Многие по сей день считают меня человеком холодным и, возможно, жестоким.

Все потому, что в тот день я хранила спокойствие.

Неподдельное.

Бывает по-другому.

Спокойным, к примеру, кажется человек, отрешенный от внешнего мира. Чем вызвано отрешение — другой вопрос. Мое отрешенное спокойствие, вне всякого сомнения, объяснили бы горем. Оно, дескать, полностью заслонило окружающий мир. И разумеется, это было бы понято. И принято.

Бывает спокойствие на грани — истерики, обморока, помешательства. Человек, хранящий такое спокойствие, как правило, мобилизует душевные силы, сжав зубы, сдерживает эмоции. И думает только об одном: выдержать, не сорваться, не обнаружить слабости, которую отчего-то считает постыдной. В таком состоянии меня тоже поняли бы и простили. Возможно, слегка пожурили бы за гордость. А вернее — гордыню.

Еще, насколько я понимаю, бывает спокойствие сродни смерти. Когда все уже безразлично, ничто не держит в этом мире, ничто не тревожит душу, не занимает рассудок. Человек спокоен — потому что отчасти мертв.

Но это тоже не про меня.

Мое спокойствие было настоящим. Искренним. Не вызывающим сомнений. Потому, возможно, что я не считала нужным его скрывать.

Даже платок — кружевной, с фамильным вензелем — не поднесла ритуальным жестом к глазам.

Зачем?

Ради кого и, уж тем более, ради чего, скажите на милость, стоило лгать, притворяться, изображая глубокую скорбь, которой не было?

Единственно — ради стариков, родителей Антона. Однако ж им — воистину — было не до меня. Горе свалилось вдруг и так прибило несчастных к земле, что оба, похоже, видели теперь только ее — землю. И хищную пасть свежевырытой могилы. И гроб — свинцовую коробку, обшитую дорогим палисандровым деревом, с бронзовыми ручками и замысловатыми виньетками.

Похороны — по классу «люкс». VIP-погребение. Прости, Господи, мою грешную душу!

Но, право слово, не я же придумала все эти мерзости. Друзья и близкие покойного.

Не я — восторгалась обилием именитых персон у гроба и местом на Ваганьково, которое, несмотря ни на что, удалось заполучить.

Не я — с дотошностью исполнительного бухгалтера подсчитывала, во что обойдется мероприятие.

Не я — наконец — со скрежетом зубовным отмечала возмутительное спокойствие вдовы. Новый — черный, с крепом — костюм от Chanel, спешно доставленный из Парижа, прямиком с rue Cambon[1]. Широкополую шляпу с вуалью.

К слову, шляпку за два дня соорудила мастерица из Питера, стремительно вошедшая в моду шляпница. Очень, кстати, своевременно явилась свету эта умелица. Наши долго держались, не принимая «шляпных» традиций — теперь, однако, сдают позиции. В моду входят конные состязания, того и гляди доскачем на легкой рыси до турниров по поло. Куда уж теперь без дюжины шляпок? Опять же — похороны! Траурная шляпа с вуалью — вполне comme il faut[2].

А еще на моих руках тугие ажурные перчатки, разумеется, черные. Но кольца надеты поверх. Знаю! Это так же не прижилось пока, как шляпы. Тем лучше. На безымянном пальце, под тонким обручальным кольцом от Tiffani, скромный дар усопшего — семь чистейших каратов от Cartier.

Парижская юбка слегка прикрывает колени. В результате, пожалуй, немного вызывающе.

Но — Боже правый! — зачем так подробно о том, что надето и обуто?

А вот зачем.

Я знаю точно: десятки глаз, не отвлекаясь на мелочи погребения, рассматривают теперь исключительно меня.

В упор.

Беззастенчиво.

Их обладатели уверены: я не обернусь — и потому спокойны. В обратном случае они смотрели бы исподволь, опасливо. Потому что знают: иногда я бываю не слишком приятной в общении. Могу, к примеру, задать неудобный вопрос.

Однако ж не теперь. Потому — буравят взглядами.

И вслед за ними — но в отличие от них — я совершенно сознательно отвлекаюсь от того, что происходит сейчас.

И мысленно отвечаю на вопросы тех, кто смотрит пристально.

На меня.

А вовсе не туда, куда следовало бы.

То, что принято называть «тишиной пустой квартиры», на самом деле никакая не полная и абсолютная тишина, да, если разобраться, не тишина вовсе.

Я разобралась. Было время и бескрайние практические возможности.

Разобралась и запомнила. Выходит — на всю оставшуюся жизнь.

Пресловутая «тишина» складывается из доброго десятка звуков, настолько простых и привычных, что скоро их попросту перестают слышать.

Взятые вместе, они составляют непреходящую песнь обыденности, имя которой — «тишина пустой квартиры»

Что за звуки, желаете знать? Извольте.

Тиканье часов, у каждого — понятное дело — своих.

В той квартире, тишину которой когда-то слушала до одури, до умопомрачения, это был оглушительный стрекот большого дешевого будильника, много раз падавшего — по собственной ли инициативе, потому ли, что кому-то приходила в голову мысль использовать стрекочущий агрегат в качестве метательного орудия.

Но как бы там ни было, корпус будильника был теперь изрядно помят, для верности схвачен тугой петлей синей изоляционной ленты.

Большое выпуклое стекло треснуло, но чудом держалось на месте, прикрывая стрелки. Они же, несмотря ни на что, уныло двигались по заданному маршруту.

Словом, будильник, как ни странно, работал исправно и — если вовремя завести — оглушительно дребезжал в нужное время.

К тому же тикал постоянно.

И это был первый отчетливый звук в «тишине пустой квартиры»

Вторым — по значимости, а вернее, знаковости — стал звук монотонно падающих капель.

Квартира была запущенной, съемной, в спальном — как говорили тогда — районе Москвы, подразумевая грязную рабочую окраину.

Поэтому второй звук, вне всякого сомнения, был именно знаковым.

Краны в таких квартирах вечно подтекают, и крупные капли непременно падают в грязные — сколько ни три — облупленные раковины. Те, в свою очередь, постоянно текут и засоряются. Тогда — было время, я владела ритуалом в совершенстве — следовало, приложив некоторое усилие, открутить пластиковое «колено» — изгиб трубы под раковиной. Пропитанное застывшим жиром, зловонное звено поддавалось не сразу. Однако ж в конце концов подчинялось: глухо чавкало, падало в предусмотрительно подставленную пустую кастрюлю. Вслед за ним вываливался сгусток утрамбованных объедков.

Затор прочищен.

Это, впрочем, конечно же, отступление. Отнюдь не лирическое, увы.

