровавшись безрезультатностью усилий, повернули на восток-юго-восток в направлении Шетландов. Густой туман и дождь при почти полном безветрии. Жуткая погода. Мы совершенно пали духом оттого, что идем обратно со столь малым грузом, но что поделаешь! Год выдался исключительно неблагоприятный, так как холодная зима укрепила гренландские льды и, протянув полосу льдов дальше на восток, оградила китовые угодья неприступным ледяным барьером. Согласно собственным моим подсчетам, вот наш общий охотничий ягдташ:
Идем под паром и парусами на ощупь в тумане, таком густом, что за бортом воды не видно. Убрали две нижние шлюпки. Несколько дней не производили счисления пути и, так как мы сделали крюк, устремившись за бутылконосами, результаты счисления будут неточными. Не очень-то весело болтаться под паром, в тумане, затерянными в холодном море где-то между Исландией и Фарерами! Видели несколько тупиков и других береговых птиц.
Сейчас после целого дня дождя немного прояснилось. Весь вечер удил рыбу на удочку, но ничего не поймал. Увиденная в 8 часов вечера земля оказалась северной оконечностью крайнего из Фарерских островов. Хороши бы мы были, наткнувшись на него в темноте! Около полуночи встретили шхуну, шедшую на север – возможно, из Дании в Исландию. Матросы заняты просушкой китовых линей.
Чудесный день – синее небо, и солнышко ярко светит. Дует крепкий северо-восточный ветерок, и, подгоняемые ветром, мы спешим домой на всех парусах, и ярко-зеленая вода под нами шипит и пенится, рассекаемая носом судна. Макрели по-прежнему нет как нет. Судно со всех сторон обвешено линями. Ожидаем, что поздно ночью причалим. Видел олушу, маленькую птичку, называемую stienchuck, и нескольких качурок. Моевки, по-моему, здесь помельче, чем на севере. Все матросы глядят, не видно ли земли.
Встав в 8 часов, увидел по правому борту землю. Немного штормит, и старушка «Надежда», идя под паром на запад-юго-запад, бешено пыхтит, штурмуя встречную волну. После б месяцев плаванья, когда глазу не встречалось ни былинки, вид зеленого берега умиротворяет и радует душу, но дома на берегу вызывают отвращение. Ненавижу вульгарную крикливую толпу и хотел бы вновь очутиться среди льдин,
Миновалимаякнашхерах и подошликЛеруику, нов гаваньвходить не стали, так как спешим поймать приливную волну в Питерхеде, куда и идут все мои письма, газеты и все прочее. С маяка нам махала платком девушка, и все матросы высыпали смотреть на нее – первую женщину, увиденную за полгода. Матросы-шетландцы в четырех наших ботах отправились на берег; отходя от судна, они попрощались с ним троекратным «ура», и оставшиеся на борту слали им ответное приветствие. Смотритель маяка привез нам «Скотсмен» за неделю, из которого мы узнали о нашем поражении в Афганистане[158]. Ужасная новость. Как и то, что добыча «Виктора» составила 150 тонн. Мерзавцы[159]. Взяли обратно на борт боты и полным ходом двинулись на Питерхед. Порывистый встречный ветер, Самберский маяк[160], как звездочка, мерцает за кормой. Кажется, улов сегодня обещает быть значительным. Видел большого дельфина-касатку.
Мертвый штиль, и солнце светит вовсю. В 4 часа дня показался мыс Рэтрей[161]. Море чернеет рыбачьими баркасами. Ура, вот
мы и дома! В 6 часов отошел лоцманский катер, а мы остались дожидаться прилива в 4 часа ночи. Вокруг нас сотни и сотни рыбачьих баркасов[162]. Команда облачается в выходную форму. Завершается и дневник плаванья «Надежды», дневник, который я вел в штиль и шторм, записывая равно успехи и неудачи, свято занося в журнал каждое мое впечатление, все, показавшееся мне любопытным, все, мною увиденное. И вот – конец журнала судна «Надежда».
Конан Дойл так освоился с новой своей работой и прикипел душой к Арктике, что капитан Грей даже предложил ему новый контракт на 1881 год за двойную плату – работу в качестве доктора и, одновременно, гарпунера. «Это было счастливейшее время моей жизни», – писал Конан Дойл, вспоминая свое плаванье на «Надежде», но тем не менее он остался в Эдинбурге, где в мае 1881 года получил первую свою медицинскую степень – бакалавра медицины. Чтобы стать полноправным доктором медицины, необходимо было написать диссертацию, что Конан Дойл и сделал в 1885 году; впрочем, и степень бакалавра давала ему право на медицинскую практику. Он с достоинством позировал в шапочке и мантии для официальной фотографии на торжественном выпуске, но тут же набросал и шутливую карикатуру, изобразив себя размахивающим полученным дипломом с надписью: «Разрешение на убийство». Итак, 22 ноября он был брошен в профессиональную жизнь, не очень понимая, чем он, собственно, станет заниматься, и твердо зная лишь одно: ему надо зарабатывать и помогать семье.
Конан Дойл возле своего дома № 1, Буш-Виллас, Саутси, в середине 1880-х годов. (В окнах его прислуга и младший брат Иннес). В этом доме Конан Дойл жил и занимался врачебной практикой с июня 1882 и до конца 1890, здесь же в 1886 г. им были написаны первые рассказы о Шерлоке Холмсе. (Публикуется с разрешения фонда «Конан Дойл Эстейт»).
«Человека, которому едва сравнялось 26, вряд ли станут воспринимать всерьез как практикующего врача» – в этом Конан Дойла убедили последующие несколько лет. «Стало ясно, что пока я не начну выглядеть старше, мне придется скорректировать свои планы». Несколько месяцев после выпуска он рассматривал разные возможности карьеры в медицине, в том числе и поступление на службу в Королевский флот в качества военного врача. Однако вместо этого он нанялся врачом на грузо-пассажирское судно «Маямба», отправлявшееся из Ливерпуля в Западную Африку и обратно. Рейс длился с октября 1881 года по январь 1882 года. «Я предвкушал возможность посмотреть мир, а заодно и подзаработать денег, так необходимых мне для того, чтоб начать собственную практику». Но в результате этот вид деятельности ему не пришелся по душе. «Я остался цел, – бодро писал он домой, – переболев африканской лихорадкой, едва увернувшись от акулы, а под конец чуть не сгорев в пожаре, случившемся на «Маямбе» где-то между Мадейрой и берегами Англии, так что был момент, когда мы уже собирались в шлюпках добираться до Лиссабона».
Со временем он надеялся получить место врача в какой-нибудь крупной клинике в большом городе, предпочтительно в Лондоне, однако конкуренция была значительная, и в ожидании лучших возможностей будущий писатель решил связать свою судьбу с блестящим, но не слишком щепетильным товарищем по Эдинбургскому университету доктором Джорджем Баддом (о нем см. в тексте), практиковавшем в Плимуте. Бадд хвастал, что зарабатывает по 3000 фунтов в год. Став его ассистентом, Конан Дойл убедился в том, что Бадд говорил правду по поводу дохода, однако умалчивал о том, что порой он приносит врачебную этику в жертву высокой прибыли.
Сотрудничество Конан Дойла с Баддом длилось всего полтора месяца и окончилось из-за недовольства со стороны Бадда. Расставшись с ним, Конан Дойл отбыл, чтобы начать собственную практику где-нибудь в другом месте.
Он был молод, неопытен и никого не знал в Портсмуте, крупнейшем городе на английской стороне Канала. Сев в июне 1882 года на пароход, отправлявшийся в Портсмут, он снял там в фешенебельном районе Саутси дом, в котором собирался и жить, и трудиться. «Перебираюсь завтра в мой дом № 1, Буш-Виллас, в Элм-Гроув, – сообщал он матери. – У меня остается несколько шиллингов на прожитье, так как 5 фунтов я заплатил в качестве ренты». Другу их семьи в Эдинбурге, миссис Шарлотте Драммонд, он так юмористически обрисовал ситуацию.
«Я нанял самый лучший из виденных мною домов, решив – была не была. Обставил на 3 фунта приемную, приобрел кровать, две громадные медные таблички с моим именем и жестянку мясных консервов. Сидя на кровати, я ел эти консервы в течение 6 дней, пока не началась вакцинация. Сыворотка, купленная в Лондоне, обошлась мне по два шиллинга шесть пенсов за порцию, а из пациентки мне удалось вытрясти лишь один шиллинг шесть пенсов платы. В итоге я пришел к выводу, что если пациентов будет много, мне придется продать мебель. Еще я пописываю в газеты, перемежая это занятие подметанием полов, чисткой обуви и прочими домашними хлопотами и порой отвлекаясь на то, чтобы хмуро взглянуть сквозь жалюзи, не читает ли кто-нибудь мою табличку».
Но и едва ли не голодая, он старался держать марку: «Приходится каждый вечер около полуночи, чтобы никто не видел, начищать две мои медные таблички, – писал он матери. – Газа у меня нет, только свечи». Но он был нацелен на успех и делал все возможное, чтоб добавлять к своим врачебным гонорарам плату за литературный труд.
Вскоре морем пришла посылка из дома – книги и личные вещи, которым он украсил приемную. «Вскрыл ящик и обомлел, – сообщал он матери. – Тебя бы поразила сейчас моя приемная. Выглядит она просто чудесно. Как же великолепно ты все это придумала! Особенно пригодились вещи из Арктики». Это были сувениры из плаванья на «Надежде», перечисленные им в дневниковой записи от 1-2 июля 1880 г. Наверно, в Южной Англии не нашлось бы другого доктора, чью приемную украшал бы скелет тюленя-хохлача, но арктическая тема помогла ему в писательских трудах, в которые он погружался, ожидая пациентов.
Увы, результаты первоначальных усилий разочаровывали. «Я высидел немало литературных птенцов, они разлетелись повсюду, но домой на насест никто из них еще не возвратился». Вышло так, что первые успехи принес ему арктический опыт.
В первую очередь это была опубликованная во второй половине 1882 г. мистическая повесть «Капитан „Полярной звезды“» – страшная история о призраке, посетившем затерянный в Арктических водах корабль. Для молодого человека рассказ этот может считаться значительным достижением. В январе 1883 г. Конан Дойл так писал миссис Драммонд: «Литература в последнее время проявила ко мне благосклонность. Хотел бы узнать Ваше мнение о рассказе «Капитан „Полярной звезды“», напечатанном в январском номере «Темпль-бара». За эту историю с призраком журнал прислал мне экземпляр и десять гиней, так что, по-моему, им она понравилась».
Успех подтолкнул Конан Дойла к тому, чтобы использовать тему Арктики и в документальных произведениях. «Пишу руководство по охоте на тюленей для „Дейли Телеграф“, – сообщал он матери примерно в это же время. – Если возьмут, напишу и другой – насчет китов». Попытка провалилась, но к морской теме он вернулся в художественной форме, на этот раз больше опираясь на второй свой опыт – плаванья в Западную Африку. «Я послал мое „Заявление доктора медицины Дж. Хабейкека Джефсона“ в „Корнхилл“. Пусть ему сопутствует удача!» – писал он матери 15 июня 1883 г., через год после того, как перебрался в Портсмут.
В положенный срок этот рассказ, вдохновленный таинственным исчезновением судна «Мария Селеста» в водах восточной Атлантики в 1872 г., был принят «Корнхиллом», видным литературным журналом, издававшимся Джоном Пейном, человеком, бесконечно чтимым Конан Дойлом.
Вслед за принятием рассказа последовало приглашение Конан Дойла этой же осенью на званый ужин, который Лондонское литературное общество устраивало для авторов «Корнхилла» в таверне, носившей, кстати сказать, весьма знаменательное название «Корабль». «Помню, с каким благоговением приблизился я к Джеймсу Пейну, который был для меня чем-то вроде стража у священных врат, – писал Конан Дойл в «Приключениях и воспоминаниях». – Возвращался я как на крыльях». Тем же восторгом полнится и его описание вечера в письме домой, отправленном сразу же после этого события: «Все были крайне милы, и вечер прошел грандиозно… Там были одни знаменитости, и каждый блистал и сверкал, за исключением бедного меня». Вечер разжег в Конан Дойле стремление занять прочное место в литературных и научных кругах. И очень скоро он докладывает: «Зимой состоится моя лекция перед литераторами и учеными. Думаю, что говорить я стану об американских юмористах, но окончательно я еще не решил».
За восемь с половиной лет его жизни в Портсмуте город не раз позволял ему проявить себя, но особенно много дало ему в этом плане Общество литераторов и ученых, введшее его в круг городской интеллигенции, открывшее перед ним новые интеллектуальные горизонты, подарившее ему друзей из самых различных сфер жизни – и новых пациентов для его практики. Одним из таких друзей стал председатель Общества, генерал-майор в отставке Альфред Дрейсон, астроном-любитель, которого Конан Дойл комплиментарно сравнивал с Коперником. При этом Дрейсон поощрял зародившийся у Конан Дойла интерес к экспериментальной физике, интерес, ставший основополагающим в последние годы жизни писателя. «В памяти моей сохранилось множество воспоминаний об этом Обществе, воспоминаний приятных, а иногда комических, – писал Конан Дойл в «Приключениях и воспоминаниях». – Мы поддерживали священный огонь, горевший в жителях старинного города, поддерживали еженедельниками и диспутами, устраиваемыми в долгие зимние вечера. Именно на них я научился выступать перед аудиторией, что сыграло важную роль в моей жизни и так пригодилось в работе. От природы я человек нервный, робкий и не склонный доверять себе, оставаясь перед аудиторией. Мне рассказывали, что поначалу знаком того, что в дискуссию собираюсь вступить я, было дрожание общей скамьи, на которой все сидели: скамья вибрировала от сотрясавших меня эмоций. Но я научился переламывать себя, научился прятать свой страх и подбирать слова, выражающие мысль.
В упомянутой выше лекции 4 декабря 1883 года он не стал говорить об американских юмористах, а выбрал вместо этого тему, связанную с личным его опытом, отразив это впоследствии в «Приключениях и воспоминаниях» следующим образом.
«Я представил три доклада – один об Арктических морях, второй – о Карлейле и третий – о Гиббоне. Благодаря первому моему докладу я совершенно незаслуженно завоевал репутацию охотника-спортсмена, так как позаимствовал у местного таксидермиста все имевшиеся у него чучела зверей и птиц, которые могли бы встретиться за Полярным кругом. Я вывалил все это богатство на кафедру, чем заставил аудиторию прийти к выводу, что это мои собственные трофеи. Присутствующие смотрели на меня с огромным почтением. Наутро я вернул чучела таксидермисту».
«Обстановка будет самая торжественная», – писал он миссис Драммонд, и она, не оставшись безучастной, – послала ему костюм, чтобы Конан Дойл произвел на аудиторию должное впечатление. Писатель был в восторге. «Какой же я негодяй, что не написал вам в ответ, не рассказал, как угодили вы мне рубашкой, – писал он ей за день-два до выступления, – но вы же знаете, как неаккуратен я в корреспонденции, а, к тому же, я был по уши в работе. Воротничок – это шедевр. У меня есть палка из черного дерева с серебром, которую я выиграл. И с этой палкой и в воротничке я буду не просто щеголь, я буду пижон – это словцо, которым американцы именуют разодетых в пух и прах щеголей!
Лекция моя готова. От всей души надеюсь, что примут ее хорошо. Это было бы крайне важно для меня, так как сделало бы мое имя известным большому количеству хороших людей. Я располагаю отрядом крепких и хорошо подготовленных друзей-холостяков, на которых можно положиться в смысле организации аплодисментов».
Основой его выступления об Арктике стали вопрос о том, как добраться до Северного полюса и соображения насчет выбора курса. В книге протоколов Портсмутского Общества литераторов и ученых за 1883 г., находящейся ныне в Центральной библиотеке Портсмута, содержатся три газетных отчета о выступлении Конан Дойла в Лекционном зале на Пенни-стрит 4 декабря, самый полный из которых был напечатан в «Хемпшир-Телеграф» 8 декабря. Вот он:
«Мероприятие готовится внушительное». Напечатанный на афише синопсис лекции демонстрирует размах Конан Дойля: «Что сделано и что еще предстоит сделать? – Экспедиция 1876 г. – Экспедиция Ли Смита – Коммерческая составляющая – Тюлений промысел – Китовый промысел – Жизнь за Полярным кругом». Собственный экземпляр писателя (Публикуется с разрешения «Конан Дойл Эстейт»).
Доктор А. Конан Дойл прочел доклад на вышеозначенную тему. Вначале лектором был отмечен тот факт, что, несмотря на значительные успехи в изучении земного шара, которые были сделаны за прошедший век, будущим географам и путешественникам еще есть что делать и куда направить путь. Миллионы квадратных миль вокруг полюса еще хранят свою девственную нетронутость, на них никогда не ступала нога человека, а далеко на Юге, за просторами Атлантики, раскинулся закованный во льды таинственный континент. Некогда от гор Тибета и до каменистых равнин Центральных областей Австралии, от великих африканских озер и до прерий Центральной Америки существовали белые пятна на карте, привлекавшие ученых и бросавшие вызов храбрецам. Годы шли, и мало-помалу территория неведомого сокращалась как под натиском коммерции и распространением цивилизации, так и благодаря действиям отважных путешественников. Тем не менее процесс этот шел медленно и каждое новое поколение получало в наследство внушительную сумму неразрешенных загадок природы. Досталось оно и нам – людям, которым прогресс дал в руки новые и более мощные инструменты познания и потому надеющихся преуспеть там, где наши предки потерпели поражение.
В долгой и увлекательной истории путешествий и географических открытий нет страницы более захватывающей, чем та, что посвящена мечте человека достигнуть Северного полюса. Отчаянные попытки совершить это, предпринятые за последние двести лет, не могут оставить безучастными даже самых равнодушных. Однако история эта – не из веселых. В ней развеянные в прах надежды, тщетные усилия, кораблекрушения, голод и цинга, и довольно часто – одинокие могилы в далеком сумрачном краю.
Но есть в ней и светлая сторона, ибо эта история свидетельствует и о неизбывном мужестве, самоотверженности и преданности – о самом благородном, что может быть в человеке.
Череда людей, устремлявшихся вперед, жаждущих пожертвовать собой ради общего блага, с легким сердцем рискующих самой жизнью и отдающих ее во имя науки – разве не служит это доказательством высот человеческого духа, начисто отрицаемых скептиками и пессимистами?
После описания арктических морей, во многом основанного на собственных впечатлениях, доктор Дойл перешел к подвигам капитанов елизаветинских времен и рассказал о попытках Девиса, Баффина, Гудзона и Пэрри и других добраться до полюса. Свой рассказ он украсил яркими подробностями этих путешествий. Говоря о британской экспедиции 1875 года, он отметил достижения современных английских мореплавателей, продвинувшихся не только дальше своих морских и сухопутных соперников, но и за пределы, достигнутые их праотцами, тем самым посрамив тех, кто с таким удовольствием рассуждает о нынешнем «упадническом веке». Наши моряки доказали, что сделаны из того же теста, что и их предки, и даже самые закоренелые хулители и критиканы не могут оспорить непреложных фактов преодоления ими той или иной широты.
В последние годы современного цивилизованного человека отделяют от полюса 399½ миль. Доберется ли он когда-нибудь до полюса? Лектор не видит причин для сомнений. Вопрос, однако, заключается в том, являются ли оставшиеся 390 миль такими же суровыми и безжалостными к человеку, как и уже покоренные? Конан Дойл склонен думать, что это не так, что на каком-то этапе плаванья к полюсу температура повысится. Он знает, что многие серьезные авторитеты в этой области подобное предположение опровергают, но некоторые капитаны китобойных судов, проведшие в этих морях не один год, разделяют эту точку зрения. Основывается Конан Дойл, в частности, на заявлении Мортона[163], своими глазами видевшего чистую воду за льдами, которые, в зависимости от сезона, то наступают на нее, делая полосу воды уже, то, наоборот, отходят к югу.
Так как Земля не полностью круглая, а сплюснута на полюсах, то полюса находятся ближе к центру земли, нежели мы. А чем ближе к центру земли, тем выше температура, что можно наблюдать, например, в шахтах. Поэтому можно предполагать, что околополярная территория получает некое дополнительное тепло, что уравновешивает недостаток тепла сверху. Описав экспедиции за китами и различные интересные факты арктических плаваний, доктор Дойл задался вопросом, правилен ли путь, который выбирали мореплаватели ранее и достаточно ли он взвешен и просчитан. Конан Дойл сомневается в этом. Так как движение льдов к югу несомненно, то сама география арктических морей убеждает в том, что путь к северным широтам через Пролив Смита и Канал Кеннеди – наихудший. Почему бы не предпочесть ему путь к полюсу по широким водным просторам между Гренландией и Шпицбергеном, где льды не теснятся, а плавают свободно?
Конечно, в случае суровой зимы и прохладного лета надежды на успех мало, но если погодные условия будут благоприятствовать, лучшего пути не придумаешь. Если правительство заинтересовано в покорении полюса, ему следует не поскупиться и хорошенько подготовить экспедицию, задействовать в ней лучшие отечественные суда, привлечь храбрых офицеров флота – хотя бы на половинный оклад. Надо каждый год, начиная с середины июня, отправлять судно, которое, дойдя до ледяного барьера, пойдет вдоль него и не станет делать ошибку, врезаясь в первые же льды. Возможно, первое судно через два месяца вернется ни с чем, но на следующий год будет отправлено следующее, и так раз за разом, пока в разгар теплого сезона налетевшие с севера шторма не взломают льды. Если во льдах обозначится проход, то двух дней под паром будет достаточно для того, чтобы добраться до полюса. Конан Дойл полагает, что правительство должно назначить премию в 30 тысяч фунтов за открытие пути на полюс[164], и всех, кто, возможно, усомнится в пользе подобной экспедиции, он упрекнет в узости взгляда, ибо такие попытки воодушевляют, порождают гордость и поднимают дух нации.
Скряги и сторонники утилитарного похода могут спорить до хрипоты, но разве не наполнятся радостью сердца англосаксов, когда любимый всеми нами флаг взовьется над северной верхушкой земного шара?
Председатель[165] предложил проголосовать за вынесение благодарности лектору и сказал, что его внимание особенно привлекла содержащаяся в лекции идея существования возле полюса открытого водного пространства. Концепция эта всегда занимала и его, но он не вполне согласен с гипотезой о том, что у полюсов теплее ввиду большей их близости к центру Земли. Это спорный вопрос, так как до сих неясно, правы ли были те ученые прошлого, которые утверждали, что температура в центре земного шара выше, чем в его отдаленных от центра областях. Он также хотел бы знать, что думает лектор об использовании в подобной экспедиции аэростатов. Не разумнее ли будет искать проход во льдах с их помощью, нежели тыкаться вслепую. Еще один интересующий его вопрос – это польза самого открытия, буде оно сделано. Впрочем, пользу от того или иного открытия можно подсчитать, лишь совершив его (Верно! Верно!). Сам он верит, что открытие это будет сделано, особенно если направлять такого рода экспедицию, как и предполагает лектор, каждый год. Почетный секретарь Общества[166] поддержал идею вынесения благодарности лектору, но заявил, что в экспедиции к полюсу, имевшие место ранее, мало кто верил, в отличие от плаваний, предпринятых для поисков Северо-западного прохода, каковых было от 200 до 300. Число последних определяет коммерческая их цель. Он выразил солидарность с председателем, в свою очередь признав, что подобные исследования исключительно полезны (Верно!). Всякое знание – сила, а такие исследования и открытия развивают, в частности, и науку психологии. Среди прочего полярными экспедициями доказано, что суровый климат можно переносить, не прибегая к помощи алкоголя (Верно! Верно!), так что не имей трезвенники других доводов в свою пользу, уже это доказательство могло бы использоваться ими в качестве весомого аргумента. Преподобный доктор Колберн заявил, что верит в существование в Арктике залежей угля, ибо полагают, что в истории земли был период, когда температура в этих широтах была гораздо выше и там могли произрастать растения, из которых впоследствии образовался уголь.
Еще вопрос – к какой расе принадлежали предки теперешнего населения Гренландии?
Не происходят ли ее жители от аборигенов острова?
Доктор Дойл завершил дискуссию, заявив, что залежи угля были обнаружены в Гренландии и на Шпицбергене и следы бывшего там некогда в незапамятные времена жаркого климата действительно имеются, но проведенные исследования еще не дают возможности определенно подтвердить столь скоропалительные выводы. Что же касается местного населения, то, по мнению Дойла, все ученое сообщество считает, что много тысяч лет назад всю Европу населяло племя эскимосов, постепенно вытесненное и побежденное более развитой цивилизацией. Идею же аэростатов как средства наблюдения лектор считает замечательной[167] (Верно! Верно!).
Затем заседание было закрыто».
«С лекцией покончено. Gott sei dank (Благодарение богу (нем.), – писал Конан Дойл матери. – И прошла она лучше, чем мог я даже мечтать. Аудитория (а зал был переполнен) ловила каждое мое слово, от первого до последнего, слушая меня внимательнейшим образом, а порою не давала продолжать, прерывая речь мою одобрительными выкриками. В конце зал разразился бурными аплодисментами, все единодушно проголосовали за вынесение мне благодарности, после чего, один за другим, слово брали ораторы, чтобы похвалить „замечательный доклад“, „в высшей степени умный доклад“, „превосходно написанный доклад“, который они прослушали. Словом, это был сплошной восторг».
Лекция стала для Конан Дойла поворотным пунктом всего периода жизни в Саутси. Она вернула ему веру в себя, подхлестнула профессиональное честолюбие. Публикация в следующем же месяце «Заявления Дж. Хабейкека Джефсона» стала еще одним шагом вперед. Хоть имя автора тут, в отличие от публикации в «Корнхилле», и не было вынесено на первую полосу, утешением Конан Дойлу явилась плата в двадцать девять гиней. Рассказ был замечен публикой и хорошо воспринят критикой – в частности, Робертом Луисом Стивенсоном, а некоторые другие сравнивали его с «Повестью о приключении Артура Гордона Пима» Эдгара По. «Наступают хорошие времена для нас, – заверял писатель матушку, – фамилия наша у всех на устах, все выказывают мне уважение и выражают симпатию. Врагов же и недоброжелателей, насколько я знаю, у меня здесь нет. Так что мы обречены на успех».
В двух своих самых значимых работах того периода – «Капитане «Полярной звезды»» и «Дж. Хабейкеке Джефсоне» Конан Дойл соединил свой морской опыт с техникой рассказа, свойственной стилю Эдгара По. Появление Шерлока Холмса было теперь лишь вопросом времени.
Через четыре года, все еще совмещая занятия литературой с врачебной практикой, Конан Дойл пишет детективную историю «Этюд в багровых тонах», где впервые появляются персонажи, которым суждено обрести бессмертие – доктор Ватсон и Шерлок Холмс. Но первые две новеллы с этими героями не произвели большого впечатления на читающую публику. Конан Дойлу предстояло пройти еще немалый и чреватый трудностями путь – и как писателю, и как практикующему врачу. К тому времени он женился, обзавелся семьей, которую надо было содержать, и он обратился к более масштабному жанру, написав первые из многочисленных своих исторических романов – «Михей Кларк» и «Белый отряд».
В 1891 г. Конан Дойл возвращается в Лондон и, после короткого периода обучения в Вене и Париже, начинает практиковать уже как врач-офтальмолог. Не бросая медицинскую карьеру, он продолжает и сочинительство, не прекращая литературные опыты даже в период учебы. Он решает еще раз попытаться счастья с Шерлоком Холмсом, теперь избрав форму рассказа. Публикация в июльском и августовском номерах «Стрэнд Мэгазайн» первых двух рассказов становится литературной сенсацией, что толкает Конан Дойла на то, чтобы оставить медицину и всецело посвятить себя литературе. Но даже получив признание, он не перестает возвращаться мысленно к Арктике. «Что за удивительный климат в тех краях, – восторгается один интервьюер после беседы с ним. – Мы здесь и понятия не имеем о его достоинствах. Дело не в холодной температуре, а в совершенной чистоте воздуха. Думаю, с течением времени Север превратится в здравницу мирового значения. В места, на тысячи миль удаленные от дыма и гари, потянутся больные и инвалиды за воздухом несравненной чистоты, чтобы поправлять здоровье и набираться сил в чудодейственной и целительной атмосфере Арктики».
Конан Дойл использовал обретенную популярность для пропаганды своих взглядов. В очерке «Обаяние Арктики», появившемся в журнале «Айдлер» («Бездельник») в июле 1892 г., он продолжил популяризировать идею, высказанную перед слушателями его портсмутской лекции, – о выборе правильного пути к Северному полюсу, вызвав горячее одобрение норвежского исследователя Вильяльмура Стефансона, ставшего потом его верным другом на всю жизнь. «Конан Дойл не только превосходит мужеством Ватсона, а добротой Холмса, он еще и мягче сэра Найджела и чудесно сочетает в себе черты положительных и благородных своих персонажей», – писал Стефенсон 3 мая 1922 г. в статье в журнале «Аутлук» («Взгляд»).
«Мой дорогой Стефансон, – писал Конан Дойл в 1920 г. под конец своего турне по Австралии, в ходе которого им был прочитан ряд лекций по спиритуализму, – как разнятся наши интересы! Вас занимают северные олени, меня же – бесплотные души, но оба мы – части единого и великого целого». Не совсем ясно, разделял ли Стефенсон взгляды Конан Дойла по части спиритуализма, но то, что оба они видели друг в друге целеустремленных и не ведающих страха исследователей неизведанных областей, не подлежит сомнению.
Пять лет спустя Конан Дойл делится личными впечатлениями о «Жизни на гренландском китобойном судне» в очерке, напечатанном в «Стрэнд Мэгэзин» в январе 1897 г. Там он рассказывает о том, как боксировал со стюардом Джеком Лэмом, и о том, как Лэм в разговоре с первым помощником Маклином назвал Конан Дойла лучшим из докторов, когда-либо служивших на «Надежде» – за то, что тот сумел подбить ему, Лэму, глаз.
