В семье Мегрэ, как и в большинстве других семейств, появилось множество традиций, настолько же важных для них, как для иных религиозные обряды.

Так, за долгие годы, в течение которых они жили на площади Вогезов, у комиссара сложилась привычка летом, когда он поднимался по лестнице, выходящей во двор, в самом низу начинать развязывать галстук и заниматься этим до второго этажа.

Лестница этого дома, который, как и все на площади, был когда-то роскошным частным особняком, именно со второго этажа утрачивала свой величественный вид: куда-то исчезали чугунные перила и отделка под мрамор, пролеты становились узкими и обшарпанными, и Мегрэ, страдавший одышкой, дальше поднимался с расстегнутым воротом.

Ему оставалось пройти по плохо освещенному коридору до своей двери, третьей слева. Когда он вставлял ключ в замочную скважину, перекинув через руку пиджак, то неизменно бросал:

— Это я!

И принюхивался, пытаясь угадать по запаху, что сегодня на обед, затем проходил в столовую, большое окно которой выходило на залитую солнцем площадь, где журчали четыре фонтана.

Стоял июнь. Была неимоверная жара, и вся уголовная полиция говорила только об отпусках. На бульварах можно было видеть мужчин без пиджаков, на террасах кафе пиво лилось рекой.

— Ты видела своего поклонника? — говорил комиссар, стоя перед окном и вытирая пот со лба.

Никто бы не сказал в эту минуту, что Мегрэ, только что вернувшийся из уголовной полиции, вынужден был часы напролет копаться в самых темных и отвратительных закоулках человеческой души.

В часы досуга он мог забавляться любыми пустяками, особенно ему нравилось подтрунивать над наивной мадам Мегрэ. Вот уже две недели он неизменно спрашивал у нее, как поживает ее поклонник.

— Обошел ли он площадь дважды, как всегда? Он все такой же загадочный и благородный? Надо же, ты питаешь слабость к аристократам, а вышла замуж за меня.

Мадам Мегрэ суетилась, накрывая на стол: у них не было служанки, только уборщица, которая приходила по утрам и выполняла тяжелую работу. Мадам Мегрэ включалась в игру.

— Я не говорила тебе, что он аристократ!

— Но ты мне его описывала: жемчужно-серая шляпа с загнутыми полями, маленькие, возможно, крашеные усики, трость с набалдашником из слоновой кости.

— Смейся, если хочешь… Но однажды ты убедишься, что я была права… Уверяю тебя, что этот человек не такой, как все, и наверняка скрывает какую-нибудь тайну…

Из окна было видно все, что происходит на площади, по утрам довольно пустынной: мамаши и няньки приходили с детишками только после полудня.

Вокруг этой типичной парижской площади, окруженной чугунной оградой, стоят совершенно одинаковые дома с арками, черепичными крышами и облупившейся краской.

С самого начала мадам Мегрэ не могла не обратить внимания на незнакомца. Все в его одежде и манерах было старомодным, двадцати-тридцатилетней давности, весь он напоминал молодящегося старичка с карикатур прошлого века.

Он приходил рано утром, в час, когда окна домов были открыты и прислуга занималась уборкой.

— Можно подумать, будто он что-то ищет, — заметила мадам Мегрэ.

Днем она пошла навестить сестру, а на следующее утро, в тот же самый час, снова увидела незнакомца, который не спеша обошел площадь один раз, два раза и наконец исчез в направлении площади Республики.

— Наверняка этот тип любит молоденьких служанок и приходит посмотреть, как они выбивают ковры! — сказал Мегрэ, когда его жена, болтая о всякой всячине, упомянула и о старом кавалере.

И поэтому сегодня она ничуть не удивилась, увидев, как он с трех часов дня сидит на скамейке прямо напротив ее окон, не шевелясь, положив обе руки на набалдашник трости.