Третьим в симфонии тишины был утробный звук мусоропровода, шумно глотавшего очередную порцию отбросов.

Четвертым — ржавое дребезжание разболтанной кабинки лифта.

Пятым — хищное клацанье ее же створок.

Существовали, разумеется, и другие звуки. Разные — в разных квартирах.

Порой, наверное, ласкающие слух. К примеру, мелодичный бой часов и слабый перезвон хрустальных подвесок, растревоженных чистым дыханием ветра.

Одно, пожалуй, едино и некоторым образом созвучно с утверждением классика: привычные звуки своих домов счастливые люди одинаково не слышат.

Потому, надо думать, это они — благополучные — заговорили однажды о «тишине пустой квартиры», а там — пошло, поехало, эхом пронеслось в пространстве, брызгами счастливого озарения упало на чистый лист бумаги — обернулось литературным штампом. Фразой.

Люди несчастные — независимо, из чего вытекает и во что выливается их беда, — звуки пустых квартир слышат. Обречены слышать. Каждый — свои.

Я — было время — слушала убогие звуки утлой двухкомнатной квартирки, крохотной соты гигантского улья, прилепившейся на втором этаже двенадцатиэтажной башни. Сестры-близнеца в хаотическом нагромождении таких же унылых орясин, устремленных в хмурые небеса.

Солнце здесь — честное слово! — появлялось редко. Много реже, чем в уютном городском центре. А если являлось, все равно не могло совладать со здешней угрюмой тоской — чахло, бледнело и в конечном итоге спешно убиралось восвояси, подальше от этих мест.

Возможно, впрочем, так думала только я.

Все вокруг, включая солнечный свет, видела сквозь призму мутных окон чужой квартиры с ободранными обоями, подозрительными пятнами на потолке и мебелью, которую, похоже, наспех собрали на окрестных свалках.

Мы сняли жилье, когда, поразмыслив, Антон решил, что совместная жизнь может обернуться большей выгодой, нежели наоборот.

Размышлял он, конечно, о собственной выгоде.

Мне в ту пору было совсем не до размышлений.

Я парила. Разумеется, на крыльях и, как водится, в облаках.

Словом, это была любовь. Настоящая, первая. А унылую обреченность чужого жилища, обставленного мебелью с помойки, я заметила несколько позже.

Впрочем, дело было совсем не в помоечной мебели.

Все началось именно тогда, когда впервые зазвучали в моем сознании звуки пустой квартиры, иезуитски отчетливые в тишине.

Главным, разумеется, было дребезжание лифта.

Именно лифт увозил от меня Антона. Всегда — в неизвестность. Причем настоящую, простиравшуюся в пространстве и во времени, ибо я никогда не знала наверняка, куда и насколько отбывает любимый.

Тот же грязный, зловонный лифт, расписанный непристойностями от пола до потолка, доставлял мое счастье обратно.

Потому дребезжание кабинки было главным.

Остальные звуки я слушала по инерции, убивая время.

Был сентябрь.

С Антоном мы познакомились в июне.

Я держала вступительные экзамены в МГУ. И вероятно, могла поступить с первого раза. Провинциальная отличница, золотая медалистка, победительница всяческих олимпиад, гордость школы. Притом отчаянная фантазерка, мечтающая, как все провинциальные отличницы, обо всем сразу.

Престижном институте.

Блестящей карьере.

Верных подругах, влюбленных друзьях и, разумеется, принце.

Кстати, насколько я теперь понимаю, ненасытная жадность провинциалов, желающих получить все и сразу, проистекает вовсе не из дурных особенностей местечковых натур.

Все проще. Лишенные большинства того, что, не задумываясь, пользуют обитатели столиц, они мечтают. Ничего другого не остается.

Мечты — опасная штука. Закравшись в душу, они имеют обыкновение расти и шириться, заполняя собой пространство. И вот уж нет того, о чем не мечтается в тихой звездной ночи. Все жадно, как губка, впитывает провинциальная душа. Во все верит.

Я не была исключением. И жаловаться, пожалуй, теперь не стану. Разочарование, конечно, не прошло мимо, но об этом позже.

Пока же, демонстрируя некоторую симпатию, судьба начала с того, что явила мне принца.

Сдав документы в приемную комиссию МГУ, в компании с тремя такими же заезжими абитуриентками, впадающими попеременно то в восторг, то в ужас, мы отправились прожигать столичную жизнь.

Это тоже было в мечтах — за чем же дело стало?

Где-то услышали мимоходом: «подвал на Рождестве». Робея, уточнили. Речь шла о маленьком питейном заведении на Рождественском бульваре. Ехать было недалеко, три остановки на метро: от тогдашнего «Проспекта Маркса» до тогдашней же «Кировской».

В бар попали спустя полтора часа, отстояв приличную очередь.

Внутри было темно, тесно, оглушительно гремела музыка, поверхность столов липла к рукам, но никому не приходило в голову просить протереть столы. Да и некого здесь было просить о такой мелкой услуге. Бармен — величественный, как принц крови, и надменный, как индийский набоб, — возвышался над стойкой в ореоле ритмичных бликов.

Он был почти божество. Владение казалось великолепным, даже с грязными потеками на столах.

Настоящий бар.

Коктейли в высоких стаканах с разноцветными трубочками. Дольки апельсина сверху и кубики льда внутри. Мерцающая музыка.

Все произошло после третьего коктейля.

«Послушай, — произнес кто-то у меня за спиной, — пойдем на бульвар. Целоваться».

Я обернулась, не очень понимая, чего от меня хотят.

Сзади, слегка повернув царственную голову, обрамленную гривой темных волос, стоял принц.

Он был неотразим и совершенно серьезен.

Уже на бульваре, после первых поцелуев, я узнала: принца зовут Антон.

Ничто другое в тот момент меня, собственно, не интересовало.

Первый же вопрос, обращенный ко мне утром, ставит в тупик.

— Вы собираетесь ехать в офис? — на пороге столовой без стука возникает начальник службы безопасности.

Формально — нашей с Антоном.

Фактически — он подчинялся исключительно Антону и, надо думать, до недавнего времени воспринимал меня не иначе как один из одушевленных предметов в окружении шефа. Возможно, дорогостоящий, требующий особо тщательной охраны. Или, напротив, изрядно поднадоевший. Потому не слишком ценный. Не будет большой беды, если вдруг по какой-то причине выйдет из строя. Замена в любом случае имеется и пребывает в постоянной готовности. Кто-кто, а начальник личной охраны знал это наверняка. Я, впрочем, тоже.

Теперь ситуация радикально изменилась.

Любимый шеф — из собственных источников я знала: главный секьюрити был искренне привязан к Антону — сам некоторым образом превратился в предмет. Исчез с поверхности земли.