Переработанный очерк этот, вошедший в 1924 г. как глава в автобиографию Конан Дойла, получил широкую известность в англоязычных странах. Дома же на него отозвался «Питерхед Сентинел»:
«Несомненно, доктору Конан Дойлу будет интересно узнать, что оба они, Колин Маклин и Джек Лэм, живы. Первый из них вернулся из китового похода в прошлом ноябре. Участвовал он в походе в качестве помощника капитана китобойного судна из Данди. Он по-прежнему крепок и полон сил, но подумывает оставить промысел, так как глаза начинают ему изменять и видит он не так четко, как это было в 1880-м. Он сохранил самые добрые воспоминания о докторе-боксере и с легкостью нашел его и других членов экипажа на снимке из „Стрэнд Мэгэзин“, который мы ему показали. Физические данные доктора и его выносливость он оценивает столь же высоко, сколь и доктор – соответственные качества Маклина, хотя об умении Конан Дойля перепрыгивать со льдины на льдину Маклин и отзывается весьма скептически. Что же до Джека Лэма, сладкоголосого тенора и неуемного драчуна, предположения Конан Дойла касательно него оказались верны. Несомненно, что Гренландия ему теперь, как и бывшему судовому врачу Конан Дойлу, является лишь в мечтах, так как он вернулся к прежней профессии. Теперь он старший пекарь Ее величества и следует за ней, сопровождая ее повсюду. Если доктору Дойлу случится навестить Дисайд-Хайлендс осенью, а еще лучше – на часик другой заскочить в Виндзор в семейное гнездышко Джека Лэма, он сможет возобновить знакомство со старым своим приятелем. Несомненно, что Джек Лэм за эти годы пополнил свой певческий репертуар рядом новых чувствительных и патетических песен, но он будет рад вспомнить старое доброе время и исполнить „Морские волны светят мне улыбкою твоею“, а также „Мы встретимся у райских врат с тобой, моя красотка“. Не исключено, что его можно будет уговорить и на новый боксерский поединок».
Конан Дойл нередко касался темы Арктики в своих публичных выступлениях – об этом упоминает пресса того времени. Но даже когда в номере «Дейли Мэйл» от 23 января 1900 г., опубликовавшем отчет об обеде в Авторском клубе, устроенном в честь отбытия Конан Дойла на бурскую войну в качестве военного врача, Арктика и не была упомянута, последовал отклик от человека, знавшего эту сторону деятельности Конан Дойла – письмо от Джеймса Брауна, члена Корпорации корабелов:
«Хоть Вам это и неведомо, но я много слышал и читал о вас. Будучи старым питерхедским мореходом, я знал капитана Джона Грея, помощника Колина Кэмпебелла (sic!) и всех других, кто был на «Надежде» в то время, когда вы ходили на ней доктором. Я и служил со многими из них. Я прочел в „Дейли Мэйл“ о вчерашнем ужине в Авторском клубе в вашу честь и осмеливаюсь теперь написать вам, чтобы пожелать попутного ветра и благополучного возвращения!»
Конан Дойл вспомнил, что автор письма являлся капитаном «Недосягаемого» в 1896 году, когда судно это доставило обратно в Норвегию Фритьофа Нансена после его неудачной попытки покорить Северный полюс. Письмо это Конан Дойл сохранил в своем архиве вместе с письмом, полученным им от Джека Лэма.
Арктический опыт проник и в рассказы о Шерлоке Холмсе, проявляясь в многочисленных появлениях моряков, упоминаниях кораблей и всего, что связано с мореплаванием в его рассказах. «Никто не мог бы вскарабкаться по этой веревке, разве что акробат или же моряк, и никто, кроме матроса, не мог бы завязать такие узлы», – со знанием дела замечает Холмс в одном из рассказов. «Лицо его было худым, смуглым и выражало лукавство, – повествует в другом рассказе Ватсон, а потрескавшиеся руки его как бы складывались сами собой, как это бывает у моряков». В рассказе «Случай с Черным Питером» капитана китобойного судна находят проткнутым гарпуном, «точь-в-точь жук, наколотый на картонку».
В описании мерзавца-китобоя Питера Кэйри и его деяний отразились не только знания Конан Дойла в области китобойного промысла, но и его осведомленность о давнем соперничестве Питерхеда и Данди за право именоваться центром китобойного промысла. Конан Дойл был всецело за питерхедцев, недаром мерзавец-капитан в рассказе родом из Данди.
Даже в стихах Конан Дойл то и дело возвращается к приключениям своей юности. Опубликованные в 1911 году веселые вирши, носящие название «Совет молодому Артуру», также содержат морские метафоры:
По словам Стюарта Фрэнка, старшего куратора ньюбедфордского Музея китобойного промысла, из крупных писателей лишь Конан Дойл и Герман Мелвил смогли описать охоту на китов, какой она была в XIX веке, исходя из собственного своего опыта. До самой своей кончины в 1930 году Конан Дойл сохранил яркие и приятные воспоминания о времени, проведенном в Арктике. «Этот край обладает обаянием, чарами, власть которых ощущает на себе каждый, кому удается сюда проникнуть, – писал он ранее. – Как понимаю я того престарелого капитана китобойного судна, который, будучи при смерти, вдруг зашагал из дома прочь, шатаясь, прямо как был, в ночной рубашке, а когда его нашли сиделки, он все бормотал, что он должен „пробиваться на север“»!
Незадолго до смерти Конан Дойл набросал юмористический рисунок, названный им «Старый дом». Он изобразил себя в виде старой клячи-тяжеловоза, тянущей повозку, доверху нагруженную домашним скарбом – делами и занятиями всей многотрудной его жизни. Среди прочего там числятся «врачебная практика», «Шерлок Холмс», «исторические романы» и многое другое, а на верхушку всей этой кучи он поместил «Арктику». На заднем плане среди вех извилистого пути мы видим и бот с гарпунерами – охотниками за китами.
Конан Дойл умер дома, в кругу семьи 7 июля 1930 г. Наконец-то и он смог отправиться в путь, «пробиваясь на север».
Статья Конан Дойла появилась в июльском номере «Айдлер» (Бездельник) за 1892 год – первый год существования журнала, владельцами которого стали друзья Конан Дойла Роберт Барт и Джером К. Джером, а позднее, в марте 1894-го, она вышла и в американском «Маклюерс Мэгэзин», журнале, акциями которого писатель владел. Получивший к тому времени широкую известность как автор Шерлока Холмса, Конан Дойл использовал свое имя для пропаганды собственных взглядов на Арктику и на возможности достичь Северного полюса.
В этой публикации во многом повторяются мысли, высказанные им в выступлении в Обществе литераторов и ученых Портсмута в декабре 1893 года, когда медик Конан Дойл еще только отвоевывал себе место в литературе. Некоторые подробности повествования повторяются и в написанной в 1894-м автобиографии Конан Дойла «Приключения и воспоминания».
Это может показаться странным и даже невероятным, но немалое число британских мужчин с детских лет не видели растущих в поле хлебных колосьев. Я говорю о питерхедских китобоях. Суровую взрослую жизнь свою они начинают рано – юнгами или матросами на кораблях, и с этого времени они уходят в море в конце каждого февраля, покидая дом, когда хлебные ростки на полях еще не пробились наружу, и возвращаясь в сентябре, когда урожай уже собран и на месте колосьев остается лишь стерня.
Я был знаком и беседовал с многими ветеранами китобойного промысла, для которых хлебный колосок был диковинкой – они ею восхищались и ее берегли.
Дело, которому служат эти люди, старинное и почтенное. Были времена, когда моря вокруг Гренландии бороздили суда многих стран, когда самыми умелыми китобоями считались баски и жители Бискайского побережья, когда в охоте на великанов-китов соревновались голландцы и ганзейцы, испанцы и бритты. Затем постепенно, как следствие оскудения физической энергии либо материальных ресурсов, многие страны промысел свернули, пока в начале нашего столетия он не сконцентрировался лишь в трех портовых городах – Гуле, Пуле и Ливерпуле. Но центр китобойного промысла продолжал менять свое местоположение. Начиная со времени Скорсби, последнего из великих английских капитанов, он переместился дальше на север, и вскоре охотой в гренландских водах всецело завладел Питерхед, деля эту свою прерогативу лишь с Данди и норвежскими китобоями. Теперь же – увы! Китобойный промысел и здесь, кажется, доживает свои последние дни: питерхедские китобои ищут новые пути в Антарктике, а традиции воспитания новых отважных моряков-китобоев уходят в прошлое. Что не значит, конечно, будто новое поколение китобоев лишено профессиональной сметки и упорства предшествующих поколений, как не означает и того, что гренландскому киту грозит вымирание. Лишив это неповоротливое скопище жира каких бы то ни было защитных механизмов, Природа, кажется, дала ему взамен лишь одно – интеллект. То, что кит вполне усвоил и знает последовательность действий во время охоты на него, не подлежит никакому сомнению. Тереться об острый край льдины, мечась то туда, то сюда, чтобы льдом перерезало линь – обычная уловка пораженного гарпуном исполина. Постепенно он пришел и к пониманию того, что силы его противника не безграничны, и, мотая его подольше среди ледяных полей, можно избавиться от самого стойкого из преследователей. Поэтому кит так часто теперь оставляет открытую воду, уходя все дальше и дальше в торосы и кормясь в местах уж совсем непроходимых, давая наблюдателю на мачте лишь изредка увидеть вдали фонтан морской пены или взмах широкого черного хвоста в воздухе – зрелище, от которого дух захватывает.
Но стать свидетелем поимки кита или, еще того лучше, участником охоты на него в боте с гарпунной пушкой, либо среди матросов, вооруженных ручными гарпунами и пиками, – удовольствие острое и ни с чем не сравнимое. Если пойманный лосось – это истинно королевский трофей, то что сказать о трофее размером с дом и стоящем добрых тысячу-две фунтов, когда леской тебе служит канат из манильской пеньки, и скручен он из пятидесяти крепчайших веревок? Перед азартом подобной охоты меркнут все спортивные переживания. Сто тонн мяса отчаянно взбивают воду в кровавую пену, два гигантских черных плавника вздымаются и падают, подобно крыльям ветряной мельницы, застя дневной свет боту, но гарпунер, стойко держась на ногах в наиболее безопасном месте – поближе к голове животного, – вжимает в грудь деревянную рукоять двенадцатифутового гарпуна, пронзает им тело кита и не оставляет его, пока не заканчивается долгий поединок и черная спина не поворачивается в воде, открывая глазу мертвенное серовато-белое брюхо. Но несмотря на все возбуждение и весь восторг этой схватки (а никто из не державших весло в китобойном боте даже не может себе их вообразить), нельзя не испытывать сочувствия к несчастной жертве охоты. Глаз у кита очень маленький, не больше бычьего, но невозможно забыть жалобного молящего выражения в этом глазу перед тем, как его заволакивает смертная пелена. Разве расскажешь несчастному созданию о выгоде китобойного промысла, растолкуешь его правила и требования, объяснишь, что, соорудив у него в пасти своеобразный фильтр с пластинками из материала невероятно гибкого и одновременно невероятно прочного, Природа подписала ему смертный приговор?
Разумеется, объектом китового промысла служит лишь один, и довольно редкий, вид китов. Обычный же полосатик, самый крупных из всех представителей фауны, может перемещать свою восьмидесятифутовую громаду, свою жирную тушу, как ему вздумается, и сколько угодно кружиться и играть вокруг китобойных судов, не опасаясь снарядов более опасных, чем сухарь, которым в него запустит моряк. Такие киты, равно как и родственные им горбатые киты, изобилуют в арктических широтах, и фонтаны воды, которые они выпускают, в ясный день курятся на горизонте, застилая его дымом наподобие дыма фабричных труб в городах. И все же увидеть на глубине, там, где морская зелень переходит в черноту, огромный проплывающий под днищем судна силуэт бывает странно. И странны звуки, которые киты издают, выныривая – звуки, похожие не то на довольное хрюканье свиньи, не то на вой ветра в печной трубе. Быть довольным полосатик имеет все основания, ибо врагов у него, кроме изредка появляющейся меч-рыбы, нет, а мать-Природа, которая, видимо, желая подшутить, снабдила крупнейшего из млекопитающих – настоящего кита – самой узкой из глоток, менее ценному его собрату глотку значительно расширила, что позволяет ему питаться сельдью в свое удовольствие.
Отважный морской охотник, который на всех книжных иллюстрациях стоит на носу, подняв руку с гарпуном и изготовившись для броска, а сзади, за его плечами вьется веревка, отошел теперь в область преданий. В гренландских водах его не встретишь уже лет сто или даже больше, с тех самых пор, как люди поняли, что выстрел и метче, и эффективнее броска. Однако идеалы детства имеют над нами власть, и я думаю, что должно пройти еще не менее столетия, прежде чем картинка с отважным гарпунером исчезнет с книжных фронтисписов, где он по-прежнему все еще бьет гиганта-кита устарелым своим оружием и с дальнего расстояния.
Похожая на гигантский кавалерийский седельный пистолет с мощным обернутым в паклю зарядом в 20 драхм пороху гарпунная пушка – орудие хоть и менее живописно-романтическое, зато надежное.
Однако чтобы целиться из такой пушки, надо обладать особым мастерством. Это легко признать, учитывая, что прикрепленный к снаряду линь может сильно изменять траекторию его полета. Поэтому целиться так трудно, что, по правилам, лодке к киту надо подойти почти вплотную и как бы нависнуть над ним носовой своей частью, гарпунеру же – стрелять непосредственно вниз, посылая в мощную спину животного, в ту часть, что возле хвоста, не только четырехфутовый гарпун с зарядом, но и прикрепленную к нему веревку. Тут животному полагалось бы взмахнуть хвостом, как оно всегда делает на картинках, что было бы крайне неприятно для людей в лодке, но, к счастью, этого не происходит: кит, напуганный или раненый, ничего подобного не делает, напротив, хвост он поджимает совсем по-собачьи и камнем падает на дно. Нос лодки тогда с плеском погружается в воду, гарпунер переводит дух, а команда бота закуривает трубки и для устойчивости покрепче упирается ногами в борта, в то время как по центру бота бежит, разматываясь и устремляясь к его носу линь. Хватает его мили на две, а рядом сторожит второй бот с запасным линем – на случай, если первого не хватит.
И тут стоит сказать об одной серьезной опасности, которая подстерегает китобоев: намокший линь, разматываясь, обычно образует петли и, убегая с лодки вниз, может потянуть за собой и китобоя, если нога того попадет в петлю. Попав в такое лассо, китобой гибнет в пучине, прежде чем его успевают хватиться на боте. Или же петлей может захлестнуть и сам бот, который в таком случае погружается в воду со стремительностью пробкового поплавка на леске, а для того, чтобы выплыть в высоких сапогах китобоя, требуется мастерство незаурядного пловца. Киты нередко мстят подобным образом своим обидчикам. Знаю о несчастье, приключившемся с одним китобоем, нога которого попала в веревочную петлю. Когда линем его потянуло за борт, рулевой с криком: «Господи, Алек тонет!» уже занес руку с топором, чтобы перерубить линь, но несчастный остановил его, ухватив за кисть. «Нет, братец, деньги за жир очень пригодятся моей вдовушке!» – успел сказать он и исчез в пучине.
В деньгах, выручаемых за китовый жир, и заключается секрет бешеного энтузиазма и азарта китобоев. Для того, чтобы получить этот жир, а по возвращении чек за него, они готовы работать без устали буквально день и ночь. Даже новичок-юнга получает свою долю – шиллинг с тонны, что дает ему дополнительные пять фунтов, если добыча составляет сто тонн китового жира. Это можно считать социализмом в действии, при том, что менее демократического сообщества, чем команда китобойного судна, трудно себе представить, – капитан в ней властвует над помощниками, помощники – над гарпунерами, гарпунеры над рулевыми и матросами, разматывающими линь, и так далее по нисходящей вплоть до рядовых матросов, которые, в свой черед, гоняют юнг. Каждый в команде имеет свою долю от денег с жира, и можно себе представить, что ждет незадачливого гарпунера, случайно или по неловкости своей промазавшего мимо цели, какой шквал упреков и проклятий обрушивается на него, какое облако всеобщего осуждения его накрывает.
Мне пришлось быть свидетелем того, как разрыдался закаленный гарпунер, когда по болтающемуся свободно линю он понял, что удар его не достиг цели – ведь моряки Абердиншира, как он знал, мягкостью характера не отличаются.
Хотя за год в ирландских водах и добывают от 20 до 30 китов, нещадное истребление этих животных в прошлом столетии сильно сократило их численность, так что теперь в районе Гренландии обитает не больше нескольких сотен китов, под которыми я разумею китов настоящих, ибо малоценные полосатики, как я уже говорил, водятся здесь в изобилии. Трудно точно подсчитать численность животных, постоянно курсирующих по водным своим маршрутам среди гигантских ледяных полей, но тот факт, что китобоям во время их походов нередко попадается одна и та же особь, служит доказательством ограниченности количества китов в данном ареале. Помнится случай, когда китобоями был замечен кит, имевший характерную особенность – гигантский нарост на хвостовом плавнике. «На этого парня я ходил уже трижды, – сказал капитан, когда мы спустили боты. – В 61-м он от нас улизнул, в 67-м мы его зацепили, но гарпун его не удержал. В 76-м его спас туман. А сейчас готов биться об заклад, что мы его зацапаем». Про себя я подумал тогда, что мог бы биться об заклад, утверждая противоположное, и в предположении своем я оказался прав, ибо и по сей день, насколько я знаю, хвост этой скотины пенит арктические воды.
Никогда не забуду, как впервые увидел настоящего кита, и мое первое впечатление от этой встречи. Кит, которого заметили со смотровой площадки, находился у дальнего края небольшого ледяного поля, и, как только все мы высыпали на палубу, он нырнул. Нового его появления пришлось ждать минут десять, и я отвлекся: отвел глаза от места, где его видели, а взглянуть туда снова меня заставил дружное «ах» всех стоявших рядом. Взглянув, я увидел кита в воздухе. Хвост животного был завернут в кольцо, как это бывает у форели в прыжке, и каждый кусок сверкающего свинцово-серого его тела был виден совершенно отчетливо, так как находился над водой. Мое изумление не удивительно, но так же изумлен был и капитан, который за все тридцать его промысловых экспедиций ничего подобного не видал. Поймав кита, мы обнаружили, что тело его сплошь покрыто красными крабообразными паразитами размером с шиллинг, и решили, что именно они и раздражение кожи от них довели кита до приступа безумия. Представьте себе человека, у которого вместо пальцев с ногтями – плавники, в то время как спину его облюбовали блохи, и вы поймете, что должен был испытывать кит, и посочувствуете ему.
Когда «рыба», как называют и всегда будут называть кита китобои, поймана, судно ставят к нему бортом, после чего всю тушу, от головы до хвоста, закрепляют древним и весьма странным образом – так, чтобы каждую часть туши можно было приподнять и использовать максимально. Целая команда занимается пастью гиганта: забравшись внутрь, люди орудуют там топорами, вырубая ими десятифутовые пластины китового уса, в то время как другие, разместившись на спине кита, счищают острыми лопатами толстый слой жира, в который природа милостиво, как в шубу, укутала самого рослого из своих чад. Всего через несколько часов добыча размещена по соответствующим сусекам и красный ободранный остов с торчащими ребрами, тихо колышущийся рядом с судном, в тот же миг, как отпускают канаты, камнем идет на дно. Был случай, когда находившийся на спине животного матрос замешкался, и в момент, когда отпускали канаты, имел несчастье застрять ногой между китовых ребер. Через миллиарды лет, наверно, эти два скелета – кита и человека с ногой, засунутой киту между ребер, займут достойное место в экспозиции музея субтропической Гренландии или же станут удивлять собой студентов Анатомического института на Шпицбергене.
Но привлекает сюда не только промысел: околополярный этот край обладает обаянием, чарами, чью власть ощущает на себе каждый, кому удается сюда проникнуть. Как понимаю я того престарелого седого капитана китобойного судна, который, будучи при смерти, вдруг, шатаясь, неверными шагами зашагал из дома прочь, прямо, как был, в ночной рубашке, а найденный сиделками все бормотал, что он должен «пробиваться на север!». Точно так же повела себя и арктическая лисица, которую пытался приручить один мой приятель, – она вырвалась и убежала от него, а много месяцев спустя попалась в капкан смотрителя заповедника в Катнее. Она тоже «пробивалась на север», и кто объяснит, какой компас помогал ей держать туда путь? Север – это край первозданной чистоты, белых льдов и синих вод, край, где на тысячи миль кругом не видно человеческого жилья и ни один дымок не примешивается к свежему ветру, гуляющему по ледяным просторам. А еще здесь обитает романтика. Ты достигаешь здесь грани неведомого и в зобе каждой подстреленной тобой утки находишь камушки с берегов, не отмеченных ни на одной карте.
Капитаны китобойных судов утверждают, что дойти по полюса не так уж трудно. Конечно, часть их уверенности следует отнести за счет возбуждения от хорошей беседы за трубкой и стаканчиком горячительного, но нельзя не признать, что в высказываниях на эту тему они на редкость единодушны. Если коротко, идея их заключается в следующем:
Между Гренландией и Шпицбергеном дальнейший путь на север исследователю Арктики преграждает гигантский плавучий ледяной риф, носящий научное название «палеокристаллического моря» (более выразительное англо-саксонское название – «Барьер»). Судно, с трудом протиснувшееся между плавучими льдинами, где-то возле 81-го градуса оказывается перед могучим монолитом, стеной, протянувшейся от края и до края горизонта и не имеющей ни единой бреши либо протока, куда можно было бы направить нос корабля. Лед «Барьера» – старый, неровный и очень толстый, его нельзя ни пробить, ни преодолеть, карабкаясь по верху, по острым его зубцам. С ним в 1827 году боролся отважный Парри на своих санях, пройдя по его льду, насколько мне помнится, до 82.30°, что долгое время было абсолютным рекордом. Его вывод был следующим: старый этот лед простирается до самого полюса.
Препятствие описано, теперь перейдем к тому, как китобои полагают возможным это препятствие преодолеть.
Лед этот, утверждают они, кажется монолитным только с виду, на самом же деле – это плавучий объект, зависимый от воды, на которой покоится. В морях этих имеется постоянное южное течение, ослабляющее сцепку льда, а если, вдобавок к этому течению, задувает северный ветер, то массив начинает раскалываться, образуя заводи и заливы. Если крепкий северный ветер продолжается достаточно долго, в любую минуту во льду может возникнуть проход, как это, по уверениям моряков, часто и происходило, и тогда судно может проскочить барьер, дойдя до самого полюса.
Китобойные суда, занимавшиеся сезонным промыслом далеко на севере у 82-й параллели, видели перед собой открытое, без льдин, море и, что даже важнее, не замечали на небе в северной его части отражения льдин. Но, служа компании, они обязаны были заниматься китами и не имели достаточно побудительных причин, чтобы, рискуя собой, судном и грузом, устремиться к полюсу.
Идея эта проверяется легко и без излишних трат. Возьми канонерскую лодку, крепкую, недлинную, снабженную любыми, хоть и допотопными, машинами, любой мощности, пусть даже не выше ста лошадиных сил. Разбавь команду шотландцами и шетландцами, остальные матросы могут быть кем угодно, лишь бы с некоторым опытом плаванья. Для первых нескольких походов вдобавок к обычному, командному составу, возьми на судно парочку ледовых лоцманов. Капитаном пусть будет кто-нибудь вроде Маркема. А потом отправляй такое судно каждый июнь или июль к барьеру – проверить, как ведет себя лед, строго наказав команде не пытаться его штурмовать, если в нем не будет чистого прохода. Может так случиться, что раз шесть плаванье ничего не даст. А в седьмой сезон вдруг подует сильный северный ветер, и откроется чистая вода, и небо прояснится. Так или иначе, попытка не пытка, больших денег не потребует, а для молодых матросов лучшего опыта не придумать. Они увидят, что плавание в гренландских водах летом куда здоровее и приятнее плаванья на Азоры или Мадейру, куда их так часто подряжают. Длительность похода должна быть меньше месяца.
Чего только не бывает в северных широтах, и редко кто из китобоев не имеет про запас какой-нибудь байки, интересной подчас очень и очень многим. Так мне стала известна одна, не привлекшая к себе пока такого внимания, какое она, на мой взгляд, заслуживает. Несколько лет назад капитан «Затмения» Дэвид Грей, благочинный китобойного промысла, представляющий вместе со своими братьями Джоном и Алеком знаменитую династию китобоев, плавая на севере, увидел надо льдом хлопающую крыльями в полете большую птицу. Спустили лодку, птицу убили, и, когда ее взяли на борт, никто не мог определить ее породу. По возвращении выяснилось, что птица эта – молодой альбатрос-подросток. Теперь его чучело стоит в Питерхедском музее с соответствующей табличкой между перепончатых лап.
Но альбатрос – птица антарктическая, и невероятно, чтобы какая-нибудь особь могла в одиночку преодолеть столь громадный путь с одного края земли до другого. Альбатрос этот был, конечно, молод и, возможно, легкомыслен, но вряд ли способен на такие экстравагантные и безумные поступки. Но если не это, то что? Может, этот альбатрос отбился от своих собратьев, обитающих где-то дальше на севере? Но если дальний север населен какой-то другой фауной, значит, там и климат другой. Возможно, Кейн был не так уж неправ, предполагая наличие там открытого водного пространства? Возможно, вдавленность земной поверхности на полюсах, как бы уплощение в этих местах округлости Земли, всегда представлявшееся моему детскому воображению прикосновением перста Божьего, словно Создатель слегка сдавил земной шар, взяв его двумя пальцами, прежде чем запустить в пространство и заставить вращаться, повлияло на климат здесь в большей степени, чем мы это представляем? А если так, то разве не облегчит это путь исследовательскому судну к полюсу при благоприятном северном ветре и образовании разлома в ледяной корке Барьера?
За семь месяцев нашей промысловой экспедиции нам редко доводилось видеть сушу. Мог показаться одинокий и пустынный остров Ян-Майен, вздымающий к облакам снежную шапку потухшего своего вулкана. В золотые дни китобойного промысла здесь кипела жизнь и хозяйничали голландцы. Теперь от их причалов на острове остались только камни с вделанными в них железными кольцами, и ржавые якоря валяются здесь и там среди совершенного безлюдья и запустения как свидетельство бурного прошлого этих лет. Могли мы наблюдать и Шпицберген, его черные скалы и белые ледники. Я же жутковатое это место увидел лишь однажды, в первый и последний раз, в минуты неожиданного затишья среди грозного шторма.
Остров этот проплыл мимо и остался в памяти моей воплощением сурового величия. А потом, уже к концу сезона, китобои идут на юг к 72-му градусу и пытаются выйти к гренландскому побережью в его юго-восточной угловой части, и, если тогда у прибрежных утесов тенью промелькнет гагара, то, будучи мечтателем и романтиком, вы получите пищу для мечтаний, погрузившись в которые можно строить воздушные замки, ибо в этом месте заключена загадка – одна из самых интересных загадок, все еще ждущих своего разрешения.
Общеизвестно, что Исландия некогда являлась одним из центров европейской цивилизации, и что исландцы основали колонию в Гренландии, и что колония эта процветала – жители ее слагали собственные саги, вели войны со скрелингами или эскимосами и бражничали, и пели, и грешили, и жили в свое удовольствие, как это было принято в добрые старые времена. И так они укрепились и расцвели, что построили собор и вызвали себе из Дании епископа, дабы освятить и дать ход местным промыслам. Однако епископ так и не смог прибыть к месту своего назначения – ему не позволил этого климат, который, внезапно изменившись, затянул льдами, закрыл морское пространство между Исландией и Гренландией, и с этих пор, а было это в 14-м веке, и до сегодняшнего дня, никто не преодолевал ледяные заносы и неизвестно в точности, что сталось с колонией и ее жителями. Сохранили ли они свою особую культуру, пьют ли они по-прежнему, поют ли, ведут ли свои войны и ожидают ли все еще епископа из-за моря? Уничтожили их всех ненавистные противники – скрелинги? Или же, что всего вероятнее, оба народа смешались, произведя на свет расу светловолосых и рослых, длинноногих эскимосов? Нужно, чтобы какой-нибудь Нансен направил корабль в эту сторону, и только тогда мы сможем ответить на этот вопрос. Пока что это остается одной из самых интересных исторических загадок, равной по увлекательности еще более неразрешимой загадке вандалов, изгнанных Велизарием в Африку. Однако когда все на этой земле нам станет известно, романтика и поэзия погибнут, потому что все творческое рождается из туманной дымки.
Многое еще я собирался рассказать – о белых медведях и тюленях, о морских единорогах и меч-рыбах, обо всем интересном, что в совокупности и составляет неповторимое обаяние Арктики, но, как любит повторять один благосклонный критик, все это уже было сказано, и сказано намного лучше. Существует, однако, одна особенность полярных областей, на которую еще не обратили должного внимания – это целительность тамошнего климата и воздуха. Давосское плато, конечно, доказало пользу, которое оно приносит чахоточным больным. Но за Полярным кругом вредоносные микробы вообще не живут. Единственная напасть, которая подстерегает там китобоя, – это шальная пуля! Можно смело пророчествовать, что не за горами время, когда в летние месяцы на Север потянутся корабли с недужными, страдающими слабостью легких людьми, и станет ясно, что природный ледник – место куда более здоровое, нежели парна́я ванна.
Этот рассказ о плавании Конан Дойла был опубликован в «Стрэнд Мэгэзин» в январе 1897 года, а также в марте того же года в американском «Маклюерс Мэгэзин» с подзаголовком «Записки об арктических морских приключениях, пережитых лично». По-видимому, Конан Дойл не сверялся постоянно с собственным дневником, который вел на борту «Надежды», потому что факты и детали, изложенные в обоих произведениях, иногда рознятся. Так, в очерке утверждается, что из плаванья «Надежда» вернулась в сентябре, в то время как в дневнике дата возвращения относится к августу 1880 года. Данный очерк лег в основу главы четвертой («Охота за китами в Атлантических водах») автобиографии Конан Дойла «Приключения и воспоминания» (1924).
Мне очень повезло с получением редкого опыта – опыта жизни почти исчезнувшей; ведь, несмотря на то, что китобойные суда, как британские, так и американские, исправно ходят в Девисов пролив, промысел китов в водах между Гренландией и Исландией в последние 10 лет был столь неудачен, что в настоящее время прекратил свое существование. Питерхедские «Надежда» и «Затмение» являлись двумя последними судами, преданно продолжавшими служить делу, некогда столь выгодному, что им мог заниматься целый флот из сотни парусников, и именно на «Надежде» и под началом известного китобоя Джона Грея я в 1880 г. предпринял плаванье по арктическим морям, длившееся целые семь месяцев. Плавал я в качестве судового врача, однако, учитывая мой тогдашний возраст – 20 лет, и медицинские познания, глубину которых определял мой статус рядового студента третьего года обучения, можно считать удачей, что к услугам моим как медика за все время плаванья прибегали не так часто.
Вот каким образом все это началось. Одним дождливым днем в Эдинбурге, когда я был с головой погружен в подготовку к экзамену по медицине – очередному испытанию в ряду других, так омрачающих жизнь студента-медика, ко мне заглянул коллега-студент, едва мне знакомый, и ошарашил меня вопросом, моментально заставившим забыть об экзамене. «Хочешь через неделю отправиться в плаванье на китобойном судне? Ты будешь врачом на корабле, жалованье два фунта 10 шиллингов в месяц плюс три шиллинга с каждой тонны китового жира». «Почем ты знаешь, что меня возьмут?» – высказал я свое естественное сомнение. «Потому что меня туда взяли, а в последний момент выяснилось, что плыть я не могу, вот я и хочу найти себе замену».