В четыре часа он все еще был на том же месте. В пять часов тоже. Только в шесть он встал и удалился по улице Турнель, так и не сказав никому ни слова, даже не раскрыв газеты.

— Ты не находишь это странным, Мегрэ?

Мадам Мегрэ всегда называла мужа по фамилии.

— Я же говорил тебе, он смотрит на хорошеньких служанок…

На следующий день мадам Мегрэ вновь заговорила об этом:

— Я хорошо разглядела его, потому что он три часа сидел на той же скамейке, на том же месте…

— Скажите пожалуйста! Значит, он приходит, чтобы смотреть на тебя! С этой скамейки видна наша квартира, похоже, господин в тебя влюблен.

— Не говори глупостей!

— Во-первых, он опирается на трость, а тебе всегда нравились мужчины, которые ходят с тростью. Готов биться об заклад, что он носит лорнет…

— Почему ты так думаешь?

— Потому что у тебя слабость к мужчинам, которые носят лорнет.

Они беззлобно подшучивали друг над другом: за двадцать лет супружеской жизни оба научились ценить покой домашнего очага.

— Послушай… Я внимательно разглядела тех, кто сидит вокруг него: там была одна нянька, как раз напротив, на складном стуле. Я уже видела ее в овощной лавке и запомнила, во-первых, потому, что она очень красивая, а во-вторых, в ней видна порода.

— Ну вот! — торжествующе воскликнул Мегрэ. — Эта твоя породистая служанка садится напротив старого господина. Ты, наверное, обратила внимание, что женщины часто кокетничают, сами не замечая того, и твой поклонник целый день пялился на эту девицу.

— Ты только об этом и думаешь!

— Но я ведь так и не видел твоего загадочного поклонника.

— Что я могу поделать, если он уходит в те часы, когда ты здесь!

И Мегрэ, которому приходилось сталкиваться со столькими драмами, наслаждался немудрящими шуточками и никогда не забывал спросить, как поживает человек, который в его глазах сделался поклонником мадам Мегрэ.

— Смейся, смейся! В нем все равно есть что-то, сама не знаю что, но это меня влечет и немного пугает… Даже не знаю, как сказать… Стоит взглянуть на него — и уже не можешь оторвать взгляда… Целыми часами он сидит не шелохнувшись, и даже глаза за лорнетом не мигают…

— А тебе и глаза отсюда видно?

Мадам Мегрэ покраснела, будто пойманная с поличным.

— Я выходила посмотреть на него поближе… Больше всего меня интересовало, был ли ты прав насчет служанки… Ну так вот, белокурая нянька с двумя детьми ведет себя крайне прилично и никому не строит глазки…

— Она тоже проводит там целый день?

— Она приходит к трем часам, обычно после кавалера. Она всегда берет с собой вязанье. Уходят они, как правило, в одно и то же время. Целыми часами она работает спицами, не поднимая головы, и лишь иногда окликает детей, если они убегают слишком далеко…

— Не думаешь ли ты, дорогая, что на площадях Парижа можно встретить сотни нянек, которые целыми часами вяжут, присматривая за хозяйскими детьми?

— Возможно!

— И уйму пожилых рантье, у которых нет иных забот, кроме как греться на солнышке и с вожделением поглядывать на хорошеньких женщин?

— Не такой уж он и пожилой…

— Ты сама говорила, что усы у него наверняка крашеные и он скорей всего носит парик…

— Но он не выглядит таким уж старым.

— Он примерно моего возраста?

— Да, но иногда кажется постарше, а иногда — помоложе…

Делая вид, что ревнует, Мегрэ проворчал:

— Придется мне как-нибудь пойти посмотреть на твоего поклонника.

Ни он, ни мадам Мегрэ не относились к этому серьезно. Точно так же в свое время они в шутку интересовались делами влюбленной пары, которая каждый вечер встречалась под аркой, наблюдали за их ссорами и примирениями, пока в один прекрасный день девушка, работавшая в молочном магазине, не назначила свидание на этом же самом месте другому молодому человеку.