А охранник остался.

И стало быть, как ни крути — а крутить наверняка пытались и так и эдак, — служить теперь должен мне. Бывшему предмету.

Впрочем, у него есть выбор.

Заявления об отставке, однако, не последовало.

Зато последовал неожиданный вопрос.

Пришлось оторваться от кофе, первой чашкой которого я наслаждалась в тишине и покое. Давно забытое чувство.

— Вам что, не передали команду?

Вопрос звучит неожиданно. Даже для меня.

Оказывается, я могу в точности повторять совершенно антоновские интонации, которые на самом деле терпеть не могу. Простите за дурной каламбур. К тому же следует говорить: не могла.

И мне отнюдь не почудилось, начальник службы безопасности услышал то же. Бедняга даже вздрогнул.

Говорю же: была между ними какая-то трогательная история, когда Антон оказал охраннику серьезную услугу, прикрыв всей мощью своих недюжинных возможностей — то ли от тюрьмы, то ли от чего похуже. Словом, в преданности главного телохранителя он был уверен и даже любил прихвастнуть ею. Грело, надо полагать, душу.

Меня, однако ж, совсем не греет. Потому не вижу причин говорить иначе.

И не смягчаю тон.

— Передали, но…

— Но — что? — Определенно интонации Антона мне удаются.

Не интонации даже — приемы общения, что были у него в ходу. Любимый — перебить человека, не позволить закончить фразу, хотя понятно: тому есть что сказать. Он знал: это здорово бьет по мозгам. Особенно если мозги к такой манере общения не приучены.

Охранник — уж точно — не приучен.

Его, обязанного и — главное! — готового в случае чего прикрыть собственным телом, Тоша привечал. Брал в парную, на корт, если не было под рукой достойного партнера. В машине снисходил до приятельского трепа.

И вдруг — щелчок по носу.

Возможно, я не права.

Однако ж меня этот сгусток мускулов, с волевым подбородком и мощными челюстями, телом своим не прикроет. Это точно.

К тому же тон взят непроизвольно, а значит — почти наверняка правильно.

— Я только хотел уточнить — готовить кортеж?

— А вы как думаете?

— Я не знаю. Потому и спрашиваю.

Кажется, нас задело.

Ничего милый, привыкай.

Кстати, решение ехать кортежем, в точности повторяя замашки покойного супруга, я приняла только что, наблюдая за смятением охранника.

— Не понимаю вопроса. Или вы предполагаете, что руководить компанией я буду отсюда?

С дачи, на которой ваш дражайший шеф запер меня с иезуитством средневекового сатрапа.

«Зачем тебе в город? Пробки, грязь, смог. Тряпки мы все равно покупаем за границей. Да и куда тебе их носить, тряпки? Гардеробную перестраиваем третий раз, все равно — тесно. И где ты, собственно, бываешь, кроме косметического салона? А там вы расхаживаете в неглиже, как я понимаю…

Выс-тав-ка? Брось. Не королевское это дело толкаться в толпе голодных недоумков, представляющих себя андеграундом. Кого из творцов желает лицезреть ваша светлость? Ей-богу, привезу сюда со всем барахлом — меньше головной боли.

Те-а-тры?..»

Et cetera…

Однако ж, разумеется, эта претензия уже никак не может быть адресована начальнику охраны. Да и не претензия теперь. Скорее — воспоминание.

Он молчит, переживая, надо думать, бурю чувств, отнюдь не дружественных.

Но не уходит.

Похоже, что-то еще.

— Я слушаю. А кофе стынет.

— Извините. Следователь прокуратуры интересуется, когда вы можете уделить ему время?

— Зачем? Мы уже встречались.

— Остались какие-то формальности.

— Формальности? Или они сомневаются в том, что произошел несчастный случай?

— Они не сомневаются.

— А вы?

— Какая разница?

— Вот как? Мне казалось, что именно вы отвечали за безопасность Антона Васильевича. А теперь отвечаете за мою. Значит, не отвечаете?

— Мне подать заявление?

— Я подумаю.

Он замирает на мгновение, но этого достаточно, чтобы понять, насколько растерян и даже смятен наш — а вернее, мой — главный охранник.

В принципе, он готов к такому повороту событий, но в глубине души рассчитывает все же на чудо.

Именно — чудо.

Вернется вдруг, живой и невредимый, любимый шеф, будто не он вовсе камнем сверзнулся с высоты птичьего полета, запутавшись в стропах собственного парашюта. Притом — дополнительно в последнем, смертельном броске — врезался в прибрежные скалы и вдрызг расшибся. После — для того, надо полагать, чтоб уж наверняка — рухнул в неуютную пучину холодного северного моря и некоторое время болтался на поверхности обезображенным трупом, но все же умудрился затонуть. С пристегнутым парашютом. Большая редкость, как утверждают специалисты.

Он сумел.

Тело извлекала из глубин целая водолазная команда. Такой кульбит.

Маниакальное Тошино стремление во всем превзойти окружающих, удивить, а лучше ошарашить — скорчило напоследок самую мерзкую свою гримасу.

Пафос в том, что на сей раз не кому-то — ему самому.

Интересно, успел он ее разглядеть?

Но я отвлеклась.

Охранник по-прежнему у двери.

Ах да, прокуратура, формальности, время встречи.

— Скажите, пусть подъезжает на следующей неделе.

— Я передам.

Он наконец убирается.

Но кофе действительно остыл.

И наслаждение растворилось вместе с пряным ароматом. Разумеется, я могу заказать вторую чашку, третью и тридцать третью, черт меня побери! Могу вообще никуда не ехать. Спешных дел в городе нет — это известно мне так же хорошо, как прежде было известно Антону. Дела настолько «швах» и несколько хуже того, что настало затишье. Нас даже не атакуют. Просто ждут.

И тем не менее в офис — неукоснительно следуя традиции Антона — я прибуду вовремя.

То бишь в его время.

И ни минутой позже.

Так-то.

На поверку принц оказался таким же заезжим абитуриентом, как и я, однако — со стажем. Год как барахтался в Москве, оставшись за бортом юридического факультета.

В те годы амбициозные абитуриенты из провинции покорять столичные вершины начинали, как правило, с самых недоступных. ВГИК, МГИМО, МГУ и прочая…

По большей части — исключительно — вследствие дремучей провинциальной наивности.

А потому, едва ступив на палубу вожделенного лайнера, который, по расчетам, шел прямиком к туманным берегам мирового признания или на крайний случай отечественной славы, отважный местечковый таракан немедленно оказывался за бортом. Сброшенный легким пинком первого же матроса-экзаменатора. Тогда, вдоволь нахлебавшись соленой мутной воды, не слишком чистой у причала, заезжий либо окончательно терял рассудок и продолжал отчаянно карабкаться на ту же недосягаемую палубу. Разумеется, срывался вниз, снова уходил с головой в мутные прибрежные воды.

