Жизнь у Максима не задалась с самого начала. Его перепутали в роддоме, и целых четыре года он рос в прекрасной семье. Потом, когда все выяснилось, его отдали настоящим родителям, которые, кроме бутылки, ничем не интересовались. Взрослея, Макс все отчетливее понимал, что надо самому решать свою судьбу. Получалось у него не очень. Сначала связался с плохой компанией, потом загремел в тюрьму. Выходя на свободу, пытался примкнуть к какой-нибудь банде, промышлять воровством. Но дальше шухера в иерархии не продвинулся. А ведь он способен на большее, чтоб ему провалиться!
Едва сказав эту фразу вслух, Макс и правда провалился. Не сквозь землю, а во времени и пространстве. Великая Воля забросила его в прошлое на Восток, где в пустыне промышляет кровожадная банда, грабя караваны. У парня появляется шанс проявить себя по-настоящему.
Пройдя сложный путь, Макс возглавляет отряд головорезов. Правда, на поверку оказывается, что его мечта стать кем-то и доказать свои способности приносит лишь хлопоты. Неужели он хотел от своей судьбы именно этого?
Литературная премия «Электронная буква — 2020»
v 1.0
Вы, конечно же, непременно спросите, почему разбойников было не сорок, не тридцать пять, а именно тридцать девять — не больше и не меньше? Да еще и плюс один? Простите, но так уж вышло… Клянусь Аллахом, их было именно тридцать девять и именно плюс один, и ничего с этим я поделать не могу! Тридцать девять отъявленных головорезов, жадных, как пустынные шакалы, и жестоких, словно разъяренные львы. Сколько караванов разграблено этими нечестивцами, сколько людей полегло от их быстрых кривых сабель, и не сосчитать! Они появлялись ниоткуда и так же стремительно исчезали в никуда. Караваны не спасали ни вооруженная до зубов охрана, ни хитрости и уловки караванщиков.
По слухам, банда обитала где-то в горах в стороне от караванных троп и близких селений, но никто не знал наверняка где. Разбойники никогда не оставляли живых свидетелей. А если кому и посчастливилось пережить набег, то такие разумно помалкивали, от греха, так сказать, подальше. Слухов о разбойниках ходило множество, только толку от них было, как с верблюда мужского пола молока. Одни говорили, будто это вовсе и не люди, а джинны в человеческом обличье под предводительством самого Иблиса; другие уверяли, что это хотя и обычные люди, но наделены они небывалой силой, ловкостью и выносливостью. Были и те, кто подходил к вопросу более прозаично и трезво — обычные удачливые разбойники с большими связями «наверху», иначе откуда они могли знать, когда и куда идет караван, и что он везет. К тому же эмирская стража, как бы в доказательство этой версии, не особо торопилась покончить с бандитами с большой дороги.
Сказать по правде, правы оказались именно последние: тридцать девять разбойников под предводительством Черного Кади и вправду были не вездесущи и не всеведущи — их направлял сороковой «разбойник», сидевший в роскошных покоях эмирского дворца, и имя ему было Мансур. Мансур-хитрый, Мансур-проныра, как его называли придворные меж собой, и был он Главным сборщиком налогов — должность, надо сказать, довольно влиятельная. Да вы и без меня это знаете. К тому же эмир Мухаммед Аль Кашти был крайне доволен своим ретивым служакой: вводились новые налоги, собирались богатые подати, казна трещала по швам, а народ пух с голоду. Но разве кому есть дело до простого люда? Ведь для чего существует чернь? Как уверял Мансур, чернь существует именно для того, чтобы богатые становились еще богаче, и с этим эмир не мог не согласиться, хотя временами и побаивался этой самой черни — нельзя бесконечно затягивать веревку, ведь если она когда-нибудь вдруг лопнет…
Но Мансуру все было мало. Несмотря на забитые доверху золотом, драгоценными камнями и тканями сундуки, Мансур не мог спокойно заснуть, если день не приносил ему хотя бы десяток золотых монет, а лучше целый кошель слепящего глаза своим блеском и ласкающего слух звоном золота. Или два кошеля, нет — три! Да, жадность этого человека могла любого загнать в могилу. И не то что могла, а именно загоняла.
В один из волшебных чарующих восточных вечеров, когда солнце, скатившись за горизонт, расцветило небо пастельными оттенками заката, и на землю опустилась долгожданная прохлада, Мансур, утомленный дневными заботами, жарой и плотным ужином, предавался заслуженному отдыху. Главный сборщик налогов возлежал на мягких пуховых подушках с опустевшей пиалой чая в руке, расслабленно, даже лениво и отрешенно взирая на кружащуюся в танце у фонтана наложницу. В своих воздушных одеждах девушка была похожа на стрекозу, взмахивающую крыльями и перелетающую с места на место. Зрелище это Мансуру давно приелось, и влиятельного господина тянуло в сон. Но вечерний танец был традицией, и довольно мнительный визирь ничего не хотел менять.
— Господин, к вам посетитель, — тихо произнес незаметно приблизившийся слуга, склонившись к самому уху Мансура.
— Наконец-то! Впусти! — оживился Мансур и, не глядя, протянул давно пустую пиалу другому слуге.
Тот спешно наполнил ее, поклонился и отступил в сторону, застыв позади хозяина восковой статуей.
В залу вступил высокий плечистый человек, закутанный с головы до пят во все черное, даже чалма и повязка, прикрывающая нижнюю половину лица, были черны. Его длинный шелковый плащ при ходьбе развевался, вздуваясь и опадая, словно крылья ворона. Взгляд темных глаз цепко держался за фигуру хозяина дома в глубине залы.
Уверенной походкой мужчина стремительно приблизился к Мансуру, поклонился, прижав ладонь к груди, другая рука выудила из-под одежд вместительный кошель и протянула Мансуру.
— Салам алейкум, почтенный Мансур! — густым низким голосом произнес посетитель.
— Салам, салам! Я вижу, твоему делу сопутствовала удача, несравненный Кади, — удовлетворенно кивнул Мансур, как бы нехотя принимая кошель и взвешивая его в руке.
— Обойдемся без имен, уважаемый! — Черный Кади весь напрягся, смерив подозрительным взглядом нового слугу Мансура.
Тот, казалось, вообще ничего не замечал вокруг себя, лишь заботливо прижимал к груди чайник, будто грел его руками.
— Мой новый слуга глух и нем. На этот счет можешь не беспокоиться, — Мансур пошевелился, устраиваясь поудобнее на подушках.
— А что же стало с предыдущим?
— Он был слишком разговорчив, — довольно заперхал Мансур.
— Согласен с вами: болтливость — большой грех.
— Я думаю, ты пришел ко мне не обсуждать достоинства и недостатки моих слуг?
— Истинно так, — вновь склонил голову Черный Кади. — Но у меня плохие новости.
— Что случилось? — Мансур тут же весь подобрался, уставившись в непроницаемые глаза гостя.
— Последний караван, равно как и несколько предыдущих, не оправдали наших надежд…
— Я это заметил по… размеру оплаты, — нахмурил жидкие белесые брови Мансур, еще раз взвесил в руке кошель и засунул его под подушку. — Только вот никак не возьму в толк, в чем здесь проблема.
— Проблема, о великий Мансур, в том, что нельзя безостановочно забивать кур, несущих золотые яйца. Нужно давать возможность им плодиться.
— Я плохо понимаю иносказания, — вяло повел плечами тот. — Говори как есть.
Черный Кади задумчиво пожевал губами под повязкой.
— Караваны редеют. Все меньше торговцев хотят отправлять с ними свои товары, а те, кто рискует, отправляют всякую мелочь. Ведь ни один более или менее крупный караван с дорогими товарами еще не добрался до пункта своего назначения.
— Вай мэ! — возмущенно воскликнул Мансур, расплескав чай на свой дорогой халат и даже не заметив этого. — Неужели я должен беспокоиться об этих грязных торгашах, в своей непомерной жадности любыми способами утаивающих от меня налоги!
— Да, но непомерные налоги также заставят их изыскивать иные возможности сбывать свой товар или вовсе покончить с этим благородным занятием.
— Ну и пусть, — упрямо топнул ногой Мансур. — Появятся другие. Торговля всегда была и будет!
— Сомнительное замечание, — проворчал Черный Кади. — Кто будет торговать себе в убыток?
— Ты предлагаешь, чтобы их убытки покрывал я? — грозно сверкнул глазами Главный сборщик налогов. — Мне кажется, ты заговариваешься, Черный Кади! В конце концов мне не составит большого труда найти другого, более удачливого человека на твое место!
— Да поймите же, дело не во мне! — произнес Черный Кади, с трудом сдерживаясь, чтобы не высказать все, что он думает о методах своего покровителя. — Торговцы не хотят отправлять товары с караванами, и скоро нам просто некого будет грабить!
— Ты так думаешь? — Мансур недоверчиво покосился на своего гостя.
— Уверен, о светлейший! — Черный Кади неохотно склонил голову в очередной раз. — Уже сейчас караваны столь редки, что приходится ждать неделю, а то и две. А вспомните, как было в самом начале. Не проходило дня, чтобы по караванным тропам не прошли хотя бы два или три.
— О-хо-хо, — досадливо покачал головой Мансур. — Ладно, присядь. Мы обсудим твое предложение. Я надеюсь, оно у тебя есть?
— Есть, — кивнул Черный Кади, подбирая плащ и опускаясь напротив Мансура.
— Это хорошо. Ешь, пей и рассказывай, — милостиво предложил Мансур, указывая на остатки своего роскошного ужина.
Черный Кади, из принципа ни к чему не притронувшись, взял пустую пиалу и протянул ее слуге…
А в это время, вернее, одновременно с этим разговором, но через тысячу лет происходил еще один разговор. В старом заброшенном доме из почерневших бревен, покосившемся от времени и вросшим в землю, заседала воровская братия, обсуждавшая причины своих неудач последних двух недель. За кривоногим столом в масляных жирных пятнах, пожженном сигаретами и засыпанным пеплом и остатками еды, сидели трое матерых воров с суровыми пропитыми лицами, хмуро взирая на пустые рюмки. В их желтых, чуть дрожащих пальцах дымились сигареты. Под потолком плавало облако сизого дыма. На продавленном облезлом диване, стоявшем у окна, сидели еще двое, помоложе. Эти отрешенно бросали мелкие монетки, пытаясь попасть ими в банку из-под соленых огурцов. Третий — совсем молодой и красный от негодования — стоял по другую сторону стола. Пальцы его рук то сжимались в кулаки, то вновь разжимались.
— Не кипишись, Мах, — скрипучим сухим голосом порекомендовал ему один из сидевших за столом — жилистый бородач с красными поросячьими глазками и сильно оттопыренными ушами, за что носил прозвище Лопух.
— Да, Мах, дал ты маху, — хихикнул один из сидящих на диване и, прикрыв один глаз, метнул в банку очередную медяшку, но опять промазал.
— Я Макс, а не Мах! — молодой человек был уже на грани нервного срыва. Еще немного, и он готов был кинуться на сидящих за столом и расквасить эти ненавистные ему рожи.
— Да какой с тебя Макс, — отмахнулся от него другой сидящий за столом, взялся за початую бутылку водки и разлил ее содержимое по мутным рюмкам. — Макс — это максимум, а ты даже на минимум не тянешь. Косой прав: был ты Махом, им и подохнешь!
— Да я… — вскипел Макс, подступая к столу. — Да я вас…
— Остынь, сказали же, — Лопух ловко выхватил из-под пиджака нож и воткнул его в столешницу. Рюмки подпрыгнули. — Сявка ты еще. Слушай старших да мотай на ус, когда отрастет.
— Ха! — усмехнулся во весь рот Косой.
— Ты вот тут выступаешь, — продолжал Лопух, поднимая рюмку и разглядывая ее на просвет, — а вот кто завалил нам все дело? На корню испоганил, а?
— Так ведь… — Макс растерянно огляделся, будто ища поддержки.
— Вот именно! — Лопух опрокинул в рот рюмку, поморщился и занюхал рукавом. — Какого хрена, спрашивается, тебя понесло помогать переходить улицу этой старой перечнице, когда ты должен был стоять на шухере?
— Но ведь она…
— Что — она? — Лопух скосил один глаз, пьяно икнув. — Сыча повязали, Батек расцеловался с такси — в реанимации валяется. А ты тут еще выступаешь!
— Но ведь… — Макс искал в себе оправдания, но никак не мог подобрать нужных слов.
— А в прошлый раз? — продолжал Лопух, пыхтя сигаретой.
— Что? — Макс глуповато моргнул, отмахиваясь ладонью от дыма.
— Не помнишь? — прищурился Лопух. — А я вот до сих пор помню! — потер он зашибленный дубиной бок. — Дело на две сотни косых было! А этому идиоту приспичило спереть кошелек и пойти покупать лимонад.
— А чего? В горле ведь пересохло! — попытался оправдаться Макс.
— В горле, говоришь, пересохло? — схватился за ручку ножа Лопух, но вдруг успокоился. — Барыга ушел, а мы как зайцы два часа по городу петляли. Это, по-твоему, как называется?
— Мне не дают развернуться. Проявить себя! — гордо ткнул себя кулаком в грудь Макс. — Все какие-то дешевые роли…
— Слышь, актер! — подал голос сидящий на диване. — Я таких игроков вертел пачками, — он сплюнул на пол и опять бросил монетку. Вновь мимо.
— Помолчи, Косой! — одернул его Лопух.
— А может, я устал быть на побегушках! — выпятил грудь Макс. — Может, я тоже хочу нормального дела!
— А что ты могешь, сявка? — опять поморщился Лопух.
— Я все могу, вот провалиться мне на этом месте!..
Что произошло дальше, никто из воровской братии так и не понял. Пол под молодым человеком внезапно затрещал, и Макс, со вскриком провалился вниз. Ладно бы еще погреб был в доме, так ведь нет — не было погреба, а до земли сантиметров тридцать, не больше. Но Макс ушел в дыру с головой.
— Ха! — опять подал голос Косой, но сидящие за столом лишь недоуменно переглянулись.
— Не понял, это чё было? — спросил хриплым голосом Лопух.
Он вдруг вскочил из-за стола, едва не перевернув его, и бросился к дыре в полу. Остальные тоже повскакивали со своих мест и окружили Лопуха, упавшего на карачки и бестолково ощупывающего землю в дыре.