«А снаряжение для Арктики?»
«Возьмешь мое».
За секунду все было решено и улажено, и за считанные минуты жизнь моя, совершенно изменив направление, потекла по новому руслу.
Уже через неделю с небольшим я был в Питерхеде и деловито, с помощью стюарда, укладывал скудные мои пожитки в рундук под моей койкой на славном судне «Надежда». Первое мое появление на корабле было ознаменовано нелепым инцидентом. В студенческие годы моим излюбленным развлечением стали занятия боксом, ибо я пришел к выводу, что никакой другой спорт так быстро не снимает усталость от напряженных занятий, помогая расслабиться, как это делает боксирование. Поэтому среди моих вещей находились две пары боксерских перчаток, потертых и выцветших. Оказалось, что и стюард не чужд бокса, поэтому, когда я распаковал свои вещи, он, по собственной инициативе вдруг нацепив перчатки, недолго думая, предложил мне сразиться. Не знаю, жив ли еще Джек Лэм, но если жив, то он наверняка это помнит. Мысленно я вижу его перед собой – голубоглазого, светлобородого, невысокого, но широкоплечего, чуть кривоногого и очень мускулистого парня. Наш поединок был неравным, так как руки у меня были длиннее, стюард же был не очень искушен в спарринге, при этом не сомневаюсь, что в уличных драках он был противником весьма серьезным. Я держал его на расстоянии, отбивая каждую его атаку, но он все не унимался, и мне пришлось в конце концов довольно жестко послать его в нокаут. Часом позже, сидя за книгой в кают-компании, я нечаянно подслушал разговор в смежной с этим помещением каюте помощников: «Ей-богу, Колин, врача-то мы какого отхватили – экстра-класс! До синяков меня отколошматил!» Это явилось первым (и последним) признанием моих профессиональных способностей.
Он был хорошим парнем, этот стюард, и когда теперь я возвращаюсь мыслями к плаванью, в течение которого мы семь месяцев не ступали на сушу, его лицо я вспоминаю как одно из самых мне симпатичных. Он обладал хорошим голосом, очень приятным тенором, и сколько часов провел я, слушая, как распевает он под звяканье тарелок и ножей, моя посуду в камбузе. Он знал множество чувствительных песен, а только не видя женского лица по полгода, можно понять, что такое чувства. Когда Джек затягивал «Морские волны светят мне улыбкою твоею» или «Мы встретимся у райских врат с тобой, моя красотка», сердца наши наполнялись смутной и сладкой истомой, которая охватывает меня и теперь всякий раз, когда я это вспоминаю. Что же касается бокса, то он упражнялся в нем со мной каждый день и превратился в грозного противника, в особенности когда по морю ходили волны, а он, будучи к ним более привычен и твердо держась на ногах, бросался атаковать меня в момент жестокой качки. По специальности он был пекарем, и, думаю, сейчас Гренландия ему, как и мне, видится сном.
В распределении должностных обязанностей на «Надежде» существовала одна особенность: человек, взятый на борт в качестве первого помощника капитана, был хилым инвалидом, совершенно не способным выполнять эту функцию. Помощником кока же, напротив, был рыжебородый гигант, загорелый и мощный, с зычным громовым голосом. Едва корабль покинул гавань, маленький увечный помощник капитана занял место в кухонном отсеке, где чистил кастрюли и мыл тарелки на протяжении всего плаванья, а могучий подручный кока перебрался в высший командный состав и стал именоваться первым помощником. Дело заключалось в том, что у одного из них было квалификационное удостоверение, но возможности продолжать морскую службу уже не было, другой же не умел ни читать, ни писать, но был отличным моряком и, с всеобщего согласия, они поменялись ролями.
Первый помощник Колин Маклин, самый свирепый человек на судне.
Колин Маклин, рослый, прямой и статный, с буйной бородой, упрямо лезшей из-под матросского бушлата, был единогласно и совершенно естественно признан командиром, а такое признание стоит любого официального удостоверения и ценится куда выше. Единствен ным его [Колина] недостатком была вспыльчивость: любой пустяк мог вывести его из себя. Мне живо помнится вечер, когда я буквально из кожи вон лез, пытаясь оттащить его от стюарда, на которого он бросался с кулаками за то, что тот позволил себе покритиковать его стратегию атаки на кита, окончившейся неудачей. Оба парня были на взводе от выпитого рома, и в тесноте крохотного, семь на четыре, кубрика, где мы вечером сидели, мне стоило немалых усилий предотвратить кровопролитие. Всякий раз, когда я считал, что опасность миновала, стюард вновь начинал тянуть свое: «Нет, Колин, ты, конечно, не обижайся, но я только сказать хочу, что будь ты попроворнее…» Фразу эту он никак не мог докончить, потому что на слове «попроворнее» Колин моментально хватал его за горло, я же обхватывал талию Колина, и драка продолжалась до полного нашего изнеможения. Когда же, пыхтя и задыхаясь, мы отступали друг от друга, стюард немного очухивался, после чего силился продолжить начатое – роковую свою сентенцию, где слово «попроворнее» служило сигналом к возобновлению драки. И так вновь и вновь. Я более чем уверен, что не будь меня, помощник бы изувечил стюарда, ибо человека страшнее Маклина в гневе я не встречал.
На нашем корабле было пятьдесят человек, из которых половину составляли шотландцы, а другую – шетландцы, набранные по пути в Леруике. Шетландцы были более основательными – тихие, порядочные, услужливые – с ними было легче иметь дело, в то время как от шотландских моряков можно было ожидать чего угодно, зато они были мужественнее и с характером более твердым. Старшие чины и гарпунеры были сплошь шотландцы. Но в качестве простых матросов и, в особенности, гребцов лучше шетландцев и не придумаешь.
На борту «Надежды» только один человек не являлся ни шотландцем, ни шетландцем, и откуда он взялся, оставалось загадкой. Это был высокий, смуглый и черноглазый мужчина с иссиня-черными волосами и бородой, с редкостно красивыми чертами лица и гордо-бесшабашной походкой. Поговаривали, что родом он из южных графств, откуда бежал, преследуемый законом. Он был необщителен, неразговорчив, но входил в число лучших матросов. Судя по его наружности, характер он должен был иметь поистине сатанинский, а скрываться его заставило не иначе как совершенное им некогда убийство. Однажды он дал нам почувствовать тот огонь, что таился за его сдержанной манерой. Наш кок, здоровенный грубый детина (маленький помощник был у него только на подхвате) имел личный запасец рома, к которому и прикладывался при всяком удобном случае и без всякого стеснения. Однажды в течение трех дней кряду обед экипажу подавали самый дурной. На третий день наш молчаливый уголовник шагнул к коку, держа в руке медную кастрюлю. Не говоря ни слова, он ударил того кастрюлей по голове с такой силой, что голова кока пробила днище, а стенки кастрюли оказались у кока на шее. Ошеломленный и полупьяный кок вначале ерепенился и бормотал что-то насчет поединка, но ему дали понять, что экипаж не на его стороне, и кок, недовольно бурча, удалился, вернувшись к своим обязанностям. Больше на стряпню его никаких нареканий не было.
Убитого кита пришвартовывают к борту и срезают с него длинные полосы ворвани.
Каждое китобойное судно везет с собой восемь ботов, но обычно на воду из них спускают семь. С ботом управляются вшестером, поэтому, когда от борта отходят семь ботов, на судне остаются лишь так называемые «бездельники», которые по условиям контракта не обязаны выполнять моряцкую работу. Однако «бездельники» «Надежды» оказались настолько энергичны и активны, что вызвались составить команду восьмого бота, что и было сделано – мы стали восьмой командой и работали весьма продуктивно, по крайней мере так казалось нам самим. Стюард, второй механик, механик при вспомогательном двигателе и я были на веслах, рыжеволосый шотландец являлся нашим гарпунером, а красавец-уголовник – рулевым. Тюленей наша команда добыла не меньше других, а в охоте на китов мы однажды стреляли из гарпунной пушки, а в другой – брали кита ручным гарпуном и пиками, так что наш послужной список в целом мог считаться отличным.
Я так освоился на этой работе, что капитан Джон Грей предложил мне в следующее плаванье идти с ним не только врачом, но и гарпунером, если сил у меня хватит на двойную
нагрузку. Однако от предложения я отказался, о чем не жалею, ибо жизнь на судне так увлекательна, что затягивает, и, надо думать, с каждым разом будет все труднее с ней расстаться. Большинству членов экипажа делать это и не приходилось – промыслом они занимались до конца своих дней. На борту «Надежды» были даже люди, с детства никогда не видевшие, как растет хлеб в поле, потому что с десяти лет в марте они уходили в море, возвращались же в сентябре, когда хлеб уже был убран.
Одной из привлекательных особенностей этой профессии является сопряженный с ней азарт, элемент игры. Каждый член команды имеет долю в общей добыче и полученной награде – столько-то капитану, столько – его помощнику, столько – простому матросу. Если плаванье удачное, каждый до весны благоденствует. Если ж судно возвращается пустым, всех ожидает голодная зима. Погонять людей, торопить их тут нет необходимости. Крик со смотровой площадки, возвещающий о появлении кита, и шум и скрежет от спускаемых ботов всегда раздаются почти одновременно, сливаясь воедино. Отстоявшие вахту вскакивают с коек и мчатся наверх с одеждой в руках, а потом прыгают в лодки на арктическом морозе, так и не успев ополоснуть лицо. Печальна участь промахнувшегося гарпунера или рулевого, по неуклюжести своей упустившего добычу! Ведь это все равно как влезть в карман самому скупому из матросов и вытащить оттуда пятифунтовую банкноту! При взгляде на него лица товарищей мрачнеют, громы и молнии обрушиваются на беднягу.
Что меня изумило, так это быстрота, с которой мы достигли Арктики. Я и понятия не имел, что находится она совсем рядом, буквально у нас под носом. По-моему, не прошло и четырех дней со времени нашего отхода с Шетландов, как мы очутились среди льдин. Проснувшись утром, я услышал «тук-тук» – это бились о борт льдины. Выйдя на палубу, я увидел воду, до самого горизонта покрытую ими. Они были не так уж велики, но располагались так густо, что по ним можно было бы передвигаться, прыгая с одной на другую. Их ослепительная белизна оттеняла синеву воды, как бы делая по контрасту еще синее и ее, и небесную синь над нею, и вся эта
сверкающая синева и восхитительная свежесть арктического воздуха, хлынувшая через ноздри и наполнившая легкие – вот что навсегда запомнилось мне из этого утра. На одной из колышущихся в воде льдин мы заметили огромного тюленя, гладкого и блестящего; он сонно и совершенно невозмутимо глядел на приближающийся корабль, спокойный и уверенный в себе. Он, казалось, знал, что запрет на охоту будет действовать еще три недели. Вскоре мы увидели на льду и следы медвежьих лап, так похожие на человеческие следы. И это при том, что шотландский снег еще затуманивал стекла наших биноклей.
Упомянув запрет на охоту, я должен пояснить, что по договоренности британских властей с властями Норвегии охота на тюленей запрещалась вплоть до 3 апреля. Причина запрета состояла в том, что в марте матки тюленей рожают и выкармливают детенышей, и если маток начать истреблять до того, как детеныши окрепнут и смогут сами о себе позаботиться, популяция вскоре вымрет. В сезон размножения тюлени собираются вместе в том или ином, видимо, заранее определенном и договоренном месте, а так как место это может находиться где угодно в окружности многих сотен забитых дрейфующими льдами миль, найти его охотнику не так-то легко. Способ обнаружения прост и в то же время достаточно хитроумен. Лавируя по ледяным протокам, корабль видит плывущее в воде стадо тюленей, направление их движения отмечается на карте. Положим, через час появляется другое стадо, на карту наносится и его маршрут. Когда подобных отметок на карте становится несколько, линии тюленьих маршрутов продлеваются. В месте, где линии пересекутся или вблизи этого места и будет, вероятнее всего, находиться основное скопление.
Вид такого лежбища представляет собой поразительную картину. Думаю, что подобного скопления живых существ не найти больше нигде в мире – и это на ледяных просторах, в сотнях миль от гренландских берегов! Объединяются тюлени где-нибудь между 71-м и 74-м градусами северной широты, на долготе еще более неопределенной, но сами животные адрес этот находят безошибочно и без всяких затруднений.
Морж на палубе «Надежды».
Со смотровой площадки главной мачты видно лежбище, которому нет конца. Даже на самой дальней из видимых на горизонте льдин можно различить черные точки, похожие на рассыпанный перец. И повсюду детеныши – неуклюжие бельки с черными носиками и большими темными глазами. Воздух полнится их криками, так похожими на детский плач и крики, что из каюты корабля, находящегося в самой гуще стада, это можно принять за гомон детей в чудовищной величины яслях или детском саду.
«Надежде» в том году одной из первых удалось обнаружить стадо, но до начала разрешенной охоты мы пережили ряд сильных, следовавших один за другим штормовых ветров и волнений на море, подвинувших плавучие льды и заставивших тюленей раньше времени устремиться в воду. Поэтому когда определенный законом срок наконец настал, Природа сильно ограничила нам возможности охоты. Тем не менее на третий день экипаж судна все-таки вышел на лед и начал пожинать плоды своей жестокой деятельности. Деятельность эта, конечно, бесчеловечная, страшная, но не страшнее всякой другой, поставляющей нам на обеденный стол продукты. И все же лужи алой крови на ослепительнобелых ледяных полях под мирным безмолвием синего арктического неба кажутся бесцеремонно грубым вторжением в Природу. Но неумолимая потребность заставляет длить и расширять охоту, а тюлени гибелью своею дают средства к существованию длинной череде поколений мореходов и портовых грузчиков, обдирщиков и дубильщиков, рабочих свечных заводов и торговцев кожами и жиром – всех, кто стоит между убийцами живого, с одной стороны, и щеголем в мягких кожаных сапожках или ученым, протирающим жиром свой тонкий исследовательский инструментарий, – с другой.
Гарпунная пушка.
У меня есть особые основания помнить этот первый день охоты на тюленей из-за того, что приключилось тогда со мною. Я уже сказал, что море было неспокойно, а волнуясь, сталкивало и швыряло льдины, почему капитан и счел небезопасным для человека непривычного выходить на лед. И когда я уже занес ногу над фальшбортом, он приказал мне остаться на корабле. Сопротивление мое оказалось бесполезным, и я расположился на фальшбортах – свесив ноги и болтая ими в воздухе, я пытался унять свою досаду и даже гнев. Так я и качался бы вместе с кораблем, если б не оказалось, что сижу я на тонкой полоске наледи, образовавшейся на дереве фальшборта. И когда судно качнуло посильнее и накренило, я полетел прямиком в воду, в просвет между двумя глыбами льда. На одну из них я выкарабкался, после чего влез обратно на корабль. Однако случай этот помог мне добиться желаемого, капитан заявил, что, так как в воде я и так побывал, то могу спуститься за борт. Изначальные его опасения я оправдал, упав в воду еще дважды за этот день, который и завершил позорным лежанием в постели, в то время как одежда моя была отправлена в машинное отделение для просушки. Утешило меня в моих злоключениях лишь то, что капитана они лишь позабавили, причем настолько, что заставили забыть о скромных результатах охоты, я же довольно долго с тех пор именовался «величайшим ныряльщиком Севера».
В качестве такового я однажды чуть не погиб – освежевывая тюленью тушу и оступившись, я поскользнулся и упал в воду. Случилось это, когда команда была довольно далеко, и никто из моих товарищей не видел, что произошло. Льдина была настолько гладкой и ровной, что уцепиться мне было не за что, а тело мое в ледяной воде быстро немело, и я его уже не чувствовал. Однако в конце концов я смог ухватить руками мертвого тюленя за его задние ласты, и начался кошмар противоборства: вопрос был в том, кто кого перетянет, либо тюлень вытащит на лед меня, либо я стащу его в воду. Мало-помалу мне удалось упереться коленом о край льдины и выкатиться на лед. Помню, что когда я добрел до судна, одежда моя была тяжелой, как рыцарские доспехи, и, прежде чем разоблачиться, мне надо было растопить шуршащую льдом корку на ней.
Апрельская охота ведется на маток и молодых тюленей, но в мае охотники перемещаются дальше на север к широтам 77-78°, и начинается промысел матерых самцов, бить которых гораздо сложнее. Они звери осторожные, и стрелять их приходится с дальнего расстояния. Потом, уже в июне, сезон тюленьего промысла заканчивается, и суда направляются еще дальше на север к градусам 79-80, излюбленным китами широтам. Там судам предстоит провести месяца три, и если повезет, каждый из них окупит отправку – принесет 300400 процентов прибыли владельцу компании и туго набьет кошелек каждому ее члену и акционеру. Если же добыча окажется скромнее, утешать будет воспоминание о таком спорте, по сравнению с которым меркнут все другие спортивные увеселения.
Мало кто имеет понятие о стоимости каждого кита. Цена взрослого большого кита может достигать двух или даже трех тысяч фунтов. Такая высокая цена в большой степени объясняется высочайшей стоимостью китового уса, продукта редкостного и вместе с тем крайне важного для многих отраслей производства. Цена китового уса имеет тенденцию к постоянному повышению ввиду уменьшения численности китов. К 1880 г. капитан Грей подсчитал, что число китов, плавающих в гренландских водах, то есть на территории в тысячи квадратных миль, в настоящее время, кажется, не превышает и трехсот. Малочисленность китов в этих местах подтверждается и тем, что капитану, например, не раз попадались киты, на которых уже велась охота. Среди последних был кит со странной формы наростом на хвосте, которого капитан помнил с тех пор, когда подростком ходил в море на судне отца. Возможно, не одному поколению китобоев еще предстоит своими глазами увидеть этот хвост и гоняться за ним по морю, учитывая то, что живут киты долго – насколько долго, точно не известно, но во времена, когда принято было на гарпунах ставить штамп с названием судна, из туши добытых китов нередко вытаскивали гарпуны с названиями уже давно забытыми, и можно с уверенностью утверждать, что сто лет для кита не предел.
Преследовать кита – увлекательнейшее занятие. Сидишь ты к нему в лодке спиной и все, что происходит, узнаешь только по лицу рулевого. А он глядит поверх тебя, следя за тем, как туша кита медленно и неуклонно разрезает волны. Время от времени рулевой поднимает руку, давая знак бросить весла, когда кит поводит глазом в сторону лодки и возобновить осторожное преследование, когда кит продолжает путь. Кругом так много плавучих льдин, что если грести потише, то приближение льдин само по себе не заставит кита нырнуть. Вот лодка и ползет, медленно приближаясь, пока наконец рулевой не решает, что теперь можно успеть подойти к киту прежде, чем он нырнет, потому что на то, чтоб сделать движение и нырнуть, огромной туше тоже требуется хоть малое, но время. Ты видишь, как вспыхивают щеки рулевого, видишь блеск в его глазах. «Посторонись, ребята, дай дорогу! Налетай!» Наводится гарпунная пушка. Пена летит из-под весел. Каких-нибудь шесть взмахов весла – и с тяжким глухим звуком нос лодки ударяется обо что-то мягкое, и ты, как и все в лодке, вместе с веслами разлетаетесь в разные стороны. Но на это никто не обращает внимания, потому что, едва лодка коснулась кита, слышится грохот пушки, и вы знаете, что гарпун вонзился прямо в свинцово-серый бок животного. Оно камнем уходит под воду, нос лодки плюхается вниз, и над срединной балкой взвивается красный флажок – знак того, что кита «зацепили», и со свистом стремительно бежит, разматываясь, линь – под сиденьями, между раздвинутых ног гребцов, через носовой выступ.
Есть только одна опасность – при том, что случаи, когда кит бросается на преследователей, крайне редки. Линь замотан очень аккуратно специальным человеком, так называемым мотальщиком, и не должен образовывать петли, но если это все-таки происходит, то в такую петлю может угодить нога или рука кого-нибудь из команды, и в этом случае потерпевший гибнет так быстро, что товарищи его даже не успевают понять, что происходит. Перерубить линь значит потерять добычу, которая находится уже на глубине в сотни фатомов.
«Убери руку, парень! – крикнул один гарпунер, когда его товарищ, заметив, что несчастный уходит под воду, занес над линем руку с топором, – киту этому вдовушка моя будет рада!» Это может показаться грубым бесчувствием, но в подобных словах заключена целая жизненная философия.
Такова работа гарпунера и всей команды бота. Но бить кита вручную, одной только холодной сталью еще интереснее, потому что труднее и дольше. Не меньше получаса охотники подбираются к киту, пока не оказываются от него так близко, что можно добраться рукой до покрытого слизью бока. Судя по всему, кит не очень чувствителен к боли, потому что, прокалываемый длинными пиками, он даже не вздрагивает. Однако инстинкт заставляет его обороняться хвостом от лодки, которая должна держаться сбоку от него, чуть пониже его головы, что безопаснее; совсем избежать опасности все же трудно, так как кит может в панике вздыбить свой гигантский плавник, накрыв им лодку. Одно движение – и лодка с китобоями летит в пучину.
Мне не забыть, как однажды нам пришлось выбираться из-под нависшего над нами гигантского плавника и как каждый загораживался от него рукой, словно мог потягаться с чудовищем, если б тому вздумалось опустить плавник ему на голову! Но кит изнемогал от потери крови, и плавник этот, вместо того, чтобы с силой обрушиться на нас, вдруг начал опускаться в другую сторону, и мы поняли, что кит сдох. С чем сравнить испытанный тогда всеми восторг, и кто согласился бы отдать его в обмен на любую другую спортивную победу?
Нереальная, нездешняя красота Арктики рождает в тебе какое-то особое чувство, и именно поэтому, раз побывав там, ты на всю жизнь привязываешься к этим местам. Большую роль играют белые ночи. Ведь ночью свет здесь лишь чуть приглушен и имеет слегка оранжевый оттенок. Некоторые капитаны, как говорят, по прихоти своей совершенно переворачивают распорядок дня: завтракают ночью, а ужинают в десять утра. Все 24 часа здесь – твои, и можно вертеть ими, как вздумается. Но после месяца или двух глаза начинают уставать от беспрерывного света, и ты по-новому ценишь то умиротворение, которое приносит с собой ночь и ее темнота. Помню, как на обратном пути, на подходе к Исландии я с палубы увидел мерцающую в небе звезду и не мог отвести глаз от этого маленького чуда. Можно сказать, что половину удовольствия от красот природы мы теряем просто из-за того, что привыкли к ним.
Впечатление от арктических пейзажей усиливает и чувство одиночества, которое охватывает тебя в Арктике.
В местах обитания китов в окружности 800 миль от нас никаких других судов, кроме нашего и парного с нами судна, не было. Семь долгих месяцев мы не имели ни писем, ни вестей от мира, простиравшегося южнее. А ведь отплывали мы во время, насыщенное событиями. Шла афганская кампания, назревала война с Россией. Обратный наш путь проходил вблизи вод Балтики, и мы не могли быть уверенными в том, не поступит ли какой-нибудь военный корабль с нами так же, как мы поступали с китами. Когда к северу от Шетландов нам повстречалось рыболовецкое судно, первым нашим вопросом было, в состоянии мира или же войны находится наша страна. За семь месяцев нашего отсутствия произошли важные события: разгром при Майванде, знаменитый марш Робертса из Кабула в Кандагар, но нам все это представлялось неясным, туманным, да и по сей день я не могу разобраться в этом периоде нашей военной истории.
Немеркнущий свет, сиянье белоснежных льдин, глубокая синева воды – вот что сильнее всего врезалось в память, а еще – живительная свежесть сухого морозного воздуха, вдыхать который – истинное наслаждение. И крики бесчисленных морских птиц – всех этих чаек, юнко зимних, бургомистров, гагар – они и сейчас еще призывно звенят у меня в ушах. Вся эта живность – и в воде и в воздухе – приоткрыла мне новый мир неведомых ранее живых существ.
Промысловый кит дает лицезреть себя не так уж часто, зато менее ценные его собратья кишат повсюду. Девяностофутовый полосатик может смело рассекать волны своим никому не нужным жирным телом с полной уверенностью, что ни один бот не будет спущен вослед ему.
Уродливый горбатый кит, призрачный белый кит, нарвал со своим рогом, странного вида бутылконос, огромная медлительная гренландская акула и смертоносный дельфин-касатка, самый страшный из глубоководных морских чудищ – истинные владельцы этих девственных широт. На льду разлеглись тюлени, пятнистые и береговые, и гигантские, в 12 футов от носа до хвоста хохлачи; когда они сердятся, а сердятся они постоянно, нос их раздувается и становится похож на ярко-красный футбольный мяч. Изредка на льду можно увидеть белую полярную лисицу, и всюду попадаются медведи. Плавучие льдины возле тюленьих лежбищ испещрены цепочками медвежьих следов – эти безобидные увальни ходят вразвалку, походкой бывалых моряков. Ради того, чтоб поймать тюленя, они готовы пройти так сотни миль, штурмуя льды, и выработали хитрый способ ловли тюленей: найдя большую плавучую льдину с единственной полыньей в центре, они ложатся возле этой полыньи, обхватив ее передними лапами, и едва в полынье показывается тюлений нос, завтрак медведю уже обеспечен. Время от времени нам приходилось сжигать в печке кухонные отходы, и всякий раз через несколько часов все медведи на сотни миль окрест собирались возле судна с подветренной стороны, привлеченные запахом.
Но, как ни приятно плаванье, неизбежно наступает день, когда судну приходится повернуться носом на юг, к родным берегам. Зима в этих краях порою наступает очень неожиданно, и горе тому кораблю, который замешкается и будет застигнут ею. Вот поэтому в сентябре мы убрали лодки, завинтили крышки на баках с жиром, и «Надежда» отправилась домой. Остался в стороне гористый Ян-Майен, скрылись вдали за туманной дымкой сверкающие льды, и только в памяти моей живет то, что, может быть, не суждено мне больше никогда увидеть – океанские воды Гренландии.
Впервые напечатанный в журнале «Темпль-бар» в январе 1883 г., рассказ этот принес успех молодому писателю. Основанный на собственном опыте плаванья в полярных водах в качестве судового врача китобойного судна «Надежда», что стало, по выражению Конан Дойла, «странной и восхитительной главой» его биографии, рассказ этот демонстрирует, как могут жизненные впечатления пробуждать в человеке талант и преобразовываться в произведение искусства. «Темпль-бар» щедро заплатил Конан Дойлу за рассказ десять гиней, Конан Дойл написал другу: «По-моему, им это понравилось», а британская публика после этой публикации увидела в Конан Дойле многообещающего молодого мастера рассказа.
[Отрывок из рукописного журнала Джона Макалистера Рея, студента-медика]
Широта 81°40′, долгота 2° вост. Все еще лежим в дрейфе посреди необъятных ледяных полей. Огромная простирающаяся далеко на север льдина, к которой прицеплен наш якорь, размером должна быть никак не меньше английского графства. Справа и слева от нас льды уходят к самому горизонту. Утром помощник капитана доложил, что в южном направлении намечаются признаки плотного льда.
Если эта неодолимая преграда помешает нашему возвращению, положение наше станет опасным, ибо ходят слухи, что запасы провизии нашей на исходе. Сегодня утром впереди по курсу мерцала звездочка – впервые с начала мая. Среди матросов – брожение и недовольство: многим не терпится поскорее оказаться дома, поспеть к началу сельдевой путины, когда каждая пара рабочих рук на шотландском побережье – на вес золота. До поры их недовольство выражается лишь в угрюмых и недобрых взглядах искоса, но от второго помощника я узнал, что после полудня они собираются послать к капитану депутацию и объяснить ему, что их тревожит. Я сильно опасаюсь за исход этой миссии, так как капитан – человек горячий и очень болезненно реагирует на то, что ему кажется попыткой узурпировать его права. После обеда рискну перемолвиться с ним парой слов на эту тему. Я не раз убеждался, что от меня он терпит то, что возмутило бы его, исходи оно от других членов экипажа. На четверть румба справа за кормой видна северо-западная оконечность Шпицбергена – неровная гряда скал вулканической породы с белыми полосами ледников. Странно сознавать, что теперь ближайшее к нам человеческое жилье – это датские поселения в южной части Гренландии, находящиеся в девятистах милях отсюда – дальше этого и вороны не летают. Капитан берет на себя громадную ответственность, рискуя судном в таких условиях. Ведь никто из китобоев до сей поры не достигал этих широт в месяцы столь поздние.
Поговорил с капитаном Креги – и хотя результат разговора вряд ли можно назвать удовлетворительным, не могу не признать, что выслушал он мои доводы и спокойно, и даже уважительно. Но когда я закончил свою речь, лицо его приобрело то характерное выражение железной решимости, которое мы столь часто на нем видели, и капитан пустился мерить шагами тесное пространство каюты, шагая по ней взад и вперед, наверное, минут пять. Я даже испугался поначалу, что мог серьезно задеть его самолюбие, но он развеял мои опасения, усевшись и положив руку мне на плечо жестом почти ласковым. В глубине его темных глаз тоже притаилась нежность, что показалось мне странным и даже удивительным.
«Послушайте, доктор, – сказал он. – Мне жаль, что я втянул вас в это дело. Ей-богу, мне жаль, и я отдал бы пятьдесят фунтов, чтоб видеть вас сейчас не здесь, а на набережной в Данди. Но отступать я не могу – момент такой, что либо со щитом, либо на щите. К северу от нас – стадо китов. Да как смеете вы качать головой, когда я собственными глазами видел их с верхушки мачты! – внезапно вспылил он, хотя, по-моему, я ничем не выказал своего сомнения. – Там двадцать два кита, могу дать голову на отсечение – и крупных, ни один не меньше десяти футов в длину. И что ж, доктор, вы думаете, я поверну назад, когда от такой удачи меня отделяет только один жалкий кусочек льда, пропади он пропадом? Если завтра задует северный ветер, мы сможем заполнить трюмы до того, как грянут морозы. Ну, а если уж ветер будет южным; что ж – за то, что они рискуют жизнью, ребятам платят, ну а если речь обо мне – то в ином мире близких у меня больше, чем в этом. Вот вас, сказать по правде, мне жаль. Лучше бы в поход вместо вас я взял старого Энгуса, который был со мной в моем последнем плаванье. По нему бы некому было тосковать, а вы ведь как-то раз сказали, что помолвлены, верно?»
«Да», – сказал я и, щелкнув крышечкой медальона, свисавшего у меня с цепочки от часов, я поднес к его глазам миниатюрный портрет Флоры.