Случалось, тонул. Но также случалось, оказывался на поверхности. И снова карабкался, и снова падал.

До бесконечности. Или — до победы.

Такое тоже случалось — шалые от счастья тридцатилетние дяди и тети в толпе юных первокурсников.

Либо — значительно чаще — умнел на глазах и тихо взбирался на борт какого-нибудь утлого суденышка, которое вечно страдало от хронического недобора экипажа, зато барражировало в столичных водах.

Были, разумеется, еще некоторые варианты.

Лазы и лазейки вроде заочных и вечерних отделений, подготовительных курсов, в сочетании с обязательным каторжным трудом на конвейерах московских заводов, других ударных объектах социалистического труда, куда москвичей калачом не заманишь. Словом, неудачникам «предоставлялось общежитие», в паспорт шлепался штамп временной московской прописки, на лоб — несмываемое клеймо «лимитчика».

Надо ли говорить, что все эти низости принцу крови были не к лицу… Он и не думал ни о чем подобном.

Сорвавшись в воду, быстро вынырнул на поверхность, ловко взобрался на причал, брезгливо отряхнул капли нечистой воды, поправил платье и, не оглядываясь по сторонам, скрылся в закоулках порта.

А там…

Там принц быстро нашел людей, неожиданно близких по духу: портовых бездельников, горьких бражников, самоуверенных проходимцев, авантюристов и откровенных головорезов. Подле, как полагается, всегда были продажные женщины, дешевое вино и быстрые грязные деньги, исчезавшие так же скоро, как приходили. Стал принц разбойником. И не разбойником даже — бродяжкой. Однако бродяжкой рассуждающим, с мировоззрением.

О рассуждениях, впрочем, несколько позже.

А вот история о том, как появился Антон в Москве, как жил в Первопрестольной целый год, сложилась в моем сознании как-то странно.

Звучал почему-то отчетливый морской мотив.

Москва, однако ж, город никак не портовый.

Ответ нашелся быстро: с гитарой счастье мое почти не расставалось, любило — в числе прочих — одну славную песню.

Пелось там про город, который называется Москва, улочку, узкую улочку, маленькую комнату, похожую на бочонок, женщину с ниткой бусинок меж ключиц.

Дальше шло вроде немного морское. Хотя не про море вовсе.

Словом, пел Антоша про эту истинную женщину очень проникновенно, и чудилось мне, глупой, что поет про меня.

Казалось, на самом деле похоже.

Потому как «тонкая бронзовая рука» была и «темные печальные зрачки» тоже были. Определенно. И сомнения были по поводу того, кто сотворил меня такую и обрек на все это — Бог или вечный его оппонент? И хотелось, конечно, чтобы Пушкин бредил или Блок, но более всего — девятнадцатилетний мальчик Антоша.

А он и бредил.

Только не мной, а вообще…

Запив с утра пару таблеток ноксирона бутылкой дешевого портвейна.

Бредил натурально.

То клялся истово в любви. В метро, в переходе между станциями, в водовороте толпы, опускался вдруг на колени и долго смотрел в глаза, ничего вокруг не замечая.

То сатанел без повода: мог ударить — не больно, но нарочито оскорбительно, наотмашь — прилюдно, в том же переходе или на перроне.

Однажды от удара с меня слетели очки в дорогой французской оправе, купленной им же, Тошей, у фарцовщика в Столешниковом переулке.

Бог бы с ней, с оправой, хуже то, что без очков я сразу почти ослепла. Близорукость в ту пору была довольно сильной — оба глаза по минус пять. Контактные линзы, лазерные операции — все было потом, потом.

Тогда же народ на платформе испуганно шарахнулся в стороны: вид у любимого был свирепый. Я беспомощно шарила руками в пространстве, пытаясь удержать сокровище.

Горький опыт стремительных расставаний был накоплен. Счастье могло исчезнуть вдруг, грубо отпихнув меня посреди улицы, или, нежно шепнув на ушко: «Посиди в сквере. У меня короткая встреча», раствориться в толпе до глубокой ночи.

Был случай, я сидела на лавочке в ЦПКиО с девяти утра до одиннадцати вечера.

Во-первых, потому, что верила — когда-нибудь он придет.

Во-вторых, потому, что идти было некуда. Грязной квартирой в «Орехово-Кокосово» мы еще не располагали, ночевали у Тошиных приятелей и подруг, в общежитиях, случалось — в подъездах, лифтах, на вокзальных скамейках.

Памятное сидение кончилось тем, что меня забрали в милицию, куда немедленно — словно только того и ждал — явился милый с приятелем москвичом. Приятель размахивал паспортом с пропиской, Антон кричал, что «эти люди не читали Шекспира», я плакала, оттого что сподобилась сравнения с Джульеттой.

Все кончилось хорошо — нас отпустили и даже, кажется, извинились.

Словом, в метро я не столько горевала об утраченных очках — отдельной, надо сказать, особой моей гордости.

Не так стыдилась того, что множество людей стали свидетелями моего унижения.

Главное было — удержать Антона, вцепиться из последних силенок в мускулистую руку, сжать зубы и, сколько ни пытался отпихнуть, сколько ни бил бы снова — не отпустить ни на шаг. Не дать затеряться в толпе, пропасть. Быть может, навсегда.

Это, кстати, был мой вечный кошмар, живший в душе постоянно — наяву и во сне. Он уходит навсегда, а я остаюсь. Одна. В чужом, неласковом городе. Без денег. Без друзей. Без жилья. Но главное — без него. Жизнь кончается.

И я цеплялась.

В метро, однако, Антон отошел удивительно быстро.

Какая-то сердобольная женщина еще увещевала его, придерживала за руку, на всякий случай заслоняя меня большим, полным телом, а решение было уже принято.

Метаморфоза происходила на глазах удивленной публики — распоясавшийся хам стремительно превращался в безрассудно отважного рыцаря.

Легко отстранив добрую женщину, Тоша прыгнул на рельсы.

Толпа ахнула в предчувствии страшного. Придвинулась вплотную к краю платформы, в надежде рассмотреть грядущий кошмар во всех кровавых подробностях. Все, надо полагать, ждали запаха жареной плоти, обугленного тела. К тому же из тоннеля вот-вот должен был появиться электропоезд. Для того, разумеется, чтобы довершить трагедию.

Ничего ужасного, однако, не произошло.

Только страшно завыло и зазвенело вокруг, расталкивая людей, побежали по платформе милиционеры, женщины в форменных тужурках и сатиновых халатах.