— Где Мах? — спросил тот, облизнув враз пересохшие губы.
— А-а, нечистая! — всполошился Бурый и кинулся к окну.
Звон разбитого стекла и возня застрявшего в перекошенной деревянной раме тела разорвали гнетущую тишину.
— Слышь, Лопух, — тот, что разливал водку, начал медленно пятиться к двери, — ты как хочешь, а я того… пошел.
— Да, — согласился с ним Лопух. — Мах, видать, накрылся. Линяем отсюда.
Лопух отполз от дыры, поднялся и, отряхнув брюки, почесал затылок.
— Вот что бывает, когда много на себя берешь…
Сколько себя помнил Максим Коротков, ему всю жизнь не везло. Начать с того, что его перепутали в роддоме — это он не сам придумал, это достовернейший факт с печальными последствиями. Нет, сначала ему, конечно, повезло — попал в отличную заботливую семью, где прожил, не дуя в ус, счастливейших четыре года. А потом… Потом жизнь понеслась под откос: в роддоме выяснилось, что семье вручили не того, и он переехал в другой дом, дом ужасов и кошмаров. Мать с отцом пили, не просыхая, нигде не работали и ничего от жизни не хотели. Маленький Максимка целыми днями слонялся голодный, в потрепанной одежонке по улицам, выпрашивая даже не денег, а еду, пока наконец не вмешались те, кому было положено вмешаться с самого начала — органы опеки, и Максимку препроводили в детский дом. Заведение, конечно, чистое и уютное по сравнению с тем свинарником, где он жил последние три года, да и кормили здесь сытно. Одно плохо — собралась там нехорошая компашка, не дававшая никому проходу.
С окрепшим десятилетним Максимкой связываться никто не хотел, особо после того, как тот от души навалял сразу двум своим обидчикам, но вот другим от компании заносчивых зазнаек доставалось изрядно. И надо же так случиться, что Максимка был втянут в эту компанию. Очень поздно он осознал, что катится по наклонной плоскости. Осознал и ужаснулся, когда его в четырнадцатилетнем возрасте доставили в отделение полиции за кражу. Ему бы одуматься и взяться за ум, но — увы! — страх прошел быстро, а безнаказанность подстегнула к следующим подвигам.
В девятнадцать лет Максим сел основательно, на полтора года за кражу с мордобоем. Перевоспитаться не получилось хотя Максим все полтора года сам себе клялся и божился, что завяжет с этим делом и начнет новую жизнь. Однако желанная свобода не принесла ничего, кроме новых разочарований: Максим оказался никому не нужным, и никто не хотел брать его на работу. Одно счастье — ему выделили однокомнатную квартиру, которая вскоре превратилась в прибежище новых дружков Максима — прощелыг, пьяниц и воров. Соседи долго терпели буйные посиделки Максима, пока в один прекрасный день сосед снизу не рискнул высказаться на сей счет. Максим не помнил подробностей стычки с добродушным соседом, но, как оказалось, он сломал ему пару ребер, подбил глаз и вынес плечом железную дверь…
Новый срок потянул на четыре года. Возмужавший Максим за свои вечные неудачи еще в тюрьме получил прозвище Мах, еще больше обозлился на жизнь и уже не видел себя полноценным гражданином общества. А потому, общество, доведшее его до подобного, должно поплатиться за свои деяния, и Максим решил ему мстить, воруя у него, то есть, беря то, что, по его мнению, он недополучил от него в детстве.
Новая компания не принесла ему желаемого удовлетворения. Громадье планов рассыпалось, словно карточный домик. Ни одного толкового дела, ни капли ощущения радости, все по мелочевке. Плюс сплошные неудачи. А тут еще эта история с полом…
Нет, ну кто тянул его за язык с этими дурацкими клятвами! И откуда он мог знать, что земля, устав держать на себе подобное ничтожество, внемлет его клятве и разверзнется. Хотя земля-то как раз осталась цела, а вот Максим неизвестным ему образом после временного помутнения сознания оказался в неведомой ему внушительной, но скудно обставленной зале какого-то богатого дома. Из обстановки в ней были два подсвечника на длинных ножках, странный узкий шестиугольный столик с кучей восточной посуды и кальяном и еще ворохом подушек вокруг столика. Посуда, как отметил опытный взгляд Максима, была преимущественно золотой и серебряной.
Окон в понимании Максима в комнате не оказалось вовсе, и по зале гулял приятный свежий ветерок, врывающийся в странные узкие и высокие проемы в стене, скругленные сверху и занавешенные лишь тонкой тканью. Больше ничего интересного в комнате не было, если не считать трех мужчин, с удивлением взиравших на незваного гостя.
Первым оказался в меру упитанный мужчина, лысый, но с пышными усами и в дорогом халате; второй — любитель оттенков черного, которого Максим тут же за глаза окрестил готом, с широким скуластым лицом и пронзительным взглядом; третий оказался и вовсе странным — в шальварах и дурацкой распашонке, он стоял навытяжку с высоким узкогорлым чайником в руках и жил лишь одними глазами, поглядывая ими на Максима и почему-то боясь даже пошевелиться.
Пауза затягивалась.
Максим, потерявший дар речи от странности происходящего, тупо разглядывал хозяев этой странной залы; хозяева — его, с нескрываемым интересом и неподдельным удивлением.
— Кто ты, о нахальный юноша, пробравшийся в мои покои, — наконец спросил обладатель шикарных усов, чуть приподнявшись с подушек.
— Кто я? — Максим удивился вопросу, отметив запоздало, что почему-то понимает странную речь, не имеющую никакого отношения к привычному с детства русскому. — Это кто вы такие, и где я вообще?
— Ты пробрался в мои покои, — подвигал усами мужчина в халате, — и еще смеешь задавать глупейшие вопросы? Отвечай: что тебе здесь нужно?!
— Никуда я не пробирался, — с вызовом бросил ему Максим. — Пол треснул, я провалился и… оказался здесь. А вот где «здесь»? — Максим вновь оглядел просторную залу, наполненную странными неведомыми ароматами, каких в городе ему ни разу ощущать не доводилось.
— Ты нагл и хитер, юноша, — укоризненно покачал головой тот, что в халате. — Знай же: меня зовут Мансур, и я Главный сборщик налогов нашего достославного эмира Мухаммеда Аль Кашти! Это его дворец! А вот это, — мужчина обвел залу широким жестом, — мои личные покои!
— Какой еще эмир? — возмутился Максим, складывая руки на груди. — Дворец, сборщик налогов! Вы что, издеваетесь надо мной?
Брови Мансура от подобной наглости поползли на лоб. Он переглянулся с «черным».
— Ладно, пошутили — и будет! — не дождавшись ответа, продолжал Максим. — Мне домой надо. Скажите, как отсюда на Киевскую попасть?
— Киевская? — еще больше удивился Мансур. — Что это — Киевская?
— Да кончайте уже, в самом деле! — фыркнул Максим, но вдруг осознал всем своим существом, что люди, сидящие напротив него, вовсе не шутят. И родная Киевская им так же неведома, как и сам Максим со всеми своими мелкими проблемами.
— Я, кажется, понял, — прогудел сквозь повязку Черный Кади, — этот молодой человек — вор, пытающийся неумело выкрутиться.
— Ах, вон оно что! — почему-то обрадовался Мансур. — Стража!
От зычного рыка хозяина роскошных апартаментов Максим даже чуть присел.
Узкие двери в правой стене залы распахнулись, и в них ввалились двое стражников, каких Максиму доводилось видеть разве что в кино про Восток: шаровары, кованные кольчуги, островерхие шлемы, кривые сабли в руках и круглые щиты. А рожи!.. Какие зверские у них рожи! Это вам не доблестная охрана современных российских тюрем — те разве что напинать по ребрам могут. В крайнем случае. Эти же, судя по горящим неуемной жаждой крови глазам, не задумываясь, изрубят в один миг на отбивные.
Максим начал медленно отступать к окну. Стражники, сориентировавшись и поводя саблями из стороны в сторону, пошли на него.
— Эй, ребята, вы чего? — Максим в примиряющем жесте выставил перед собой ладони. — Давайте все решим спокойно. Вы слышите?
Стражники, однако, судя по их лицам, не питали склонности к пустым разговорам, продолжая медленно наступать.
— Я не вор! Я здесь вообще случайно! Да что же это такое?! — продолжал неумело оправдываться Максим, и вдруг почувствовал, что отступать больше некуда. Его спина уперлась в стену меж двух окон. — Ну ладно, чего вы? Я же совсем ничего не сделал! — захныкал он, затравленно озираясь в поисках пути к спасению и не находя его.
— Чего вы медлите? — недовольно прикрикнул на стражников Мансур, которому уже порядком надоело ждать. — Зарубите и выкиньте его отсюда!
— А может, просто выкинете, а? — наивно спросил Максим.
— Вот еще! — фыркнул Мансур в пиалу.
Стражники, не сговариваясь, замахнулись саблями, тускло блеснувшими в свете восходящей луны. Максим, вскрикнув, распластался на полу и прикрыл голову руками, будто это могло его спасти. Сабли с противным скрежетом прошлись по стене у него над головой, выбив из камня снопы искр.
— Вы мне попортите стену, ослы! — недовольно вскричал Мансур. Стражники тут же застыли в нерешительности. — Да чего вы ждете, остолопы? — Мансур запустил в них пиалой. Та разбилась о щит ближайшего из стражников и разлетелась тонкими осколками фарфора. — Он уходит! Чего вы стоите!
Максим, опомнившись, ужом прошмыгнул меж ног охранников, вскочил на ноги и заметался по зале, насилу увертываясь от ударов острых сабель, преследующих его двух здоровенных стражников.
— Держи его! Руби! — неистовствовал Мансур, швыряясь подушками и посудой. — Да вот он! Куда вы, смотрите, ишаки? Сзади! Теперь там! Да быстрей же! О, Аллах, да что же вы за идиоты такие?..
Максим, в третий раз пробегая возле дастархана, поскользнулся на остатках рассыпанного по полу плова и растянулся на распотрошенных подушках.
— Ай! — испуганно вскрикнул Мансур, вжимаясь в стену, а Черный Кади наконец проявил интерес к происходящему и потянул свою саблю из богато инкрустированных ножен.
И тут Максим почувствовал в руке удобную рукоятку. Оказалось, что по чистой случайности его рука нащупала острый длинный кинжал, оброненный кем-то. Максим зарычал и, оскальзываясь, вскочил с пола.
— А-а-а! Всех порешу, гады! — завопил он, поудобнее перехватывая кинжал и вставая в боевую стойку. Глаза его налились кровью, на губах выступила пена. — Не подходи! А-а-а!
Ему в голову ударила горячая волна, и, продолжая кричать, Максим принялся полосовать себя туповатым лезвием, больше пригодным для разрезания яблока или дыни, по руке. Из небольших порезов показалась кровь.
— Убью! Не подходи!..
От нелепости происходящего сердце дрогнуло не только у попятившихся стражников, но и у навидавшегося всякой жестокости Черного Кади. Убить — это одно, но чтобы так кто-то истязал себя самого!..
— Этот человек одержим шайтаном! — изрядно побледнев, Черный Кади подвинулся в сторонку, уже не помышляя о нападении, а лишь пытаясь отгородиться длинным лезвием сабли от ненормального. — Мне кажется, его лучше отпустить.
— Да-да, пусть идет! — поспешно согласился с ним Мансур. — Отпустите его! — крикнул он стражникам. — Иди с миром, добрый человек, мы ошиблись!
— Ну уж дудки! — яростно шмыгнув носом, повернулся к нему Максим. — Теперь все, хана вам!
— Ой, ей, не надо хана! Возьми деньги, — крикнул ему окончательно перетрусивший Мансур, выхватывая из-под подушки кошель и бросая его под ноги вышедшего из себя Максима. — Все, все возьми! Вот, тут деньги, много денег!
— Деньги?! — оскорблено взревел Максим. — Ах ты, жлоб! Сначала напустил на меня своих головорезов, а теперь хрусты суешь? — продолжал наступать на него Максим. — Ненавижу, падла! Всех вас ненавижу! А-а-а! — Максим опять принялся неистово полосовать себя кинжалом по руке. — Да что ж он тупой-то такой!
— Прости, о юноша, но я им ногти чищу! — охотно пояснил Мансур трясущимися от охватившего его ужаса губами.
— Что?! — подпрыгнул на месте Максим. — Ах ты, фраер дешевый! Так ты меня решил наградить заражением крови? Ну, звездец тебе! А-а-а! — Максим затрясся всем телом в припадке ярости.
— А-а-а! — вторил ему Главный сборщик налогов, закрываясь руками. — Стража, уберите от меня этого умалишенного!
Стража наконец опомнилась и ринулась на защиту своего господина, выставив перед собой клинки сабель. Но когда они уже собрались вонзить их в одержимого, Максим внезапно зацепился ногой за мягкий валик и плашмя повалился на обезумевшего от страха Мансура. Кинжал впился в одну из подушек рядом с головой сборщика налогов, и в воздух взвились перья. Стражники, не успевшие остановить выпад, кувыркнулись через упавшего Максима и с победным возгласом «уф-ф!» воткнули оба клинка в грудь так ничего и не успевшего осознать Черного Кади. Тот мгновенно рухнул на подушки грудой черного тряпья, повязка с его лица спала, и все увидели крайне удивленное заросшее лицо, пересеченное наискось, от левого глаза до подбородка ужасным шрамом…
Как видите, Черного Кади убила вовсе не Марджина, как то утверждает небезызвестная легенда о сорока разбойниках, а два неуклюжих меднолобых стражника. Можно было, конечно, соврать и приписать сей доблестный поступок бедной сироте, по милости Аллаха попавшей в дом доброго бедняка, но я не хочу осквернять свой язык противной всевышнему ложью. Мое дело рассказать все как есть, а уж вы вправе сами решать, верить мне или не верить.
Так вот, после того как стражники произнесли «уф-ф!», и Черный Кади пал от подлого удара судьбы — да смилостивятся над этим прожженным грешником небеса! — опомнившиеся стражники застыли в полной растерянности над борющимися Мансуром и неизвестным неуравновешенным юношей, пытаясь понять, что, собственно, им надлежит предпринять дальше.