«Черт возьми! – взревел он, вскакивая с такой яростью, что даже борода его, ощетинившись, встала дыбом. – Да мне какое дело до вашего счастья! Что мне до него и зачем вы тычете мне в нос эту фотографию!» На какую-то долю секунды я испугался, что он меня ударит, так неистов был его гнев, но, выругавшись напоследок еще раз, он рывком распахнул дверь и выскочил на палубу, оставив меня в изумлении от этой бешеной вспышки. Впервые он так себя повел со мной – обычно, кроме любезности и доброты, я ничего от него не видел.
Я пишу эти строки под аккомпанемент его шагов, он мечется по палубе, раздраженно бегает по ней взад и вперед.
Мне хотелось бы обрисовать характер этого человека, но наверно, было бы самонадеянностью попытаться перенести на бумагу то, что самому тебе представляется смутным и далеко не ясным. Не раз мне казалось, что я нашел некий ключ, с помощью которого можно проникнуть в этот характер и понять его, но все оканчивалось разочарованием, ибо представал он вдруг в новом свете, обнаруживая свою новую грань. И пусть ничьи глаза, кроме моих собственных, не увидят впредь этих строк, а я все же попытаюсь набросать психологический портрет капитана Николаса Креги.
Обычно внешность человека дает нам некое общее представление о свойствах его души. Капитан высок и хорошо сложен, лицо его смугло и красиво, он имеет привычку слегка подергивать руками и ногами – не то от нервности, не то давая выход избытку энергии. У него решительный подбородок, и все черты его говорят о решительности и мужестве характера. Но самое примечательное в его лице – это глаза, темно-карие, яркие, внимательные, взгляд их выражает сложную гамму чувств – это удивительная смесь бесшабашности с чем-то, что порою кажется мне сродни скорее страху, чем какой-либо иной эмоции. Конечно, бесшабашность обычно превалирует, но временами, и особенно когда он задумывается, по лицу его расползается выражение страха, и страх этот, становясь все заметнее и заслоняя собой все в нем, как бы подменяет характер, полностью меняя и внешность. Именно в эти минуты он более всего раздражителен и гневлив, и, по-видимому, сам это за собой знает, почему он нередко и запирается в каюте и не пускает туда никого, пока не пройдет приступ черной тоски и меланхолии. Спит он плохо, и я слышал, как он стонет и кричит во сне, однако каюта его от моей находится на расстоянии, и потому слов, какие он бормочет или выкрикивает во сне, я никогда расслышать не мог.
Но это лишь одна особенность его характера, самая неприятная из всех, и только долго и близко с ним общаясь, находясь в его обществе много дней кряду, смог я ее заметить. По большей же части он ведет себя как человек милый, покладистый и компанейский, начитанный и занятный; что же касается его моряцких качеств, то моряка храбрее его трудно сыскать. Мне не забыть, как вел он судно, когда в начале апреля мы попали в жестокий шторм и бурю. В ту ночь он выглядел не просто бодрым, он был весел – он энергично вышагивал по мостику, а вокруг него сверкали молнии, и воющий ветер гнал по морю огромные валы. Сколько раз я слышал от него, что мысль о смерти, которая так угнетает человека молодого, ему, капитану, даже приятна. А ведь сам он вряд ли старше тридцати с лишком лет, хотя волосы его и борода уже тронуты сединой. Наверно, ему довелось испытать какое-то горе, навеки оставившее на нем свой след и омрачившее всю его жизнь. Возможно, и я бы стал таким, если б потерял Флору. Одному Господу ведомо, не было бы и мне тогда все равно, какой ветер подует завтра – северный или южный. Слышу сейчас, как он спускается вниз и запирается у себя в каюте – значит, все еще не в духе. Итак, пора на боковую, как сказал бы старый Пепис: свеча догорает – ведь белые ночи теперь кончились, и приходится жечь свечи; – стюард же ушел к себе, и надежды раздобыть новую свечу нет.
Ясный тихий день, а мы дрейфуем все на том же месте. Ветерок юго-восточный и слабенький. Настроение капитана улучшилось, и за завтраком он извинился передо мной за грубость. Однако выглядит он рассеянным, а глаза сохраняют диковатое выражение. В горах про такого сказали бы, что «с ним нехорошо», так, по крайней мере, шепнул мне сейчас старший механик, а он среди кельтской части нашей команды слывет человеком прозорливым и знающим толк в приметах.
Удивительно, какую власть имеют суеверия над народом столь практичным и здравомыслящим. Я бы никогда не поверил, не наблюдай я воочию во время нашего плаванья доказательств великой склонности кельтов к суеверию. Это вроде какой-то эпидемии, и я испытываю сильное желание добавить к успокоительным и стимулирующим снадобьям, которыми я потчую матросов, порцию грога по субботам. Первым симптомом эпидемии стала жалоба штурвальных, поступившая вскоре после нашего отбытия с Шетландов: матросы говорили, что в кильватере слышатся какие-то завыванья и жалобные крики, словно за судном кто-то гонится и не может догнать. Выдумка эта оказалась стойкой и продержалась на протяжении всего нашего пути, а в темные ночи начала нашей охоты на тюленей заставить людей спуститься на лед было не так-то просто. Не подлежит сомнению, что услышанные ими звуки были либо скрипом штурвальных цепей, либо криком какой-нибудь залетной морской птицы.
Несколько раз меня поднимали с постели, чтобы я послушал это сам, но не могу сказать, чтоб в звуках этих я услышал что-либо противоестественное. Однако матросы были так уверены в абсурдных своих предположениях, что разубеждать их и спорить с ними было делом безнадежным. Однажды я заговорил об этом с капитаном, и, к моему удивлению, он отнесся к сообщению весьма серьезно и, как мне показалось, забеспокоился. Я-то думал, что хотя бы он выше глупых предрассудков.
В результате всех этих толков и обсуждений выяснилось, что наш второй помощник мистер Мэнсон прошлой ночью видел призрак, или, по крайней мере, утверждает, что его видел, что в данном случае одно и то же. Как же бодрит и радует душу возникновение новой темы для беседы после рутинных, навязших в зубах за долгие месяцы плаванья историй о медведях и китах! Мэнсон клянется, что судно наше находится во власти злых чар и что, будь у него такая возможность, он сию же минуту покинул бы его. Парень и вправду здорово напуган и я, чтобы немного привести его в чувство, дал ему утром хлористого и бромистого калия. Мое предположение, что, видно, вечером он немного перебрал, Мэнсон с негодованием отверг, и я вынужден был его успокоить и сохранять полную серьезность, слушая историю, которую он нам рассказал тоном самым будничным и прозаическим:
«Я был на мостике, – рассказывал он, – во время второй вахты, когда пробило четыре склянки, а ночь была самая темная. Месяц на небе все время заволакивали тучи, и от корабля далеко видно не было. С баковой надстройки спустился Джон Маклеод, гарпунер, и сказал, что с правого борта поближе к носу слышится странный шум. Я прошел туда с ним, и мы оба это слышали, будто ребенок плачет или девушка стонет от боли. Я семнадцать лет хожу в Арктику и не слыхал, чтоб какой-нибудь тюлень, старый либо молодой, так кричал. Когда мы стояли с ним на баке, из-за туч выглянул месяц, и мы оба с ним увидели, как по льду в том месте, откуда шли звуки, движется белая фигура. Потом мы потеряли ее из вида на время, а потом она возникла вновь – уже у левого борта, спереди, и мы смогли разглядеть ее получше – на льду она казалась тенью. Я послал юнгу за ружьями, и мы с Маклеодом спустились на лед, решив, что, может быть, это медведь. Выйдя на лед, я потерял Маклеода, но продолжал двигаться в том направлении, откуда все еще неслись крики. Я шел на эти крики и прошагал, наверное, с милю, а потом, обойдя небольшой холм, вдруг наткнулся прямо на него; он стоял на вершине и словно ждал меня. И это был, во всяком случае, не медведь – кто-то высокий, белый, прямой, не похожий ни на женщину, ни на мужчину, клянусь всем чем угодно – это было кое-что похуже. И я припустил со всех ног к кораблю и рад был до чертиков, когда взобрался на борт. Я подписал контракт и должен выполнять то, что должен, потому на судне я останусь, но на лед после захода солнца не спущусь, хоть ты тресни!»
Таков был его рассказ, который я записал, по возможности, его же словами. Полагаю, что увиденное им вопреки тому, что он сказал, могло быть молодым медведем, стоящим на задних лапах – в позе, которую они нередко принимают, когда испытывают тревогу. При неверном освещении фигура медведя может быть принята за человеческую, в особенности если нервы увидевшего напряжены и он сам находится в состоянии паники. Как бы там ни было, последствия этого случая были самые печальные, ибо он неприятно подействовал на экипаж. Люди стали угрюмее, а недовольство их стало выражаться более открыто. Переживания, что они не поспевают к ловле сельди, усугубленные еще и сознанием, что застряли они на «нехорошем», как они считали, судне, могли толкнуть их на необдуманные действия. Даже гарпунеры, самые опытные и стойкие в команде, разделяли общее настроение.
Но, не считая этой вспышки абсурдного суеверия, дела наши идут на поправку. Паковый лед к югу от нас частично рассредоточился, льдины стали уходить, а показавшаяся вода такая теплая, что мне пришло даже в голову, что дрейфуем мы в одном из ответвлений Гольфстрима, проходящего между Гренландией и Шпицбергеном. Возле корабля плавают маленькие медузы и «морские лимоны», очень много креветок, так что есть все основания ждать и появления «рыбы». В обед мы и вправду заметили фонтан, но в стороне, куда лодкам было не подойти.
Имел интересный разговор на мостике с первым помощником мистером Милном. Похоже, что наш капитан представляет собой загадку не только для меня, но и для своих товарищей по команде; да и для владельцев судна тоже. Мистер Милн говорит, что после возвращения и получения денег капитан Креги исчезает, а появляется вновь лишь с приближением следующего сезона, когда он как ни в чем не бывало входит в контору и спрашивает, не нуждается ли компания в его услугах. В Данди у него нет друзей, и никто не может похвастаться, что знает, откуда он и как жил раньше. Положением же среди моряков он всецело обязан только своему профессиональному мастерству и слухам о том, как храбро и хладнокровно он себя вел в то время, когда был еще только первым помощником. Все единодушны в мнении, что он не шотландец и что служит он под вымышленной фамилией. Мистер Милн считает, что китобойному промыслу он посвящает жизнь по той причине, что это самое опасное из всех занятий, какие он только мог измыслить, и что он сознательно идет навстречу смерти. В доказательство своих слов Милн приводит примеры некоторых случаев, один из которых, если он не вымышлен, кажется мне особенно любопытным.
Однажды перед началом сезона он так и не появился в конторе, и вместо него пришлось взять другого человека. Дело было во время последней русско-турецкой войны. Когда же следующей весной он появился вновь, на шее у него был шрам, который капитан тщился прикрыть шейным платком. Правильна или нет догадка помощника, что Креги участвовал в военных действиях, сказать не берусь. Но совпадение, согласитесь, странное и наводит на размышления.
Ветер меняется на восточный, но по-прежнему очень слаб. По моему мнению, льды со вчерашнего дня как бы даже сдвинулись и легли теснее. Со всех сторон, куда хватает глаз, простирается чистая белизна, изредка нарушаемая там и сям лишь темным пятнышком одинокого холмика или трещиной. К югу от нас виднеется узкая полоса голубой воды. Это наша единственная возможность спасения, но с каждым днем возможность эта ослабевает. Капитан берет на свои плечи тяжкий груз ответственности, потому что, как я слышал, картофель кончился и даже сухари на исходе, однако он сохраняет все то же неизменное спокойствие, все ту же невозмутимость, проводя большую часть дня в «вороньем гнезде» и обозревая горизонт из своего бинокля. Настроение его переменчиво, и моего общества он, по-видимому, избегает, но вспышки, подобной той, что произошла позавчера, не наблюдается.
Я пришел к серьезному заключению, что нами командует безумец. Ничем другим нельзя объяснить неописуемые странности капитана Креги. По счастью, в течение всего плаванья я вел дневник, который послужит нашему оправданию в том случае, если нам придется его вязать или каким-либо иным способом ограничивать его свободу. Впрочем, это возможно только как крайняя мера. Любопытно, что он сам выдвинул версию безумия в качестве объяснения странной эксцентричности своего поведения. Полчаса назад он стоял на мостике, как всегда, глядя в бинокль, я же шагал взад-вперед, разгуливая по шканцам. Команда по большей части находилась внизу за чаем, так как вахтенные часы в последнее время соблюдаются нерегулярно. Утомившись прогулкой, я прислонился к фальшбортам, любуясь картиной озаряющего льды закатного солнца. Из задумчивости меня вывел внезапно раздавшийся над ухом хриплый голос: капитан спустился с мостика и стал рядом. Взгляд его, устремленный куда-то вдаль, поверх голов, выражал ужас и изумление, к которым примешивалось нечто наподобие даже радости, и все эти чувства соперничали друг с другом, борясь за полное господство. Несмотря на холод, по лбу его стекали капли пота, и он казался крайне возбужденным. Он дергал руками и ногами, как человек в преддверии эпилептического припадка, а морщины возле его рта обозначились еще резче и четче.
«Гляди! – выдохнул он, хватая меня за кисть и, по-прежнему, не отрывая взгляда от чего-то вдали, за льдинами, сделал движение подбородком как бы вслед чему-то, видимому лишь ему одному. – Глянь-ка! Вон там! Там! Между холмиками! Вон – вылезает из-за того, дальнего! Видите? Вон же она! Вон, еще там! Уходит, уходит, улетает от меня, Господи! Ушла!»
Последние слова он произнес шепотом, тоном какого-то глубочайшего, затаенного страдания, который никогда не изгладится из моей памяти. Цепляясь за выбленочные тросы, он пытался влезть повыше, на фальшборты, словно в надежде в последний раз увидеть то, что удалялось. Но сил для этого у него оказалось маловато, он отступил назад, к иллюминаторам и там обмяк, совершенно пав духом. Он был мертвенно-бледен, и я испугался, что он вот-вот потеряет сознание, потому, не теряя даром времени, быстро повел его по сходному трапу вниз и уложил на один из диванов в кают-компании. Потом, налив чуточку бренди, дал ему это выпить, поднеся стакан к самым его губам. Алкоголь возымел чудодейственный эффект: к побелевшему лицу вернулась краска, руки и ноги перестали дергаться и трястись. Он поднялся на локте, озираясь, убедился, что мы одни, после чего сделал мне знак приблизиться и сесть с ним рядом.
– Вы видели это, правда, же? – спросил он голосом, все еще приглушенным и исполненным благоговения, столь чуждого натуре этого человека.
– Нет, я ничего не видел.
Голова его вновь упала на подушки.
– Ну да, – пробормотал он, – без бинокля разве увидишь… Вот и я не сам увидел, а бинокль показал мне ее и ее глаза, в которых была любовь. Лик самой любви! Слушайте, док, не пускайте сюда стюарда. Он решит, что я спятил. Закройте дверь на щеколду, ладно?
Я поднялся и исполнил это распоряжение.
Некоторое время он лежал тихо, видимо, погруженный в размышления, потом опять приподнялся на локте и попросил еще бренди.
– Но вы-то, док, не считаете меня безумным, правда же? – спросил он, когда я ставил бутылку обратно в глубину шкафчика.
– Я считаю, – отвечал я, – что у вас на душе лежит что-то, что ее тяготит, будоражит вас и доставляет вам боль.
– Вот это верно, парень, в самую точку попал! Именно что тяготит и доставляет боль. И еще какую боль! Но определять широту и долготу я еще могу, и в состоянии работать с секстантом, и делать расчеты. Доказать, что я невменяем, в суде вам не удалось бы, разве не так?
Было странно слышать, как этот человек, откинувшись на подушки, спокойно обсуждает вопрос о собственной вменяемости или невменяемости.
– Может быть, и не удалось бы, – сказал я, – но все же я думаю, что самое лучшее для вас было бы при первой же возможности отправиться домой, где вы могли бы отдохнуть и некоторое время пожить спокойной размеренной жизнью.
– Домой, говорите? – процедил он, ухмыляясь. – Это не столько для меня, сколько для вас было бы самым лучшим, свить гнездышко с Флорой, прелестной крошкой Флорой. Разве дурные сны – это признак безумия?
– Иногда да, – отвечал я.
– Ну а другие признаки? Какими бывают первые симптомы? – Появляются головные боли, шум в ушах, искры перед глазами, галлюцинации.
– А это что такое? – прервал он меня. – Что вы называете галлюцинациями?
– Галлюцинация – это когда видишь то, чего нет на самом деле.
– Но она была! – тихим стоном отозвался он. – Она была здесь! – Он поднялся, отодвинул дверной засов и медленными неверными шагами прошел к себе в каюту, где, как я думаю, несомненно пробудет один до самого утра. Его нервная система, по-моему, испытала шок, какова бы ни была природа того, что он себе вообразил. Человек этот с каждым днем начинает представлять все большую загадку, хотя боюсь, что выдвинутое им самим решение этой загадки – самое правильное. Но хоть разумом он и повредился, с какой бы то ни было виной или угрызениями совести это никак не связано. И хоть такая мысль все больше завладевает умами всех на корабле, поддержать ее я не имею оснований. На человека, в чем-то виноватого, он не похож, а похож на пострадавшего, на того, кто перенес жестокий удар судьбы, на мученика, а вовсе не на преступника.
Вечером ветер, похоже, меняется. Если он закроет нам единственный узкий проход – тогда помоги нам, Господи! Ведь находящимся у края паковых льдов, или, как называют это китобои, «Барьера» спасение может дать только северный ветер, только он способен разбить льды вокруг нас, в то время как ветер с юга погонит на нас плавучие льдины, что остались позади, и мы окажемся между двумя ледяными массивами.
Воскресенье – день отдыха. Опасения мои подтвердились, и тонкая полоска синей воды на юге исчезла из глаз. Теперь вокруг лишь ледяные поля с причудливой формы холмами и фантастическими пиками вершин. Не слышно ни плеска волн, ни криков чаек, ни трепыханья парусов на ветру – лишь мертвая тишина, безмолвие, царящее над неоглядным белым простором. И это страшно. В такой тишине даже разговор вполголоса, даже скрип матросских башмаков, шаги по выскобленной палубе кажутся неуместными, лишними. Только один гость заявился к нам – полярная лисица, зверь весьма редкий на паковом льду, хотя на северных берегах она встречается то и дело. Однако к кораблю лисица не приблизилась, а, понаблюдав за нами с изрядного расстояния, поспешно скрылась во льдах. И это показалось нам странным, ибо лисы эти непривычны к человеку, не опасаются его, а по природе очень любопытны, что и облегчает охоту на них. В это трудно поверить, но и столь незначительный эпизод смог напугать и расстроить матросов, усугубив их подозрения. «Зверь-то знает, что к чему, нюхом чует, что здесь нечисто», – так выразился один из авторитетных гарпунеров, а другие согласно закивали. Пытаться спорить, выступать противником детских суеверий – дело гиблое. Если уж они решили, что корабль наш проклят, то ничего их не переубедит.
Капитан оставался взаперти весь день, кроме того получаса, когда к вечеру, выйдя на шканцы, он, казалось, обозревал окрестность. Но я заметил, что взгляд он направляет именно туда, где вчера появлялся призрак. Я не удивился бы продолжению вчерашнего буйного припадка, но такового не последовало. Меня капитан не видел, хоть я и находился совсем рядом. Потом была церковная служба – читал, как обычно, первый помощник. Интересно, что на китобойных судах используются молитвенники англиканского обряда, хотя ни среди матросов, ни среди высших чинов на корабле членов англиканской церкви я не встречал. Наш экипаж – сплошь католики либо пресвитерианцы, причем католики в большинстве. Англиканский обряд чужд как тем, так и другим, так что никто не может быть в обиде на то, что его религии предпочли другую; и все присутствующие на службе слушают чтение почтительно и со вниманием, и, следовательно, подобная система себя оправдывает.
Невиданной красоты закат, залив своим сиянием льды, превратил их в недвижные кроваво-красные озера. Не видел ничего прекраснее и в то же время страннее этой картины. Ветер опять меняется. Если двадцать четыре часа он будет дуть с севера, все еще может наладиться.
Сегодня день рождения Флоры. Девочка моя дорогая! Как хорошо, что не видишь ты твоего мальчика, как ты всегда меня называла, на судне, затертом во льдах, правляемом безумным капитаном, и с запасом провизии, которого хватит на считанные недели! Не сомневаюсь, что каждое утро она просматривает «Скотсмен» в поисках сообщения о нашем прибытии на Шетланды. А мне ничего не остается, как являть пример для других и выглядеть веселым и безмятежно уверенным, хотя один Господь знает, как тяжело временами у меня на сердце.
Сегодня на градуснике 19° по Фаренгейту. Ветер очень слабый, да и тот нам не благоприятствует. Капитан же находится в прекрасном расположении духа; думаю, что ночью его посетило видение или же он, бедняга, распознал какой-либо новый знак, потому что рано поутру он заявился ко мне и, наклонившись над моей койкой, шепнул мне: «Это не было галлюцинацией, док! Это правда!» После завтрака он попросил меня выяснить, сколько осталось провизии, и мы со вторым помощником приступили к подсчетам. Оказалось, что провизии даже меньше, чем мы ожидали: пол-ларя сухарей, три барреля солонины и очень небольшой запас кофе и сахара. Вдобавок в рундуках были найдены и припрятанные деликатесы – лосось в банках, банки консервированных супов, баранина с фасолью и тому подобное, но команда из пятидесяти мужчин съест все это роскошество за один миг. В кладовке обнаружили два барреля муки и немерено табака. На всем этом вместе взятом можно продержаться дней восемнадцать-двадцать, и то если порции уменьшить вдвое, больше – никак не получится. Когда мы доложили капитану, как обстоят дела, он приказал свистать всех наверх и со шканцев обратился к экипажу.
Высокий, ладный, с загорелым выразительным лицом, самой природой, кажется, предназначенный отдавать приказы, он говорил сейчас спокойно и по-товарищески просто, заставляя думать, что он хорошо видит опасность и зорко ищет малейшую возможность ее избежать.
«Братцы, – сказал он, – без сомнения, вы считаете меня виновником трудного положения, в котором все мы оказались. Положение действительно угрожающее, и, наверное, кое-кто из вас злится на меня за это. Но вспомните, сколько лет ни одно китобойное судно, возвращаясь домой, не выручало столько денег за китовый жир, как “Полярная звезда”, и каждый из вас имел свою долю от этого. Уходя в море, вы знали, что оставляете своих жен в довольстве и сытости, в то время как другие китобои, возвращаясь из похода, боялись увидеть своих женщин просящими милостыню на паперти. За это вы должны благодарить меня столь же рьяно, как сейчас клянете за нынешнее ваше положение. Так что можно считать, что мы квиты.
Если столько раз мы, смело встречая препятствия, побеждали, то и теперь, потерпев поражение, нечего лить слезы. В самом худшем случае мы покинем корабль и пойдем пешком на поиски тюленьего стада. Найдя его, мы продержимся до весны. Но этого не случится, потому что не пройдет и трех недель, как мы увидим вновь шотландский берег. А сейчас каждый на корабле должен поужаться с едой, получая уменьшенные вдвое порции, все должно делиться поровну и справедливо, никому не следует давать предпочтение. Мужайтесь, и мы выдюжим, пройдем это испытание, как проходили все испытания раньше».
Эта краткая, так просто сказанная речь чудесным образом подействовала на экипаж. Все недовольство им, все обиды были забыты, а старый гарпунер, о котором я уже писал, рассказывая о суевериях моряков, трижды прокричал «ура» капитану, и эту здравицу охотно подхватили остальные.
Ночью задул северный ветер, и лед, похоже, тронулся. Люди, несмотря на скудный рацион, на который их посадили, находятся в благодушном настроении. Разводим пары, чтобы не мешкая воспользоваться открывшейся возможностью, если она возникнет. Капитан радостно возбужден, хотя временами в глазах его мелькает все тот же диковатый «нехороший» огонек. Его веселое возбуждение озадачивает меня даже больше былой угрюмости. Не могу я этого понять. Ранее я уже упоминал в дневнике одну из его странностей – не пускать никого к себе в каюту. Он упорно и стелет постель себе сам, и убирает в каюте, и все-все делает в ней собственноручно. И я очень удивился, когда он вдруг дал мне ключ и попросил спуститься к нему в каюту взглянуть на хронометр, когда в полдень он станет измерять высоту солнца над горизонтом. Каюта его оказалась маленькой, почти без мебели; я увидел в ней умывальник, несколько книг и никакой роскоши, если не считать картин на стенах. Большинство картин – это небольшие дешевые олеографии, но одна обратила на себя мое внимание. Это был портрет, но вовсе не изображение какой-нибудь писаной красотки, наподобие тех, что украшают матросские кубрики. Ни один художник не может выдумать, даже напрягая фантазию, такой образ – воплощение женской слабости и в то же время твердости характера. Задумчивый, мечтательный взгляд осененных длинными ресницами глаз, чистый, открытый лоб, безмятежность которого, кажется, не омрачают ни мысль, ни забота, странно контрастирует с четкими очертаниями выдвинутого вперед подбородка и решительностью рта. В нижнем углу была надпись «М. Б. 19 лет». То, что в нежном 19-летнем возрасте можно выработать в себе такую силу воли, такой твердый характер, какие читались в этом лице, показалось мне невероятным. Должно быть, я видел перед собой портрет женщины необыкновенной. Ее черты, в которые я вглядывался всего лишь краткий миг, запечатлелись во мне с такой ясностью, что, будь я художником, я мог бы нарисовать ее в дневнике по памяти, каждую черточку этого лица. Интересно, какую роль играла эта женщина в жизни нашего капитана. Он повесил ее изображение в изножье койки с тем, чтобы постоянно глядеть на нее. Будь он человеком менее замкнутым, я не преминул бы заговорить с ним о ней.
Что касается перечня вещей в каюте, то они малоинтересны и недостойны даже упоминания – форменные бушлаты, раскладной табурет, маленькое зеркальце, табакерка и целый набор разных трубок, включая восточную «хуку», казалось бы, подкрепляющую версию мистера Милна об участии капитана в войне, хотя напрямую связывать эту вещицу с якобы военным прошлым капитана, на мой взгляд, было бы натяжкой.
Капитан только что отправился спать после долгой и интересной беседы со мной на отвлеченные темы. Когда он хочет, он может быть самым занимательным собеседником, начитанный, умеющий выразить любое свое мнение без сухости и педантизма. Рассуждая о душе и ее свойствах, он кратко охарактеризовал взгляды на этот предмет Платона и Аристотеля и говорил очень авторитетно. Он, кажется, склоняется к теории метампсихоза и симпатизирует Пифагору и пифагорейцам. В разговоре коснулись мы и современных спиритуалистов, и я позволил себе пренебрежительную шутку на их счет, сославшись на мошенничество в работах Слейда, но, к моему удивлению, он очень серьезно и внушительно предостерег меня от путаницы понятий и смешивания двух разных вещей, – что было бы так же нелогично, как отрицать христианство из-за того, что ученик Христов Иуда был негодяем. Завершив таким возражением нашу беседу, он вскорости пожелал мне доброй ночи и удалился к себе.
Ветер свежеет и упорно продолжает дуть с севера. Ночи стали теперь совсем темными, не светлее, чем в Англии. Надеюсь, что завтрашний день освободит нас из ледового плена.
Опять этот призрак! Слава Богу, что нервы у меня крепкие. Суеверность этих несчастных парней, обстоятельные рассказы об увиденном, которыми они делятся так серьезно и с такой убежденностью, ужаснули бы всякого, не столь привычного к их нравам человека. Версий много, и детали разнятся, но суть сводится к одному: вокруг судна всю ночь летало что-то странное, и то, что видели Сэнди Макдоналд из Питерхеда и «длинный» Питер Уильямсон с Шетландов, подтверждает увиденное мистером Милном с капитанского мостика. Так что свидетелей теперь трое, и говорят они одно и то же, почему опровергать их стало труднее.
После завтрака я подошел к Милну и сказал, что негоже ему поддерживать нелепые россказни, что ему следует быть выше суеверий и, как старшему по званию, служить примером для остальных. Прошедший огонь и воду ветеран покачал головой и вроде бы поддакивал, но ответил мне довольно осторожно: «Может, это все и так, док, а может, и нет. Я же не говорю, что это непременно дух, в водяных или там иных прочих я не слишком-то верю, но многие клянутся, что видели их. Я не из пугливых, но, может, и вам бы не по себе стало, если б вместо того, чтоб рассуждать об этом днем, вы бы были там со мной ночью и сами увидели, как мелькает то тут, то там эдакое страшное, белое, и воет, и плачет в темноте, вот как ягненок, зовущий свою матку. Тогда бы вы, может, и поостереглись говорить, что все это одни бабьи страхи и выдумки».
Я понял, что пытаться его урезонить – дело безнадежное, и удовольствовался личной просьбой: в следующий раз, когда появится призрак, кликнуть меня, на что он и дал свое согласие, сопроводив это множеством выразительных восклицаний, из которых я понял, как горячо он надеется, что случая звать меня ему не представится.
Как я и надеялся, ледяная пустыня за нами пошла трещинами, и протоки синей воды исчертили лед во всех направлениях. Наша широта сегодня – 80°52′, и это означает, что твердыня пакового льда дрогнула и трещины ползут все южнее. Если благоприятный ветер продержится, то лед стает так же быстро, как образовался. А в настоящее время нам ничего не остается, как пускать пар в машине, ждать и надеяться на лучшее. Я быстро превращаюсь в фаталиста. Зависимость от ветра и льда не может привести ни к чему другому. Наверно, ветры и пески Аравийской пустыни породили у поклонников Магомета их склонность полагаться на волю рока.
Все эти неожиданные страхи и тревоги тяжело отразились на состоянии капитана. Боясь еще больше возбудить его воспаленный разум, я пытался скрыть от него абсурдную историю, но, к несчастью, капитан услышал, как кто-то из матросов упомянул ее в разговоре, и настоял на том, чтобы его ввели в курс дела. Как я и ожидал, услышанное заставило выплеснуться наружу скрытое его безумие, придав ему гиперболическую форму. Было трудно поверить, что это тот самый человек, с которым мы еще вчера вечером говорили на философские темы и суждения которого были столь взвешенны и разумны. Сейчас он метался по шканцам, как тигр в клетке, нетерпеливо оглядывая лед. Он непрестанно что-то бормотал себе под нос, изредка выкрикивая: «Еще немного, милая, еще немного!» Бедняга! Как грустно видеть храброго моряка, с головы до ног джентльмена, дошедшего до такого состояния, горько сознавать, что воображение и галлюцинации могли повредить разум человека, которого не способны были сломить никакие реальные опасности. Бывал ли кто-нибудь в таком положении, как я сейчас: с одной стороны – безумный капитан, с другой – видящий духов помощник? Иногда мне кажется, что я единственный здесь на борту, кто сохранил здравый смысл, не считая второго механика – этот как всегда задумчив и отстранен. Кажется, ополчись на судно все джинны Красного моря, он и бровью не поведет – лишь бы оставили его в покое и не трогали его инструменты.