Тошу выволокли наверх, скрутили руки, потащили куда-то, я с рыданиями пробивалась следом.

Незрячая, но счастливая.

В отделении милиции он с усмешкой отдал мне очки: «Прозрей, четырехглазая!»

Милиционеры умилились.

Про оплеуху все как-то сразу забыли, зато ясно было — парень жизнью рисковал из-за очков подслеповатой девчонки.

И снова все кончилось благополучно, нас отпустили, не спросив даже документы.

Так жили.

Офис — огромное здание в центре, окнами на Кремль.

Мрамор, стекло, вокруг — гектар английского газона.

По газону — редко — голубые ели. Почти кремлевские, и мысли в этой связи навевают соответствующие.

Собственно, это еще один прием Антонова арсенала — штришками, штрихами, деталями, мелочами и разными действительно серьезными штучками провоцировать определенные ассоциации.

К примеру, день рождения одного из первых лиц в государстве знаменовался появлением в Тошином кабинете огромного букета цветов и скромной коробочки с известным всему миру торговым знаком, оттиснутым где положено. Невелика коробочка, но лежит так, что заметна каждому, заглянувшему в кабинет.

О цветах и разговора нет, — клумба.

К концу дня Антон исчезал вместе с заметными дарами, ничего никому не объясняя.

Большинство понимало все правильно. То есть так, как нужно было Антону.

Как обстояли дела на самом деле, не знал никто, кроме молчаливой охраны, да и та вряд ли что понимала: мало ли в каких особняках справляют какие праздники.

У богатых, как известно…

К тому же я совсем не исключаю, что подарок действительно попадал по назначению. А может, и не попадал. Или попадал, но отнюдь не из рук Антона.

Сплошной туман.

Любимый Тошин камуфляж.

В итоге — в сознании людей рождалась необъяснимая уверенность в Антоновой близости к верхам.

Самым-самым…

Новичков подобное величие приводило в трепет, у людей посвященных — рождало чувство собственной ущербности. «Если это так — а я отчетливо чувствую, что это так, — стало быть, мной что-то упущено, что-то пронесли мимо моего вездесущего носа. Убью гадов!» — последнее относилось к когорте собственных клевретов, ответственных за связи с Олимпом.

Справедливости ради надо отметить — были времена, и близость действительно была.

Но закончилась.

Там, наверху, сидят, как правило, «коварные изменщики», знающие толк в этом паскудном деле: кому изменять, с кем и, главное, когда.

Возможно, потому напоследок Антон цеплялся за пресловутый гектар отчаянно. Совершенно как утопающий за ту соломинку. «Соломинка», бесспорно, даже по нынешней плачевной ситуации тянула миллионов на двадцать. Но спасти, по определению, не могла. Двадцаткой наших — впрочем, теперь уже моих — проблем не решить. И тем не менее избавиться от нее следовало как можно быстрее — стеклянная поверхность здания, отражавшая кремлевские купола и собственные голубые ели, бросалась в глаза. И многие глаза откровенно раздражала, напоминая, что существует на свете дом, который — как в детской песне — построил некто. То обстоятельство, что «некто» не сказать, чтобы благополучно, но все же покинул этот мир, вряд ли смягчило твердокаменные души конкурентов и кредиторов. И право слово, у них были все основания и презирать, и ненавидеть, и бояться.

Последнее, впрочем, напрасно.

Бояться — по сути — было некого еще при жизни Антона, теперь же, когда на его опустевшее место заступила я — тем более.

В тот миг, когда обыденный — не дрогнуло сердце, не перехватило в предчувствии события дыхание — телефонный звонок принес благую весть: мой муж, Антон Васильевич Полонский, мертв, — решение было принято твердо и бесповоротно.

Мое решение.

Войны не будет, и даже слабого сопротивления не последует — белый флаг, безоговорочная капитуляция и далее… как полагается, на милость победителя. Относительно милости, впрочем, были сомнения.

Однако ж решено. Пора приступать.

Офис встречает меня настороженно — именно офис, о людях пока стараюсь не думать, — ощутимой прохладой мраморного вестибюля. Дом, если правы те, кто утверждает, что и дома имеют души, предчувствует предательство. Когда-то я любила его и наезжала часто, был даже кабинет. Само собой, во сто крат скромнее, чем у Антона, но все же… Теперь, надо полгать, в нем обитает кто-то из менеджеров средней руки.

Ближний Тошин круг роскошествует в новых апартаментах. Их оформляла дорогущей итальянской мебелью модная французская дизайнерша, выписанная из Нью-Йорка.

Такой коктейль.

И только картины Антон выбирал сам.

Потому-то, переступив порог кабинета, я первым делом упираюсь взглядом в Малевича.

Огромное полотно на белой шероховатой стене.

Под ним — вытянутый волнообразный рабочий стол размером с маленькое летное поле; зеленоватое муранское стекло в паутине серебристого металла.

Странно и страшно. Хрупкий на вид, к тому же безобразно — по мне — искореженный металл удерживает на весу холодную плоскость массивного стола, заставленную всевозможной техникой, заваленную книгами, альбомами, журналами и газетами.

Красное кресло со стеганой спинкой.

Похоже, ему виделся трон.

Разумеется, на колесиках, иначе взлетную полосу стола не объехать.

Однако ж главный фокус не в этом.

Высокой спинкой кресло-трон развернуто к двери, и, стало быть, входящих Антон встречал именно так, спиной.

Дело, разумеется, было ночью, потому что я не имею дурного обыкновения спать днем.

Если только не пьян мертвецки. Такое случается, но, хлебнув как следует, я не вижу снов.

Ночь — другое дело.

Я никогда не верчусь во сне, как некоторые. Лежу смирно, аккуратно до самого пробуждения.

Зато душа свободна. И уж она-то — можете поверить — не задерживается под одеялом. Любит — бродяга — гулять по миру, заводить разные приятные знакомства с такими же, как она, блуждающими душами.

Этой ночью стало душе моей отчего-то неловко. Вроде утратила прежнюю легкость. Хотела пуститься в странствование, не стремясь никуда определенно. Но не смогла. Будто что-то мешало. А вернее — звало.

Незадача, однако! Столько лет беззаботно фланировала во вселенском пространстве, и вдруг появилось желание отправиться куда-то, в точно указанное место.

Но загвоздка-то заключалось именно в том, что никем ничего указано не было.

Что-то смутное, где-то вдали, возможно — на востоке, но вполне может быть — на юге. Запад тоже не исключается. И север — если призадуматься.

Поди разберись.

Заволновалась душа, но решила все же не отказывать в привычном. Пустилась в путь. Без особой радости, впрочем. Скорее, в тревоге.