Их господин, пыхтя от натуги, пытался сбросить с себя верткого незнакомца, бестолково суча руками и ногами — опыта борьбы у него не было никакого от слова совершенно, — а неизвестный, рыча от злости и отплевываясь от перьев, забивающих ему нос и рот, никак не мог выдернуть запутавшийся в материи подушки кинжал, что приводило молодого человека в неописуемое неистовство.
Стражников вывел из оцепенения окрик их господина.
— Чего вы стоите, ослы? — взвизгнул Мансур, колошматя своего соперника подушкой по голове. — Оттащите его! Живо!
Стражники, получив наконец конкретное указание, тут же бросились к борющимся, вцепились мертвой хваткой в Максима и оттащили его на пару метров от Главного сборщика налогов. Лезвия сабель, скрестившись, уперлись тому в шею, и Максиму волей-неволей пришлось задрать голову, чтобы не лишиться ее. Ни о каком сопротивлении с его стороны, как вы понимаете, теперь и речи быть не могло.
Мансур завозился на полу, разгребая подушки и пытаясь принять приличествующее ему сидячее положение, или в крайнем случае полулежачее. Сесть ему удалось далеко не сразу, но стражникам торопиться было совершенно некуда; Максиму — тем более.
— Ох-х! — устало выдохнул Мансур, после нелегкой борьбы с самим собой, усевшись на восточный манер и уперев руки в колени. — Так! — он наконец узрел воочию поверженного разбойника и немного отодвинулся от него, спешно отгородившись от тела подушками. — Уберите этого… — Мансур слабо повел пальцами морщась.
Сабли шаркнули.
Максим испуганно сглотнул.
— Да не его, остолопы! — рявкнул Мансур на стражников. — А вон того, черного! А этого — сюда! — указал он пальцем на пол перед собой.
Стражники убрали сабли; один из них пихнул Максима в спину сапогом, и тот ткнулся носом в пол. Другой стражник подошел к навзничь лежавшему Черному Кади, ухватил его за ноги и потащил к двери.
— Видишь, презренный оборванец, что ты натворил! — покачал головой Мансур, взглядом провожая волочащееся по полу тело бывшего главаря шайки разбойников. — Ты лишил меня моего лучшего человека. Что же мне с тобой теперь делать? — Главный сборщик налогов задумчиво огладил жидкую, не в пример усам бороду с вкравшейся в нее ранней сединой, глядя на лежащего перед ним молодого человека, не смеющего поднять голову. — Поднимись! — приказал он спустя некоторое время.
Кончик сабли уменьшил давление на спину Максима, и тот медленно разогнулся. Глаза у него испуганно бегали, лицо сильно побледнело, а губы мелко дрожали.
— Боишься? — удовлетворенно заключил Мансур. — Это правильно! Меня надо бояться, — он начал медленно откидываться назад, но подоспевший юркий слуга успел подпихнуть под его спину сразу три подушки. Мансур немного повозился, устраиваясь поудобнее, и сложил руки на животе. — А теперь рассказывай: кто ты, и зачем проник в мои покои? Но предупреждаю сразу: одно слово лжи и… — Мансур очень знакомым Максиму жестом провел пальцем по горлу.
— Ваше светлейшество! — Максим униженно подполз на коленях чуть ближе, но стражник остановил его, схватив за плечо.
— Светлейшество? — посмаковал новое слово Мансур. — Неплохо! Продолжай, — кивком головы дозволил он.
— Так получилось — не знаю как, но я говорю чистейшую правду! — я оказался тут, у вас чисто случайно! Сначала я был в другом доме, а потом хрустнул пол, и я провалился, и… и попал к вам в комнату!
— Ты снюхался с джиннами или накурился опиума? — Мансур все еще никак не мог поверить в столь сказочную историю, хотя лично, собственными глазами видел, как этот странно одетый незнакомец возник посреди залы прямо из воздуха. Хотя это могло быть и не совсем так — кто их знает, этих воров, на что они способны.
— Вот честное слово! — мелко закрестился Максим.
Глаза Мансура тут же полезли из орбит.
— Так ты, оказывается, не только плут, но еще и неверный! — вскричал он, рывком вскакивая на ноги.
— Нет, что вы! — замахал руками Максим. — Я верный! Я очень верный!
— Впрочем… — Мансур внезапно остыл и прошелся туда-сюда, задумчиво глядя себе под ноги. — Какая разница — все равно тебе отрубят голову.
— Не надо! Не надо мне рубить голову! — Максим вывернулся из железной хватки стражника и быстро подполз к ногам Мансура, но тот брезгливо отстранился на шаг. — Я буду служить вам, только не убивайте!
— А что ты можешь, о презренный? Мне бы пригодился изворотливый грозный лев, но никак не блеющий ягненок.
— Я могу… Я могу… воровать! Драться могу, как лев!
— Воровать? — недоверчиво переспросил Мансур. Молодой незнакомец вовсе не походил на искусного вора.
— Да-да! Воровать! Я очень хороший вор! — с надеждой уставился на него Максим.
— Ох, что-то слабо верится, — недоверчиво дернул шеей Мансур.
— Вот! — Максим быстро выхватил из-за пазухи расписную табакерку с золотой чеканкой и протянул ее Главному сборщику налогов.
— Что?.. Как?.. — тот растерянно уставился на знакомую вещицу и быстро захлопал себя руками по халату. — Ах ты, плут! — успокоившись, снисходительно улыбнулся Мансур и погрозил Максиму пальцем, потом забрал у него табакерку и на всякий случай передал ее слуге. — И как же зовут тебя, искусный воришка?
— Максим!
— Махсум? Странно, но это имя совершенно тебе не идет[1]. Хотя с Кади тоже было не все гладко[2]. Черный Махсум… — что-то прикинул Мансур, уставившись в не очень высокий потолок, словно ища на нем ответ на собственные вопросы. — Хорошо, я дам тебе один шанс. Сядь и слушай! — приказал он Максиму и обернулся к стражнику. — А ты позови мне телохранителя моего бывшего гостя. Он должен ожидать за дверями…
Максим или, вернее, теперь Махсум — так и будем его называть, чтобы не вносить путаницы в наше повествование, — а если уж быть совсем точным, то — Черный Махсум гордо и притом неловко восседал в седле, на спине черного арабского скакуна с лоснящимися боками, недоверчиво то и дело косящим свои умные глаза на нового хозяина. Ахмед — бывший телохранитель и правая рука Кади — тоже пребывал не в особом восторге от новоиспеченного главаря. Совершенно безбородый молодой человек с бледной кожей и зелеными глазами в наряде Черного Кади с двумя штопанными дырами на черной рубахе выглядел, мягко говоря, нелепо. Криво пристегнутая к поясу сабля все время била его по ноге и коня по боку, отчего тот вздрагивал и порывался перейти на галоп. А посадка — Ахмед ни разу не видел, чтобы взрослый человек так сидел на коне! Сразу было видно, что этот неизвестно откуда свалившийся на его голову сопляк до того ни разу в жизни не садился на коня, но при этом старался выставить себя асом верховой езды…
— Слушай, нам долго еще ехать? — морщась, устало спросил Махсум, обернув свое лицо с печатью непередаваемой словами боли к ехавшему чуть позади Ахмеду.
— Во-он там две горы, — указал кривым тонким пальцем Ахмед на чернеющие на фоне темно-синего безоблачного неба вершины.
— Это ж… — задохнулся от возмущения Махсум.
— Что? — наивно спросил Ахмед, не дождавшись продолжения.
— Так, ничего, — ушел от ответа Махсум и безнадежно вздохнул, пытаясь поудобнее устроиться в жестком седле.
— Может, остановимся передохнуть… Черный Махсум? — оскалился, хитро прищурив один глаз, Ахмед.
Махсуму в его голосе послышалась неприкрытая издевка, но он решил не связываться, прекрасно понимая, что авторитет еще нужно заслужить.
— Нет! — жестко отрезал он, слишком жестко, на его взгляд: Ахмед мог почувствовать его неуверенность. А впрочем, Махсуму уже было на все наплевать. Тело, непривычное к езде на лошади, невыносимо ныло, а задница, казалось, превратилась в один сплошной синяк. Хотелось, чтобы все это поскорее закончилось. К тому же он не без основания побаивался, что второй раз самостоятельно взобраться на коня не сможет. — Едем дальше!
— Как пожелаете, — едва склонил голову Ахмед, пряча улыбку в густой бороде. Назвать новоиспеченного главаря уважительным «ако» язык не поворачивался. — Прошу прощения за мое любопытство, но что случилось с Черным Кади?
«Вот же навязался на мою шею!» — в сердцах подумал Махсум, соображая, как бы отвязаться от него. — Он… он неудачно махнул саблей и… порезался.
— Насмерть? — удивленно вздернул брови Ахмед.
— Ага. Момент уморэ!
— О-о! — вытаращился Ахмед на Махсума. Мальчишка оказался не так прост, как он предполагал в начале. Видно, за этим самым «момент уморэ» крылась какая-то страшная тайна. Не иначе, как… Но уточнить Ахмед не решился.
Дорога шла то в гору, то под уклон, горы приближались медленно. Темнота быстро сгущалась. Небо расцветилось россыпью звезд, а огромная, словно бубен луна, залила всю каменистую округу с редкими кривыми и чахлыми деревцами и кустиками бледным призрачным светом.
Горы приближались очень медленно, слишком медленно с точки зрения Махсума. Ехать в седле стало совершенно невыносимо, но Махсум терпел, до хруста стискивая зубы.
— А скажите, Черный Махсум, — вновь подал голос Ахмед после довольно длительной паузы.
— Называй меня просто шеф, — подсказал ему Махсум, не оборачиваясь — обернуться у него не получилось бы. Боль уже отдавалась в поясницу.
— Просто Шеф? — недоуменно уставился на своего нового начальника Ахмед. — Что это?
— Шеф — это типа… главный.
— А! А «просто»?
— Что — просто? — не понял Махсум, погруженный в собственные невеселые мысли.
— Вы сказали называть вас «Просто Шеф».
— Шеф! Безо всяких там «просто» и «сложно». Шеф — и все! — раздраженно пояснил туповатому Ахмеду Махсум.
— Шеф… — повторил Ахмед, стараясь свыкнуться с этим странным словом, ничего не значащим для него, но, видимо, имеющему какой-то глубокий, скрытый смысл. — Скажите… шеф!
— Вот, другое дело, — похвалил его Махсум, несколько приосанившись в седле.
— А какие у вас планы?
— Что ты имеешь в виду?
— Я хотел узнать, что вы собираетесь делать дальше?
— Добраться до… Где вы отдыхаете?
— В пещере, — Ахмед посмотрел на молодого человека, как на законченного идиота. Любому мало-мальски образованному человеку было известно, что разбойники таятся в какой-нибудь пещере.
— Значит, добраться до пещеры и как следует отдохнуть.
— А дальше? — никак не унимался Ахмед.
— А дальше… — Махсум задумался, уставившись на луну. — Нет, что ты ко мне привязался, как прокурор: где, кого да с кем?!
— Простите… шеф! — с некоторой заминкой отозвался Ахмед. — Но наш старый главарь всегда был полон самых разных коварных планов.
— И где он сейчас, этот ваш главарь?
— Кхм-м! — смутился Ахмед. Парень оказался не так прост, как ему казалось раньше. — Вы правы… шеф.
— То-то же! А планы будут, не переживай, — заверил своего телохранителя Махсум.
— Правда? — не совсем уверенно, но с надеждой переспросил Ахмед.
— О, и еще какие коварные! У меня не голова, а Дом советов!
— Дом чего? — вконец растерялся Ахмед.
— Советов! Палата лордов, боярская дума, — блеснул своими куцыми познаниями Махсум.
— О! — восхищенно прицокнул языком Ахмед. — Вы так умны, Шеф-ако!
— Просто шеф, — снисходительно заметил ему Махсум. — Обойдемся без всяких там титулов.
— Хорошо, — покорно согласился Ахмед, склонив голову и искоса, но с возросшим уважением поглядывая на странного, не в меру образованного и при этом слишком скромного, как ему показалось, молодого человека. Скромным и образованным Ахмед не очень доверял, но здесь был явно другой случай — как-никак новый главарь!
Пещера возникла как-то сразу. Махсум, уже отчаявшийся добраться этой ночью до места, завернул за огромный валун, преградивший дорогу его коню, и остановился, в растерянности глядя на широкий кряж с полукруглым углублением под низким скальным навесом. Углубление было небольшое, метров пять в глубину, и заканчивалось бугристой гранитной стеной, исчерченной глубокими трещинами.
— Мы прибыли, шеф! — возвестил Ахмед, останавливая своего коня рядом с конем Махсума.
— Прибыли куда? — уточнил новый главарь головорезов.
— Домой! — радостно воскликнул Ахмед, вскидывая в приветствии руку с пальцами, сжатыми в кулак.
— Да, но… — Махсум еще раз обвел взглядом окрестности.
— Вас что-то терзает?
— Смутные сомнения. Я, собственно, не вижу никакой пещеры!
— Ах, это! — ухмыльнулся Ахмед. — Пещера тайная, разумеется. Но вы-то об этом должны знать, мой шеф!
— Разумеется! Только я, кажется, немного запамятовал. Может, подскажешь чуток?
— Конечно, — пожал плечами Ахмед, пытаясь сообразить, в какую игру с ним играет их новый предводитель. — Вот это пещера, — указал он рукой на углубление под навесом. — Она закрыта…
— Ну? — не дождавшись продолжения, спросил Махсум. Его конь, словно почувствовав состояние своего нового хозяина, нетерпеливо переступил с ноги на ногу и тоже уставился на Ахмеда.
— Ее нужно открыть, — подсказал Ахмед, произведя руками жест, будто он что-то открывает или, вернее, раздвигает.
— Так открой! Или мы здесь всю ночь, по-твоему, торчать должны?
— Но я не могу ее открыть! — развел руками Ахмед. — Я не знаю как!
— Постой! Как это не знаешь? — встрепенулся Махсум и гневно свел брови на переносице. — Что это еще за шутки?
— Помилуйте, шеф! Но открыть ее мог только Черный Кади!