Лед по-прежнему открывает проходы, и существует большая вероятность, что завтра утром мы сможем тронуться. Когда дома я стану рассказывать о том, что довелось мне пережить, все решат, что это выдумки.
Я очень напуган, хотя сейчас и немножко пришел в себя благодаря стаканчику бренди. Но все же я потрясен, о чем свидетельствует и мой почерк. Дело в том, что я пережил странное приключение и начинаю сомневаться, имел ли я право считать безумцами экипаж лишь потому, что люди утверждали, будто видели нечто, недоступное разумному истолкованию. Быть может, и глупо так разнервничаться, но теперь, после всех страхов и тревог, историю эту я воспринимаю гораздо серьезнее, ибо пережитое мною самим не дает мне возможности усомниться в том, что говорил Мэнсон, что подтвердил Милн и над чем я недавно так иронизировал.
Строго говоря, особо пугаться было не из-за чего – слышен был лишь звук, и все. Не могу рассчитывать на то, что кто-нибудь удосужится читать эти строки, посочувствует мне или даже поймет то впечатление, которое все это на меня произвело. Ночь была темной, такой темной, что, стоя на шканцах, нельзя было разглядеть человека на мостике. По-моему, я уже писал о необыкновенной тишине, царящей в этих краях. В любом другом месте, даже самом пустынном, тишину все-таки нарушали бы какие-то звуки – легкая вибрация воздуха от доносящихся издалека отголосков, шума, производимого людьми, шелеста листвы на деревьях, крыльев птиц в полете либо еле слышного шороха травы, тронутой ветром.
Звуки эти ускользают от нашего внимания, мы даже не всегда их слышим, но когда их нет, мы ощущаем их отсутствие и скучаем по ним. Лишь здесь, в холодных арктических морях, начинаешь понимать, что значит подлинная глубокая бездонная тишина, безмолвие, которое обрушивается с неодолимой силой во всей мрачной и торжественной своей красе. Ты ловишь себя на том, что напрягаешь барабанные перепонки в желании услышать хоть слабый звук и с жадностью внимаешь каждому случайному шуму на борту. В подобном настроении я и находился, когда стоял, прислонившись к фальшборту, а тишину ночи разорвал звук, исходивший откуда-то снизу, прямо подо мной – звук пронзительный и казавшийся еще пронзительнее в ночной тишине. Начался он с ноты такой высокой, какую не взять и оперной приме, он становился все выше и выше, пока не превратился в вопль невыносимой боли – так вопит проклятая навек душа. Этот леденящий кровь вопль до сих пор звенит у меня в ушах. Скорбь невыносимая, неизъяснимая и неизбывная – вот что было в этом вопле, и великая тоска, в которую вторгались вдруг странные ликующие нотки. Источник этого звука находился совсем рядом, но, хоть я и вглядывался изо всех сил в темноту, различить в ней ничего не мог. Я прождал еще некоторое время, но звук не повторился, и я спустился вниз, потрясенный, может быть, так сильно, как никогда в жизни. Спускаясь по трапу, я повстречал Милна, шедшего, чтоб заступить на вахту. «Что, док, – обратился он ко мне, – бабьи страхи это были, да? Теперь сами слышали? Так что скажете? Суеверие и невежество и ничего больше, да?» Мне ничего не оставалось, как извиниться перед достойным моряком и признаться, что я так же озадачен, как и он сам. Может быть, завтра происшествие это будет выглядеть и по-другому, но в настоящий момент я даже не могу описать то, что чувствую. Когда-нибудь перечтя это все, уже свободный от прошлого и всех его перипетий, я смогу отрешиться от пережитого, и тогда, возможно, я устыжусь собственной слабости и стану презирать себя за нее.
Провел беспокойную бессонную ночь, в которой мне все время слышался тот странный звук. По виду капитана не скажешь, что он хорошо отдохнул за ночь, потому что лицо у него осунувшееся, а глаза красные. О моем ночном переживании я ему ничего не сказал и не скажу. Он и без того не находит себе места и возбужден – то сядет, то снова вскочит, как будто ему не сидится спокойно.
Утром в массиве льда, как я и предполагал, обозначился хороший проток, и мы смогли поднять наш ледовый якорь и пройти под паром около двенадцати миль в юго-западном направлении, после чего оказались перед громадной плавучей льдиной, такой же массивной, как те, что остались позади. Льдина эта полностью преградила нам путь, так что нам не оставалось ничего другого, как вновь бросить якорь и ждать, когда ветер разобьет лед, что может произойти в пределах этих суток, если ветер продержится и не переменит направления. В воде показалось несколько тюленей-хохлачей, и мы пристрелили одного – громадного, больше 11 футов в длину. Это звери страшные, драчливые, и, говорят, что даже медведю с ними трудно тягаться. По счастью, они довольно медлительны, почему атаковать их на льду особой опасности не представляет.
Судя по всему, капитан не считает, что мы испили до дна всю чашу бед, нам уготованных, хотя мне непонятно, почему он так мрачно оценивает ситуацию сейчас, после нашего чудесного избавления из плена, когда несомненно, что чистой воды мы достигнем очень скоро.
– Наверно, доктор, вы считаете, что теперь все в порядке, не правда ли? – осведомился он, когда мы сидели с ним после обеда.
– Я надеюсь, что это так, – отвечал я.
– Не стоит быть слишком уверенным. Вы, конечно, правы. Еще совсем немного, и нас всех ожидают объятия наших любимых и единственных, ведь правда? И все же слишком уж уверенными быть не стоит, нельзя быть слишком уверенными.
Он промолчал, задумчиво покачивая ногой.
– Знаете, – продолжал он, – это ведь места опасные, даже в хорошую погоду – опасные, гиблые, коварные места. Я знал случаи, когда люди здесь пропадали совершенно неожиданно. Какая-нибудь глупая ошибка – одна единственная ошибка – поскользнулся, оступился – и летишь в трещину, в пучину, и только пузыри по зеленой воде там, где человек был. И странная такая штука, – продолжал он с нервным смешком, – за все эти годы, что я провел в этих краях, я почему-то не подумал написать завещание. Не то чтобы у меня оставались какие-то богатства, особые сокровища, что ли… Но ведь должен же человек, в особенности постоянно подвергающий себя опасностям, все предусмотреть, всем распорядиться, подготовить всё, вы так не считаете?
– Конечно считаю, – подтвердил я, не очень понимая, куда он клонит.
– Ему же будет лучше от сознания, что все устроено, оговорено, – продолжал капитан. – Так вот, теперь, если что-то со мной случится, я надеюсь, что вы окажете мне услугу и позаботитесь о моем имуществе. Вещей в моей каюте совсем немного, но то, что есть, пусть будет продано, а вырученные деньги разделены между всеми членами экипажа, так же, как мы делим выручку за китовый жир. Мой хронометр возьмите себе, в память о нашем плаванье. Конечно, с моей стороны это просто предосторожность, но я решил воспользоваться случаем и поговорить об этом с вами. Наверно, я могу положиться на вас в случае необходимости и…
– Несомненно, можете, – подхватил я, – и если вы совершаете подобный шаг, то и я.
– Вы, вы? – прервал меня капитан. – У вас все хорошо, какого дьявола вы такое говорите! Послушайте. Я не хочу казаться желчным или сердиться на вас, но не желаю я слышать, как молодой, едва начавший жить человек размышляет о смерти! Выйдите на палубу и подышите свежим воздухом вместо того, чтобы пороть чушь, сидя в душной каюте и побуждая меня пороть такую же чушь!
Чем больше думаю я об этом нашем разговоре, тем меньше он мне нравится. Зачем понадобилось человеку улаживать дела и распоряжаться имуществом в момент, когда вроде бы опасность остается позади? Даже в безумии должна быть известная логика. Может быть, он подумывает о самоубийстве. Помнится, был случай, когда он очень серьезно и с большим почтением называл геройством грех самоубийства. Надо будет приглядеть за ним. И хоть нарушать его одиночество, когда он в каюте, я не имею права, но, по крайней мере, я постараюсь оставаться на палубе, пока он не спит.
Мистер Милн развеял мои страхи, сказав, что капитан «просто чудит, как всегда». Сам же Милн оценивает наши перспективы весьма радужно. На его взгляд, послезавтра мы очутимся в чистом, свободном от льдов море, еще через два дня пройдем Ян-Майен, а Шетландов достигнем через неделю с небольшим. Надеюсь, такой его оптимизм не чрезмерен. Мнение Милна – достойный противовес мрачным предосторожностям капитана, ибо моряк он бывалый, опытный, и слов на ветер не бросает.
Долго назревавшая катастрофа наконец произошла. Даже не знаю, как написать это. Капитан исчез. Может быть, он еще вернется к нам живой, но боюсь, боюсь… Сейчас семь утра 19 сентября, а я с остальными членами экипажа целую ночь обшаривал льдину, что у нас на пути, в надежде отыскать какой-либо след капитана, но все тщетно. Попытаюсь рассказать по порядку все обстоятельства этого исчезновения. Пусть каждый, кому случится прочесть строки, которые я пишу, помнит, что основаны они не на догадках либо слухах, что автор – образованный человек, находящийся в здравом уме, желающий в точности передать то, что происходило на его собственных глазах. Умозаключения – мои, но за факты я отвечаю.
После переданного мной разговора с ним капитан находился в прекрасном расположении духа, но, казалось, нервничал и проявлял нетерпение – постоянно менял позу, бесцельно и беспорядочно дергал руками и ногами, как это бывало порой ему свойственно. За четверть часа он не менее семи раз выходил на палубу и, сделав несколько торопливых шагов по ней, вновь спускался вниз. Всякий раз я следовал за ним, ибо что-то в его лице укрепляло меня в желании держать его в поле зрения. Казалось, он понимал впечатление, которое производят его метания, потому что пытался усыпить мою бдительность преувеличенной веселостью и деланно и шумно хохотал в ответ на шутки. После ужина он в очередной раз вышел на ют, и я вместе с ним. Вечер был темным и тихим – тишину нарушал лишь легкий шелест ветерка, игравшего рангоутным деревом.
С северо-запада наползала туча, и рваные ее края, подобно щупальцам, тянулись к лику луны, застилая его, и луна проглядывала теперь лишь изредка в просветы тучи. Капитан быстро бегал взад-вперед, неожиданно заметил меня, все еще маячившего рядом и, резко обернувшись в мою сторону, настоятельно попросил меня спуститься вниз – так будет лучше. Нет нужды говорить, что эти слова только усилили мою решимость оставаться на палубе.
Думаю, что после этого он забыл о моем присутствии. Он стоял, опершись о гакаборт и вглядываясь в необозримую заснеженную даль, часть которой была сокрыта тьмой, в то время как другая мерцала в лунном свете. Несколько раз я замечал по его движениям, что он словно обращается к кому-то, а однажды до меня донеслась короткая фраза, которую он пробормотал и из которой я уловил лишь одно слово: «готов». Должен сказать, что я испытывал какое-то жуткое чувство, следя за его высокой фигурой, смутно видневшейся в темноте. Я не мог отделаться от ощущения, что он пришел на свидание. Но с кем? Сопоставив факты, я стал подозревать нечто, но оказался совершенно не готовым к тому, что произошло потом.
По внезапной перемене в нем, по его волнению, я вдруг понял, что он что-то увидел. Я тихонько приблизился и встал за его спиной. Он с жадностью и вопросительно вглядывался в туманный завиток, быстро летевший вровень с судном. Это было воздушное нечто, не имевшее определенной формы, то более, то менее видимое, в зависимости от освещения. Луну в этот момент закрыл тонкий, как лепесток анемона, облачный покров.
«Иду, иду, детка!» – вскричал капитан, голосом, полным неизъяснимой нежности и сострадания, – так утешают любимого человека, даруя ему что-то долгожданное, бесконечно желанное.
Все дальнейшее произошло мгновенно, и я не нашел в себе сил помешать этому. В одну секунду он вспрыгнул на фальшборт и в следующую – уже был на льду, почти у ног бледной туманной фигуры. Он простер руки, словно желая что-то схватить, обнять, и ринулся во тьму с распахнутыми для объятия руками, выкрикивая слова нежного привета. Я стоял неподвижно, окаменев, и напрягал глаза вслед удалявшейся во тьму фигуре. Я был уверен, что больше никогда его не увижу, но вдруг луна опять засияла в просвете туч и осветила ледяное поле. И я увидел далеко-далеко темную фигуру, бежавшую с огромной скоростью по заледенелой равнине. Больше мы его не видели и, наверно, никогда не увидим. Сколотили поисковую бригаду, в которую вошел и я, но энтузиазма матросы не проявили, и мы ничего не нашли. Через несколько часов на поиски выйдет другая бригада. Мне трудно поверить, что все это не сон, кажется, что я пишу это, еще не стряхнув с себя бредовые сновидения.
Сейчас вернулся совершенно разбитый и измученный вторичными безуспешными поисками капитана. Льдина это огромная, и, хоть мы и прошли по ней миль двадцать, если не больше, конца ей не было видно. Мороз в последнее время стоит ужасный, и снег на поверхности льдины смерзся, став твердым, как гранит – иначе мы могли бы отыскать его по следам. Матросы желают отправляться не мешкая, развести пары и держать путь на юг, так как за ночь лед вскрылся и на горизонте обозначилась вода. Матросы уверяют, что капитан Креги, уж конечно, мертв, а мы рискуем жизнью, теряя время неизвестно зачем и пренебрегая возможностью спастись. Мистеру Милну и мне стоило большого труда уговорить их подождать еще один день до завтрашнего вечера, поклявшись, что дольше этого срока мы здесь не останемся. Мы предложили поспать несколько часов, а потом в последний раз обшарить льдину.
Утром я с группой матросов вышел на лед и обследовал льдину в южной ее части. Мы прошли миль десять-двенадцать, не встретив и следа какой-либо жизни, не считая одинокой птицы, долгое время кружившей над нашими головами. Судя по полету, это был сокол. На юге льдина вытягивается в длинный и узкий, вдающийся в море мыс. У основания мыса люди остановились, но я упросил их пройти дальше, к оконечности мыса, чтобы почувствовать удовлетворение от сознания, что нами не был упущен ни малейший шанс отыскать капитана.
Мы не прошли и ста ярдов, как Макдональд из Питерхеда, крикнув, что видит что-то впереди, перешел на бег. Мы тоже это увидели и побежали. Поначалу это казалось непонятным темным пятном на белом льду, но по мере нашего приближения оно обретало очертания человеческой фигуры, а потом и очертания того, на чьи поиски мы и отправились. Капитан лежал ничком, уткнувшись лицом в замерзший сугроб.
За время, пока он лежал, его занесло снегом, засыпало кристалликами льда, и, когда мы подошли, порыв ветра закрутил эти кристаллики в маленький снежный столб, взметнул их и опять опустил, а потом, подняв часть этих кристалликов в воздух, подхватил и унес в сторону моря. Мне это показалось лишь снежным вихрем, но многие из моих спутников утверждали, что поначалу вихрь этот имел форму женской фигуры и фигура эта склонилась над трупом, поцеловала его, а потом полетела прочь, паря над льдами. Наученный опытом, я теперь не смеюсь над мнениями других, какими бы странными они подчас мне ни казались. С уверенностью можно сказать лишь одно: смерть капитана Николаса Креги не была мучительной; исхудалое лицо его освещала радостная улыбка, а руки его были все еще простерты, словно для объятия, предназначенного странному гостю, поманившего его в дорогу, в туманную даль загробного мира.
В тот же день мы его похоронили, завернув во флаг корабля и привязав к его ногам тридцатидвухфунтовое пушечное ядро. Я прочел отходную, а грубые матросы плакали, как дети, потому что многие из них были ему благодарны за его доброту; любовь и привязанность их к капитану, подорванные странным его поведением в последние дни, сейчас вспыхнули с новой силой. Тело его, пролетев решетчатый люк, с плеском погрузилось в воду, и я видел, как оно опускается вниз, ниже, ниже, пока не превратилось в белый лоскуток, светлое пятнышко, мерцающее у грани вечного мрака. Потом и оно исчезло, растворилось, и он ушел. Ушел, унеся с собой свою тайну и скорбь, навеки похороненную в его груди, для того великого дня, когда море извергнет из себя мертвецов, и Николас Креги, восстав их мрака, возникнет вновь среди ледяного простора, улыбающийся ясной улыбкой, простирающий руки в приветствии. От всей души молю Бога, чтоб загробная жизнь его была счастливее той, которую он прожил.
Я не стану продолжать мой дневник. Нам предстоит теперь путь домой – прямой и ясный, а великие льды совсем скоро превратятся лишь в воспоминание. Не скоро смогу я оправиться от шока, вызванного недавними событиями. Начиная вести запись нашего плавания, я понятия не имел, каковы будут его последние страницы. И вот я пишу заключительные строки один в моей каюте, и время от времени вздрагиваю, потому что мне чудится, будто с палубы доносятся торопливые и нервные шаги погибшего капитана. Сегодня ночью я вошел к нему в каюту, чтобы, выполняя обещанное, составить опись вещей и внести ее в официальный документ. В каюте все было по-прежнему, все вещи находились на тех же местах, на которых я видел их в первый мой визит, но портрета в изножье его койки, о котором я говорил, не было – у меня сложилось впечатление, что его вырезали из рамки ножом и унесли. Этим последним звеном в цепи странных событий, которым я оказался свидетелем, я и завершу мой дневник плаванья «Полярной звезды».
[Запись, сделанная доктором Джоном Макалистером Реем-старшим.]
Я перечитал это странное повествование, рассказывающее о смерти капитана «Полярной звезды» и содержащееся в дневнике моего сына. Я совершенно уверен в том, что все это происходило именно так, как он пишет. Уверенность мне придает знание характера моего сына – человека разумного и твердого, не склонного к фантазиям. Однако описанные события на первый взгляд так причудливы и невероятны, что долгое время я противился публикации. Впрочем, несколько дней тому назад я имел случай получить независимое мнение на этот счет, и оно стало подтверждением правдивости рассказа, пролив новый свет на описанные события. На собрании Британской медицинской ассоциации в Эдинбурге я встретился с доктором П., давним моим товарищем по колледжу, ныне практикующим в Сэлташе, Девоншир. Выслушав мое повествование о странном приключении сына, он объявил, что был знаком с героем рассказа, и, к удивлению моему, описал его точно так же, как он был описан в дневнике, не считая того, что доктор знал капитана, когда он был моложе. По словам доктора, капитал был помолвлен с молодой женщиной необыкновенной красоты, жившей в Корнуолле на побережье. Когда капитан находился в море, его невеста погибла при обстоятельствах самых загадочных и трагических.
Хотя рассказы о Шерлоке Холмсе и изобилуют описаниями различных кораблей и людей, связанных с морем, но ни один из них не несет на себе столь явственного отпечатка личного опыта Конан Дойла в качестве судового доктора на борту «Надежды», как рассказ «Случай с Черным Питером», где грудь капитана китобойного судна пронзает стальной гарпун, отчего капитан оказывается в положении «жука, наколотого на картонку». Биографы Дойла упоминают о том, что появление рассказа в журнале «Стрэнд Мэгэзин» в марте 1904 год вызвало негодование капитана «Надежды» Джона Грея, посчитавшего себя прототипом негодяя Питера Кэри. Это кажется нам маловероятным, и не только потому, что судно Кэри было приписано к соперничавшему с Питерхедом порту Данди, но и потому, что капитан Грей скончался в своем родном Питерхеде десятью годами раньше выхода рассказа.
Никогда еще я не видел своего друга в такой прекрасной форме – и физической и умственной, в какой он находился в 1895 году. Ширящаяся известность принесла с собой и расширение его практики, и меня обвинили бы в некорректности, если б я попытался хоть намекнуть на знаменитостей, которые переступали тогда порог нашего скромного обиталища на Бейкер-стрит. Однако Холмс, будучи художником своего дела, как все великие артисты, жил ради искусства и, кроме как в деле с герцогом Холдернессе, насколько я знаю, редко запрашивал большой гонорар за беспримерные свои труды. Настолько ли он был чужд мирской суеты, или лишь в силу причудливости и капризности своей натуры, но он часто отказывался помочь сильным мира сего, людям богатым и влиятельным, если проблема их не вызывала его интереса и сочувствия, и в то же время он мог неделями корпеть над делом самого скромного из клиентов, если обстоятельства случившегося с ним увлекали его своей странностью или драматизмом, возбуждали его воображение, бросали вызов его проницательности и логике мышления.
В достопамятном 1895 году внимание Холмса занимала череда преступлений, разнородных и совершенно не связанных друг с другом, начиная со знаменитого его расследования внезапной смерти кардинала Тоска, предпринятого по личной просьбе его святейшества папы, и кончая делом пресловутого Уилсона, дрессировщика кенарей, арест которого ликвидировал очаг чумной заразы в лондонском Ист-Энде. За этими знаменитыми случаями настал черед расследования трагедии в Вудменс-Ли и темных обстоятельств, сопутствовавших смерти капитана Питера Кэри.
Ни один перечень деяний Шерлока Холмса не будет полным без рассказа об этом необычнейшем из дел.
В первую неделю июля мой друг так часто и так надолго отлучался из нашего дома, что я понял: он занят работой. А то, что в это время к нам наведывались грубого вида мужчины, осведомлявшиеся о капитане Бэзиле, ясно указывало, что работает Холмс под чужим именем и чужой личиной, – таких «личин», скрывавших его подлинную, грозную для преступников личность, у него было несколько. Было у него и несколько убежищ в разных частях Лондона, где он мог переодеться и загримироваться. Чем он так занят, мне он не говорил, я же не имел привычки вызывать его на откровенность. Первый указующий знак, давший мне представление о направлении, которое приобрел ход его нового расследования, был самым необычным.
Еще до завтрака Холмс ушел куда-то, и я готовился съесть завтрак в одиночестве, но только я уселся, как в комнате появился Холмс в шляпе и с острой пикой, которую он держал под мышкой наподобие зонтика.
– Господи, Холмс, – вскричал я, – уж не означает ли ваш вид, что вы гуляли по Лондону с этой штукой?
– Я только съездил к мяснику и обратно.
– К мяснику?
– И вернулся зверски голодным. Не подлежит сомнению, милый мой Ватсон, что физические упражнения перед завтраком крайне полезны. Но готов держать пари, однако, что вам не догадаться, какого рода упражнениями я сейчас занимался.
– Я и гадать не буду.
Он ухмыльнулся и налил себе кофе.
– Заглянув во внутреннее помещение лавки Оллардайса, вы увидели бы там свисающую с крюка на потолке свиную тушу и джентльмена в одной рубашке, яростно колющего тушу этим вот оружием. Энергичным джентльменом был я, а результатом моего упражнения стала доставившая мне немалое удовольствие убежденность в том, что одним движением, сколь угодно сильным, свинью не заколешь. Может быть, и вам стоит попробовать убедиться?
– Да ни за что на свете! И зачем это вам понадобилось?
– Потому что, как мне кажется, это имеет некоторое косвенное отношение к таинственной истории, произошедшей в Вудменс-Ли. А-а, Гопкинс, я получил вашу телеграмму вечером и ожидал вас. Проходите и присоединяйтесь.
Посетитель был человеком лет тридцати, вида самого живого и смышленого, но державшийся несколько скованно, словно солидный твидовый костюм, в отличие от форменной одежды, был ему непривычен. С первого взгляда я узнал в нем Стенли Гопкинса, молодого полицейского инспектора, которому Холмс предрекал блестящую карьеру и который, в свой черед, восхищался Холмсом, как только может восхищаться учителем ученик. Методы блистательного любителя этот профессионал уважал и ценил. Гопкинс был мрачен и казался озабоченным и удрученным.
– Нет, благодарю вас, сэр, я позавтракал, прежде чем заявиться к вам. Ночь я провел в городе, куда прибыл для доклада.
– О чем же доклад?
– О полном и совершенном моем фиаско.
– Дело застопорилось?
– Абсолютно.
– Господи, так дайте мне взглянуть на него.
– Видит Бог, я только об этом и мечтаю, мистер Холмс. Ведь это первое мое серьезное расследование, и я ломаю голову, не зная, что мне делать. Ради всего святого, помогите мне!
– Хорошо, хорошо. Между прочим, я уже ознакомился, и довольно внимательно, с представленными материалами, включая вещественные доказательства и результаты дознания. Кстати, что вы думаете о кисете, найденном на месте преступления? Вы не усматриваете в нем некий ключ к разгадке?
Гопкинс, кажется, удивился:
– Но это кисет убитого. Внутри – его инициалы, материал – тюленья кожа, а убитый – старый китобой.
– Однако трубки у него не было.
– Да, сэр. Трубки мы действительно у него не обнаружили. Курил он мало, но мог держать табак для друзей.
– Несомненно. А упомянул кисет я лишь потому, что, веди это расследование я, мне захотелось бы сделать кисет отправным пунктом. Так или иначе, но мой друг Ватсон о деле этом не осведомлен, да и мне не помешает вторично выслушать рассказ о ходе событий. Просветите нас вкратце и в общих чертах, что произошло и как это было.
Стенли Гопкинс вытащил из кармана бумажный листок:
– Я тут записал некоторые даты, из которых вы узнаете биографию покойника. Итак, капитан Питер Кэри родился в 45-м, значит, было ему пятьдесят лет. Успешно занимался промыслом китов и тюленей и зарекомендовал себя как смелый мореплаватель. В 1883-м был капитаном парового судна «Морской единорог», приписанного к Данди и ходившего за тюленями. Проведя ряд удачных экспедиций, он в следующем 1884 году судно оставил, уйдя на покой. Несколько лет он провел в путешествиях, после чего обосновался в Вудменс-Ли, что возле Форест-роу в Сассексе, где приобрел маленькое именьице. Там он прожил шесть лет, там же и умер ровно неделю тому назад.
Личность покойного имел ряд примечательных черт. Образ жизни его был строго пуританский, и вел он себя соответственно – был молчалив и угрюм. Кров с ним делили жена, дочь двадцати лет и две служанки. Последние часто менялись, потому что обстановка в доме была не из веселых, а иногда и просто невыносимой. Хозяин был запойным и, когда пил, становился сущим дьяволом. Известно, что он мог среди ночи выгнать из дома жену и дочь, стегая их кнутом и бегая за ними по парку, пока на крики несчастных не сбегались к его воротам соседи.
Однажды его даже привлекли к суду за нападение на священника, который попытался сделать ему внушение. Короче говоря, мистер Холмс, человека опаснее Питера Кэри и сыскать было трудно, и, как я слышал, он, и будучи капитаном, вел себя точно так же. Китобои прозвали его Черным Питером не только за смуглый цвет лица и косматую черную бороду, но и за характер, от которого страдали все окружающие. Само собой разумеется, что все его ненавидели и избегали и что никто не пролил и слезинки и не посочувствовал такому человеку, когда он встретил свой страшный конец.
В материалах дознания, мистер Холмс, вы, должно быть, нашли описание его «каюты», но, возможно, ваш друг ничего о ней не знает. Так вот – неподалеку от дома он собственноручно выстроил себе деревянный флигель, который называл «каютой». Там он спал. Это была маленькая, в одну комнату, хижина, размером шестнадцать на десять. Ключ от нее он носил в кармане и никого не пускал туда на порог – сам и постель стелил, и прибирался.
С двух сторон хижины было по маленькому занавешенному шторами окну. Штор он никогда не раздвигал. Одно из окон выходило на большак, и, видя по ночам за шторами свет, прохожие недоумевали, почему он не спит и что делает так поздно. Вот это-то окно, мистер Холмс, и стало первым из скудных свидетельств, которыми мы располагаем в этом расследовании.
Вы, наверно, помните, что каменщик Слейтер, который за день до убийства в час ночи возвращался из Форест-роу, проходя мимо усадьбы, приостановился, привлеченный светом в окне, так поздно горевшим и видимом за деревьями. И он клянется: там была ясно видна тень головы в профиль, и голова эта принадлежала вовсе не Питеру Кэри, которого он отлично знает, а другому бородачу, потому что борода была короткой и задиралась вверх, не так, как у капитана. Он настаивает на этом показании (правда, перед этим он два часа провел в пивной, а расстояние от хижины до дороги тоже не маленькое. Кроме всего прочего, тень он видел в понедельник, преступление же произошло в среду.)
Во вторник Питер Кэри находился в самом дурном расположении духа, чернее тучи, да к тому же еще и выпивши. Он рычал как дикий зверь и метался по дому, не находя себе места. Видя это, женщины старались не попадаться ему на глаза. Поздно вечером он удалился в эту свою хижину. В два часа ночи его дочь, спавшая с открытым окном, услышала донесшийся оттуда душераздирающий вопль, но, будучи пьяным, капитан нередко издавал подобные страшные звуки, и на вопль этот она не обратила внимания. Одна из служанок, встав в семь, заметила, что дверь хижины распахнута, но так велик был страх этих женщин перед капитаном, что только в полдень они осмелились подойти к двери и узнать, не случилось ли с ним чего. Заглянув в открытую дверь, они увидели зрелище, заставившее их побелеть от ужаса, а затем со всех ног броситься в деревню за помощью. Не прошло и часа, как я уже был на месте преступления и занялся расследованием.
Ну, вы, мистер Холмс, знаете, что я человек уравновешенный, однако, право слово, когда я вошел в этот флигель, меня пробрала дрожь. Там стоял ровный гул от множества мух, а пол и стены были все в крови – как на бойне. Флигель свой он называл «каютой», и выглядела она, и вправду, как настоящая каюта – можно было подумать, что находишься на корабле. У стены – койка, рундук, карты, схемы, картина с изображением «Морского единорога», на полке в ряд судовые журналы – как это водится в капитанской каюте на корабле. А посреди всего этого – он сам, с лицом, искаженным мукой, как у грешника в аду, и роскошная его борода в пятнах крови, задравшаяся в мучительной агонии. В широкую грудь капитана был воткнут стальной гарпун. Гарпун этот вошел так глубоко, что он проткнул капитана насквозь и вонзился в стену за его спиной. Точь-в-точь жук, наколотый на картонку! Жертва была несомненно мертва, и мертва давно, с того момента, когда издала тот ужасающий вопль нестерпимой боли.