Так бывает. Собираешься, к примеру, в обычную дорогу. На отдых. Или — в какие гости. Или — просто прошвырнуться в чужих краях. Ничего необычного. Ездил сто раз, летал, даже плавал. И вдруг накатывает тревога. Начинаешь дергаться беспричинно, оглядываться по сторонам. То ли — караулят, притаившись в толпе. То ли — пытаются предостеречь добрые поводыри по жизни. Настроение уже совсем не то.

Но все равно отправляешься в путь. Чтобы, к примеру, не прослыть мнительным идиотом.

Вот и она — отправилась. А тревога росла.

Мне приснился отель.

Маленький, уютный, недорогой — в центре города, залитого мерцанием огней, дорогим вином и дешевой любовью.

Был уже поздний вечер, и ночь совсем не за горами, и публика в lobby-bar расслабленная вполне. Красивые женщины, между прочим.

И вроде бы — джаз: негромкий, хриплый саксофон — «Опавшие листья» Владимира Косма.

Янтарный Scottish в тяжелом стакане. Двойной, разумеется.

Сигаретный дым стелился по головам, подрагивал в полутьме серебристый зев саксофона.

Он появился неожиданно. Ниоткуда. Словно сгустился прокуренный полумрак, сплелись загадочно сизые клочья дыма. Из них возникла человеческая фигура.

Вполне реальная на первый взгляд.

А на второй — если присмотреться как следует — тоже какая-то дымчатая. Серая, невнятная, зыбкая.

Может, так.

Но вполне вероятно, совсем иначе.

Нормальный мужик. Ну, не слишком яркой наружности. Что ж с того? Таких, между прочим, большинство вокруг.

Волосы — бобриком, аккуратным, неброским и таким коротким, что не разобрать цвета, — кожа на черепе зато просвечивает очень отчетливо. Потому, может, что волосы светлые? Или — седые? Черт его знает!

А лицо молодое. Вернее, не старое. Потому что откровенно старое — всегда заметно. Юное, впрочем, тоже. С вызывающим таким румянцем. Где мои семнадцать лет?

У того странного типа, что материализовался в полумраке, лицо было не старым, но и не молодым. Нормальное совершенно лицо, без особых примет — нос ровный, глаза небольшие, рот стандартный, скулы симметричные, лоб покатый.

Надо ли говорить про одежду? Впрочем, если бы и надо — ничего определенного сказать не могу. Нечто приличное. Но не более того. Вроде спокойного серого цвета, а может, и не серого вовсе.

Он заговорил.

И голос оказался под стать фигуре: негромкий, невысокий, но и не слишком низкий. Не тенор, не бас. Баритон, вероятно. К тому же едва различимый в глухом ворчании людного места.

Утро приходит в положенный срок.

Бледный рассвет заглядывает в окна и удивленно пятится, отступает, путаясь в кустах сирени.

Клочьями прохладной дымки цепляется за ветки.

Недоумевает.

В доме — иллюминация.

Ярко сияют бра в холле, парадная люстра в гостиной, тяжелые мраморные светильники на стенах, вдоль лестничного пролета.

Даже в спальне — ослепительный свет. И отдернуты шторы.

Будто не было ночи. Только вечер. А потом сразу — утро.

Забавно. Но факт.

Поздним вечером накануне я возвратилась домой. Бережно, как ребенка или огромную ценность, на которую к тому же могли посягнуть в любую минуту, прижимала к груди тонкую картонную папку.

Допотопную. Канцелярскую. Перехваченную толстой грубой тесьмой.

Дальнейшее — провалилось в памяти. Ухнуло безвозвратно.

Остается только предполагать.

Предполагаю.

Мчалась по дому, не разбирая дороги. Зажигала — привычно — все, что попалось под руку. Светильники, люстру, бра. Не люблю блуждать в потемках. Не боюсь темноты, но в полумраке скучаю. Тоска караулит впотьмах. Проверено многократно. Ненужные мысли всплывают в сознании.

Добралась до спальни, сбросила туфли. Как была — в костюме — рухнула на кровать.

Развязала тесемки. Распахнула папку.

Время остановилось.

Теперь вот оказывается — наступило утро.

Глаза устали, но в целом состояние бодрое. С некоторым даже перебором. Вздернутое, я бы сказала, состояние. И какое-то… целеустремленное. Хочется немедленно идти, ехать, звонить. Собирать информацию, анализировать. Все немедленно с кем-то обсуждать.

Правильное, возможно, стремление.

Однако ж — очевидно преждевременное. Скоропалительное. Исключительно эмоциональное.

Надо ли говорить, информация, хлынувшая со страниц Тошиной рукописи, обескуражила. Изумила. Потрясла.

Никакая это, впрочем, была не информация, скорее уж — поток сознания. Чужого, сумеречного по определению. Вдобавок, очевидно, нездорового.

Суть, однако ж, не в этом.

Суть — в смятении. Которое, как выяснилось, захлестнуло его перед смертью. А теперь — рикошетом — добралось до меня.

Следовало, конечно же, во всем разобраться. Осознать и осмыслить.

Если это вообще подлежит осмыслению.

Встаю наконец. Ноют мышцы, узкая юбка больно впивается в тело, даже тонкие колготки раздражают кожу. Противное, что ни говори, занятие — валяться в одежде. Ночь напролет. Практически не меняя позы.

Каково, интересно, сыщикам в засаде? Неважно, полагаю.

При чем здесь сыщики?

Странные мысли болтаются в голове. Отвлекаюсь, похоже, бессознательно от того, что надлежит переосмыслить.

Раннее утро. Солнце только взошло. Косые лучи — немой упрек нерадивым горничным — пронизывают дом. В потоках ласкового солнца клубится пыль, которой быть бы не должно. По идее.

Но все равно — хорошо.

Утро прозрачное, свежее, нарядное. А главное — раннее. Тихо в доме. Пусто. Горничные, охрана, другие полезные люди появятся часа через два. Время есть.

В принципе, я могу отстраниться от окружающих, отгородиться невидимой, но прочной стеной наподобие магического круга, меловой — как в детстве — черты, за которую чужим хода нет. Могу читать и думать в толпе, не отвлекаясь на внешние моменты. Могу говорить с одним в окружении многих и слышать только собеседника.

А вот молиться в многолюдье не могу. Потому, наверное, что слова, обращенные к Богу — пусть и мысленно, — предполагают совершенно иное. Абсолютную, что ли, осознанную откровенность. Такую — чтобы душу наизнанку, кожу с себя — долой. Самое страшное, самое стыдное из темных, потаенных закоулков души — до последней капли.

Иначе — не вижу смысла.