— Ты знаешь, Мегрэ…

— Что?

— Я тут подумала… Уж не шпионит ли этот человек за кем-нибудь?..

Дни проходили. Солнце припекало все жарче, вечерами на площади становилось многолюднее, сюда приходили подышать свежим воздухом у фонтанов ремесленники с соседних улиц.

— Мне кажется странным, что по утрам он не садится, а обходит площадь дважды, будто это условный сигнал…

— А чем в это время занята блондинка?

— Мне ее отсюда не видно… Она работает в доме справа, я не могу разглядеть, что там происходит… Я с ней встречаюсь на рынке, она там ни с кем не заговаривает, кроме продавцов. Никогда не торгуется, даже если ее обсчитывают. У нее такой вид, словно она о чем-то думает…

— Здорово! Когда мне понадобится установить за кем-нибудь негласное наблюдение, я поручу это тебе вместо моих людей…

— Смейся, смейся! Когда-нибудь увидишь, что я права…

Было восемь часов вечера. Мегрэ уже поужинал, что бывало не часто, так как обычно он допоздна задерживался на набережной Орфевр.

Сняв пиджак, он облокотился на подоконник и, попыхивая трубкой, рассеянно смотрел на розоватое небо, которое вскоре должны были окутать сумерки, и на площадь Вогезов, заполненную изнывающими от летнего зноя людьми.

Сзади до него доносился звон посуды, которую мадам Мегрэ расставляла по местам. Скоро она присоединится к нему с каким-нибудь рукоделием.

Такие вечера, когда не нужно было заниматься расследованием грязного дела, разыскивать убийцу или выслеживать вора, такие вечера, когда можно было мысленно путешествовать по просторам вечернего неба, выдавались редко, и, возможно, никогда еще трубка не казалась Мегрэ такой вкусной. Внезапно он, не оборачиваясь, позвал:

— Анриетта!..

— Тебе что-то нужно?

— Иди посмотри…

Чубуком трубки он указал на скамейку напротив.

На краю скамьи дремал какой-то бродяга. А на другом краю…

— Это он! — объявила мадам Мегрэ.

Ей показалось почти неприличным, что тот, кто имел обыкновение прогуливаться после полудня, нарушил свой распорядок и в такой поздний час все еще сидел на скамейке.

— Можно подумать, что он спит, — пробормотал Мегрэ, раскуривая потухшую трубку. — Если бы не нужно было потом снова взбираться на третий этаж, я бы сходил посмотреть на твоего поклонника поближе…

Мадам Мегрэ вернулась на кухню. Мегрэ смотрел на драку трех мальчуганов, катавшихся в пыли, тогда как другие кружили вокруг них на роликовых коньках. Мегрэ докурил трубку, по-прежнему стоя у окна, незнакомец тоже оставался на своем месте, а бродяга встал и тяжелым шагом пошел к набережной Сены. Мадам Мегрэ села с шитьем на коленях, она не могла ни минуты оставаться без дела.

— Он еще там?

— Да.

— А ограду еще не закрывают?

— Осталось еще несколько минут… Сторож уже отправляет гуляющих к воротам…

Случилось так, что сторож не заметил незнакомца. Он все так же сидел, не шевелясь, а трое ворот были уже закрыты, и сторож уже собирался вставлять ключ в замок четвертых, когда Мегрэ, не говоря ни слова, надел пиджак и спустился на улицу.

Сверху мадам Мегрэ наблюдала, как он что-то доказывает человеку в зеленой униформе, который очень добросовестно выполнял свою работу охранника сквера. Все же он позволил Мегрэ войти, и тот пошел прямо к человеку с лорнетом.

Мадам Мегрэ почувствовала, что произошло что-то серьезное. Она не могла бы сказать, что именно, но на протяжении многих дней у нее было предчувствие, что что-то непременно должно случиться.

Мегрэ поставил сторожа у входа и поднялся к себе.