Я помнил ваши уроки, сэр, и постарался все сделать как надо. Перед тем, как я разрешил что-либо трогать в помещении, я самым тщательным образом исследовал землю снаружи и пол внутри. Никаких следов там не было.
– Вы хотите сказать, что не увидели следов?
– Уверяю вас, сэр, что их там просто не было.
– Мой дорогой Гопкинс, я расследовал множество преступлений, но никогда не сталкивался с тем, чтоб преступником оказывалось существо крылатое. А коль скоро преступник имеет пару ног, должны остаться и следы от этих ног – какая-нибудь вмятина, царапина, метка, еле заметное повреждение поверхности, что-нибудь, что поддается научному исследованию. Не могу поверить, что в помещении, залитом кровью, не нашлось ничего нам в помощь. При этом из материалов дознания следует, что в комнате находились предметы, которые вы все же удостоили своим вниманием.
От такого иронического замечания молодой инспектор даже вздрогнул, как от удара.
– Я сделал глупость, не обратившись к вам раньше, мистер Холмс. Но что поделаешь… Да, некоторые предметы в комнате действительно достойны самого пристального внимания. Один из них – это гарпун, послуживший орудием преступления. Он был выхвачен из висевшей на стене сетки, в которой находился вместе с двумя другими, нетронутыми. Ячейка этого гарпуна осталась пустой. На рукояти его вырезано: «Паровое китобойное судно “Морской единорог”». По всему судя, убийство было совершено в припадке ярости, так как преступник схватил первый предмет, оказавшийся под рукой. Тот факт, что произошло это в два часа ночи, а Питер Кэри был одет, заставляет предположить, что о встрече было условлено и убийцу он ждал. Подтверждает это предположение и бутылка рома на столе. Там же стояли два грязных стакана.
– Да, – согласился Холмс, – думаю, что оба ваши предположения допустимы. А другого спиртного в хижине не нашли?
– На графинной подставке на сундуке стояли бренди и виски. Но для нас они значения не имеют: графины были полными, непочатыми.
– Но все-таки это важно, – заметил Холмс. – Так или иначе, давайте продолжим рассказ о предметах, которые вы посчитали имеющими значение.
– На столе лежал кисет.
– Где именно на столе?
– На середине стола. Кисет сшит из тюленьей кожи, очень гладкой, с длинным ворсом, и обвит ремешком, тоже кожаным. Внутри на клапане – инициалы П. К.; в кисете остался табак – крепкий, моряцкий, примерно пол-унции.
– Прекрасно. Есть что-нибудь еще?
Стенли Гопкинс извлек из кармана потертую записную книжку в грубой обложке и с линялыми страницами. На первой странице были выведены инициалы Дж. Х. Н. и дата – 1883. На второй странице значилось: КТЖД, и далее следовали страницы с рядами цифр. Потом заголовок: Аргентина, еще один – Коста-Рика, и еще – Сан-Паулу. После каждого заголовка шли страницы, заполненные цифрами и какими-то значками.
– Что вы об этом думаете? – осведомился Холмс.
– Похоже на биржевые сводки. По-моему, «Дж. Х. Н.» – это фамилия агента, а «КТЖД» – это клиент.
– Канадская Тихоокеанская железная дорога, – сказал Холмс.
Стенли Гопкинс процедил сквозь зубы ругательство и, сжав руку в кулак, хлопнул себя по ляжке:
– Ну что я за кретин! – вскричал он. – Конечно же, это именно так, и значит, раскрыть нам требуется только инициалы Дж. Х. Н. Я уже проглядывал бумаги фондовой биржи и в материалах от 1883 года не нашел лица с подобными инициалами – ни среди штатных сотрудников, ни среди брокеров со стороны. Но я чую, что ключ к разгадке таится именно здесь! Согласитесь же, мистер Холмс, что это могут оказаться инициалы того, второго, кто находился тогда в хижине, иными словами, инициалы убийцы. Осмелюсь заметить, что приобщение к делу документа, в котором фигурируют обеспеченные большими денежными суммами ценные бумаги, впервые дает нам путеводную нить в поисках возможного мотива преступления и открывает новые возможности расследования.
Слова Гопкинса, по-видимому, возбудили воображение Холмса, что отразилось на его лице.
– Принимаю к сведению оба ваши довода, – сказал он, – и вынужден согласиться, что не фигурировавшая доселе в материалах дознания улика несколько меняет представления о деле, которые к этому времени уже успели у меня сформироваться и составили некую картину. В версии, к которой готов был склониться я, сказанное вами не было учтено. Вы уже попытались напасть на след этих ценных бумаг?
– Запрашивались архивы, но, боюсь, что полные регистрационные списки акционеров южно-американских компаний находятся в Южной Америке и должны пройти недели, прежде чем мы сможем что-то выяснить.
Холмс изучал записную книжку, осматривая ее через увеличительное стекло.
– Она явно изменила цвет, – сказал он.
– Да, сэр, это от крови. Я вам говорил, что поднял книжку с пола, а там была кровь.
– На верхней или нижней стороне?
– Сбоку, на разрезе.
– Это доказывает, что книжку уронили уже после того, как было совершено преступление.
– Совершенно верно, мистер Холмс. Это очень ценное наблюдение. Могу высказать догадку, что убийца обронил книжку, торопясь скрыться с места преступления. Она валялась возле двери.
– Полагаю, что среди найденных пожитков убитого ценных бумаг не обнаружено?
– Да, сэр.
– Есть ли у вас основания предполагать грабеж?
– Нет, сэр. Ничего, похоже, не тронуто.
– Господи, какое интереснейшее дело! Там был еще нож, не так ли?
– Складной, в футляре. Он так и лежал в футляре у ног убитого. Миссис Кэри опознала нож как принадлежавший мужу.
Холмс помолчал, обдумывая что-то.
– Что ж, – проговорил он, наконец, – наверно, мне стоит съездить туда и взглянуть на все собственными глазами.
Стенли Гопкинс издал крик радости.
– Благодарю вас, сэр. Этим вы поистине снимете с моих плеч невероятный груз ответственности.
Холмс погрозил инспектору пальцем.
– Сделать бы это было куда проще неделю назад, – сказал он. – Но и теперь, как я думаю, мой визит туда не будет совсем уж бесполезным. Ватсон, если вы пожелаете поехать с нами, я буду рад вашему обществу. Кликните пролетку, Гопкинс. Через четверть часа мы будем готовы отправиться в Форест-роу.
Высадившись на маленькой станции, мы проехали несколько миль по дороге, по сторонам которой были разбросаны остатки некогда густого леса, долгое время сдерживавшего натиск саксов, части непроходимого «вельда», служившего шестьдесят лет оплотом независимости бриттов. Большая часть этого лесного массива была сведена, когда расчищали место для первых рудников и железоделательных заводов Британии. Деревья вырубили, чтобы плавить руду. Но теперь металлургия переместилась дальше на север, в места более для нее подходящие, здесь же только жалкие остатки растительности и изуродованная шрамами земля свидетельствуют о былом. На склоне зеленого холма на поляне мы увидели длинный и приземистый каменный дом, к которому через поля вела извилистая дорога. Ближе к дороге стоял с трех сторон окруженный кустарником флигель, дверь и одно окно которого были обращены в нашу сторону. Это и было место преступления.
Стенли Гопкинс сначала провел нас к большому дому, где представил худой седоватой женщине – вдове убитого. Измученное морщинистое лицо вдовы, затравленный взгляд ее покрасневших глаз говорили о тяжелых годах страданий и унижений. С нею была дочь – бледная белокурая девушка, не замедлившая вызывающе, сверкнув глазами, объявить нам, что смерть отца для нее радость и что она благословляет человека, чья рука оборвала жизнь негодяя. Ужасную память оставил по себе Питер Кэри. Обстановка в доме показалась нам столь гнетущей, что мы были рады выбраться опять на солнечный свет и пройтись по дороге, исхоженной стопами убитого.
Флигель оказался непритязательнейшим из строений, деревянный, крытый дранкой, одно окно – возле двери, другое – напротив. Вынув из кармана ключ, Стенли Гопкинс склонился над замком и замер в удивлении.
– Кто-то пытался открыть дверь, – сказал он.
И это не подлежало сомнению: сквозь слой краски проглядывали царапины, видно было, что замок пытались взломать совсем недавно. Холмс разглядывал окно.
– К окну тоже подбирались. Кто бы это ни был, внутрь влезть он не сумел. Никудышный, видать, взломщик!
– Все это крайне странно, – сказал инспектор. – Могу поклясться, что вчера вечером никаких следов взлома тут не было.
– Может быть, кто-нибудь из жителей деревни полюбопытствовал, – высказал предположение я.
– Вряд ли. Мало кто из здешних осмелился бы сюда сунуться, а тем более ломать замок. А что считаете вы, мистер Холмс?
– Считаю, что судьба нам благоволит.
– Вы хотите сказать, что человек этот заявится сюда опять?
– Очень возможно. Он пришел, думая, что дверь открыта. Попытался вскрыть замок лезвием очень маленького перочинного ножа. Не сумел. Так что ему остается?
– Прийти следующим вечером, запасаясь более пригодным инструментом.
– Вот и я так думаю. И с нашей стороны было бы непростительной ошибкой не встретиться с ним здесь. А пока дайте-ка мне оглядеть хижину изнутри.
Следы произошедшей трагедии были убраны и стерты, но мебель в комнате стояла на тех же местах, что и в ночь убийства. Два часа кряду Холмс внимательнейшим образом изучал каждый предмет по очереди, но лицо его не выразило удовлетворения результатами осмотра. Один только раз он прервал осмотр, чтобы спросить:
– Вы что-нибудь снимали с этой полки, Гопкинс?
– Нет, тут я ничего не трогал.
– Но что-то с полки снято. В этом углу пыли на полке меньше. Здесь что-то находилось – книга либо шкатулка. Ну, я сделал, что мог. Давайте теперь погуляем часок-другой в этом красивом леске, Ватсон и насладимся пением птиц и ароматами трав и цветов. А с вами, Гопкинс, встретимся здесь попозже и посмотрим, не сможем ли мы поближе познакомиться с этим ночным визитером.
Часам к одиннадцати мы засели в засаде, Гопкинс хотел оставить дверь открытой, но Холмс возразил, что у незнакомца это вызвало бы подозрения.
Замок был простейший, и, чтоб открыть его, требовалось только хорошее, прочное лезвие. По предложению Холмса, ожидали мы визитера не внутри хижины, а снаружи, в кустах, росших возле тыльного ее окна. Оттуда мы могли бы видеть незнакомца, если бы он зажег свет, и понять цель его тайного посещения.
Ожидание было долгим, томительным, но имело в себе и оттенок азарта, подобного азарту охотника, залегшего где-нибудь в прибрежных зарослях и ждущего минуты, когда хищник, ощутив жажду, подойдет к пруду, чтобы напиться. Был ли яростным злобным зверем тот, прокравшийся сюда в темноте? Если так, то свирепый тигр, король преступного мира, будет драться, оскалясь, впиваясь в нас клыками, в кровь раздирать наши тела ударами когтистых лап, а может быть, он окажется трусливым шакалом, опасным лишь для слабых и беспечных. Мы безмолвно притаились в кустах, ожидая, что будет, чем бы это нам ни грозило. Поначалу в настороженное наше ожидание вторгались, скрашивая его, отдельные звуки – шаги запоздалых путников, голоса, доносившиеся со стороны деревни, но постепенно звуки эти замерли, и полную тишину нарушал лишь бой часов на дальней колокольне (он отсчитывал для нас ход времени) и шорох мелкого дождя в листве, нас укрывшей.
Пробило половину третьего – самый темный час перед рассветом, когда все мы вздрогнули, потому что услышали тихий, но отчетливый звук – щелкнула калитка, потом шаги – кто-то шел по дорожке. Потом все замерло надолго, и только я испугался, что мы ослышались и тревога была ложной, как опять раздались крадущиеся шаги – на этот раз с тыльной от нас стороны, после чего послышался металлический скрежет и позвякиванье. Незнакомец пытался вскрыть замок! Сейчас он действовал более умело или же принес инструмент получше, только мы вдруг услышали щелчок и скрип дверных петель. Последовал звук чиркающей о коробок спички, внутренность хижины осветилась ровным светом свечи. Тонкая штора не скрывала от нас происходящего внутри, и мы не сводили глаз с вторгшегося туда человека.
Ночной гость был молод, тонок и хрупок, а черные усы его подчеркивали бледность щек. Он был никак не старше двадцати, и не помню, чтоб когда-нибудь ранее мне довелось видеть человека в столь жалком состоянии панического страха: я заметил, что зубы его стучали, а руки и ноги при каждом движении тряслись и дрожали. Одет он был как джентльмен – в куртке с двумя накладными карманами и бриджах, на голове – матерчатое кепи. Он испуганно озирался, а потом, увидев на столе огарок свечи, зажег его и пропал из виду – исчез в одном из темных углов комнаты. Когда он возник вновь в поле нашего зрения, в руках у него был толстый судовой журнал, один из тех, что были на полке. Склонившись над столом, он перелистывал страницы до тех пор, пока не нашел искомую запись. Досадливо и сердито взмахнув сжатой в кулак рукой, он захлопнул журнал, отнес его обратно в угол и потушил свет.
Едва он сделал движение в сторону двери, как рука Гопкинса ухватила его за шиворот и я услышал, как юноша громко ахнул в ужасе – он понял, что попался. Зажгли вновь свечу, осветившую несчастного пленника. Его крепко держал Гопкинс, а юноша дрожал и втягивал голову в плечи. Обессилев, он рухнул на сундук, беспомощно и жалобно переводя взгляд с одного лица на другое.
– Ну а теперь, красавчик вы мой, – сказал Стенли Гопкинс, – докладывайте, кто вы есть и зачем пожаловали сюда.
Человек собрался с духом и, сделав над собой усилие, попытался не опускать глаз.
– Вы, должно быть, сыщики, – сказал он, – и воображаете, что я каким-то образом причастен к смерти капитана Питера Кэри. Уверяю вас, что я невиновен.
– Мы это выясним, – сказал Гопкинс. – Для начала, как ваше имя?
– Я Джон Хопли Нелиган.
Я увидел, как быстро переглянулись Холмс и Гопкинс.
– Как вы здесь оказались?
– Можно сделать так, чтоб беседа наша осталась конфиденциальной?
– Разумеется нет, это исключено.
– Почему я должен отвечать вам?
– Если не будете отвечать, это сильно повредит вам в суде.
Молодой человек поморщился:
– Хорошо, я отвечу, – сказал он. – Зачем бы мне что-то скрывать? Но как подумаю, что этот старый скандал наберет новые обороты, с души воротит! Слышали когда-нибудь о Доусоне и Нелигане?
По лицу Гопкинса было понятно, что он ни о чем подобном не слыхал, Холмс же, напротив, выказал живейший интерес.
– Это владельцы Западного банка, – сказал он. – Они потеряли миллион, разорили половину семейств в Корнуолле, и Нелиган исчез.
– Именно. Нелиган – это мой отец.
Наконец-то мы услышали что-то внятное, хотя, казалось бы, что общего между историей разорившегося банкира и гибелью капитана Питера Кэри, пригвожденного к стене его же собственным гарпуном? Мы все внимательно слушали юношу.
– Все это коснулось лишь отца. Доусон к тому времени ушел на покой. Мне было тогда только десять лет, но я был достаточно взрослым, чтобы понимать, какой это стыд, и ощущать весь ужас положения. Считалось, что отец выкрал ценные бумаги и ударился в бега. Но это не так. Он был твердо убежден, что, располагай он временем на реализацию бумаг, все бы наладилось – он бы сполна расплатился с кредиторами. Он снарядил свою маленькую яхту и отправился в Норвегию как раз перед тем, как вышло постановление о его аресте. Я помню тот последний вечер, когда он прощался с матерью. Он оставил нам список – перечень ценных бумаг, которые взял с собой, и поклялся вернуться, восстановив свое честное имя, вернуть деньги доверившимся ему людям. Но больше вестей от него не было, и никто ничего о нем не слыхал. Мы, то есть я и мать, посчитали, что он вместе с ценными бумагами покоится на дне морском. Однако один его верный друг-бизнесмен некоторое время тому назад узнал, что некоторые из бумаг, которые отец взял с собой, всплыли на рынке. Мне понадобились месяцы, чтобы проследить их путь, и после многих сомнений, преодолев массу трудностей, я выяснил, что продал бумаги капитан Питер Кэри, владелец этой вот хижины.
Я, естественно, навел справки об этом человеке и узнал, что он командовал китобойным судном, плававшим в арктических морях в то самое время, когда мой отец плыл в Норвегию. Осень в тот год выдалась ветреная, шторма следовали один за другим. Яхту отца легко могло отнести на север, где она повстречала судно капитана Питера Кэри. Если так, то что произошло с отцом? Как бы там ни было, если б мне удалось с помощью Питера Кэри узнать, каким образом ценные бумаги попали на фондовый рынок, то разве не явилось бы это доказательством, что отец бумаг не продавал и что, взяв их, не преследовал личной выгоды?
Я отправился в Сассекс с намерением повидаться с капитаном, но тут как раз произошло это ужасное несчастье с ним. В материалах дознания описывались его «каюта» и упоминались хранящиеся там судовые журналы. И тут меня осенило: узнав о том, что произошло в августе 1883 года на борту «Морского единорога», я узнаю об участи отца, разгадаю тайну его гибели. Прошлой ночью я сделал попытку завладеть журналами, но не смог открыть дверь. Сегодня вечером я предпринял вторую попытку, и она удалась. Однако страницы, где описывались события нужного мне месяца, оказались вырванными. И в этот момент вы схватили меня.
– Это все? – спросил Холмс.
– Да. Все.
Говоря это, он отвел глаза.
– Больше вам нечего добавить?
Секунду он колебался:
– Нечего.
– И до прошлой ночи вы здесь не бывали?
– Нет, не бывал.
– Тогда как вы объясните это? – вскричал Гопкинс и потряс перед его носом этой чертовой книжкой с инициалами нашего пленника на первой же ее странице и с кровавым пятном на обложке.
Несчастный буквально сник. Дрожа всем телом, он закрыл лицо руками.
– Где вы взяли ее? – простонал он. – Я думал, что забыл ее в отеле…
– Довольно! – отрезал Гопкинс. – Все, что вы намеревались сказать, вы скажете в суде. А сейчас пройдете со мной в полицейский участок. Что же до вас, мистер Холмс, то я чрезвычайно признателен как вам, так и вашему другу за ваш приезд и желание помочь. Вышло так, что ваше присутствие оказалось излишним – я смог успешно довести дело до конца без вашего участия, но на степень моей благодарности это не влияет. Я зарезервировал номера в «Брэмблтай-отеле», так что до деревни мы сможем добраться вместе.
– Ну а вы, Ватсон, что обо всем этом думаете? – спросил Холмс утром, когда мы уже ехали домой.
– Я вижу, что вы не испытываете удовлетворения.
– Напротив, дорогой мой – я полностью удовлетворен. Но в то же время я не могу одобрить методов Стенли Гопкинса. Он меня разочаровал. Я считал его способным на большее. Надо всегда учитывать возможность альтернативы и действовать, имея ее в виду. Это первое правило криминалистики.
– Ну а где же альтернатива в данном деле?
– Она в том направлении, каким следовал я. Возможно, путь этот окажется и ложным – сказать не могу. Но я, по крайней мере, пройду его до конца.
На Бейкер-стрит нашего возвращения дожидались несколько писем. Быстро вскрыв одно из них, Холмс разразился торжествующим смехом:
– Превосходно, Ватсон! Альтернатива начинает обретать форму. У вас есть телеграфные бланки? Набросайте-ка мне парочку посланий. «Агенту судовой компании Самнеру, Ратклиф-хайуэй. Присылайте троих завтра десяти утра. Бэзил». – Это мое имя для них там. Теперь другая телеграмма: «Инспектору Стенли Гопкинсу, Бристон, Лорд-стрит 46. Приглашаю завтра девять тридцать на завтрак. Важно. Невозможность прийти телеграфируйте. Шерлок Холмс».
Вот, Ватсон. На этом чертово дело, занимавшее меня целых десять дней, я оставляю. Надеюсь, что завтра мы забудем о нем раз и навсегда.
Ровно в назначенный час прибыл Стенли Гопкинс, и мы сели за превосходный завтрак, который приготовила для нас миссис Хадсон.
– Вы действительно считаете свое решение правильным? – спросил Холмс Гопкинса.
– Более определенную картину трудно вообразить.
– А мне все это не кажется убедительным.
– Удивляюсь вам, мистер Холмс. Чего ж еще можно желать?
– Вы нашли объяснение всем деталям?
– Несомненно. Я выяснил, что молодой Нелиган приехал и остановился в «Брэмблтай-отеле» в день, когда было совершено преступление. Приехал, якобы, чтобы поиграть в гольф. Его номер был на первом этаже, и он мог выйти из него, когда вздумается. В тот же вечер он отправился в Вудменс-Ли, встретился с Питером Кэри в его хижине, повздорил с ним и убил его гарпуном. Придя в ужас от случившегося, в панике бежал, обронив записную книжку, которую принес, чтобы расспросить Питера Кэри о судьбе ценных бумаг – тех и других. Вы, должно быть, обратили внимание, что одни цифры в книжке помечены галочками, другие же (их большинство) – нет. Помеченные фигурировали на Лондонском биржевом рынке, прочие же, может статься, все еще находились у Кэри, и молодой Нелиган, как он сам и признавался, хотел их получить, дабы восстановить доброе имя отца, расплатившись с кредиторами. Совершив побег с места преступления, он некоторое время не смел приблизиться к хижине, но потом заставил себя это сделать ради получения необходимых сведений. Неужели все это не кажется вам простым и очевидным?
Холмс улыбнулся и покачал головой.
– Тут лишь один недостаток, Гопкинс – представленная вами схема совершенную нереальна. Вы когда-нибудь пытались проткнуть тело гарпуном? Нет? Ай-я-яй, дорогой сэр, почему же вы так невнимательны к деталям! Мой друг Ватсон может подтвердить, что я потратил целое утро, упражняясь в подобном действии. И могу сказать, что дело это нелегкое и требует сильной и опытной руки. В данном же случае удар был нанесен с такой яростью, что наконечник гарпуна ушел глубоко в стену. Неужели вы воображаете, что этот астенического вида юноша мог с такой силой наброситься на жертву? Или засидеться до поздней ночи, попивая ром с водой, за приятельской беседой с Черным Питером? И неужто это его профиль видели на шторе двумя днями ранее? Нет, нет, Гопкинс – это был другой человек, гораздо опаснее, и его поисками и следует заняться.
По мере того как развивал свою мысль Холмс, лицо Гопкинса вытягивалось все больше – все его надежды и честолюбивые устремления рушились и обращались в прах. Но сдаваться без борьбы он не собирался.
– Вы не можете отрицать, мистер Холмс, что Нелиган в тот вечер в хижине побывал. Доказательство тому – записная книжка. С моей точки зрения, я располагаю всем, чтобы убедить присяжных в моей правоте, несмотря даже на брешь в моих доказательствах, которая, возможно, там и имеется. А потом, мистер Холмс, мой преступник – схвачен, а ваш грозный злоумышленник – где он?
– Полагаю, что за дверью, на лестнице. Думаю, Ватсон, что револьвер стоит держать в пределах досягаемости. – И поднявшись, он положил на приставной столик какой-то исписанный листок:
– Вот теперь мы готовы, – сказал он.
Первым в комнату вкатился похожий на круглое яблочко толстяк – румяный, с седоватыми пушистыми баками. Холмс вынул из кармана письмо.
– Фамилия? – спроси он.
– Джеймс Ланкастер.
– Простите, Ланкастер, но вакансии для вас нет. Вот вам пол-соверена за то, что потревожили. Пройдите в комнату рядом и подождите там несколько минут.
Вторым был долговязый мужчина с землистым лицом и сальными волосами, звали его Хью Пэттинс. Он тоже получил свои пол-соверена и распоряжение подождать.
Внешность третьего претендента обращала на себя внимание. Энергичное курносое лицо обрамляли космы волос и борода. Из-под нависших бровей посверкивали дерзкие, пристально глядевшие темные глаза. Поздоровавшись, он встал, по-матросски расставив ноги и вертя в руках шапку.
– Имя? – спросил Холмс.
– Патрик Кернс.
– Гарпунер?
– Да, сэр. Двадцать шесть походов за плечами.
– Как полагаю, из Данди?
– Да, сэр.
– Готовы участвовать в исследовательской экспедиции?
– Да, сэр.
– Условия оплаты?
– Восемьдесят фунтов в месяц.
– Можете отправляться немедленно?
– Как только обзаведусь снаряжением.
– Документы имеются?
– Да, сэр, – и он вытащил из кармана ворох замусоленных бумаг.
Холмс просмотрел их и вернул владельцу.
– Вы то, что мне нужно, – сказал он. – Вон тут, на столике контракт. Подпишите, и дело с концом.
Моряк вразвалку прошел по комнате и склонился над столиком.
– Здесь подписывать? – спросил он, берясь за перо.
Подойдя к нему сзади, Холмс сжал руками его шею.
– Готово, – сказал он.
Я услышал, как щелкнул металл, как заревел, подобно разъяренному быку, матрос. И в следующую же секунду они с Холмсом, обхватив друг друга, уже катались по полу.
Гость наш был так невероятно силен, что, несмотря на наручники, которыми Холмс ухитрился ловко стянуть ему кисти, он быстро одолел бы моего друга, если б на помощь не поспешили Гопкинс и я. Только когда я приставил ему к виску дуло револьвера, мужчина понял, что сопротивляться бесполезно. Опутав веревкой ему щиколотки, мы поднялись наконец с пола, все еще тяжело дыша после этой схватки.
– Я должен извиниться, Гопкинс, – сказал Шерлок Холмс. – Боюсь, что яичница ваша безнадежно остыла. Впрочем, остаток завтрака вам согреет мысль о том, что вы с триумфом довели до конца это дело.
Стенли Гопкинс не мог и слова вымолвить от изумления.
– Не знаю, что и сказать вам, – выговорил он. – Мне кажется, я с самого начала повел себя как дурак. Теперь-то я понимаю: нельзя было ни на секунду забывать, что я лишь ученик, а учитель – это вы. Даже и теперь, видя все собственными глазами, я не понимаю ни как вы это сделали, ни что все это значит.
– Ну-ну, – добродушно успокоил его Холмс, – все мы учимся на своих ошибках. А ваш урок на этот раз состоит в том, что никогда не следует упускать из виду возможность альтернативного решения. Вы так были заняты молодым Нелиганом, что вам даже в голову не могла прийти мысль, что настоящий убийца Питера Кэри – Патрик Кернс.
Тут в разговор наш вклинился хриплый голос.
– Послушайте, мистер, – произнес он. – На наручники я не жалуюсь, но давайте называть вещи правильно. Вы называете меня убийцей Питера Кэри. Я же скажу, что да, я убил его, но я не убийца, тут есть разница. Может, вы мне и не поверите, может, решите, что я вам басни плету.
– Вовсе нет, – сказал Холмс. – Мы выслушаем все, что вы можете сказать.
– Сейчас, и, Господом клянусь, это будет чистая правда. Я знал Черного Питера, и, когда он вытащил нож, я схватился за гарпун и проткнул его, потому что понимал: или он, или я. Вот как он погиб. И можете, конечно, называть это убийством. Но, по мне, что болтаться на виселице, что сдохнуть от ножа Черного Питера – один черт.
– Как вы там оказались? – спросил Холмс.
– Расскажу все по порядку, с самого начала. Только поднимите меня повыше, чтоб легче было говорить. Это случилось в 83-м, 6 августа. Питер Кэри командовал «Морским единорогом», я же числился там запасным гарпунером. Мы выбрались из паковых льдов и направлялись домой. Дул сильный встречный ветер, штормило, и в волнах болталось суденышко, которое, видать, отнесло на север. На борту там находился только один человек, не моряк. Матросы, испугавшись, что тонут, оставили судно и на шлюпке пустились к норвежскому берегу. Думаю, что все они потонули. Ну, парня этого мы взяли на борт, капитан наш увел его к себе в каюту и они там долго беседовали. Из багажа у этого парня была только одна жестяная коробка. Насколько мне помнится, имя этого человека ни разу не было упомянуто, а на следующую ночь он пропал – исчез, как будто его и не было никогда. Говорили, не то он сиганул за борт, не то его смыло волной, а упал он за борт нечаянно, ведь шторм был сильный. Только один человек знал доподлинно, что произошло, и человеком этим был я, видевший собственными глазами, как темной ночью, во вторую вахту, капитан сбросил его вниз головой за борт, перевалив через поручни. Это было за два дня перед тем, как мы увидели вдали шетландский маяк.
Ну, про то, что я видел, я помалкивал и ждал, что будет. Когда мы вернулись в Шотландию, дело это замяли и никому никаких допросов не устраивали. Какой-то неизвестный погиб в результате несчастного случая – что тут расследовать? А Питер Кэри вскорости оставил морскую службу, и лишь много лет спустя я его разыскал. Я посчитал, что дело все он затеял ради того, что находилось в жестяной коробке, и что теперь он сможет мне хорошо заплатить за молчание.
Адрес его я узнал у одного моряка, который виделся с ним в Лондоне. Вот я и направился, чтобы поприжать его хорошенько. В первый вечер он вел себя рассудительно и был готов дать мне такую сумму, имея которую можно забыть о море и жить безбедно до конца дней. Через два дня мы порешили все это уладить. Но когда я за этим явился, он был в подпитии и зол как черт. Мы с ним сидели, выпивали, вспоминали старые времена, но чем больше он пил, тем больше смущало меня выражение его лица. На стене я заметил гарпун, и подумал, что в случае чего он может мне пригодиться. А потом он, злобно ругаясь, кинулся на меня. В глазах его было желание убить, а в руке – складной нож. Но вытащить нож из футляра он не успел, потому что я схватил гарпун и проткнул его гарпуном. Бог мой! Как же он закричал! Этот крик и его лицо будут преследовать меня и во сне. Я стоял, кровь хлестала из раны, заливая все вокруг. Я выжидал, но все было тихо, и я приободрился. Оглядевшись, я заметил на полке жестяную коробку. Так или иначе, но прав на нее Питер Кэри имел не больше моего, и я взял эту коробку и ушел с ней. И, как последний дурак, забыл в хижине кисет.
А теперь расскажу вам самое удивительное – только я вышел из хижины, как послышался шорох шагов. Я притаился в кустах. Появился человек. Он прошмыгнул в хижину и, закричав, как будто увидел там привидение, бросился вон со всех ног. Через секунду его и след простыл. Кто он был, зачем приходил – сказать не могу. А что до меня, то я прошагал пешком десять миль, в Танбридж-Уэллс сел на поезд, доехал до Лондона, и все было шито-крыто.