В толпе, в народе не получается. Нужна тишина настоящая. Чтобы не только тело — душа признала: тихо вокруг. Помолчала, прислушалась, убедилась окончательно — так и есть: ничто не отвлекает. Собралась с силами.

Речь сейчас, разумеется, не о молитве. Хотя — как посмотреть.

Но — так или иначе — тишина нужна.

К счастью, все сложилось.

Душ, халат, кофе — на одном дыхании.

Потом — с дымящейся чашкой — в кабинет, в вольтеровское старое кресло — маленькую крепость, героически отвоевавшую у вселенной крохотное пространство. Удобное, уютное, хорошо защищенное.

Папку — на колени. Плечи вперед, вниз, подбородок — к груди, каналы восприятия отключены, сознание напряжено до предела — думать!

Первое. Нет никаких сомнений: это писал Антон. Из чего вытекает масса всяких «ахов» и «охов».

Выходит, к примеру, он знал обо всем. О моем, так сказать, преступном намерении. Желании — говоря языком человеческим — избавиться от его персоны. Заодно уж избавить мир.

«Ах», конечно. Еще какой «ах»!

Потому что — мистика чистейшей воды. Никогда ни с кем, даже с духовником на исповеди, не делилась этими мыслями. Именно что мыслями. Дальше-то дело не пошло. Кому знать, как не мне? Выходит, было кому. Антону.

Откуда?

Выведывал, что ли, ночами, накачав меня какой-нибудь гадостью? Психотропными — как теперь говорят — препаратами. Откровенно говоря, верится с трудом.

Догадался? Почувствовал? Уловил звериным чутьем? Много больше похоже на правду. И никакой мистики. Сгущалось между нами что-то эдакое… Грозовое. А вернее, предгрозовое. Когда в воздухе уже полно электричества. Исподволь копится предстоящая ярость, буря и… Что? Правильно: смерть. Очень логичное смысловое построение. Одинаково — между прочим — подходящее нам обоим.

В рукописи — кстати — про то же. Про степень готовности. Более высокую, между прочим, у Антона.

Так-то.

Другое «ах» — касательно Вивы. Не забыл, выходит, Антоша, не стер файл в памяти, не стряхнул воспоминания, как досадную крошку с безупречного лацкана. Или вспомнил, когда сам оказался на краю. Боль скрутила нечеловеческая, похожая на ту, что терзала ее. Физическая, душевная — все едино.

Странно однако ж: в бесконечной череде женщин, в этот час, припомнил только двух — ее и меня. И даже как будто перепутал. Впрочем — что уж лукавить? — ничего особенно странного в этом нет. Обе мы кое-что да значили в его жизни. Сыграли — как пишут в официальных биографиях — не последнюю роль. Вот и вспомнил. И объединил. Живую — с мертвой. Последнее — меня не задевает. Не пугает. Скорее уж — трогает.

Еще одно «ах» — вне всякого сомнения — следует адресовать философским экзерсисам Антона. Не ожидала. Однажды, впрочем, было уже нечто подобное. Меньше философской зауми, больше романтики — но тоже нежданно-негаданно. Давно. Двадцать два года назад. В клинике профессора Надебаидзе. Тогда — у больничной койки — он тоже говорил витиевато. И пожалуй, красиво. Теперь красивости заметно поубавилось, зато обозначилась попытка переосмыслить… Что, собственно?.. Жизнь? Законы мироздания? Догмы? Максимы? Он ведь, похоже, ринулся в богоборчество.

«Ах», да и только.

«Ахи», впрочем, следует исключить или по крайней мере отложить на какое-то время. «Ахи» — те же эмоции. Уведут — притом легко — в сторону, заморочат голову романтическим туманом.

Никаких более «ахов».

Второе.

Твердь под ногами, похоже, теряет несокрушимость. Потому что вопрос, обозначенный под номером два, не совсем укладывается в прокрустово ложе материального мира. Что до субстанций нематериальных — они для меня тайна за семью печатями. Срывать которые — откровенно говоря — не пыталась никогда. Предпочитала держаться на безопасном расстоянии.

Разве что гороскоп на глянцевой странице, случайно к тому же раскрытой, пробегала между делом. Удивляясь в очередной раз числу и упорству бесноватого племени жнецов и сеятелей на вечном поле чудес.

«Ракам сегодня следует проявить максимум осторожности. В пути вас подстерегают травмы, ушибы, серьезные увечья».

Всех. Одну двенадцатую населения планеты, включая грудных младенцев и безнадежно обездвиженных паралитиков. Воистину черный день для мировой травматологии.

Высмеивать гороскопы было, однако ж, делом нехитрым. Хитрых вопросов из области нематериальной судьба не подбрасывала. Щадила, что ли? Полагала, хватает того, что есть. Материального вполне. Но разве ж от этого легче?

Теперь, похоже, наметились некоторые перемены.

Вопрос номер два, к примеру. Как это писал Антон?

Как пишут вообще, целенаправленно или вдруг — по внезапному наитию — схватившись за перо? Порассуждать — дабы — обо всем на свете. Взглянуть на мир сквозь призму собственных умозаключений, оповестить читающую публику о том, что увидел. Разложить, уступая творческому томлению, сложный пасьянс впечатлений и чувств. Расписать потом — как легли карты. В назидание любителям потрепанных колод.

Словом, творил нечто: литературу, беллетристику? Страдал, наконец, графоманией?

Или — что?..

Твердь уже не колеблется — откровенно норовит ускользнуть из-под ног.

И все описанное позже он действительно пережил? Пусть во сне. Урывками. Кошмарами. Даже — собственную смерть. Удивительно, кстати, похожую на ту, что уже дышала в затылок.

«…кажется, я понял» — его последние слова.

Кажется, я понимаю тоже. Потому что помню, как это было: влажный ветер, налетевший вдруг, и странное чувство полета.

Твердь земная окончательно уходит из-под ног. На какой-то миг даже кажется: безвозвратно.

Но — нет. Возвращаюсь в обычное состояние, не успев испугаться по-настоящему. Только легкий противный сквозняк в груди.

И тем не менее — а быть может, именно потому — третье. На грани миров: материального и… того, другого. Место, где происходило это. Или — могло происходить.

Странный замок в заколдованном парке, лестница в небытие, стоптанные ступени, маленькие трусливые свечи и узкий, глубокий пролет. Смертельно опасный. Без перил.

Оно играет в любом случае, это место. У него своя роль — не проходная, не случайная. Не антураж, не декорация. И никакой маркизы Анжелики.

Это место — само по себе. Оно — в центре. А все остальное — вокруг. Думал, чувствовал, переживал или пережил Антон то, о чем писал? Грезил или видел наяву?