— Где мой галстук?

— Он мертв?

— Мертвее не бывает! Умер по крайней мере два часа назад…

— Ты думаешь, у него был удар?

Мегрэ промолчал. Он завязывал галстук, а это всегда давалось ему нелегко.

— Что ты собираешься делать?

— Начать расследование, что же еще! Сообщить в прокуратуру, вызвать судебного врача и все, что делается обычно в таких случаях…

Несколько минут спустя Мегрэ вошел в табачную лавку на улице Па-де-ла-Мюль, сделал несколько телефонных звонков, разыскал на улице блюстителя порядка и поставил его вместо сторожа у ворот сквера.

Мадам Мегрэ не хотела выходить на улицу. Она знала, что муж терпеть не может, чтобы она вмешивалась в его дела. Она понимала, что сейчас он спокоен, потому что никто не заметил покойника на скамейке и действия комиссара.

К тому же площадь была пустынна. Только цветочницы сидели у входа своего дома. Они удивились, когда увидели первую машину, остановившуюся у ограды и затем въехавшую в сквер, и подошли поближе, когда приехал второй автомобиль и из него вышел важный господин, работник прокуратуры. Наконец, когда прибыла «скорая помощь», толпа зевак выросла до полусотни, но никто не подозревал о причине этого страшного события, так как скамья с покойником была скрыта кустами.

Мадам Мегрэ не зажигала света, так она поступала, когда бывала одна. Она смотрела на площадь, видела, как открываются окна, но красивой белокурой служанки нигде не было заметно.

«Скорая помощь» уехала первой в направлении Института судебной медицины. Затем отбыл второй автомобиль с несколькими пассажирами.

Мегрэ побеседовал на тротуаре с коллегами, затем перешел улицу и вернулся домой.

— Почему не зажигаешь свет? — буркнул он, оказавшись в темноте.

Жена повернула выключатель.

— Закрой окно… Уже не жарко…

Это был уже не тот Мегрэ, что некоторое время назад.

Теперь он был комиссар уголовной полиции, чьи приступы гнева приводили в дрожь молодых инспекторов.

— Бросай шить! Ты меня нервируешь! Не можешь ни минуты посидеть без работы?

Она отложила шитье. Он мерил шагами небольшую квартирку, заложив руки за спину и бросая время от времени странные взгляды на жену.

— Почему ты мне сказала, что он выглядел когда старше, а когда моложе?

— Не знаю… У меня было такое впечатление… А что? Сколько лет ему было?

— Во всяком случае, ему не было тридцати.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что этот человек был не тем, кем казался… Я говорю, что у него под париком были белокурые волосы, усы оказались накладными, и он носил корсет.

— Но…

— Никаких но… Ума не приложу, как тебе удалось разнюхать это дело?

Он, можно сказать, возлагал на нее вину за то, что произошло, за испорченный вечер, за предстоящую ему работу.

— Ты знаешь, что случилось, а? Так вот, твоего поклонника убили там, на скамейке…

— Этого не может быть! У всех на виду?..

— Да, у всех на виду, и наверняка как раз в такое время, когда там было больше всего народу…

— Ты думать, это та самая служанка?

— Я отправил пулю эксперту, он должен позвонить мне с минуты на минуту…

— Как же могли выстрелить из револьвера и?..

Мегрэ пожал плечами и стал ждать звонка, который в самом деле вскоре прозвучал.

— Алло! Да, я тоже так думал… Но мне было нужно ваше подтверждение…

Мадам Мегрэ сгорала от нетерпения, а он нарочно медлил, бормоча потихоньку так, будто ее это вовсе не касалось:

— Пневматический карабин особой, очень редкой модели…

— Ничего не понимаю…

— Это значит, что его убили издали, например, из окна одного из домов на площади, у убийцы было время, чтобы хорошенько прицелиться… Впрочем, это был первоклассный стрелок, потому что попал прямо в сердце, и смерть наступила мгновенно…

— Вот так, греясь на солнышке, когда вокруг столько людей…

У мадам Мегрэ сдали нервы, она расплакалась, потом извинилась:

— Прости меня… Это выше моих сил… Мне кажется, что я тоже к этому причастна… Это глупо, но…

— Когда ты успокоишься, я выслушаю тебя в качестве свидетеля.