Ну а когда я открыл коробку, то никаких денег там не оказалось, а были там только бумаги, продать которые я не осмелился. Поприжать Черного Питера мне не удалось, в Лондоне я остался без гроша. Единственное, чем я еще располагал, это моя профессия. Я увидел объявление, что требуются гарпунеры за хорошие деньги. Я связался с агентами, и они направили меня сюда. Вот все, что я знаю, и повторю еще раз: власти мне еще должны спасибо сказать, ведь тем, что я убил Черного Питера, я избавил их от необходимости тратиться на веревку, чтоб его вздернуть!
– Логичное высказывание, – сказал Холмс, поднимаясь и закуривая трубку. – Думаю, Гопкинс, что вам безотлагательно следует препроводить вашего пленника в более надежное место, так как эта комната не слишком приспособлена для того, чтобы служить тюремной камерой и мистер Патрик Кернс не уместится на этом ковре.
– Мистер Холмс, – проговорил Гопкинс, – не знаю, какими словами выразить мою благодарность вам. Даже и теперь я не понимаю, как смогли вы добиться такого результата.
– Мне просто повезло отыскать верный ключ с самого начала. Вполне возможно, что, знай я об этой записной книжке, я так же отклонился бы от правильного курса, как это сделали вы. Но все, что я слышал, указывало мне лишь один путь. Поразительная сила, мастерское владение гарпуном, ром, разбавленный водой, кисет из тюленьей кожи с грубым крепким табаком – все говорило о том, что преступником является моряк. Я был убежден, что инициалы П. К. на кисете – лишь совпадение, что владелец кисета не Питер Кэри, который курильщиком не был (никакой трубки в хижине не нашли). Помните, что я спросил, были ли найдены в хижине виски или бренди. Вы отвечали, что да, были. Кто, кроме моряка, станет пить ром, если в доме есть другие напитки? Да, в том, что это был моряк, я не сомневался.
– Но как вы вышли на него?
– Дорогой мой, все очень просто. Если это моряк, то явно он должен был служить на «Морском единороге». Насколько я смог это выяснить, ни на каком другом судне капитаном Кэри не плавал. Я потратил три дня, чтобы списаться с Данди и в результате узнал имена всей команды, плававшей на «Морском единороге» в 1883 году. Когда среди гарпунеров я наткнулся на фамилию Патрика Кернса, я понял, что розыски мои подошли к концу. Я просчитал, что человек этот, возможно, находится в Лондоне и хотел бы, конечно, покинуть страну. И я потратил еще несколько дней, посетив Ист-Энд, придумав эту арктическую экспедицию капитана Бэзила с соблазнительными условиями для гарпунеров. И вот результат!
– Чудесно! – воскликнул Гопкинс. – Чудесно!
– Вам следует позаботиться о немедленном освобождении Нелигана из-под стражи, – сказал Холмс. – Это дело первоочередное. И вы, я полагаю, должны в той или иной форме извиниться перед ним. Жестяная коробка должна быть ему возвращена, хотя те ценные бумаги, которые Питер Кэри продал, теперь пропали безвозвратно. Вот и кэб, Гопкинс, можете увезти преступника. Если я понадоблюсь вам на суде, мой адрес и адрес Ватсона ищите в Норвегии, где именно – сообщу потом.
Здесь и далее «Китобойный промысел в арктических морях». – «Приключения и воспоминания» (Лондон, Хеддер и Стоутон, 1924).
Дневник Конан Дойла представляет собой две тетради, содержащие примерно 25 тысяч слов плюс семьдесят перьевых выполненных чернилами и иногда раскрашенных от руки рисунков с надписями. Дневник охватывает плаванье «Надежды», начиная с 28 февраля и вплоть до 11 августа 1880 года. Для большей ясности и сохранения контекста дневниковых записей мы расшифровали и комментируем воспроизводимый текст и дополняем его включением двух писем Конан Дойла домой, одно из которых отправлено из главного города Шетландов Леруика, другое же написано в море и передано на проходящий корабль.
Фрэнсис Тревельян Бакленд. «Дневник рыбака и зоолога» (Лондон, Чэпмен и Холл, 1876, с. 290).
«Приключения морского офицера во время спасательной экспедиции в поисках судна «Эйра» («Блэквуд Мэгэзин», ноябрь 1882, с. 599).
Альберт Гастингс Маркем. «Китобойная экспедиция в море Баффина и Ботническом заливе» (Лондон, Сэмпсон Лоу, 1874), с. 11.
Александр Р. Бьюкен. «Китобойный промысел в Питерхеде» (Питерхед. Бьюкен Филд Клуб, 1999, с. 52).
«Питерхедские китобои» («Скотсмен», Эдинбург, 19 ноября 1902 года).
См. Сидней Браун, Артур Гринланд и Бернард Стоунхаус. «Британские арктические судовые журналы и дневники: предварительный каталог» в «Полар Рекорд», январь 2008, сс. 311-312.
На самом деле Конан Дойл мог обращаться не только к личному своему дневнику, но и к судовому журналу, который он вел также. «В обязанности судового врача, вменяемые ему капитаном, входило и аккуратное заполнение судового журнала», – пишет Бьюкен в «Китобойном промысле в Питерхеде», с. 56. Так что этим занимался Конан Дойл. Местонахождение журнала неизвестно с 1937 года, когда его видел и цитировал запись в нем от 4 августа Лаббок. Как указывал исследователь, записи там гораздо суше и деловитее личного дневника Конан Дойла.
Томас Мэнсон. «Леруик за последние полвека» (Архив «Шетландских новостей», 1923, с. 14).
«Жизнь на гренландском китобойном судне» («Стрэнд Мэгэзин», январь 1897).
Неувязка: в своем дневнике Конан Дойл пишет, что один матрос в их команде был «старейшим на корабле».
Интервьюером этим для «Нью-Йорк Уорлд» (28 июля 1907) выступил англо-ирландский театральный продюсер и путешественник Брем Стокер, автор опубликованного десятью годами ранее романа «Дракула». Интервью, озаглавленное «Сэр Артур Конан Дойл рассказывает о своей жизни, работе, чувствах по отношению к Америке и скорой женитьбе» опубликовано в сборнике «Интервью и воспоминания Конан Дойла», изданном Гарольдом Орелом (Лондон, Макмиллан, 1991). В главе 6-й «Дракулы» герой прибывает в Уитби, старинный центр английского китобойного промысла. Прибытие это предваряют истории из жизни арктических китобоев.
Капитан Александр Мюррей (1803–1894) много лет водил приписанный к Питерхеду винтовой барк «Недосягаемый».
«Множество тельцов обступили меня: тучные Васанские окружили меня. Раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий…» (Псалмы: 21: 13-14). В стихотворении «В воображении на дно я опускаюсь.» английский поэт Роберт Грейвс описывает «громовый рев Васанских чудищ, что штормовое море исторгает, ломая в щепы корабли».
Уильям Бакстер, владелец «Недосягаемого».
Как отмечает «Шетланд Таймс» от 8 марта 1880 года, количество промысловых судов в некоторые годы бывало ограниченным. Соответственно уменьшалось и количество завербованных в Леруике матросов. «Предпочтение отдавали испытанным морякам, – указывает автор статьи, – многие жаждущие были отвергнуты и мест не получили».
Ошибка Конан Дойля: 1880 был високосным годом, и воскресеньем являлось 29 февраля.
«Подобных низких значений я не упомню за все время моего арктического плавания», – признавался Конан Дойл сорок три года спустя.
«Работа корабельного врача была не очень обременительной, – пишет Александр Бьюкен, один из спутников Джеймса Кука. – Не считая времени, когда ему приходилось применять свои скудные медицинские познания, его использовали в качестве порученца». «Инвентаризация нижнего белья» служит тому примером.
«Мистер Тейт имел существенный доход от прибылей китобоев и охотников за тюленями, являясь представителем многих судовых компаний. В период найма матросов на суда жизнь в его конторе кипела», – писал Конан Дойл.
Еще одна обязанность Конан Дойла в качестве порученца.
В журнале Конан Дойл не указывает имени стюарда, но он помнил это имя: Джек Лэм, его спарринг-партнер, с которым он схлестнулся в первый же день пребывания на борту и которого здорово отмутузил. Случай этот писатель вспоминал впоследствии: «Не знаю, жив ли еще Джек Лэм, и если жив, то должно быть, помнит нашу стычку».
Построенный в начале 1860-х отель «Квинс», что неподалеку от леруикской гавани, существует и поныне.
Ни гостиниц, ни увеселительных заведений, где хозяйкой числилась бы миссис Браун, по свидетельству составителя альманаха Шетландской библиотеки за 1879-1882 гг. Дугласа Гардена, в Леруике не значится. Возможно, это был бордель (почему Конан Дойл и «потерял» там своих спутников).
Ныне это расположенный на Коммершл-стрит «Гранд-Отель», откуда открывается вид на гавань.
Морская песня, где воспеваются моряки-британцы, в XIX веке выступившие против работорговли.
Жером Бонапарт (1784-1860), младший брат Наполеона.
Ричард Дойл (1824-1883), один из лондонских дядей писателя, прославился как автор иллюстраций в «Панче» и многих других графических работ, в частности, серии сатирических рисунков «Это вы, англичане: ваши нравы и обычаи».
Сорокалетний первый помощник на «Надежде» официально числился поваренком, так как не имел соответствующего квалификационного удостоверения. Конан Дойл его очень уважал, признавал его превосходство и называл «истинным первым помощником, достойным звания, которое дается отнюдь не бумагой от Министерства торговли».
Имеется в виду первая полная биография Сэмюэля Джонсона (литературный критик, лексикограф и поэт XVIII столетия), написанная его другом Джеймсом Босуэлом и вышедшая в 1791 г.
Вероятно, речь идет о Фрэнсис Летиции Фоли, старшей из троюродных сестер писателя, проживавшей в графстве Уотерфорд в Ирландии. Конан Дойл был горячо привязан к своей кузине.
Города Данди и Питерхед боролись за первенство на шотландском побережье. О Данди Конан Дойл отзывался пренебрежительно. Так, в письме к матери в 1900 г. он называет его «местом, которое слова доброго не стоит».
«Между кавалеристами можно наблюдать истинно масонские отношения братства и сочувствия друг другу», – замечает Шерлок Холмс в рассказе «Скандал в Богемии» (1891). Нечто подобное наблюдал Конан Дойл и среди морских капитанов. В Питерхеде имелась 56-я ложа моряков Королевского флота Кейта, основанная в 1739 г. В 1887-м Конан Дойл и сам вступил в масоны, правда, ненадолго.
Так голландцы называют Новую Землю – гористые северные острова, являющиеся продолжением Уральских гор.
Подобное умение судового врача ценилось даже больше, нежели его искусство врачевания, так как врач принимал участие в охоте на тюленей.
Эми Хор, жена бирмингенского доктора Реджинальда Хора, под чьим руководством Конан Дойл экстерном обучался медицине. Супруги Хор стали для него вторыми родителями. Дружбу с ними он сохранил на долгие годы.
Роджеры были абердинскими друзьями матери Конан Дойла.
Конан Дойл (хотя некоторые факты и говорят обратное) был убежден, что по натуре он человек богемы и цыган. В своих «Приключениях и воспоминаниях» он рассказывает о том, как пятнадцатилетним впервые был в гостях у своих лондонских дядей и тетушек: «Для них я был слишком богемен, мне же они показались чересчур добропорядочными». Этой же чертой он наделяет и Шерлока Холмса: доктор Ватсон говорит о Холмсе, что «всеми фибрами своей богемной души он ненавидел все проявления общественности».
Джон Уильям Колензо (1814-1883) – теолог противоречивых взглядов, потрясавший основы англиканской церкви.
На самом деле боксом на борту «Надежды» Конан Дойл занимался много, о чем свидетельствуют последующие записи в журнале. «Это держало меня в хорошей форме на протяжении всего плаванья», – писал он в «Приключениях и воспоминаниях».
На Гринхилл-плейс в Эдинбурге жили близкие друзья Дойлов Райаны. Овдовевшую миссис Райан Конан Дойл считал своей второй матерью, а с ее сыном Джеймсом дружил со школьных лет.
Шарлотта Туэйтс Драммонд из Эдинбурга, как и миссис Райан, была очень близким Конан Дойлу человеком.
Имеется в виду любимая сестра Конан Дойла – Каролина Мэри Бертон Дойл, шестью годами моложе его.
Какую функцию на корабле исполнял Джек Вебстер, остается неясным, как неясно и то, почему капитан Грей упорно сохранял в команде этого буяна. Попытки отыскать списки членов экипажа «Надежды» в 1880 году успеха не возымели.
Уильям Скорсби, младший (1789-1857), которого Конан Дойл в книге «Обаяние Арктики» называет «последним из великих капитанов Англии». Отцом его являлся в высшей степени удачливый капитан китобойного судна из Уитби, и первое свое плавание в арктические воды юный Скорсби совершил в возрасте десяти лет. После обучения на естественном факультете Эдинбургского университета он стал плавать на судне своего отца «Решимость», и к 1810-му, будучи юношей 21 года, успел принять участие в целых десяти арктических экспедициях. Последовавшие затем пятнадцать лет он посвятил китобойному промыслу и изучению Арктики, но после смерти жены стал священником. Его записки и дневники стали важным источником для всех исследователей арктических широт. Пролив в Гренландии носит имя Уильяма Скорсби-младшего, как и названный в честь него лунный кратер.
Паровые двигатели в качестве вспомогательного средства передвижения китобои стали использовать еще в начале века, но отношение к этому новшеству не было однозначным. То, что в наши дни стало нормой, некоторые в ту пору полагали причиной уменьшения количества китов и постепенного упадка промысла.
Имеются в виду нарвалы.
«Затмение» считалось лучшим китобойным судном Питерхеда. Построенное для Греев в 1860 г. «Затмение» сменила в 1872-1873 гг. «Надежда».
Дэвид Грей являлся также видным натуралистом и авторитетом во всем, что касалось Арктики. Работавший в те годы под его началом младший Грей, Александр, видимо, и имеется тут в виду. В 1838-м он принял под свое начало не раз упомянутый Конан Дойлом «Эрик».
Может быть, имеется в виду популярная в трактирах игра «капитанша».
Неясное место. Лейт – эдинбургский порт, откуда постоянно отправлялись китобойные экспедиции.
«Являлось обычной практикой, – отмечает Дуглас Гарден из Шетландской библиотеки, – отплывая из Леруика, бросать якорь чуть севернее для более четкого распределения служебных обязанностей среди матросов и установления вахтенного расписания перед тем, как приступить к штурму Атлантики». В своих записках от 1874 года Маркем выдвигает другую шутливую причину остановки: «Обычно отплытие китобойного судна ознаменовывалось полной неспособностью команды нести службу вследствие обильных возлияний с друзьями и знакомыми, в которых усердствовали матросы, и многочисленных стаканов со спиртным, выпитым ими за успех экспедиции».
Джон Маклеод, старший механик «Надежды».
Важнейшей целью того времени, сопряженной с огромными трудностями, было пробиться к полюсу на север. «Между Гренладией и Шпицбергеном, – писал Конан Дойл в «Обаянии Арктики», – путь следующему на север преграждает гигантский ледяной риф, в научной терминологии называемый “палеокристаллическим морем”, а китобоями на более экспрессивном англо-саксонском – “барьером”». На это замечание Конан Дойла отозвались Дэвид Грей, Альберт Гастингс Маркем, впоследствии контрадмирал, командовавший кораблем «Сторожевой» в британской арктической экспедиции 1875-1876 гг., а также его кузен Клеменс Маркем, почетный секретарь Королевского географического общества и автор труда «На пороге неведомого» (1873). Все трое соглашаются с Конан Дойлом, с оговорками относительно возможностей обойти «барьер» и достигнуть полюса. Несмотря на многочисленные попытки, прошло лет тридцать, пока экспедиция, ставившая перед собой эту задачу, была признана успешной. Американский адмирал Роберт Пири и его товарищи достигли полюса на санях в 1909 г. В мае 1910-го Конан Дойл произнес речь на завтраке в честь последнего: «Сочинители романов всегда имели зуб на естествоиспытателей, – сказал он. – Ведь раньше земной шар представлял собой сплошные белые пятна, пустоты, которые романист волен был заполнять плодами своей фантазии. Но благодаря неуемной и злостной энергии нашего гостя и подобных ему джентльменов пустоты эти теряют протяженность, сокращаются, и воображению сочинителей скоро негде будет развернуться».
Эту же точку зрения Конан Дойл высказал в декабре 1883 года, выступая в Обществе литераторов и ученых Портсмута.
«Чудные дикие добродушные люди, – писал Конан Дойл в «Приключениях и воспоминаниях».
– На корабль меня сопроводила длинноволосая девушка с факелом в руке, потому что в темноте здесь легко провалиться в торфяную яму. Как сейчас вижу ее перед собой – грива спутанных черных волос, голые ноги, забрызганная грязью нижняя юбка и первобытная красота черт, освещаемых холодным светом факела».
Песня о моряках, отправляющихся в Ливерпуль и оставляющих своих подружек. Начальные строки песни: «Плывем домой, в родной наш Ливерпуль, и к черту всяких девок».
Шхеры к северу от массива Шетландов. Ныне орнитологический заповедник.
Другая группа шхер, на которых высится известный в северных широтах маяк.
Возможно, речь идет о состязаниях гребцов, проводимых между студентами Оксфордского и Кембриджского университетов начиная с 1829 года. Конан Дойл участвовал во многих спортивных соревнованиях, однако в данных, насколько это известно, участия не принимал.
Конан Дойл высоко ценил «Эссе» Т.Б. Маколея и в своих очерках о писателях и литературе «Сквозь волшебную дверь» (1907) восхищался книгой, которую взял с собой в дорогу: «Если б мне пришлось выбирать какую-то одну книгу из тех, что подарили мне наибольшее наслаждение и принесли наибольшую пользу, я указал бы на замусоленный том “Эссе” Маколея. Оглядываясь назад, я понимаю, как плотно переплетена эта книга с моей жизнью Она была моим товарищем в студенческие годы, сопровождала меня на знойный Золотой Берег и являлась неотъемлемой частью скромного моего багажа, когда я отправился в Арктику. Над ней ломали мозги честные гарпунеры, и до сих можно видеть жирные пятна, которые оставили на ней пальцы второго механика, когда тот, погрузившись в нее, вступал в противоборство с Фридрихом Великим. Разодранную в клочья, ветхую и грязную, я не поменяю ее ни на один переплетенный в кожу роскошный с золотым обрезом фолиант».
Имеется в виду Вильгельм Оранский (1533-1584), возглавивший восстание голландцев против испанского владычества. В своей «Истории Англии» Маколей недооценивает эту фигуру. После свержения Стюартов в 1689 г. правнук Вильгельма I Оранского становится королем Англии и Шотландии.
«Радостный день для Крита» – строка из «Од» Горация.
Обращаясь к членам Общества литераторов и ученых Портсмута, Конан Дойл, по свидетельству «Портсмут Таймс», призвал аудиторию, «представить себе это плаванье… когда по прошествии примерно четырех дней пути остается позади маяк в Беррафьорд-Холмс – последний привет цивилизации, после еще 24 часов плавания путники оказываются на широте Исландии, а затем встречают ряды дрейфующих льдин, отколовшихся от основного ледяного массива – на не привычного к этому моряка такое зрелище оказывает сокрушительное действие. Выразительность такой картины была продемонстрирована графически. После 76-го градуса. моряки попадают в плавучие льды, представляющие собой настоящие ледяные поля – то огромные, с целое графство, то маленькие, наподобие общинных земель в Саутси. Опасности следования по протокам, то есть узким проходам между такими плавучими ледяными полями, были обрисованы и пояснены. Доктор Дойл перенес слушателей в арктические широты, где трудятся китобои, где густая, как гороховая похлебка, вода кишит миллионами мельчайших простейших, служащих пищей великанам-китам. Так, преодолев множество препятствий и испытав множество разочарований, китобои оказываются между 80-й и 81-й параллелями и видят перед собой сплошную и неприступную ледяную стену, тянущуюся с востока на запад от северной оконечности Шпицбергена и до восточных берегов Гренландии. “Теперь они могут с легким сердцем и не испытывая угрызений совести направить свое судно на юг, – заключил он, – ибо они достигли места, находящегося в 120 милях от высочайшей точки на карте, пункта, севернее которого еще не пробирались корабли европейцев”».
К доктору Роберту Уокеру с судна «Затмение» Конан Дойл безуспешно обращался в 1879 году, прося о зачислении его в экстернат в качестве студента-медика.
Фрэнсис Тревельян Бакленд (1826-1880), английский врач и натуралист. Автор книги «Записки рыболова и зоолога» (1876), принесшей ему большую известность. Был защитником идеи зоофагии, т. е. питания экзотическими животными, рептилиями, птицами и т. д. и содержал в своем лондонском доме зверинец для снабжения своей кухни. Будучи в 1870-х гг. инспектором рыбных промыслов Ее величества, он свел знакомство с Греями, особенно сблизившись с капитаном Дэвидом. Запрет на промысел тюленей до 3 апреля ежегодно был принят в значительной степени благодаря их совместным усилиям, что явилось важной мерой, способствовавшей сохранению популяции.
Что касается не раз упоминаемого в журнале Конан Дойла Карнера, то мы полагаем, что речь идет об уроженце Питерхеда Адаме Кардно (род. в 1833 г.), старшем боцмане, удостоенном звания «Лучший гарпунер» не позднее 1871 года и служившем у Грея еще прежде, чем тот стал капитаном «Надежды».
Старший механик Джон Маклеод.
Ранее Конан Дойл не упоминает о церковных службах. Однако в «Китобойных днях» Сазерленд указывает: «Китобои все как один были парни грубоватые, суеверные и богобоязненные. Редко какое воскресенье проходило без службы по англиканскому обряду и “Молитвеннику моряка”. Хоть мало кто из моряков принадлежал к англиканской церкви, обрядовая сторона ее была принята, дабы не отдавать предпочтения никому из враждующих церквей – пресвитерианской и римско-католической. На некоторых кораблях ввиду того, что службы проводились и утром и днем, а по вечерам читалась Библия, нередко собрание прерывалось появлением кита. Матросы кидались к ботам, сжимая в руках Библию и, совершив убийство несчастного животного, возвращались к псалмам и молитвам».
Неясно, что обозначают буквы – инициалы любимой девушки или же стремление получить диплом врача общей практики.
Имеются в виду суда конфедератов времен Гражданской войны 1861-1865 гг. в Америке. Быстроходность этих судов обеспечивала им возможность вырываться из блокады американских южных портов, устроенной сторонниками Союза, и привозить армии конфедератов столь необходимые им в войну товары, например хинин.
Бостонский поэт и литератор Олвер Уэндел Холмс очень нравился Конан Дойлу. Здесь он вспоминает строки из стихотворения «Сады музыки».
1855 год для шотландских охотников за тюленями был чрезвычайно удачным. Так, добыча промысловиков Питерхеда составляла, по утверждению «Скотсмена», 131.049 тюленей. («Питерхедские китобои», ноябрь, 1902).
Рассказ утерян. За год до этого Конан Дойл опубликовал в «Чеймберс Джорнэл» слабый рассказ «Тайна Сэсасса – Вэлли». Последующие его опусы отвергались, однако «то, что мои усилия не увенчались успехом, не имеет значения. Однажды мне это удалось, стало быть, и после удастся».
По-видимому, лекарство, к которому прибегают в экстренных случаях, композитное болеутоляющее, в состав которого как указывает «Университетский Оксфордский словарь», входят хлороформ, морфий, индийская конопля, синильная кислота, и т. д.
«Даже в полярных широтах, – пишет в «Китобойных днях» Сазерленд, – за столом капитана неукоснительно и свято соблюдались правила викторианского этикета: гости смаковали свежую морскую птицу, чаще всего гаг или нырков, запивая ее отличным кларетом, за которым следовали бренди, беседы и, возможно, партия в вист».
Вторая афганская война 1878-1880 гг. «Мы переживали тогда беспокойное время, – писал Конан Дойл в «Приключениях и воспоминаниях», – шла афганская кампания и назревала война с Россией. На обратном пути, будучи неподалеку от Балтийских вод [в августе], мы не знали, не поступит ли какой-нибудь крейсер с нами так же, как мы поступали с китами».
Роман Мэри Шелли «Чудовище Франкенштейна» (1818) начинается и оканчивается на борту арктического исследовательского судна. Рассказ ведется от лица капитана, ранее водившего китобойные суда. Сама писательница до своего замужества за поэтом Шелли в 1813-1814 гг. проживала в Данди и была наслышана о китобоях и китобойном промысле. В главе 24 своего романа она описывает судно, затертое во льдах, грозящих раздавить его корпус и принести гибель всей команде и умирающему доктору Виктору Франкенштейну.
Один из главных лондонских театров времен королевы Виктории, находившийся на Веллингтон-стрит, неподалеку от Стрэнда. Упоминается во втором рассказе о Шерлоке Холмсе «Знак четырех».
Продолжение Оксфорд-стрит, тянущееся от лондонского Вест-Энда до Сити. Конан Дойл делает этот исторический район местом действия двух своих рассказов о Шерлоке Холмсе.
Полк герцога Кембриджского, чей девиз «Слава или смерть», примененный на практике в Крымскую кампанию, стоил больших потерь бригаде легкой кавалерии, частью которой являлся полк.
Сам Конан Дойл испытывал некую тягу к мрачной уголовной стороне лондонской жизни. Рассказ капитана Дэвида нашел у него отклик позднее, когда он создал своего Шерлока Холмса, чьи приключения часто разворачиваются в самых темных и неприглядных закоулках Лондона.
Буры – голландские поселенцы Южной Африки, чьи республики Трансвааль и Свободное Оранжевое государство соперничали с британской Капской колонией. Первая англо-бурская война, разразившись в декабре 1880 г., окончилась ничем в марте 1881-го. В конце 1899 г. началась Вторая англо-бурская война, длившаяся несколько лет. Конан Дойл пошел на нее добровольцем. Прослужил шесть месяцев полевым хирургом.
Кафры – уничижительное прозвище уроженцев Южной Африки.
Адмирал Джон Росс (1777-1856), шотландский мореплаватель и исследователь. Предпринятые им для поиска северо-западного морского пути экспедиции оказались безуспешными, но явились источником многих ценных научных сведений об Арктике. В 1850 году он попытался отыскать и спасти адмирала сэра Джона Франклина, в 1845 году отправившегося в экспедицию в канадскую Арктику и там пропавшего, но попытка Росса не удалась – и он, и все его люди погибли.
Доктор Дж. Ф. Тэплин с «Недосягаемого» был свидетелем подобных несчастных случаев, описанных им в дневнике (запись от 15 апреля 1860 г.): «Бедняга проломил собой лед, и в то время, как он пытался спастись, порывом ветра его накрыло другой льдиной. Он был разрезан пополам».
Консерватор Бенджамин Дизраэли в начале 1874 г. стал премьер-министром, но не прошло и месяца, как был сменен на этом посту либералом Уильямом Эвартом Гладстоном. Возможно, замысел китобоев состоял в том, чтобы просить этих государственных деятелей о сокращении китобойного промысла из Данди.
Имеются в виду экзамены на медицинском факультете Эдинбургского университета.
Норвежское судно, названное в честь Гаральда Белокурого, вождя викингов, объединившего норвежские земли и ставшего в 872 г. королем Норвегии.
Конан Дойл остро переживал это, даже когда годы спустя писал «Жизнь на гренландском китобойном судне». Он признается там, что «оправдал первоначальные опасения, еще дважды упав в воду за этот день, который и завершил в позорном бездействии в постели, в то время как одежда моя сушилась в машинном отделении».
Позднее Конан Дойл оценивал эту ситуацию более взвешенно. В «Жизни на гренландском китобойном судне» он писал: «На нашем корабле было пятьдесят человек, из которых половину составляли шотландцы, а другую – шетландцы, набранные по пути в Леруике. Шетландцы были более основательными – тихие, порядочные, услужливые – с ними было легче иметь дело, в то время как от шотландских моряков можно было ожидать чего угодно, зато они были мужественнее и с характером более твердым. Старшие чины и гарпунеры были сплошь шотландцы. Но в качестве простых матросов и в особенности гребцов лучше шетландцев и не придумаешь». Из всего экипажа – 55 либо 56 человек – 19 было шетландцев.
В 1860 доктор Тэплин имел подобный же несчастный опыт. И хотя его и вытащил из воды оказавшийся поблизости товарищ, возвращение свое на корабль доктор вспоминал не без ужаса: «Я вынужден был бежать очень быстро, чтоб не замерзли ноги, но лед был тонким, и на корабле я очутился не раньше, чем минут через 40. Я тут же спустился в каюту переодеться, но это оказалось нелегко, так как панталоны мои примерзли к сапогам, а куртка примерзла к жилету и панталонам. Понять не могу, как смог я добежать до корабля, но, уже забежав, я не сумел подняться на палубу по трапу, меня обвязали веревкой под мышками и подняли».
Конан Дойл был молод, здоров, а кроме того, ему повезло. Альберт Гастингс Маркем описывает подобный же случай, произошедший с матросом в Арктике. Того тоже «выловили из ледяной воды, подняли на борт и постарались привести в чувство всеми доступными средствами, однако лишь через много дней он смог оправиться от последствий такой ледяной ванны».
Недуг фатальный в случае неоказания немедленной помощи, вплоть до оперативного вмешательства. Однако возможности оказать такую помощь у студента-медика третьего года обучения, находившегося в 1880 г. на борту китобойного судна и сражавшегося с болезнью один на один, разумеется, не было.
По принятому в 1877 г. между Британией и Норвегией соглашению об охранных мерах ответственность за соблюдение соглашения со стороны Британии принимали на себя капитан Дэвид Грей и инспектор рыбного промысла Фрэнк Бакленд.
Здесь Конан Дойл несколько приуменьшает трудности экспедиции. В 1883 г. в беседе, напечатанной в «Портсмут Таймс», он так рассказывал аудитории: «Если вы представите себе пространство между Портсмутом и Лондоном, все изрезанное ведущими в глубокие пропасти щелями, широкими настолько, что их не перепрыгнуть, с разбросанным самым случайным образом вокруг и непосредственно над этими пропастями валунами, иногда огромными, как дом, и с гранями гладкими и скользкими, как стекло, или покрытыми снегом, в который проваливаешься иной раз по самую шею, и все это в арктическом климате, когда стоит только нос высунуть, и тут же мерзнешь, а ты идешь и тащишь за собой мертвый груз в 100-150 фунтов весом, идешь, оскальзываясь и то и дело карабкаясь вверх на огромные эти валуны, втаскивая туда и свою ношу, и так мили и мили до самого Лондона, то вы придете к осознанию, что расстояние в арктических морях это не просто мили, что легче из Лондона добраться в Константинополь, чем преодолеть 60 миль, отделяющих нас от наших иностранных соседей».