— Пи-пец, приехали! — раздельно произнес Махсум и, кряхтя, медленно сполз с лошади.
— Куда… приехали? — почесал затылок Ахмед, сдвинув на лоб засаленную тюбетейку.
— Да так, никуда. Вообще! — устало огрызнулся Махсум и вразвалочку, морщась от боли в пояснице и ниже, проковылял к углублению в горе.
Тщательно осмотрев и ощупав неприступную стену, и даже поковыряв ногтем в трещинах в поисках какого-нибудь скрытого механизма, Махсум отступил на пару шагов.
— Мда-а! — протянул он. — Это будет почище щвейцарского сейфа.
— Что вы делаете, шеф? — спросил Ахмед, приблизившись к Махсуму.
— Не видишь? Пытаюсь открыть эту проклятую дверь! — вспылил Махсум.
— Вы не знаете, как она открывается? — перепугался Ахмед, не смея верить своим ушам.
— Да откуда же я могу знать, балда ты бестолковая! — потряс руками Махсум. — Я думал, ты мне скажешь.
— О, мы несчастные! Горе нам, великое горе! — Ахмед упал на колени и взялся причитать во всю глотку, оглашая окрестности гор визгливым воем. — О Аллах, за что ты послал нам это испытание?
— Чего орешь, ненормальный? — испуганно сжался в комок Махсум, затравленно озираясь по сторонам. — А если услышит кто?
— Да-да, вы правы, шеф, — Ахмед взял себя в руки и, шмыгнув своим длинным, с горбинкой носом, поднялся с колен. — Но там ведь все наши! Они помрут с голоду, уй-юй…
— Этот ваш Черный Кади всех запер в пещере?
— Конечно! Это ведь самое надежное убежище.
— Ну, разумеется! Никто туда не войдет и никто оттуда не выйдет, — Махсум упер руки в бока и задумался, выдвинув нижнюю челюсть вперед.
— О, мы несчастные! — опять завел свою песню Ахмед, видя, что дело не движется.
— Да погоди ты ныть!
— О, мои дорогие соратники!.. Впрочем, у них есть вино, — опомнился Ахмед. — Много вина! Мы ограбили три, нет, четыре каравана с вином! Так что они продержатся некоторое время без еды, а потом… О, ужас! — он схватился за голову и принялся раскачиваться из стороны в сторону.
— Погоди, ты чего сейчас сказал? — остановил его причитания Махсум, вцепившись в рукав Ахмеда.
— Я сказал: «о, ужас», — мой шеф!
— Да нет, ты что-то говорил про вино.
— Было вино. Много вина, — затряс головой Ахмед.
— Э-эх, вино сейчас не помешало бы. Что же делать… Что же… — Махсум заметался из одного угла входа в пещеру в другой. — Говоришь, они все выпьют?
— Все! Как есть, — подтвердил Ахмед.
— Без нас?
— Без нас.
— У-у-у! — взвыл Махсум, потрясая кулаками. — Так, погоди!.. — вены на его узком лбу вздулись от напряжения.
— Шеф, вы что-то придумали? — с надеждой в серых глазах уставился на своего предводителя Ахмед.
— Не мешай! Я что-то слышал такое в детстве… но вот что?
— Вы вспомните. Вы обязательно все вспомните! — попытался подбодрить его разбойник.
— Если ты будешь бубнить мне под руку, то я окончательно все забуду! Так… Разбойники, разбойники… сколько же их было? А, неважно!
— Тридцать девять! — отчеканил, не задумываясь, Ахмед.
— Ты уверен? — недоверчиво покосился на него Махсум.
— Чтоб мне сдохнуть! Голову даю! Вместе с вами, конечно.
— Я думаю, обойдемся и твоей головой, если что.
— Помилуйте! — тут же бухнулся на колени Ахмед, вцепляясь руками в штанину Махсума. — За что?
— Да отвяжись ты! — отпихнул его ногой Махсум. — Ненормальный какой-то. Дай мне подумать!
— Да-да, шеф! Прошу прощения, шеф! — стучась головой в землю, Ахмед быстро отполз подальше на карачках и затих, прикинувшись крупным валуном, коих здесь валялось в изобилии.
— Так, что же там было… Разбойники, какой-то нищий дровосек… — тихо, себе под нос вслух размышлял Махсум, дергая пальцами нижнюю губу. — Нашел пещеру…
— Кто нашел? — осторожно подал голос Ахмед.
— Никто! Не мешай вспоминать.
— Молчу, молчу! — прихлопнул рот заскорузлой грязной ладонью телохранитель.
— Значит, потом он пришел… с кем-то пришел… С ослом? Верблюдом? А, черт, какая разница, с кем! — Махсум зло пнул камешек, подвернувшийся под ногу, и зашагал в другую сторону. — Он что-то сказал. Но что? Слова, нужны слова… Тум-тум?.. Ням-ням?.. Сим-сим! — радостно подпрыгнул на месте Махсум. — Он сказал: «Сим-сим, откройся!»
Земля дрогнула, со свода посыпались пыль и мелкие камешки. Кашляя и отмахиваясь руками, Махсум отбежал в сторонку и, не веря собственным глазам, уставился на дрогнувшие части стены, которые медленно расходились в стороны, скрываясь в скале. Из образовавшейся щели вырвался столб дыма и огня.
— У вас получилось, получилось, шеф! — к застывшему Махсуму подлетел радостный Ахмед, размахивающий тюбетейкой. — Я знал, что вы просто проверяли меня! Вы — настоящий Черный Махсум! Ура-а!
Из разверстой пасти пещеры, ярко освещенной огненной завесой по обе ее стороны, на волю выбежала разношерстная, радостно гомонящая толпа бородатых мужчин в свободных одеждах. Махсум на всякий случай отступил, спрятавшись за спину своего телохранителя.
Толпа, не обнаружив своего предводителя, замерла в недоумении. Послышались недовольное ворчание и перешептывания.
— Ахмед, что все это значит? — выступил вперед полный бородач, протолкавшись из задних рядов. — Где Черный Кади, и кого это ты припер?
— Это… — начал было Ахмед, расправляя тюбетейку и водружая ее на лысую голову, но Махсум не дал ему договорить.
Он вышел из-за спины Ахмеда, выставил вперед ногу, выпятил колесом грудь, засунул за пояс большие пальцы рук и, обведя всех надменным взглядом, гаркнул что было мочи:
— Здорово, мужики!
Мужики застыли, не понимая, как реагировать на подобное приветствие, потом все разом со звоном и скрежетом выхватили сабли и оскалили рты, полные давно нечищеных зубов.
— Но-но! Вы чего? — Махсум опять поспешно спрятался за спину Ахмеда. — Ахмед, чего они?
— Сабли в ножны! — приказал тот неожиданно мощным командным голосом. — В ножны, я сказал!
Остро отточенные клинки разочарованно опустились один за другим, но в ножны не легли, а неуверенно подрагивали в руках разбойников.
— Слушай, а ведь нас и вправду тридцать девять! — обрадованно воскликнул Махсум.
— А я что вам говорил! — отозвался Ахмед, не сводя грозного взгляда с толпы притихших разбойников.
— Я знал, что книги — это чистое вранье.
На этот раз Ахмед ему не ответил: книг он не читал (их у него просто не было, да и со временем было туго), зато неплохо мог считать, особенно отнимать и делить.
— Ахмед, кто у тебя прячется за спиной? — спросил, не дождавшись ответа на поставленный вопрос полный мужчина, убирая длинный острый нож за пояс, но саблю на всякий случай он продолжал держать наготове.
— Это наш новый предводитель, Сабир! Склоните же головы!
По рядам разбойников пронесся шум недоверия и возмущения.
— Что ты сказал? Повтори! — грозно повел саблей упитанный Сабир.
— Он сказал, что я ваш новый предводитель! — опять выступил из-за спины своего телохранителя Махсум.
— Кто этот щенок, позволяющий себе неслыханную дерзость? — проигнорировав Махсума, Сабир вновь обратился к Ахмеду.
— Дурак, это Черный Махсум! Простите его дерзость, мой шеф! — Ахмед поклонился Махсуму, на что тот только величественно кивнул. — Черный Кади мертв.
— Мертв? Кто посмел? — разъярился Сабир, взмахивая саблей и наступая на Махсума. — Это он? Этот заморыш?
— Не вздумай тронуть его, иначе будешь иметь дело со мной! — Ахмед тоже выхватил саблю и загородил рукой Махсума. — Он доказал, что имеет право быть нашим главарем: он знает тайну горы и назначен лично Мансур-ако!
— Тогда другое дело, — проворчал Сабир и разочарованно засунул саблю в ножны. — Только он какой-то… малахольный.
— Знаю, выглядит он не очень, — согласился с ним Ахмед, — но зато умен, хитер и быстр.
— Не верю, — отмахнулся Сабир и побрел к пещере.
— Погоди, — Махсум опять отстранил Ахмеда и вышел вперед. — Всем вина! Сегодня праздник!
— Что? — ошарашено охнул Ахмед.
— Что? Что такое? — загорелись глаза у остальных, а Сабир даже облизнулся.
— Одумайтесь, шеф! — быстро зашептал ему на ухо Ахмед. — Черный Кади запрещал нам пить, ибо вино — зло! Иногда, очень редко он позволял нам выпить по пиале, но не больше!
— Брехня! — скривил лицо Махсум. — Всем вина! По кувшину!
— Но…
— Я сказал: по кувшину! Нет, по два!
— А-а-а! — победно взревела толпа, с наскоку подхватила на руки перепуганного Махсума и потащила в пещеру.
— Стойте!.. Что вы делаете?.. Не надо!.. Одумайтесь!.. Лю-уди-и!.. — бежал следом за ними Ахмед, пытаясь отговорить своих соратников от ужасной глупости, но никто его не слушал. — А, пропади оно все пропадом! — сдался в конце концов Ахмед, выбившись из сил от бесполезной беготни по пещере, нашел в одном из углов запечатанный кувшинчик с вином и удалился с ним в сторонку. — Хоть дверь бы закрыл, шайтан тебя раздери! — недовольно пробухтел он, глядя на до сих пор настежь раскрытый вход в пещеру. — Тоже мне, шеф называется!
Горячий жирный плов с айвой и нутом был уложен горкой на лаган[3], увенчан крупным сочным куском баранины и выставлен в центр дастархана. Рядом с пловом расположились две косы[4]: одна с нарезанными крупными кусочками сочными помидорами, а другая — с чалопом[5]. Али-баба, захлебываясь слюной, потер ладони и протянул правую руку к плову. От аппетитных запахов сводило челюсти и кружилась голова, но вдруг кто-то больно пихнул его в бок. Али-баба живо одернул руку и огляделся — никого.
— Вставай! — раздался очень знакомый голос, казалось, из ниоткуда.
— Не встану! — огрызнулся Али-баба и вновь протянул руку к лагану.
— Что-о?! — возмущенно грянул в ушах голос. — Ах ты, бездельник! Вставай, я сказал! Дров нет, печь холодная, лепешек нет, а он валяется.
Али-баба обреченно вздохнул, но отказаться от еды было выше его сил. Он вновь потянулся к плову, но новый тычок в ребра заставил его отшатнуться от блюда. И тут аппетитные кушанья подернулись какой-то дымкой, заколыхались, словно мираж над раскаленными песками, и начали медленно таять.
— Стой! Куда? — Али-баба попытался ухватить исчезающий из-под его носа лаган с пловом, но с таким же успехом можно было пытаться поймать ветер.
— Вставай, бездельник! — опять повторил сердитый голос.
— Да встаю я, встаю, — проворчал Али-баба и медленно открыл глаза. — Даже во сне поесть не даешь, — сказал он своему брату Касыму, грозно возвышавшемуся над ним с упертыми в тучные бока руками.
— Ах ты, обжора! — возмущенно затопал ногами Касым, потрясая жирными щеками. — Даже во сне думаешь только о еде. Вставай, пока я не вышел из себя и не отходил тебя палкой!.. Кстати, а что ты собирался есть?
— Плов с жирной бараниной и салатиком из помидоров, — вздохнул Али-баба, поднимаясь с жесткой лежанки.
— Вот видишь, какой ты, — пожурил брата Касым, не забыв при этом облизнуться. — Не разбуди я тебя, ты бы все сам съел, и со мной не поделился.
— По-твоему, выходит, пусть лучше оба останутся голодными, так что ли? — обозлился на Касыма Али-баба.
— Ну, хватит болтать, — оборвал Касым бесполезный спор о призрачных обедах. — Вставай и наруби дров, а матери скажи, пусть начинает готовить лепешки.
— У тебя жена есть, — вяло огрызнулся Али-баба, тяжело поднимаясь с затертой циновки и широко зевая. — Вот пусть она тебе и готовит лепешки.
— Вай мэ! — в ужасе вытаращился на брата Касым. — Да как у тебя, оборванца, только и язык повернулся такое ляпнуть! Она ведь беременна!
— Восьмым, за девять лет, — кивнул Али-баба, натягивая на ноги старые разношенные чувяки. — Она еще что-нибудь окромя этого умеет делать?
— Да как ты… да я тебя… — возмущенно запыхтел Касым, багровея от возмущения. Его маленькие, заплывшие жиром глазки неистово завращались.
— Что? — спросил Али-баба, состряпав наивную физиономию, и закинул на плечо иззубренный временем и изрядно покрытый ржой топор.
— Не забывай, бездельник, в чьем доме ты живешь! — надменно пропыхтел Касым.
— Я всегда это знал, а вот ты, похоже, подзабыл, брат, — Али-баба отвернулся и направился к двери.
— Это мой дом! Мой!!! Слышишь? — крикнул ему вслед Касым, гневно запахивая синий шелковый халат, все время расходящийся на объемистом пузе.
— Этот дом, — не оборачиваясь, бросил ему Али-баба, — своими руками построил наш отец.
— Наш отец был такой же непутевый как и ты! Он умудрился заложить даже дом. А я его выкупил! Значит, он мой.
— Я рад за тебя, — криво ухмыльнулся Али-баба и вышел на двор. — Привет беременной Айгуль!