— Меня? В качестве свидетеля?

— Конечно, черт возьми! До сих пор ты единственный человек, который может сообщить полезные сведения, поскольку твое любопытство подтолкнуло тебя… — И Мегрэ, словно разговаривая с самим собой, стал давать пояснения: — У жертвы не было при себе никаких документов… В карманах почти пусто, не считая нескольких стофранковых купюр и мелких монет, очень маленького ключа и пилочки для ногтей… И все же мы постараемся установить его личность…

— Тридцать лет! — сокрушалась мадам Мегрэ.

Это было невероятно! Теперь она понимала, откуда бралось то обаяние, которое исходило от этого молодого человека с манерами старика, от этой восковой фигуры.

— Ты готова отвечать?

— Спрашивай!

— Обращаю твое внимание, что я буду тебя допрашивать как должностное лицо и завтра напишу протокол допроса.

Мадам Мегрэ робко улыбнулась, так как слова произвели на нее впечатление.

— Ты видела этого человека сегодня?

— Утром нет, потому что ходила на рынок. А днем он был на своем месте…

— А белокурая служанка?

— И она тоже, как обычно.

— А ты не замечала, чтобы они разговаривали друг с другом?

— Им пришлось бы говорить громко, потому что между ними было расстояние не меньше восьми метров.

— И они так и сидели неподвижно все время?

— Да, только женщина вязала.

— Всегда вязала? Все пятнадцать дней?

— Да…

— В котором часу женщина ушла сегодня?

— Я не знаю, потому что была занята приготовлением крема… Наверное, около пяти, как обычно.

— А судебный врач утверждает, что смерть наступила действительно около пяти часов. Весь вопрос в минутах. Женщина ушла до или после пяти часов, до или после смерти? И что тебя угораздило делать крем как раз сегодня!.. Если уж берешься шпионить за людьми, так делай это добросовестно!..

— Ты думаешь, что эта женщина…

— Я ничего не думаю! Знаю только, что для расследования располагаю только твоими показаниями, а они небогаты. Ты хоть знаешь, у кого она работает?

— Она всегда возвращается в дом 17-бис.

— А кто живет в этом доме?

— Не знаю… Люди, у которых есть большая американская машина, и шофер по виду иностранец…

— И это все, что тебе известно? Из тебя получился бы отличный полицейский… Большая американская машина и шофер по виду…

Это был небольшой спектакль, который он разыгрывал в моменты затруднений, но его напускной гнев сменился улыбкой.

— Знаешь, старушка, если бы ты не интересовалась прогулками твоего поклонника, сидел бы я сейчас в калоше. Я не хочу сказать, что положение блестящее и расследование пойдет как по маслу, но у меня есть маленькая зацепка…

— Красивая блондинка?

— Да, красивая блондинка, как ты ее называешь. Это наводит меня на мысль…

Он бросился к телефону, разбудил одного из инспекторов, отправил его к дому 17-бис и наказал ему, что, если оттуда выйдет красивая белокурая девушка, ни в коем случае не упускать ее из виду.

— А теперь спать… Утро вечера мудренее.

Он уже засыпал, когда жена отважилась сказать:

— Ты не думаешь, что, возможно, было бы разумно…

— Нет, нет и нет! — закричал он, привставая в постели. — Если у тебя и есть какое-то чутье, это не значит, что ты можешь давать мне советы! Сейчас нужно спать…

Было то время, когда лунный свет серебрил шиферные крыши домов на площади Вогезов и когда четыре фонтана исполняли свою камерную мелодию, причем один из них явно фальшивил.