Не суть. Как бы там ни было — все происходило именно там. В этом месте. И никаком другом.

Грезил? Значит, грезилось место.

Видел наяву? Вполне вероятно. Много колесил Антон Васильевич по свету, замков — самых что ни на есть фантастических — видел множество. Из всего — однако ж! — разнообразия отчего-то выбрал именно этот. D’Azay.

Потому выходило — как ни крути — маленький замок на страницах Антоновой рукописи возник не случайно.

Что-то нежданное открылось там Антону.

Или — явилось.

Или — того проще — мирно хранилось на пыльной полке долгие годы, а может — века. И дождалось — пробил положенный час. Мерзкой, слякотной ночью усталый, раздраженный странник на старом авто явился к воротам замка.

Неплохое — между прочим — начало для сказки.

Сказка — в итоге — сложилась.

И даже написана, облечена — некоторым образом — в литературную форму. Не слишком, возможно, соответствующую жанру.

Судить — однако ж — не мне.

Но как бы там ни было, литературные достоинства Антонова опуса для меня не очевидны. Отнюдь.

Руководствуюсь, понятное дело, известным «принципом папуаса» — он же «принцип дилетанта», — основанным на двух простейших понятиях: нравится — не нравится.

Мне не нравится. Записки рефлексирующего истерика, не схваченные, пусть бы и на живую нитку, отдаленным подобием сюжета. И только. Определенно не «Записки сумасшедшего»! И рядом, что называется, не лежало.

Странная все же эта контора — издательство «Премьер-пресс», загадочная корпоративная структура — «мы». Рискованное, труднообъяснимое решение — печатать короткую невнятную рукопись, по определению не пригодную для публичного чтения.

Скорее уж…

Бывают пьесы одного актера.

По аналогии: это — рукопись одного читателя. Меня.

Потому что понять до конца, тем более оценить в полной мере хаос, царящий в его — автора — душе, степень ужаса и отчаяния, которые, очевидно, пережил напоследок, по-настоящему могу только я.

Еще — возможно и очень приблизительно — некоторое количество народа, «узкий круг ограниченных людей», хорошо знавших Антона. Если, разумеется, возьмется вдруг читать сомнительную беллетристику — и вообще читать. В чем сомневаюсь: не та популяция.

Не читающая по определению.

Однако ж если вдруг по случаю или потому, что заговорят в определенных кругах… возможно, снизойдут, пролистают, пробегут по диагонали. Испытают — надо думать — несколько неприятных минут, потому что нехорошим душком повеет со страниц. Необъяснимым, жутковатым. Зябко передернут плечами, что-то обронят вскользь про мистику и прочую чертовщину. Дескать, вот ведь, предчувствовал, оказывается, покойник. Дергался. Ждал. И — дождался.

Да, таких, понимающих, наберется десятка два. Никак не больше. Их Антон, пожалуй, считал ровней. Или — почти ровней. Вследствие чего — терпел с трудом. Побаивался. Случалось, боялся откровенно. Завидовал. Но всегда — ненавидел. И пользовался взаимностью.

Теперь выходило: им, что ли, адресовал тоскливый вой издыхающей души?

Невозможно. Потому что не может быть никогда. И точка.

Публику же вообще — «широкий круг читателей» — Тоша никогда не воспринимал всерьез. И вообще не воспринимал. «Не видел в упор» или, напротив, «видел в гробу и белых тапочках». Цитирую дословно. Звал — чтобы закончить с терминологией — «плебсом», «быдлом», «стадом». Далее — в том же духе, но уже непечатно.

Для кого же писал? Выворачивал душу наизнанку, желая притом всенепременно, чтобы эту вывороченную душу разглядели. Возможно — поняли. Но как бы там ни было, приняли к сведению то, что с ней, оказывается, происходило.

Особенно — в преддверии конца. Не души, разумеется. Приданного ей во временное пользование тела. Для нее конец, вероятнее всего, обернулся началом. И — слава Богу! — об этом ничего не известно. Про то лучше вообще не думать.

А думать, между прочим, следует о том, что очевидно лежит на поверхности. Во всей красе и полной, абсолютной непонятности. Безусловное и загадочное.

Что именно?

Послание Антона, разумеется.

Адресованное — нескромно, конечно, но бесспорно — мне, нелюбимой.

К чему бы это: к добру ли, к худу ли? Вопрос, между прочим, непростой. Учила когда-то старая нянька: привидится в темном углу кудлатый карлик-домовой, явится ночью к постели, встанет у изголовья — не журиться, не медлить, не мямлить — задавать заветный вопрос. Отвечать старичок, по преданию, должен правду. Ничего, кроме правды. Обязан.

Теперешняя история далека от нянькиных сказок, но тем не менее проглядывает некая параллель. Из мира иного, оборотного, обители домовых и прочих нематериальных субстанций, вещал теперь Антон. И непонятно было, к чему этот сказ.

Добра хотел покойный супруг? Расщедрился вдруг напоследок? Раскаялся?

Мерцающая лестница — допустим — была непростым и нелегким Антоновым путем к искуплению. Решил расплатиться за все. Ведут тогда ступени к истлевшей холстине. На ней голодный рисовальщик искусно начертал дымящийся котелок над пламенем домашнего очага. За пыльным холстом — дверь. За ней — всякий знает — заветное, желанное. У каждого — понятное дело — свое. Но как бы там ни было — нечто в высшей степени приятное.

Или остался Тоша верен себе до конца. Плел — у последней черты — вечные сети-интриги, заманивал в очередную ловушку.

Тогда замок — наживка. Очередное искушение из тех, какими — как розами другие мужья устилают дороги счастливых спутниц — усыпал мои пути-тропинки Антон.

А третьего не дано.

Я так понимаю.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Улица в Париже, где расположен дом Chanel.

То, что надо (фр.).

«Истина» — стих. Т. Кузовлевой, муз. С. Стеркина.

Герой новостей (англ.).

Фешенебельный отель в Сент-Морице.

Опыт — лучший учитель (лат.).

Рок-фестиваль.

Знаменитые колонии хиппи.

Время в соответствии с идеологией хиппи — аспект оценки событий, а не их последовательность.

Небольшой аэропорт в окрестностях Лондона, предназначенный для приема частных самолетов.

По гамме дома Hennessy — смесь более ста коньяков — результат смешивания нескольких сотен коньяков из старых запасов компании.

Смесь коньяков, дистиллированных 200 лет тому назад.

Позвольте представиться, мадам… Возможно, вы были любовницей моего мужа (фр.).

Ни шагу больше, мистер Полонский! Я стреляю!

Какого дьявола ты начал снимать?! Мы же договорились — будешь идти тихо. Просто идти!