Скрипучая, давно рассохшаяся дверь, сбитая из плохо пригнанных друг к другу досок, закрылась за его спиной, но из дома еще долго доносились однообразные путаные проклятия. Подобные перебранки стали уже ежедневным ритуалом, и потому Али-баба, по характеру человек незлобивый, но хитрый и острый на язык, каждый раз успевал улизнуть раньше, чем разразится настоящая буря. С жадным и беспринципным братом говорить ему было не о чем, но он еще ни разу не упустил возможности поддеть его по тому или иному поводу, что несказанно раздражало Касыма. Однако Касыма выводило из себя не только это. Больше все его злило в брате то, что он никогда с лету не мог подобрать нужных слов для достойного ответа Али-бабе, а когда наконец они отыскивались, то Али-баба успевал куда-нибудь слинять…
В узком, продуваемом всеми ветрами стойле, накрытом соломенной крышей, сонно кивал головой старый лопоухий ослик. Но, хотя он и был стар, и характер его тоже оставлял желать лучшего, Али-баба ни в какую не хотел избавляться от него, предпочитая старого друга еще неизвестно какому новому. У ослика не было даже имени. И Али-баба называл его за глаза «лопоухим».
Завидев своего хозяина, ослик радостно заржал. Только не подумайте, что ему так уж хотелось тащиться куда-то в горы с утра пораньше, да еще переть обратно на себе две вязанки дров — осел ждал подачки, и Али-баба не смог обмануть его ожиданий и сегодня.
— Приучил же на свою голову, — посетовал на нелегкую долю Али-баба, приближаясь к стойлу, порылся в глубоком кармане штанов и вытащил сморщенную морковку. — На уж полакомись, лопоухий.
Осел вытянул трубочкой свои плюшевые губы и аккуратно прихватил ими кончик морковки, втянул ее и принялся задумчиво жевать, вопросительно глядя на Али-бабу, словно спрашивая: это все?
— Не жадничай, — Али-баба похлопал ладонью ослика меж ушей. — Ты хоть поел, а у меня во рту со вчерашнего дня маковой росинки не было.
Осел вздохнул, будто понял, о чем идет речь, но на самом деле ему просто хотелось еще чем-нибудь перекусить, чем-то посытнее жухлой морковки, а еды в этом доме отродясь не водилось. Зато вот в горах!.. Осел знал: в горах произрастали и свежая сочная травка, и дивные на вкус молодые побеги кустов, и даже дикий овес, а чуть в стороне от наливных лугов протекала бурная река, полная вкуснейшей горной воды. Поэтому уговаривать ослика идти в горы Али-бабе, как правило, не приходилось, но вот обратно…
Али-баба вывел ослика из стойла и повел за собой к калитке в высоком глинобитном заборе. Тот покорно засеменил за хозяином, цокая копытами по выложенной плоским камнем дорожке.
— Ты еще здесь? — выкатился из дверей дома Касым, едва не сорвав их с петель. — О, да самый ленивый мул расторопней тебя!
— Знаешь, что? — обернулся к нему Али-баба, остановившись у самой калитки.
— Что? — переспросил Касым, застывая посреди двора. Халат его опять распахнулся, и из-под него вывалилось пузо, туго обтянутое рубахой и подтянутое румолом[6].
— Лучше не передавай от меня привет твоей жене.
— Почему?
— Она еще решит, что я высокого мнения о ее достоинствах.
— Каких еще достоинствах? — опешил Карим.
— Человеческих, разумеется. Остальные — это твои проблемы, — усмехнулся Али-баба и выскочил в калитку.
— Ах ты, гнусный ишак с языком гиены! — вновь побагровел Касым, затопав ногами и воздевая руки над головой. — О Аллах, за что ты послал мне в братья, этого…
— И-и-а! — вставил осел, покивав головой.
— Этого…
— Иа! Иа!
— Да помолчи, ты, гнусное животное! — замахнулся на него Касым. Ослик поджал уши и пулей вылетел со двора. — Ну вот, — расстроился Касым. — Из-за этого проклятого осла я забыл, что хотел сказать…
Касым сплюнул на пыльную дорожку дома, заложил руки за спину и вперевалочку направился к внутренней калитке в заборе, разделявшем двор на две половинки.
Али-баба между тем, попетляв по нешироким улочкам бедной окраины города, довольно людным несмотря на ранний час, вышел из распахнутых настежь восточных городских ворот и свернул в сторону от наезженных дорог, заполненных телегами и арбами с разными товарами. Телеги сопровождали, как водится, любопытные мальчишки, которым всегда и до всего было дело. У Али-бабы, напротив, к дорогим товарам не было ни малейшего интереса, ведь купить он все равно ничего не мог, а смотреть просто так — только попусту терять драгоценное время. Но если потратить это время с пользой и нарубить побольше дров, то, возможно, ему удастся часть из них продать на базаре, выручив за них несколько медяков. Вот тогда он обязательно пройдется вдоль лавок и купит какой-нибудь еды — себе и матери. А может, хватит и на что-нибудь еще. Топор вот новый давно пора купить, а то старый, неровен час, разлетится в крепких руках Али-бабы.
В подобных горьких раздумьях Али-баба не заметил, как углубился в горы. Ноги сами несли его в привычном направлении, туда, где он месяц назад обнаружил обильный сухостой, и до сих пор пользовал его. Сухостоя было много — рубить не перерубить. Главное, чтобы никто больше не пронюхал об этом месте. Но здесь был и один минус: слишком далеко и долго идти вдоль ущелья, а потом еще карабкаться в гору. Но Али-бабе торопиться особенно было некуда, и он бодро вышагивал по известной ему одному тропинке навстречу новому дню…
— О-о-ох! — Ахмед с трудом оторвал тяжелую, словно свинец, голову от свернутого в валик халата.
В голове шумело, будто ветер играл с пустым кувшином, и одновременно звенела бубном в руках заводного музыканта, а во рту было сухо, словно в пересохшем колодце, а может, и еще суше. Язык распух и стал шершавым, а уж привкус во рту…
Ахмеда мутило. С трудом воздев себя на ноги, Ахмед оглядел пещеру. От поворота головы мир закачался, поплыл куда-то в сторону. Ахмед покачнулся, но устоял на ватных ногах.
— Воды! — прохрипел он. — Все золото за глоток воды!
Медленно, чтобы не упасть, Ахмед по стеночке прошел к сочащейся из скалы тонкой струйкой воде и припал к ней сухими губами. Острый кадык на его тонкой шее задвигался, будто в горле заработал помповый насос. Пил он долго, насыщая влагой тело, словно верблюд после длительного перехода, но сладостное ощущение свежести все никак не приходило.
Оторвавшись наконец от источника, Ахмед умылся, но и это не особо помогло. Желудок заворочался, заворчал, требуя еды, но лишь от одной мысли о ней к горлу подкатила волна тошноты. Ахмед поморщился, сглотнул и обернулся к выходу из пещеры, все еще упираясь рукой в стену.
Солнце уже успело подняться довольно высоко. Оно смешливо поглядывало на несчастного Ахмеда из-за левого края входа. Что-то было не так. Но что? Ахмед опять облизнул губы, силясь сообразить о причине сомнений. Он попытался привести мысли в порядок: «Так, открытый вход в пещеру… солнце — красивое, круглое и жаркое… облаков нет… сухое дерево перед входом… тень… Тень!»
— Тень… — повторил вслух Ахмед и, опомнившись, закричал: — О Аллах, вставайте! Мы проспали!
— Что? Кто? Где? — пещера тут же наполнилась криками и шорохами возни. Кто-то спросонья крикнул: «Караул, спасайся!», — и все мгновенно повскакивали на ноги и похватали оружие, выискивая неведомого врага Началась тихая паника, но кроме взбудораженного Ахмеда, носившего по пещере, никого обнаружить не удалось.
— Мы проспали! Проспали! Караван, он уйдет! — никак не унимался Ахмед, подбегая то к одному разбойнику, то к другому и пытаясь достучаться до их сознания. — Вставайте, быстрее! Тень!
Но разбойникам было не до тени и, тем более, не до какого-то там каравана. Осознав, что никто на них не напал и опасность пещере не угрожает, они, один за другим опускались обратно на каменный пол, хватались за головы и принимались с причитаниями раскачиваться из стороны в сторону.
— Что за шум, а драки нет? — Махсум соизволил подняться последним. — Ахмед, какого рожна ты устроил в такую срань? — распихав ногами пустые кувшины, он сполз с мягких тюков с дорогой материей и, глядя на своего телохранителя красными, как у суслика, мучимого кишечным недугом, глазами, неловко пригладил пальцами волосы на голове.
— Шеф, караван! — подлетел к нему Ахмед.
— Какой еще караван? — возмутился Махсум поморщившись. — И не ори, как понтовая сирена — без тебя башка болит.
— Но… караван, — осторожно заметил Ахмед, понизив голос. — Он ведь уйдет.
— Да и пусть катится на все четыре стороны! Сейчас от силы часа четыре утра.
— Но Мансур-ако!.. — ужаснулся Ахмед, вытаращив глаза на нового главаря.
— Плевать! Тьфу! Блин, даже плюнуть нечем!
— Как вы… — Ахмед весь затравленно сжался, отступив на шаг. — Как вы можете так говорить, шеф? Да ведь он… он…
— Что ты там бормочешь? О, моя башка!
— Так нельзя говорить, совсем нельзя, — проблеял побледневший Ахмед. — Никак! Если он узнает, тогда… О, спаси нас Аллах!
— Ну ладно, ладно, — недовольно проворчал Махсум. До него наконец дошло, что с подобными высокопоставленными особами лучше не связываться, и даже не поминать их имена — тот же Ахмед, не задумываясь, заложит при случае, чтобы выслужиться. — Ну, погорячился немного — с кем не бывает? Просто ужасно хочется спать. Вот черт, дайте кто-нибудь воды! Нет, вина!
— Как?!. — Ахмед начал окончательно косеть. — Опять вина? Да вы что?!
— Да ты посмотри на них? — Махсум повел дрожащей с похмелья рукой. — Какие из них вояки? Сейчас опохмелимся по-быстрому и враз разберемся с твоим караваном.
— Нет!!! Никакого вина! — Ахмед бросился к Махсуму, вцепился в его рубаху костлявыми пальцами и повис на нем.
— Э-э, отстань от меня, — Махсум с трудом сбросил с себя навязчивого телохранителя. Пройдя в угол пещеры, где в изобилии были свалены кувшины с вином, он выбрал совсем небольшой, откупорил и припал к его горлышку.
Разбойники, затаив дыхание, следили за своим новым главарем. Ужас сковал их закаленные сердца. Они ожидали, что Махсум вот-вот покачнется и падет замертво — ведь если им так плохо, то какого должно стать человеку, если он еще добавит. И даже не просто добавит, а, так сказать, с горкой. Некоторых особо мнительных замутило, и они гуськом бросились к выходу. Другие, морща бородатые, обветренные, обожженные солнцем лица, отворачивались не в силах смотреть на это самоистязание, но вдруг наступила неожиданная развязка.
Махсум сделал последний глоток, потряс пустой кувшинчик, из которого в его рот упало несколько капель, отбросил в сторону сосуд — тот ударился в стену и разлетелся на крупные глиняные осколки — и утер губы тыльной стороной ладони.
— Хорошо! — причмокнул Махсум губами и обвел взглядом притихших разбойников.
— С вами все в порядке, мой шеф? — Ахмед осторожно приблизился к Махсуму и для проверки аккуратно потыкал его пальцем в плечо.
— Я здоров и полон сил, как лев!
Разбойники удивленно загомонили.
— Ну, чего ждете? Вперед, время не ждет! — призывно вскинул руку Махсум.
— А-а-а! — разбойники, которым поскорее хотелось избавиться от навалившегося на них недуга, сорвались со своих мест и накинулись на кувшины с вином, словно изголодавшийся барс на стадо серн.
— Не надо! — опять принялся причитать Ахмед, пытаясь загородить собой склад вина. — Что вы делаете, несчастные? Опомнитесь!
Но его никто не слушал. Ахмеда смели, опрокинули на пол и едва не затоптали ногами. Гремели кувшины, голосили те, кто никак не мог пробраться вперед, а те, кому повезло, хватали сразу по два-три и, пригибаясь, отбегали в сторонку, где трясущимися руками срывали пломбы и опрокидывали в себя «лекарство».
Успокоилось все только через минут двадцать, когда икающее разбойное воинство, несколько приободрившись, но изрядно кося глазами, направилось к своим лошадям. Лошади, чуя незнакомый отвратительный запах перегара, шарахались от своих хозяев, фыркали и хрипели. Разбойники, ругаясь на чем свет стоит, пытались взобраться на них, падали, поднимались и вновь заносили ноги в стремена.
Несчастный подавленный всем происходящим и мучимый головными болями Ахмед, отъехав чуть от пещеры, хмуро наблюдал за происходящим. Его конь, застоявшийся за ночь, нетерпеливо переступал с ноги на ногу и недовольно фыркал, призывая своих собратьев последовать за собой, но тем было не до того.
Свалка, казалось, никогда не закончится. Но вот все разбойники взгромоздились в седла и, пришпорив коней, устремились вон из пещеры, радостно подвывая и опасно покачиваясь в седлах из стороны в сторону. Последним из пещеры вынесся удалой Махсум.
— Ну, куда? — натянул он поводья, подскакав к ожидавшему его Ахмеду.
— Вы ничего не забыли, шеф? — поинтересовался тот, пристально вглядываясь в опухшее красное лицо предводителя.
— Да вроде нет, — попытался задуматься Махсум, но голова все еще плохо соображала. — А что такое?
— О Аллах! — воздел руки к небу Ахмед. — Пещера! Вы забыли ее закрыть!
— Ах да! — хлопнул себя кулаком по лбу Махсум, отчего едва не свалился с коня, но Ахмед услужливо поддержал его под руку.
— Сим-сим, закройся! — гаркнул во всю глотку Махсум.
Земля дрогнула, пыль поднялась облаком, и каменные челюсти горы с гулким клацаньем сомкнулись.
— Так просто? — поразился Ахмед.
— А чего мудрить-то? — хмыкнул Махсум, довольный произведенным эффектом. — В путь! Веди нас, Ахмед!
Ахмед нахмурил свои тонкие брови, ничего не ответил и вынесся вперед, указывая дорогу. За ним, гогоча, икая и вразнобой распевая песни, понеслись разбойники, неловко размахивая на скаку саблями.