Доктор Брайен Чарльз Уоллер был шестью годами старше Конан Дойла и оказал огромное влияние как на его карьеру медика, так и на его литературное развитие. Был шафером на свадьбе Конан Дойла в 1885 году.
«Все в Лондоне» – лондонские дяди и тетки писателя; кто такая миссис Нилсон – неизвестно.
Доктор Джордж Тернавайн Бадд учился на курс старше Конан Дойла. Вопреки предостережениям тех, кто знал доктора, Конан Дойл согласился в 1882 г. быть его ассистентом в Плимуте. «Его ожидала блестящая карьера, ибо помимо глубоких медицинских познаний, почерпнутых за время обучения в самой практической из медицинских школ всего мира, он обладал невероятным обаянием, чем сразу же располагал к себе пациента и вызывал у него доверие». Так описывал Конан Дойл необходимые, по его мнению, качества врача в автобиографическом рассказе «Практика Крэбба».
В Плимуте он обнаружил, что в своей обширной практике Бадд нарушал этические нормы профессии. Сотрудничество их продлилось только полтора месяца, затем Конан Дойл, перебравшись в Саутси, Портсмут, начал практиковать самостоятельно. В своем романе «Записки Старка Мунро» и «Приключениях и воспоминаниях» он рассказал историю своего конфликта с Баддом (выступающим там под именем Каллингворта). Бадд скончался в возрасте тридцати четырех лет, по-видимому, от психического заболевания.
Речь идет об упоминавшейся ранее сестре Конан Дойла Лотти, другой его сестре Конни, которой к тому времени исполнилось 12 лет, а также о шестнадцатилетней ирландке Мэри Килпатрик, служившей в доме у родителей Конан Дойла.
Шотландский историк Томас Карлейль (1795-1881) оказал большое влияние на молодого Конан Дойла. Последний ценил интеллектуальную мощь Карлейля, но не без некоторых оговорок. Это явствует из дневника Конан Дойла, который велся во время второго морского путешествия. Там он утверждает, что «поэзия, искусство и прочие радости жизни» недоступны Карлейлю и «остаются для него лишь “собранием мертвых знаков”».
Маленькая арктическая птичка, разновидность пуночки.
Ценно лишь завершение (фр.).
Арктическая территория Канады.
Видимо, имеется в виду эдинбургский друг Конан Дойла Джеймс Райан.
Пародия на «Атаку легкой кавалерии» Альфреда Теннисона (1854).
Испытания, описанные Сазерлендом в «Китобойных днях Портхеда»: «В самые ранние часы первого мая новичков-матросов выволакивают на палубу и подвергают мучительной процедуре – одетым в причудливые балахоны из тюленьих шкур матросам, завязав им глаза, до крови растирают щеки, а затем бреют огромной, как пила, ржавой бритвой, после чего вливают в глотки испытуемых ужасное пойло как дань уважения “морским властителям мистеру и миссис Нептун”. На этом испытание заканчивается, и новички становятся полноправными членами братства гренландских китобоев “Достославное содружество охотников за жиром”».
«Жизнь на китобойном судне» Конан Дойла содержит ироническое описание этого человека, которого автор называет «наш красавец-уголовник», упоминая, что тот был рулевым: «На борту только он один не был ни шотландцем, ни шетландцем, и откуда он взялся, оставалось загадкой. Это был высокий, смуглый и черноглазый мужчина с иссиня-черными волосами и бородой, с редкостно красивыми чертами лица и гордо-бесшабашной походкой. Поговаривали, что родом он из южных графств, откуда бежал, преследуемый законом. Он был необщителен и неразговорчив, но входил в число лучших матросов. Судя по его наружности, характер он должен был иметь поистине сатанинский, а скрываться его, видимо, заставляло не иначе как совершенное им некогда убийство. Однажды он дал нам почувствовать тот огонь, что таился за его сдержанной манерой. Наш кок, здоровенный грубый детина. имел личный запасец рома, к которому и прикладывался при всяком удобном случае и без всякого стеснения, так что однажды в течение трех дней кряду обед экипажу подавали самый дурной; на третий день наш молчаливый уголовник шагнул к коку, держа в руке медную кастрюлю. Не говоря ни слова, он ударил того кастрюлей по голове с такой силой, что голова кока пробила днище, а стенки кастрюли оказались у кока на шее. Ошеломленный и полуживой кок вначале ерепенился и бормотал что-то насчет поединка, но ему дали понять, что экипаж не на его стороне, и кок, недовольно бурча, вернулся к своим обязанностям. Больше на стряпню его никаких нареканий не было». Речь, по-видимому, идет о Джоне Куле, матросе на питерхедских судах, которому в 1880 г. был сорок один год; по шотландским записным книгам, Кул был уроженцем Ирландии.
Кем являлся упомянутый Мэнсон Тервил, выяснить не удалось.
Пожилой гарпунер Генри Полсон был и судовым бондарем.
Игра слов: по-английски «a seal» – это не только «тюлень», но и «печать». В «Апокалипсисе» речь идет о «снятии печатей» («Апокалипсис»: 7-8).
Марк Твен «Простаки за границей».
«Это в высшей степени романтическая и загадочная история, – пишет Конан Дойл в „Сквозь волшебную дверь“. – Я напрягал глаза, пытаясь разглядеть за ледяными торосами побережье Гренландии в том месте или около него, где должна была находиться Эрбиггия, средневековое поселение, основанное исландскими колонистами и выросшее в весьма крупный город; столь крупный, что жители его даже запросили в Дании епископа. Епископ, отправившись к месту своего служения, не смог туда добраться из-за капризов климата: между Исландией и Гренландией водное пространство затянуло льдом. С того дня и до настоящего времени никому не известно, что сталось со скандинавскими поселенцами. Было бы странно, если б какой-нибудь Нансен или Пири наткнулся на остатки древнего поселения и нашел бы, что возможно в этой чистейшей атмосфере, сохранившуюся в целости мумию, свидетельство давно исчезнувшей цивилизации». Как указывает «Хэмпшир-Пост», Конан Дойл поднял эту тему в своей беседе в Обществе литераторов и ученых Портсмута: «Остается только гадать, не смешались ли эти высококультурные люди с местными дикарями, что маловероятно, либо они вымерли (что еще более маловероятно, учитывая, что люди эти были крепкими и сильными), либо же они сохранились как изолированная община, живущая по старинным законам и обычаям». Девятью годами позже Конан Дойл вернулся к этой теме в «Обаянии Арктики», где он называет ее «одной из самых интересных исторических загадок, равной по увлекательности еще более неразрешимой загадке вандалов, изгнанных Велизарием в Африку. Однако, когда все на этой земле нам станет известно, романтика и поэзия погибнут, потому что все творческое рождается из туманной дымки».
Хотя Конан Дойл и делает здесь отсылку к Джозефу Аддисону (1672-1719), но данный пассаж является скорее парафразом библейского текста: «И сказал Ахав Илии: нашел ты меня, враг мой! Он сказал: нашел, ибо ты предался тому, чтобы делать неугодное пред очами Господа» (Третья книга Царств: 21: 20).
Конан Дойл родился в Эдинбурге 22 мая 1859 г.
Имеется в виду стихотворение английской поэтессы Дж. Ингелоу.
Место, где льды препятствуют дальнейшему продвижению к Северном полюсу.
Вскоре после возвращения Конан Дойла из экспедиции в «Скотсмене» разгорелся спор относительно меч-рыбы (orca gladiator, касатка, или же кит-убийца). В номере от 15 сентября не так давно прибывший из Квебека лорд Арчибальд Кэмпбелл описал сражение, которому он стал свидетелем, когда на кита одновременно напали морская лисица и нечто вроде меч-рыбы. На следующий же день географическое общество Эдинбурга поспешило опровергнуть сообщение, указав в открытом письме, что, не будучи в состоянии определить вид кита, о котором идет речь, специалисты тем не менее выражают уверенность в том, что это невозможно и что даже такие страшные хищники, как акула-убийца и меч-рыба не в состоянии одолеть кита, если только он не болен. Следующим в полемику вступил Конан Дойл, высказав предположение, что произошла путаница и под меч-рыбой географы понимают не то, что имел в виду лорд Кэмпбелл: «“меч-рыбой” в Арктике называют свирепое чудовище, настоящий бич арктических морей, в корне отличное от долгоносой рыбы, о которой, по-видимому, и написали ученые. Orca gladiator, или же смертоносную касатку китобои прозвали “меч-рыбой” из-за ее острого спинного плавника. Чудовище это имеет два ряда острейших зубов, а скорость его передвижения в воде, далеко превосходящая акулью, позволяет ему претендовать на звание самого страшного из обитателей морских глубин». Конан Дойл привел ряд примеров побед меч-рыб над китами и заключил послание соображением, что упомянутый кит мог принадлежать к семейству горбатых китов, довольно распространенных в тех широтах: «Я множество раз наблюдал их к югу от острова Ян-Майен среди косяков сельди». Дж. Абрахам, натуралист из Вестминстерского аквариума, высказал свое ученое мнение, что китом, которого наблюдал путешественник, вероятнее всего, мог быть Ronqualis borealis.
Завершенный в 1822 году Каледонский канал соединил восточное побережье Шетланда в районе Инвернесса с западным его побережьем в Корпахе; лишь на треть он создан человеческими руками.
В записи от 1 апреля студент-медик Конан Дойл отмечает, что впервые в этот день не держал экзамен. Ввиду финансовых трудностей он старался максимально сжать сроки учебы, но затем прервал свои академические занятия ради семимесячного плаванья. Видимо, подсознательно это его беспокоило. «Не раз я черпал важную информацию в сновидениях», – скажет персонаж его будущей страшной новеллы “Кожаная труба”».
Конан Дойл в «Жизни на гренландским китобойном судне» вспоминает: «Сколько часов провел я, слушая, как распевает он под звяканье тарелок и ножей, когда он мыл посуду в камбузе. Он знал множество чувствительных песен, и только не видя женского лица по полгода, можно понять, что такое чувства. Когда Джек затягивал “Морские волны светят мне улыбкою твоею” или “Мы встретимся у райских врат с тобой, моя красотка”, сердца наши наполнялись смутной и сладкой истомой, которая охватывает меня и теперь всякий раз, когда я это вспоминаю. Что же касается бокса, то он упражнялся в нем со мной каждый день и превратился в грозного противника, в особенности когда по морю ходили волны, а он, будучи к ним более привычен и твердо держась на ногах, бросался атаковать меня в момент жестокой качки».
Видимо, составленный им и Джоном Греем в 1871 г. «Доклад о новых местах обитания китов в южных морях», привлекший внимание к антарктическим китам и имевший следствием назначение туда экспедиции Росса и Уэдделла в 1892 году.
Имеется в виду не английский Ливерпуль, а территория на восточном побережье Гренландии.
Фрэнсис Джеффри (1773-1850) известен своими критическими высказываниями о поэзии Байрона, которую он считал «никуда не годной». В первом своем романе «История Джона Смита» Конан Дойл упоминает Джеффри, рассуждая о частых ошибках критиков.
Арктические воды изобилуют медузами.
«Ведро» представляет собой большой шар из обтянутых парусиной обручей. Поднятие его – сигнал китобоям вернуться на судно.
Нап, или наполеон – карточная игра, рассчитанная на 2-6 игроков и имеющая несколько комбинаций, одна из которых носит название «Веллингтон и Блюхер».
Греческое восклицание, выражающее скорбь и стыд. Встречается у Гомера в «Илиаде», а также в других произведениях древнегреческой литературы.
Книга «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» Лоуренса Стерна (1707) изобилует грубоватыми остротами. Сэмюел Джонсон, чью «Биографию» читал Конан Дойл, так отозвался об этом произведении: «Странности надоедают. Слава “Тристрама Шенди” недолговечна». На это отозвался Шопенгауэр: «Стерн стоит тысячи таких банальных педантов, как доктор Джонсон».
Отколовшиеся от берегового шельфа и подхваченные течением куски льда могут достигать огромных размеров, становясь подобием островов. В книге «Гренландия, омывающие ее моря и северо-западный путь к Тихому океану» Бернард О'Рили так описал подобные льдины: «Иной раз они имеют протяженность в целые мили, поверхность их неизменно плоская и покрыта слоем снега дюймов в десять толщиной». При встрече с такими объектами судам следует проявлять осторожность, чтобы не врезаться в ледяную глыбу или торчащий выступ и не разбиться об эти препятствия.
В это время года ночь в таких широтах определяется только по часам, так как солнце за горизонт не заходит. «Ночью свет здесь лишь чуть приглушен и имеет слегка оранжевый оттенок, – писал Конан Дойл в „Жизни на гренландском китобойном судне“. – Некоторые капитаны, как говорят, по прихоти своей совершенно переворачивают распорядок дня: завтракают ночью, а ужинают в десять утра. Все 24 часа здесь – твои, и можно вертеть ими как вздумается. Но после месяца или двух глаза начинают уставать от беспрерывного света, и ты по-новому ценишь то умиротворение, которое приносит с собой тьма».
В развитие этой темы – смешной случай с первым помощником Колином Маклином. Случай этот Конан Дойл излагает в «Жизни на гренландском китобойном судне»: «Единственным его недостатком была вспыльчивость: любой пустяк мог вывести его из себя. Мне живо помнится вечер, когда я буквально из кожи вон лез, пытаясь оттащить его от стюарда, на которого он бросался с кулаками за то, что тот позволил себе покритиковать его стратегию атаки на кита, окончившейся неудачей. Оба парня были на взводе от выпитого рома, и в тесноте крохотного, семь на четыре, кубрика, где мы втроем сидели, мне стоило немалых усилий предотвратить кровопролитие. Всякий раз, когда я считал, что опасность миновала, стюард вновь начинал тянуть свое: “Нет, Колин, ты, конечно, не обижайся, но только я сказать тебе хочу, что, будь ты попроворнее…” Фразу эту он никак не мог докончить, потому что на слове “попроворнее” Колин моментально хватал его за горло, я же обхватывал талию Колина, и драка продолжалась до полного нашего изнеможения, когда, пыхтя и задыхаясь, мы отступали друг от друга. Стюард немного очухивался, после чего силился продолжить начатое – роковую сентенцию, где слово “попроворнее” служило сигналом к возобновлению драки. И так вновь и вновь. Я более чем уверен, что, не будь меня, помощник изувечил бы стюарда, ибо человека страшнее Маклина в гневе я не встречал». Маклин выступил с возражениями, обратившись к издателю «Стрэнда» сэру Джорджу Ньюнесу. В свою очередь, и Конан Дойл отправил письмо редактору издания Гринхоу Смиту (от 15 января 1897), в котором писал: «Мне жаль, что Колин Маклин так неверно воспринял мой рассказ. Это старый и опытный моряк, мой товарищ, к которому я питаю глубочайшее уважение. Я уже послал ему письмо, в котором разъясняю все это. Однако я не скрыл от него и того, что память, видно, ему изменяет, и сообщил, что, находясь в переписке с третьим действующим лицом этого эпизода стюардом Джеком Лэмом, попрошу у него подтвердить правдивость моих слов. К тому же я вел дневник плаванья на “Надежде”, который я сохранил и где, несомненно, найду запись, отражающую этот инцидент, который Лэм рад будет подтвердить».
Конан Дойлом пройден большой путь по сравнению с 9 мая 1880 г., когда он подвергал сомнению даже некоторые из куда более вероятных случаев, зафиксированных Скорсби в его дневнике.
Джон Лотроп Мотли (1814-1877), американский историк и дипломат, чья книга о голландской республике (1850) была переведена на ряд языков и получила всеевропейскую популярность.
Разновидность крачки.
В написанной многие годы спустя автобиографии Конан Дойл вспоминает о добытых «Надеждой» не двух, но трех китах и сочиняет из этого рыбацкую байку в «Немного об охоте»: «Однажды я участвовал в веселом обмене рыбацкими историями, что никак не может служить доказательством неизменной моей правдивости. Дело было в бирмингемской гостинице, где заезжий коммивояжер хвастался своими рыболовными успехами. Я рискнул противопоставить вес трех рыбин, в ловле которых принимал участие, весу его улова в любой из дней, который он пожелает выбрать. Он предложил пари и назвал какую-то цифру – сто фунтов или даже больше. „Вот, так-то, сэр, – сказал он торжественно, – а сколько весили эти ваши три рыбины? „Более двухсот тонн“, – отвечал я. „Киты?“ „Да. Три гренландских кита“. „Признаю вашу победу!“ – вскричал он, но я так и не понял, какую победу имел он в виду – мою как рыболова или как рассказчика рыбацких историй».
Американская карточная игра на четверых. Для Альберта Гастингса Маркема в 1874 г. она явилась новостью. Выучившись ей на «Арктике» у американских моряков, спасенных с потерпевшего кораблекрушение исследовательского судна «Полярис», он писал в дневнике: «Игра „юкр“ входит в моду и занимает сейчас стол».
Как ниже поясняет Конан Дойл, Бенджамин Ли Смит (1828-1913) был состоятельным джентльменом, свободно тратившим средства на частную деятельность по исследованию Арктики в экспедициях, которые он совершал с 1871 по 1882 гг. Винтовая баркентина «Эйра» строилась для него в Питерхеде под наблюдением капитанов Греев.
«11 июля „Эйра“ встретилась в море с китобойными судами „Затмение“ и „Надежда“, капитанами которых являлись прославленные и предприимчивые мореплаватели Джон и Дэвид Греи, – писал Маркем в статье „Плаванье «Эйры» 1880 г. и арктические открытия мистера Ли“ (Записки Королевского Географического общества, март 1881, с. 130), – эти опытные капитаны сообщали, что побережье Шпицбергена затянуто льдом и что шансов пройти в этом направлении у судна мало. Шпицбергена „Эйра“ достигла 14 июня, и мнение капитанов было полностью подтверждено картиной, увиденной Ли собственными глазами».
Фотографом был У. Дж. А. Грант, чьи фото являются важным визуальным отчетом об арктических экспедициях (Виллем Морзер Брюнс. «Арктические снимки У. Дж. А. Гранта 1876-1884 гг.», Северные записки, 2003).
Коллега Конан Дойла доктор Уильям Генри Нил, будучи на три года старше писателя, получил свой диплом в 1879 году. В следующем году он также принимал участие и в экспедиции «Эйры» – опасном плавании на Землю Франца-Иосифа, которое он живо описал в очерке «Затерянные в северных льдах», напечатанном в «Уайд Уорлд Мэгэзин», в апреле 1898 г. Судя по этому тексту, доктор Нил мог послужить Конан Дойлу прообразом доктора Ватсона. «Степень доктора медицины я получил на медицинском факультете Лондонского университета в 1878 году», – говорит Ватсон в «Этюде в багровых тонах», первом из рассказов о Шерлоке Холмсе.
Согласно дневнику плаванья «Эйры» 1880 года, который вел У. Дж. А.Грант, это произошло в 3 часа пополудни после некоторых маневров. «В полдень, – записал он, – все три судна продвинулись немного на север». Дневник Гранта печатался приложением к вышеуказанному отчету Маркема.
Любопытно, что уже в середине 80-х Конан Дойл вступил в партию либералов-юнионистов, не согласных с позицией Гладстона относительно Ирландии.
«Эйра» вышла из Питерхеда 19 июня и возвратилась только 12 октября. Как и отмечает Конан Дойл, качество льда не благоприятствовало попытке проникнуть к полюсу, почему «Эйра» и устремилась к Земле Франца-Иосифа для более основательного ее исследования, проведя которое возвратилась, плывя вдоль побережья Норвегии, где команда однажды высадилась и провела несколько дней. («Исследовательская экспедиция в Арктику», «Скотсмен», 12 октября 1880). Меньше повезло судну в 1881 г. В августе «Эйра» потерпела крушение возле Земли Франца-Иосифа, и Смит с командой провели десять тяжелейших месяцев, прежде чем в июне 1882 г. смогли отправиться на баркасах искать спасения. В 1883 г., выступая в Портсмутском Обществе литераторов и ученых, Конан Дойл отдал должное мужеству этих людей. «Портсмут Таймс» писала: «Трудно вообразить себе положение более тяжкое, чем то, в котором очутилась эта команда и ее капитан – выброшенные на берег дикой арктической земли, далеко от людей и всякой человеческой помощи, на пороге долгой зимы и без малейшей возможности спасения, они построили хижину и, благодаря хорошей экипировке, смогли пострелять медведей и моржей и запастись провизией на зиму. Усиленные и в то же время разумные физические упражнения и беспримерная бодрость духа помогли этим людям сохранять здоровье все шесть (sic!) месяцев полярной ночи, пока весна не сломала ледяную корку и они не смогли вырваться из плена – сесть в лодки и в один прекрасный день добраться до „Надежды“, высланной на поиски их сэром Алленом Янгом».
Ночь кутежа. Начальные строки одноименного стихотворения Дэвида Маккюена Осборна звучат следующим образом: «Стемнело, и огни зажглись,/И зверь, и птица улеглись./Но знание, что тьма вокруг, теснее делает наш круг./Наполнить чаши поспеши,/Повеселимся от души!»
Имеется в виду плодовитый поэт Брайен Уоллер Проктер (1787-1874), известный также под именем Барри Корнуолла. Его песни «Море» и «Качурка», в которых не раз упоминаются киты, наверняка распевались китобоями во время Nox Ambrosiana. Проктер приходился дядей эдинбургскому профессору Конан Дойла, доктору Брайену Черльзу Уоллеру, посвятившему в 1893 году собственную книгу стихов памяти своего дяди и кузины Аделаиды Энн Проктер, скончавшейся в 1864 году в возрасте 38 лет. Произведения Брайена Уоллера Проктера, не отличающиеся глубиной, были, тем не менее, в свое время весьма популярны. Его жену, являвшуюся хозяйкой модного лондонского литературного салона, «любили все, кто ее знал, – писал Чарльз Дадли Уоррен в своей „Библиотеке лучших книг со всего мира“ (1890), – ее дом был лучшим местом встреч для всего литературного Лондона».
Учебное судно Королевских военно-морских сил «Атланта» отплыла с Бермуд 31 января 1880 г., взяв курс на Фальмут, Англия, имея на борту примерно 300 человек – матросов и гардемаринов, однако больше судна никто не видел.
Капитан, а впоследствии вице-адмирал Королевских военно-морских сил сэр Джордж Стронг Нарес (1831-1915) исследовал как Арктику, так и Антарктику. В качестве младшего офицера участвовал в экспедиции 1852-1854 гг. по поиску пропавшего капитана Франклина и его команды. В 1872-1875 гг. являлся капитаном исследовательского судна «Челлендж», предпринявшего плаванье по Атлантическому и Индийскому океанам и впервые пересекшего Южный полярный круг. Возвратившись в Арктику в экспедиции 1873-1876 гг. сэр Джордж описал это плаванье в работе «Рассказ о плаванье в Ледовитом океане» (1878). Став Действительным членом Королевского ученого общества, работал в составе Арктического Комитета Адмиралтейства.
Тюлень обыкновенный.
Битвой за Малахов курган (7 сентября 1855 г.), в которой англичане одержали победу над русской армией, окончилась осада Севастополя во время Крымской войны.
Книга Мэтью Ф. Мори (1806-1873), американского морского офицера и исследователя морей. Руководя военно-морской обсерваторией США, он тем не менее сражался в рядах конфедератов. Последним местом его службы стал Военный институт Виргинии. К числу оказанных ему почестей принадлежит и наименование в его честь трех военных кораблей флота США. «Физическая география моря» (1855) – масштабный труд, целая глава которого посвящена Северному Ледовитому океану и возможностям покорения Северного полюса. Конан Дойл мог отнести и к себе слова из написанного предисловия Мори: «Один очень неглупый сигнальщик, капитан торгового судна [Роберт Мери, «Дневник капитана торгового флота», 1854], рассуждая не так давно о значении образования для тех, кто связывает свою жизнь с морем, замечает следующее: „Перед культурным человеком уже в первом плаванье распахивается совершенно новый мир. Образование помогает ему затем, год за годом, лучше постичь то, что открывает ему его профессия, все поучительные особенности ее. Развитый ум даст ему возможность сопоставить разные страны и области, их отличия, нравы и занятия населения, а в том, что касается навигации – поможет приспосабливаться к географии местности – характеру береговой линии, климату, течениям. Он станет внимательнее к состоянию океана, к его ветрам и штормам и поймет закономерности, которым подчиняется жизнь этого организма. Все это явится залогом успешной его работы, научит легче воспринимать тяготы монотонных, обременительных, а порою и унизительных обязанностей, которые так омрачают жизнь новичков на корабле“».
В норвежских мифах Йотунхейм – это родина ледяных великанов и великанов из камня – грозы смертных, равно как и богов. «Шпицберген с его черными скалами и белыми ледниками», – вспоминал Конан Дойл в «Жизни на гренландском китобойном судне», – производит жуткое впечатление. Я увидел его в первый и последний раз в минуты затишья во время страшного шторма, и в памяти моей он остался воплощением сурового величия».
Малонаселенный полуостров на северо-востоке Исландии, славящийся своими птичьими колониями.
Самый северный из вулканов, расположен на острове Ян-Майен.
В официальном судовом журнале «Надежды» Конан Дойл записал лишь: «Встретилось необычно большое стадо горбатых китов. Сотни китов кормились и пускали фонтаны под самым бушпритом. Коммерческого интереса они не представляют» (Лаббок, «Китобои в Арктике», с. 409). Описание этой картины в личном дневнике ярче и свидетельствует о зачатках у Конан Дойла писательского мастерства уже в ранние годы.
Эти строки из «Странствия Чайльд-Гарольда» Дж. Г. Байрона Конан Дойл приводит и в дневнике своего другого плавания – в Западную Африку, но теперь «рокот волн» вызывает у него иные чувства. «„Бушуйте, волны океана“, – обращается Байрон к океанским волнам, вот они и бушуют, и иногда очень злобно. Океан и его глубины вовсе не вызывают у меня благоговения. Ведь они суть ничто иное, как соединение двух молекул водорода с одной кислорода. Плюс взвесь различных солей», – пишет Конан Дойл в дневнике.
«Ужасное и в высшей степени неожиданное поражение потерпели британские войска в Афганистане», – писала «Скотсмен» от 29 июля 1880 года, – под заголовком «Катастрофа в Афганистане. Жестокое поражение бригады Берроуза. Отступление к Кандагару». Силы британцев в количестве трех тысяч человек были почти полностью уничтожены патманами при Майванде, что произвело на Конан Дойла сильнейшее впечатление. Через шесть лет, начав писать рассказ «Этюд в багровых тонах», место действия которого – Лондон 1881 года, он ведет повествование от лица бывшего военного врача доктора Джона Ватсона: «Меня откомандировали в пятый полк Нортумберлендских стрелков в качестве помощника врача. Полк в то время находился в Индии, и не успел я прибыть по месту службы, как разразилась вторая афганская война. Сойдя с корабля в Бомбее, я узнал, что часть моя ушла далеко за перевал и находится теперь на вражеской территории. Тем не менее я последовал вдогонку вместе с другими офицерами, оказавшимися в том же положении, что и я. Кампания эта принесла почести и чины иным, только не мне, на чью долю выпали одни лишь несчастья и поражения. Из моей бригады меня перебросили к беркширцам, вместе с которыми я участвовал в роковом сражении при Майванде. Там есайской пулей я был ранен в плечо – мне раздробило кость с повреждением подключичной артерии. Я непременно угодил бы в плен к бандитам, если б не преданность и храбрость, которые проявил мой адъютант Мюррей, который, перекинув меня через седло вьючной лошади, сумел благополучно привезти меня в расположение британских войск». Возвратившись домой и еще никак не определившись со своим будущим, Ватсон ищет напарника, вместе с которым мог бы снять квартиру. Его знакомят с неким чудаковатым ученым, занимающимся научными опытами. «Как вы себя чувствуете? – осведомляется тот при знакомстве с Ватсоном в лаборатории больницы Святого Варфоломея. – Вы были в Афганистане». Это Шерлок Холмс, будущее партнерство с которым принесет А. Конан Дойлу писательскую славу.
Следующий, 1881 год, для «Надежды» окажется куда благоприятнее, чем для «Виктора» – «Надеждой», согласно Лаббону, будет добыто тогда девять китов, четыре бутылконоса, пять тысяч тюленей, тринадцать белых медведей и две арктические лисицы, в то время как «Виктор», как указывает Бьюкен в «Китобойном промысле в Питерхеде» (с. 32) был затерян во льдах Арктики.
Сооруженный в 1821 году, этот маяк является самым старым маяком Шетландских островов. Находится на южной оконечности главного острова.
Появление на горизонте находящегося в Абердиншире мыса Рэтрей означает возвращение судна собственно в Шотландию.
1880 год был действительно рекордным для питерхедских рыбаков и рыбной промышленности города. В сезонной путине, длившейся с середины июля до начала сентября, участвовало более 700 рыбачьих судов, доставлявших рыбу на 50 солилен и коптилен. В это лето сельди было добыто в два раза больше, чем в предыдущие годы.
Уильям Мортон, участвовавший в двух американских экспедициях, 1850 и 1853 гг., финансировавшихся Генри Гриннелом и отправленных на поиски капитана сэра Джона Франклина, издал труд «Арктическое плаванье доктора Кейна. Пояснения к аксонометрии Второй экспедиции Гриннела, 1857 г». (Второй экспедицией Гриннела руководил доктор Элиша Кент Кейн).
«Премия в 3 тысячи фунтов, – сказал он, – для китобоев недостаточно привлекательна, если учесть, что согласно отчету, помещенному в «Хемпшир Пост» от 7 декабря, цена каждого выловленного кита – 1000 фунтов». Поэтому он считает, что премию надо увеличить до 30 тысяч фунтов.
Генерал-майор Альфред Дрейсон.
Доктор Дж. Уорд Казенс.
Согласно отчету в «Портсмут Таймс», Конан Дойл здесь позволил себе шутку, одобрительно воспринятую аудиторией. «Будучи докой по части воздушных, а также мыльных, пузырей, сказал Конан Дойл, он надеется составить компанию человеку на нем. Однако он все же рекомендовал бы этому исследователю застраховать свою жизнь». Шутка была не без заднего умысла, так как в это время Конан Дойл подрабатывал еще и в Страховой компании Грешема, сочиняя для нее рекламу. (Артур Конан Дойл, «Жизнь в письмах).
Фрэнк Т. Баллен и У. Ф. Арнольд, «Морские рабочие песни». Лондон, Орфеус, 1914.