Странный шум, перекрывший даже журчание горного ручья, доносившийся с южной стороны, где заканчивалось ущелье и горы плотнее примыкали друг к другу, упираясь заснеженными пиками в самое небо, привлек внимание Али-бабы в тот момент, когда он безуспешно пытался перерубить туповатым топором основание сухого карагача. Топор звенел, щепки летели во все стороны, но дело продвигалось плохо. Решив немного передохнуть, Али-баба отошел в сторонку, стянул с головы платок и утер им покрытое потом лицо. И вдруг он услышал нечто странное, чего обычно в горах не услышишь: много людей — очень много, — то ли спорили о чем-то, то ли просто пытались друг друга перекричать. И это несколько удивило Али-бабу. Решив немного отвлечься, любопытный молодой человек отложил топор в сторону, пристроив своего вислоухого спутника рядом с ним для охраны орудия труда, спешно направился на шум.
Удобнее всего оказалось идти вдоль самого берега реки — там дорога была ровнее и глаже, почти не попадалось острых камней, впивающихся в ступни ног сквозь тонкие подошвы изношенных чувяков, да и от воды тянуло прохладой.
Дорога заняла немного времени. Поплутав по извивам реки, Али-баба внезапно вышел на ровную каменную площадку, на которой без труда могла разместиться вся базарная площадь города. Дальше путь преграждала высокая скальная стена, тянущаяся с юга на север. Стена горного кряжа кое-где поросла кривыми деревцами и была почти сплошь облеплена гнездами ласточек. А вот что заслуживало особого внимания, так это черная дыра в скале под широким навесом, из которой доносились голоса людей. Али-баба сначала замер в недоумении и растерянности, глядя на зев пещеры, но потом вдруг метнулся в сторону и укрылся за огромным валуном, опасливо выглядывая из-за него.
«Ну, дела-а! Неужели мне посчастливилось наткнуться на разбойничье логово?» — подумал Али-баба, попутно соображая, как ему следует поступить дальше. Впрочем, сначала нужно было удостовериться, что это действительно разбойники, а не какие-нибудь нищие, нашедшие себе прибежище в горах, подальше от городской суеты и нещадных поборов властей предержащих.
Али-баба затаился за камнем, решив дождаться появления обитателей пещеры, а уж потом решать, что со всем этим делать. Ждать пришлось довольно долго. Шум в пещере то усиливался, то сходил на нет, но при ярком солнечном свете разглядеть что-либо в темном нутре пещеры не представлялось возможным. По звукам, доносившимся из скалы, тоже не получалось разобрать, что, собственно, там происходит: люди кричали, подвывали, смеялись, то и дело билась посуда, ржали кони, кто-то безостановочно причитал, но его голос тонул в хаосе других голосов.
Наконец из пещеры показались люди. Все в черных одеяниях, лица красны, глаза мутные, как у снулой рыбы, и при этом они были необычайно веселы, громко разговаривали и делали попытки взобраться на коней, но это им никак не удавалось, что Али-бабе показалось очень странным. Откуда ему было знать, что эти люди пьяны, когда сам он ни разу в жизни не пробовал вина. Однако теперь стало ясно, что это действительно разбойники, именующие себя «Коршуны пустыни», а пещера — их логово.
— Иа! — раздалось за спиной Али-бабы.
Тот с перепугу едва не выпрыгнул из-за камня, но вовремя сообразил, кто к нему пожаловал.
— Эй, кто тебя сюда звал, глупое животное? — набросился он на счастливого осла, нашедшего своего хозяина.
— Иа! — возмутился лопоухий.
— Да тихо ты! — испугался Али-баба, кидаясь к ослу и зажимая ему пасть обеими руками. — Или ты хочешь, чтобы нам обоим отрубили головы?
Осел вырвался из рук хозяина и попятился задом, испуганно мотая головой.
— Тогда молчи! — зашипел на него Али-баба, приложив палец к губам.
— Иа! Иа! — понятливо закивал осел.
— О, наитупейший из самых тупых ослов, — не на шутку рассердился Али-баба. — Если ты сейчас же не замолчишь, то, клянусь небом, я тебя… тебе… в общем, ты понял!
— Иа! — ослик отступил еще дальше и спрятался за другим валуном, прикрыв глаза ушами.
Но Али-баба зря переживал, что кто-нибудь из разбойников обратит на них внимание. Разбойникам было не до того, а один осел не мог перекричать целое стадо без устали ржавших лошадей. Так что его пятикратное «иа» кануло в производимый разбойниками шум, словно песчинка затерялась среди подобных себе на морском дне.
Двое разбойников, находившихся ближе всех к пещере, о чем-то возбужденно разговаривали. Али-баба догадался, что один из них является главарем шайки, но кто конкретно, он никак не мог определить. Али-баба напряг слух, однако разобрать слов говоривших с такого расстояния было невозможно. И тут самый молодой вдруг гаркнул: «Сим-сим, закройся!»
Земля в тот же миг задрожала, заходила ходуном под ногами, под каменной площадкой пронесся утробный гул, и вход в пещеру начал закрываться. Черное воинство, собравшись в три нестройных шеренги, понеслось прочь от пещеры, крича песни и размахивая кривыми саблями, ослепительно блиставшими на солнце остро отточенными лезвиями. Али-баба со страху припал к земле, зажмурил глаза и обхватил голову руками, дрожа всем телом.
Вскоре все стихло.
Али-баба осторожно приподнял голову и выглянул из-за камня. Куда скрылись разбойники он понял далеко не сразу, но, хорошенько приглядевшись, Али-баба заметил в другом конце каменной площадки еле приметный глазу пролом в скале, скрытый растущими вдоль него деревьями с пышными зелеными кронами. Впрочем, Али-бабу сейчас мало волновало, куда направили своих быстрых коней «Коршуны пустыни». Гораздо больше его заинтересовала пещера, теперь отгороженная от мира скальной стеной. Казалось, она была монолитна, и никакой пещеры за ней вовсе не было. Теперь ему стало понятно, почему никто до сих пор не смог обнаружить логово разбойников.
— Иа! — опять подал голос осмелевший ослик, медленно приближаясь к своему хозяину.
— Ты прав! — согласился с ним Али-баба, поднимаясь с земли и отряхивая свою потрепанную пыльную одежду. — Нам с тобой выпала большая удача!
— Иа? — осел вопросительно поглядел на своего хозяина, видимо, пытаясь уточнить, не сошел ли тот с ума.
— Не спорь! — топнул ногой Али-баба, упирая руки в бока. — Нам нужен новый топор?
— Иа, — вздохнул ослик. По его унылой морде можно было заключить, что топор его интересует крайне мало. А вот от нормального стойла и вкусного овса он бы не отказался. Да и уздечку новую справить не помешало бы, а то в чиненной-перечиненной старой ему было крайне неловко перед знакомыми ослихами.
Но Али-баба то ли не понял его, то ли, занятый собственными мыслями, не расслышал сказанного.
— Пошли, — сказал он ослику, взялся за поводья и потянул его к пещере. Но ослик уперся в землю всеми четырьмя копытами, и сдвинуть его с места у Али-бабы никак не получалось. — Пошли, тебе говорят! Вот же упрямое животное! — напряг руки Али-баба. — Разбойники ушли, и, я думаю, вернутся не скоро. Но все равно нам с тобой лучше поторопиться.
— Иа! — воспротивился ослик, отступая обратно к камню. Идти в разбойничье логово ему не особо хотелось.
— Ну и… шайтан с тобой! — в сердцах выругался Али-баба, махнул на осла рукой и один заторопился к пещере.
Ослик, подумав, засеменил следом за ним, все время вертя головой. Одному оставаться на открытом месте было еще страшнее, чем идти в пещеру.
Али-баба приблизился к скальному навесу и, немного помявшись, еле слышно произнес: «Сим-сим, откройся» — ведь не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: если команда «закройся» закрывает дверь в пещеру, то «откройся» обязательно должна ее открыть. Али-баба, которого еще не до конца покинул страх, надеялся, что заклинание не сработает, и он со спокойной душой вернется к прерванной работе, но, как назло, его слова возымели действие. Вокруг опять загрохотало, поднялась пыль, и стены пещеры разомкнулись, открыв зияющий чернотой вход в пещеру. Клубы дыма и столбы огня вновь изрядно напугали Али-бабу, и тот бросился ниц, зажмурив глаза. Но проходили долгие минуты, а ничего не происходило.
Тогда Али-баба открыл сначала один глаз, потом другой и прислушался. Вокруг было все тихо, если не считать рева пламени, огненной бахромой обрамлявшего с обеих сторон вход в пещеру.
— Иа! — ослик, которому надоело стоять без дела, подтолкнул Али-бабу в бок, мол, давай, иди, делай свои дела и побыстрее возвращайся, а то, неровен час, вернутся разбойники, и нам обоим будет крышка.
— Да, ты прав, лопоухий, — Али-баба встал и медленно приблизился к пещере. Входить было боязно, и Али-баба, чтобы полностью успокоиться, крикнул, сложив ладони рупором: — Эй, есть кто-нибудь?
— Будь… уть… ть… — донеслось затухающее эхо из пещеры.
— Эй!
— Ей… ей… — отозвалось нутро пещеры, передразнивая Али-бабу.
— Никого, — подбодрил себя Али-баба и, сделав глубокий вдох, переступил порог. Замер.
Ничего не произошло. Лишь эхо его шагов заметалось по пещере. Теперь можно было идти спокойно. Зрение Али-бабы понемногу приспосабливалось к сумраку, царившему в пещере, в то время как сами глаза молодого дровосека все больше расширялись, принимая вид идеальных окружностей.
Пещера была огромна по своим размерам. Ее высокий свод подпирали множество толстых каменных колонн. Из стен в разных местах вырывалось пламя, видимо, служившее для освещения пещеры. Кое-где в чашеобразные выемки прямо из камня по трещинам струилась вода. Ровные каменные полы устилали дорогие ковры; на коврах горками возвышались мягкие подушки. Меж подушек стояла золотая и серебряная посуда, заваленная объедками; возвышались дорогие кальяны — разбойники, судя по всему, не причисляли себя к аскетам.
Чего в этой пещере только не было! Али-бабе казалось, проще перечислить то, чего здесь именно не было, разве то, что наличествовало. Во множестве боковых ниш грудами были свалены драгоценности, деньги и разные дорогие товары. Разнообразным тканям не было числа — от грубых льняных полотен до тончайшего индийского шелка и изысканной парчи всевозможных расцветок. В больших кувшинах находилось масло — розовое, оливковое, хлопковое, подсолнечное. В малых — вино, чей запах дурманил голову незнакомыми Али-бабе хмельными ароматами. Распахнутые сундуки ломились от монет и драгоценных камней. От их блеска даже при тусклом свете слепило глаза. От ячменя, овса, пшеницы и прочих круп трескались мешки, зерно сочилось сквозь расходящиеся швы тонкими струйками на пол на радость мышам.
У Али-бабы разбегались глаза. Он бросался из стороны в сторону, радостно восклицая, и хватал то золото, то драгоценные камни, то посуду, то валялся на тканях, щупая их пальцами и нюхая, то опять возвращался к сундукам с золотом и принимался рыться в монетах, слушая их переливчатый серебристый звон.
— Не может быть! Этого не может быть! — Али-баба подбросил в воздух монеты, окатывая себя золотым дождем. — Я богат! Я сказочно богат!
— Богат… ты богат, — отозвалось эхо.
— Мне наконец повезло! Деньги, как много денег!
— Много, очень много, — подтвердило эхо. — Бери, бери все!
— Да-да, все! Я возьму все! — но внезапно до Али-бабы вдруг дошло, что с ним кто-то разговаривает. Золотые монеты выпали из разом ослабших его пальцев и звонко заскакали по полу пещеры. Али-баба присел, оглядываясь по сторонам, сглотнул и задом заполз за сундук. — Кто… Кто здесь?
— Да никого здесь нет, — разнеслось гулкое под сводами пещеры. — С чего ты взял?
— Не обманывайте меня, почтеннейший. Я же слышу, что кто-то говорит.
— Тебе показалось, — уверил его голос. — Так что, берешь все?
— Мне ничего не нужно, честное слово! — Али-баба забился еще дальше в угол, дрожа от страха. — Я здесь случайно, поверьте. Тьфу на это золото, тьфу, тьфу!
— Нет, он все отрицает! — удивленно воскликнул голос где-то совсем рядом.
— Ну, я пойду, ладно? — осторожно спросил Али-баба, на карачках выползая из-за сундука и пятясь к выходу.
— Куда же ты так спешишь? — засмеялся неизвестный. — А как же богатства?
— Клянусь Аллахом, мне они не нужны.
— Совсем-совсем? — усомнился в его словах голос. — Может, все-таки возьмешь что-нибудь?
— Ну-у, — засомневался Али-баба. — Может быть, я и взял бы немножко, если бы мне было позволено.
— Так бери! — предложил голос без долгих раздумий.
— Кто вы? Я вас не вижу!
— Нет, ну вот же привязался! Дух я, дух пещеры!
— Ду-ух! — глаза Али-бабы еще больше округлились. — А-а… где вы, почтенный дух Сим-сим?
— Я везде! И нигде одновременно. Так ты будешь брать что-нибудь или нет?
— Да, вот это золото… — указал Али-баба трясущимся грязным пальцем на раскрытый сундук, полный золотых монет. — Можно?
— Бери! — разрешил дух Сим-сим. — А дверцу мы пока закроем.
— Ой-ей! — окончательно перетрусил Али-баба, видя, как каменные створки дверей смыкаются перед самым его носом. — О, дух Сим-сим, зачем ты это делаешь?
— Затем, о глупый и наивный… Как тебя зовут?
— Али-баба, о почтенный дух, — низко склонил голову Али-баба.
— Затем, о глупый и наивный Али-баба, что кто-нибудь еще может пронюхать о пещере, и тогда сюда начнется настоящее паломничество, а я не люблю лишней суеты.
— Но как же я выйду?
— Как и все: произнесешь заклинание. Если не забудешь, конечно, — захихикал дух.
От этого смеха у Али-бабы волосы зашевелились на голове, а по спине затопали острыми ножками ледяные мурашки.
— Мне кажется, ты решил дождаться, когда вернутся разбойники, — окликнул его дух Сим-сим, устав наблюдать, как Али-баба в сомнении переминается с ноги на ногу.
— Нет-нет, что вы! — тут же спохватился, опомнившись, Али-баба.
— Тогда приступай! Сколько тебе надо золота? Бери два, нет, три сундука! И еще драгоценных камней — во-он там, в углу, видишь?
— О щедрейший из щедрых дух Сим-сим, — вновь поклонился Али-баба, — прости меня, но куда мне одному столько золота? И эти драгоценные камни… На что они мне? Я бедный дровосек.
— Извини, но дров у меня нет, — то ли серьезно, то ли в шутку произнес дух Сим-сим.
— Да? — почему-то огорчился Али-баба.
— Точно тебе говорю! Но могу компенсировать золотом.
— Хорошо! — согласился, поразмыслив, Али-баба. — Я возьму… — он вновь приблизился к сундуку и уставился на сверкающие в свете струящегося пламени светильников золото. — Так… Мне нужен топор — на это мне понадобится один золотой, нет, два — топор должен быть хорошим! — Али-баба взял два золотых и положил их себе в карман. — Еще неплохо было бы купить мешок рису, масла, мяса. Мы с матушкой так давно не ели отменного плова! На это уйдет… — Али-баба что-то прикинул в уме. — Уйдет, скажем, пять золотых! Пусть риса и масла будет с запасом, — он протянул руку к сундуку и отсчитал еще пять золотых и присоединил их к тем двум, что уже были у него в кармане.
— Разбудишь, когда закончишь, ладно? — произнес, зевая, дух Сим-сим.
— Прости, о дух, но ты меня сбиваешь!
— Все, молчу-молчу! — заверил его дух. — Продолжай. Только…
— Что?
— Разбойники могут вот-вот вернуться, и тогда ты точно останешься без топора, без плова и, главное, без головы, а это так печально!
— Знаешь, это не смешно! — разозлился Али-баба.
— Совсем не смешно. И поэтому я тебе предлагаю все упростить до минимума.
— Как-как? — не понял Али-баба мудреное слово.
— То есть, не мудрствуя лукаво. Не напрягая ума.
— Понятно, — кивнул Али-баба.
— Я тебе предлагаю мешок золота. Бери и иди!
— Куда мне столько денег, о дух?
— Э-э, бестолковый юноша, денег много не бывает, особенно когда есть жена, дети.
— Но у меня нет ни жены, ни детей! Только старая матушка.
— Вот ее и порадуешь.
— Ну, хорошо, — подумав некоторое время, согласился Али-баба с духом Сим-сим. — Только ради матушки!
— А, может, все-таки возьмешь два мешка?
— Нет! Одного мешка вполне достаточно, — решительно отрезал Али-баба.
— Как знаешь, — согласился с ним дух Сим-сим, но голос у него был почему-то весьма довольный. — Вот, забирай! — к самым ногам Али-бабы из-за сундуков выкатился довольно внушительный мешок из крепкой ткани с меткой на боку — черный коршун, распростерший в полете крылья.
— Спасибо, о добрый дух Сим-сим! — обрадовался Али-баба, завертевшись вокруг мешка с деньгами. — Я никогда не забуду твоей доброты!
— Без проблем! Заходи, если что, — довольно прогудел дух. — Да, и не вздумай кому-нибудь рассказать обо мне!
— Клянусь! — выпятил грудь колесом Али-баба, пуча глаза.
— А теперь уходи и дай мне поспать. Покоя нет бедному старому духу: ночью пьют и устраивают дебоши, утром ни свет ни заря вопят, как резанные, а после шляются всякие разные — две монеты, нет три! Ну, чего стоишь? Иди!
— Спасибо!..
— О, горе мне! Уйдешь ты, наконец, или нет?
— Все-все, прости, о дух. Я уже ухожу, — Али-баба с трудом доволок мешок до дверей и вытер рукавом рубахи пот, выступивший на лбу. — Сим-сим, откройся!
Двери, прогромыхав, распахнулись, и в пещеру влетел радостный ослик, заскакав вокруг хозяина, оказавшегося живым и невредимым. Но радость его было недолгой. Али-баба, поднатужившись, взгромоздил на спину осла тяжеленный мешок. У ослика тут же начали подгибаться ноги.
— Только попробуй уронить! — честно предупредил его Али-баба. — В этом мешке и твое новое стойло, и уздечка, и еда. Так что смотри!
— Иа! — обрадовался ослик и, позабыв о тяжести груза, бодро потрусил прочь от пещеры. Али-баба заторопился следом за ним.
— А дверь? — выдохнул ему вдогонку дух, но Али-баба, уже достигший реки, не услышал его. — Ну что же за бестолковая молодежь нынче пошла! Все приходится делать самому. О-хо-хо!
Дверь-стена пещеры вновь замкнулась, заглушив причитания старого ворчливого духа.
Верблюды, важно вскинув головы и озирая бесконечное царство барханов пренебрежительно-отрешенными взглядами, брели по пустыне. Сухой раскаленный песок шуршал, похрустывал под их крепкими голенастыми ногами. Погонщики не торопили животных. Верблюды и сами прекрасно знали, куда и с какой скоростью им надлежит двигаться. Это был для них не первый и потому самый обычный переход. В двух днях пути их ждал оазис с колодцем и несколькими пальмами, где их обязательно напоят и дадут вдосталь наестся свежих зеленых колючек — больше верблюдам не было ни до чего дела.
Люди, напротив, все больше проявляли беспокойство, ведь именно где-то в этих местах обычно исчезали караваны. Богатые торговцы с тревогой озирались по сторонам, охрана от малейшего шороха хваталась за сабли и крепче стискивала копья, но каждый раз выяснялось, что источником очередного переполоха стало перекати-поле, любопытный пустынный тушканчик или потревоженная змея. Все неустанно молились про себя, прося Аллаха отвести от них беду. В разгоряченных ожиданием беды головах роились страшные картины, и вот оно началось!
Сначала из-за высокого бархана справа, чей бок круто обрывался со стороны каравана, послышалась незнакомая песня на непривычный восточному человеку мотив: «Постой, паровоз. Не стучите колеса. Кондуктор, нажми на тормоза-а-а…» Слова песни были непонятны, и оттого еще сильнее нагоняли страх. Кто его знает, что означал на самом деле этот самый «паровоз», и почему колеса вообще должны стучать. И что это еще за «кондуктор» такой, который должен нажать на какие-то там «тормоза». Вероятно, эти слова несли некий тайный смысл, — обязательно страшный, а как же иначе! — и в караване началась тихая паника, постепенно перешедшая в панику неописуемо громкую и безудержно-стремительную.
Погонщики бросили верблюжьи удила и ринулись кто куда, спасая собственные шкуры. Охранники выхватили сабли и спешно окружили караван полукольцом, выставив перед собой копья, но было хорошо заметно, что нервы у них тоже на пределе — еще чуть-чуть, и они сорвутся со своих мест и разбегутся следом за погонщиками. Торговцы и владелец каравана метались меж охранников и верблюдов, голося и причитая во всю глотку и пытаясь спрятать, укрыть где-нибудь свой товар от жадных несговорчивых бандитов, но куда можно было спрятать такое количество тюков, кувшинов, корзин и сундуков в пустыне? Лишь верблюды оставались такими же непробиваемо-флегматичными, взирающими с высоты своего роста на непонятную и совершенно чуждую их размеренному существованию суматоху вокруг. Они смотрели на копошащихся у их ног людей и продолжали жевать свою жвачку. Наконец из-за горба бархана показалось черное воинство…
Паника в караване сначала усилилась еще больше, вой и причитания, казалось, достигли самых небес, но потом люди начали застывать на месте с выпученными глазами и отвалившимися челюстями. И было отчего! Такого им еще ни разу в жизни видеть не приходилось, да и вряд ли когда еще приведется.
Разбойники, все в черном, с развевающимися на слабом ветру плащами, достигали края бархана и, пришпоривая отказывающихся идти дальше лошадей, бросали их вперед и скатывались вниз с головокружительной высоты — отдельно люди, отдельно лошади. При этом разбойники смеялись, словно расшалившиеся дети, им, судя по всему, казалось это очень забавным. Внизу, у подножия бархана, разбойники кое-как поднимались на ноги и, покачиваясь из стороны в сторону, пытались сориентироваться и безуспешно выдернуть сабли из ножен — для этого им приходилось вращаться вокруг собственной оси, отчего они опять падали на песок, смеялись, катались по песку, держась за животы, и тыкали друг в друга пальцами. Некоторые из разбойников от смеха уже не могли подняться во второй раз, другим это удавалось, но они, пройдя несколько шагов, оступались и вновь падали. Третьи и вовсе занялись каким-то странным делом, не имеющим отношения к профессии разбойников и грабителей: они снимали с бледных лысых голов чалмы, обеими руками насыпали в них песок и, резко переворачивая, делали куличи. До каравана никому из разбойников не было совершенно никакого дела. Один из разбойников, самый молодой и безбородый честно пытался вразумить остальных, но его никто не слушал. Молодой, словно ошалелый, носился туда-сюда, ругался, уговаривал, подстегивал разбойников никому в караване неизвестными резкими словами, пытался расшевелить тех, кто решил вдруг вздремнуть и топтал куличики горе-строителей, но никто на него не реагировал.
Охранники каравана в молчаливом недоумении опустили оружие, переглядываясь и пожимая плечами. Некоторые из них начинали к чему-то принюхиваться, ведь разбойники появились с наветренной стороны, и очередной порыв горячего ветра донес до обоняния путешественников странные запахи, незнакомые правоверному мусульманину. Однако праведниками в караване оказались далеко не все.
— Да ведь они пьяны! — воскликнул один из торговцев, поводя носом.
— Что? Как? — не поверил ему владелец каравана. — Это невозможно!
— Да вы посмотрите на их рожи! Они красные, как… как задница павиана. Видать, разморило на солнышке! — захохотал охранник, стоявший впереди всех.
— Никогда не видел павиана, — честно признался хозяин каравана. — Но по-моему, очень похоже.
— Как же похоже, когда вы его даже не видели, почтеннейший Рахимбай? — усмехнулся торговец.
— Да какая разница, на что это похоже! — лишь отмахнулся тот. — Главное, они сегодня не будут на нас нападать.
— Вы так считаете? — не согласился с ним другой торговец — толстый, вечно потеющий Абдулла. — А мне кажется, этот странный молодой человек пытается идти в нашу сторону.
Тот, кого назвали молодым человеком, действительно приближался к каравану, волоча за собой по песку саблю, ставшую почему-то неимоверно тяжелой. Молодой человек тяжело дышал, из его распахнутого рта свешивался язык, остекленевшие глаза смотрели в одну точку, а его самого нещадно мотало из стороны в сторону. Сабля оставляла на песке причудливые зигзаги.
— Эй, вы, проклятые торгаши! — заплетающимся языком пробормотал Махсум. — Оставьте шмотки и мотайте отсюда подобру-поздорову — мы вас не тронем!
— Я что-то не понял, — Рахимбай повернул голову к Абдулле, обмахивающемуся свободно свисавшим концом чалмы, и удивленно вскинул брови, — это он нам?
— Мне кажется, этот презренный нахал, возомнивший себя разбойником, пытается оскорбить нас, — следом за Рахимбаем возмутился Абдулла. — Эй, охрана! — махнул он рукой. — Наставьте этого наглеца на путь истины. Только недолго, нам пора двигаться дальше.
Охрана, обрадованная тем, что им наконец нашлось занятие по душе, накинулась на несчастного Махсума и его приспешников, ведь когда представится еще такой случай навалять самим «Коршунам пустыни»! Да и похвастать потом при случае можно. Конечно, никто из них не расскажет, что разбойники были в стельку пьяны и просто не могли сопротивляться, но разве это так важно?
Махсума опрокинули на песок сразу три человека и, закрывая носы тряпицами, такой отвратительный запах распространял вокруг себя молодой предводитель разбойников, принялись его воодушевленно мутузить. Махсум даже не сопротивлялся, лишь охал и вяло прикрывался руками — на большее просто не хватало сил. Однако эта забава охранникам быстро наскучила. Схватка больше походила на избиение младенца, чем на сражение с грозным разбойником, тем более что даже суровые охранники извергами все же не были. Закончилось тем, что те оборвали с одежд несчастного Махсума все пуговицы и золотые побрякушки, которые тот навешал на себя еще прошлым вечером «для солидности», на сувениры и вполне довольные собой, перебрасываясь скабрезными шутками, от которых морщились даже верблюды, удалились.
Остальным «коршунам» от других охранников досталось не так сильно. Бить ничего не соображающих разбойников, строящих на песке куличики — это, согласитесь, уже явный перебор. Но синяков и шишек им все-таки отвалили сполна. В качестве платы за труды охрана основательно обобрала и их, оставив загорать в одном исподнем — еще наворуют, если что. А один самый сердобольный из погонщиков, прослезившись от вида едва не плачущих разбойников, ползающих на карачках по песку, даже кинул им незаметно полный бурдюк воды. Пусть и разбойники, но все равно жалко, хотя с его точкой зрения мало кто в караване мог согласиться.
Караван медленно удалялся, уводя с собой свою законную добычу — коней «Коршунов пустыни», а люди еще долго оборачивали головы назад, до сих пор не веря, что им так легко, без единой царапины и потери удалось отделаться от страшной банды, о которой из уст в уста передавались сказания о их жестокости и неуловимости. Ну, теперь-то разбойники точно присмиреют, хотя бы на время!..
— Мама, где вы? — запыхавшийся Али-баба влетел в калитку дома, таща за собой ослика, нагруженного неподъемным мешком. Ноги животного уже подгибались и тряслись от усталости, вывалившийся из пасти язык волочился почти по земле, но он мужественно продолжать тащить на своей спине основу будущего благополучия семьи Али-бабы и, разумеется, своего, собственного. — Мама, ну сколь вас можно звать?!
— Чего кричишь, словно за тобой гонится сам шайтан? — отозвалась старушка, выглядывая из дверей дома и отирая о подол платья руки, беленые мукой.
— Вы почти угадали, но не совсем! — гордо выпятил грудь Али-баба, останавливаясь посреди двора. — У меня для вас потрясающая новость!
— О Аллах, неужели ты сам привел к нам в дом нечисть? — старушка чуть прикрыла дверь, опасливо косясь на калитку. — С тебя станется.
— Нет, лучше! — Али-баба спихнул со спины ослика мешок на землю и поставил на него ногу.
— Иа-а-а! — выдохнул осел, ноги его разъехались в стороны, и он, прикрыв глаза, распластался на пузе в пыли.
— Ты запихал шайтана в этот мешок? — ужаснулась старушка. Из дверей теперь торчал лишь ее нос.
— Нет, мама, нечисть здесь вообще ни при чем! — категорически отверг предположения матери Али-баба. — Помогите мне втащить этот мешок в дом.
— А-а… — старушка с сомнением посмотрела на плотно набитый чем-то мешок.
— Да не бойтесь. Клянусь Аллахом, вы останетесь довольны.
— А он… оно… не кусается? — старушка спустилась с приступка у двери, приблизилась к мешку и осторожно пихнула его ногой. В мешке что-то то ли хрустнуло, то ли шаркнуло.
— Нет, хотя с непривычки ты можете ослепнуть.
— Вай мэ! — в испуге отшатнулась от мешка старая женщина. — Ты смерти моей хочешь, да? Признавайся, несчастный, что у тебя в мешке?
— Не так громко, — заговорщицки зашипел на нее Али-баба, оглядываясь на внутреннюю калитку. — Лучше помогите! — он нагнулся, подхватив мешок за углы.
— Ох, бедная я, бедная, — продолжая причитать, старушка на всякий случай еще раз пихнула ногой мешок и, взявшись за два других угла, резко подняла его.
Али-баба, крякнув, взвалил мешок себе на спину и затанцевал с ним по двору. Мешок оказался неимоверно тяжел даже для его трудовой спины, не чуравшейся любой работы.
— Куда ты идешь? Вправо, давай, вправо, — подсказывала старушка. — Ты что, глаза потерял? Зачем на улицу пошел? Вот дверь! Так! Теперь влево. Влево, я сказала, а не вправо. О Аллах, да что с тобой сегодня такое? Сюда, на меня. На меня, говорю!
— Мама, отстаньте, ради Аллаха, — пропыхтел весь красный от натуги Али-баба, в третий раз пытаясь подняться на невысокий порожек, но увесистый мешок все время тянул его куда-нибудь в сторону. — Лучше бы помогли, чем советы давать!
— А я и помогаю! Так, давай, еще, вот! Еще чуть-чуть…
Али-баба зарычал, уперся мешком в деревянный столб небольшой веранды, чтобы поправить его на спине, но столб предательски затрещал и несколько покосился. С крыши на Али-бабу посыпались солома и всякий сор.
— Ай, что ты делаешь? — не на шутку перепугалась мать, хватаясь за голову. — Ты же сейчас весь дом развалишь! О мне!..
— Дверь! Дверь откройте!
— Ага… Я сейчас… — старушка бросилась к дверям и поспешно распахнула их перед самым носом сына, которого повело вперед.
— У-ух! — Али-баба, подгоняемый тяжестью мешка, ввалился в комнату, сделал два шага и растянулся на полу. Мешок тут же навалился на него всей своей тяжестью. — Помогите! Мама! — просипел он. — Я… задыхаюсь.
— О Аллах! Сынок!
Старушка накинулась на мешок, словно разъяренная тигрица, защищающее свое чадо. Вцепившись в него сухонькими ручками, старая слабая женщина, двумя мощными рывками стащила мешок с сына, но от последнего рывка шов на боку мешка немного разошелся, и на пол выпали три золотые монеты.
— Уф-ф! — с облегчением вздохнул Али-баба, поднимаясь с пола.
— Что это? — тихо и раздельно произнесла старушка, хватаясь за сердце. От вида сверкающих монет она почувствовала внезапную слабость во всем теле и медленно опустилась на курпачу. — Где ты это взял? Ты их украл?
— Мама, ну что вы такое говорите!
— Ты стал вором, Али-баба! — закачалась она на месте запричитав. — Уй-юй, какой позор на мою седую голову! Да что же это творится!
— Мама, дайте мне сказать, — пытался оправдаться Али-баба, но мать его не слушала.
— За что мне такое наказание, а? Один сын стал барыгой и проходимцем; другой — вором! Ох-х, горе мне, горе!
— Мама, дайте же наконец сказать! — в сердцах топнул ногой Али-баба. — И совершенно ни к чему кричать на весь город.
— Да, ты прав, — вдруг спохватилась старушка. — Рассказывай, негодный, где ты взял такую прорву денег? И не вздумай мне солгать! — потрясла она указательным пальцем.
— И не собирался. А мешок мне дал дух пещеры…
— Что-о! Ты снюхался с духами? — глаза старушки округлились. — О горе мне!..
— Да погодите вы! Сколько уже можно! — надулся от обиды Али-баба. — Я как проклятый тащил этот мешок…
— Иа! — донеслось оскорбленное восклицание со двора.
— Ну, мы тащили, вместе, — быстро поправился Али-баба.
— Иа-а!
— Он тащил, — зло бросил Али-баба, — а дали-то мне! Думал, вы обрадуетесь. Но если вы недовольны своим сыном, то я его сейчас обратно отнесу, вот!
— Нет!!! — старушка бросилась вперед и вцепилась в мешок, будто его кто-то пытался у нее отнять. — Еще чего выдумал! Только скажи: ты его не украл?
— Да говорю же вам арабским языком: я ничего не крал — мне его дали!
— Вот так просто?
— Не совсем, конечно, — замялся Али-баба. — Но там, в пещере его целые горы!
Старушка немного успокоилась и, оправив платье, уселась на мешок верхом — так будет надежнее.
— И что же это за такая дивная пещера, где лежат целые горы золота? И его раздают всем оборванцам, вроде тебя?
— Ну, положим, раздают его не всем, — Али-баба, задетый за живое словами матери, немного обиделся. — Это как бы плата за то, чтобы я никому не рассказывал про пещеру.
— И где же эта пещера?
— Не скажу!
— Впрочем, какая разница, — махнула рукой старушка. — Главное, теперь мы богаты. Нужно попросить у Касыма безмен и взвесить золото.
— Нет! — тут же воспротивился Али-баба, загораживая собой дверь.
— Да что с тобой такое? — удивилась старушка, вновь опускаясь на мешок.
— Не надо нам никаких безменов! В крайнем случае я лучше возьму его на базаре.
— Не понимаю, зачем брать на базаре, когда он есть у твоего брата, — пожала плечами старушка. — Тем более, совсем бесплатно!
— Да вы в своем уме, мама? — вытаращился на нее Али-баба. — Если вы попросите безмен у Касыма, тот обязательно спросит, зачем он нам понадобился. А что вы ему скажете?
— Скажу, золото надо взвесить.
— О-о! — Али-баба звонко хлопнул себя ладонью по лбу.
— Что такое?
— Тогда с ним придется делиться!
— С чего это? Это наше золото!
— Вы, мама, похоже, плохо знаете Касыма.
— Да, — старушка, немного поразмыслив, вынуждена было согласиться с Али-бабой. — Тут ты прав, сынок. Да и зачем нам его вешать?
— Вот именно!
— Эй, где вы там? — из-за двери, задвинутой старой мудрой женщиной на внутренний засов, донесся голос Касыма. Дверь дернули за ручку. — Отворяйте, чего вы там прячетесь средь бела дня?
— Принесла же его нелегкая! — пробормотала старушка, припадая всем телом к мешку. — О Али-баба, что нам делать?
— Делать, делать, — проворчал Али-баба, судорожно соображая, как бы избавиться от навязчивого жадного братца. Ведь если тот увидит мешок, полный золота, то плакала как минимум половина. — Быстро несите пустую мошну!
— Открывайте, где вы там? — дверь уже сотрясалась под ударами кулаков Касыма.
— Быстрее же! — поторопил мать Али-баба. — Дверь долго не выдержит.
— Ох! — старушка подхватилась и унеслась в смежную комнату. Вернулась она спустя всего несколько секунд, протягивая Али-бабе старую пустую мошну мужа. — Вот, держи!
Али-баба распустил кожаную завязку, присел возле мешка и, стараясь несильно звенеть, быстро набросал в мошну золотых монет.
— Помогите! — отложив мошну в сторону, он вновь вцепился в мешок и потащил его в другую комнату. Старушка подхватила мешок с другой стороны, и они быстро унесли его с глаз долой, закинули в пустой угол и завалили потертыми, кое-где прохудившимися курпачами. — А теперь открывайте дверь.
Али-баба, вполне довольный собой, отряхнул руки и вернулся обратно в первую комнату, где уселся на свое ложе, подобрав с пола доверху полную мошну.
— Ты уверен? — спросила его мать. — Может, лучше затаиться?
— Он знает, что мы дома. Открывайте и ничего не бойтесь!
— Ну, хорошо, — сдалась, вздохнув, старушка и, вздрагивая от каждого нового удара в дверь, быстро отодвинула засов. — Ох, Касым, это ты!
— Я, я. Вы что, спите, что ли? — недовольно буркнул Касым, отодвигая мать в сторонку и входя в дом. — Что вы здесь делаете закрывшись? И где дрова? — он подозрительно уставился на Али-бабу, глуповато улыбающегося ему. — О, боль моей печени, ты не принес дров? Целый день пропадал где-то, и ничего не принес?
— Я принес, — Али-баба подбросил на ладони мошну с деньгами, монеты глухо звякнули.
Касым, замолкнув, насторожился.
— Что это? Откуда ты это взял? — глаза Касыма загорелись алчным огнем.
— Это деньги. Я их нашел по дороге в горы и тут же вернулся, — выложил ему как на духу Али-баба.
— Деньги? Покажи! — Касым протянул пальцы к мошне, но Али-баба спрятал ее себе за спину. — Э, нет, братец! Погоди.
— Ну что еще? — Касым недовольно опустил руку, переступив с ноги на ногу. Руки его прямо-таки чесались от желания пощупать монеты, ощутить их тяжесть и опустить в свой карман.
— Давай сразу договоримся: деньги пополам!
— Пополам? — засомневался Касым, ища подвох в хитрых глазах Али-бабы. — Почему пополам?
— Мы же братья, вот я и подумал, что разделить его по-братски будет самым правильным.
— Я согласен! — несказанно обрадовался жадный Касым, рассчитывающий на самом деле не больше, чем на треть. Вопросов к Али-бабе у него не осталось. — Давай мою половину!..
Как видите, Али-баба оказался не так прост, и, благодаря собственной изворотливости, избавился от жадного брата малой жертвой. Касым тоже счел себя вполне счастливым и полагал, что очень удачно надул младшего брата, провернув доходную сделку, не стоившую ему ни динара. Он даже про дрова позабыл. Ослик в тот же день получил новую уздечку и отборный овес, чем остался несказанно доволен, а великий дух пещеры Сим-сим немного развеялся от скуки и досадил своим слишком шумным хозяевам. Все остались довольны, чего нельзя было сказать о разбойниках.
«Коршуны пустыни» вернулись в пещеру только поздно вечером. Стеная от жажды, головной боли и полного истощения сил, оборванные, грязные и обгоревшие под лучами нещадного южного солнца, они, наконец, вползли в свое логово. Сил у бравых разбойников хватило лишь вдосталь напиться из нескольких источников, у которых произошли небольшие, совершенно безобидные потасовки, ведь каждому хотелось поскорее припасть пересохшими губами к чаше с живительной влагой, но воды стены пещеры давали не так много, а жажда была невыносимой. Те, кто напился, отползали в сторонку и мгновенно забывались тяжелым беспокойным сном. Лишь перевозбужденный до крайности Ахмед никак не мог угомониться.
Напившись первым, он набросился на притихшего в дальнем углу пещеры Махсума. Вид у того был жалкий и какой-то забитый, а когда к нему подлетел Ахмед с кинжалом в руке, тот и вовсе побледнел, что было заметно даже сквозь свежий загар, и еще сильнее сжался, закрывшись руками.
— Ах ты, проклятая бледная собака! — накинулся на него Ахмед, сверкая глазами. — Говорил я тебе: не надо пить? Говорил или нет? — осатаневший телохранитель схватил Махсума за грудки и затряс, словно тряпичную куклу. Зубы у Махсума клацали, и тот только мычал, делая безуспешные попытки вырваться из цепких пальцев Ахмеда. — Отвечай мне, гнусный шакал, именующий себя громким титулом «шеф»!
— Ну чего ты, Ахмедик, — хныкал Махсум, отворачивая лицо от брызгавшего слюной рассвирепевшего разбойника. — Ну, ошибся, с кем не бывает.
— Ошибся?! Да ты посмотри, что ты натворил? — Ахмед полоснул воздух кинжалом, и Махсум сильно зажмурил веки, ожидая прикосновение холодной костлявой руки смерти, но Ахмед сдержался. — Суслик ты паршивый! Вонючий отпрыск гиены и змеи! Мы унижены, оскорблены, обворованы, наших коней увели! И кто? Паршивая горстка караванных трусов, что только и могут нападать, как на беззащитных разбойников! Да над нами теперь будут потешаться все кому не лень от Багдада до Хорезма!
— Это я натворил? Я?! — вскинулся Махсум, резким движением отбрасывая руку разбойника. — Разве я вливал в глотки твоих идиотов вино литрами? Не умеешь пить — не берись! Я, между прочим, сражался сразу с тремя!
— Видел я, как ты сражался, — негодующе сверкнул глазами Ахмед, но вдруг немного поостыл. — Валялся, как шелудивый пес у ног этих негодяев и скулил, моля о пощаде!
— Их было трое на одного! А у вас — один на двоих, троих! — бросил ему в лицо Махсум. — А вы там куличики долбанными тюбетейками лепили, строители хреновы!
— Чалмами, — машинально поправил его Ахмед. — А-а, — он безнадежно махнул рукой, опустил кинжал и уселся рядом с Махсумом, обхватив руками колени. — Ты лучше скажи, что мы теперь говорить будем Мансур-ако?
— А почему мы вообще должны докладываться этому дешевому фраеру?
— Да вы что! — Ахмед выпучил глаза на Махсума, вновь переходя на «вы». — Вы что такое говорите? Он же нас всех…
— Ну-ну, я пошутил, — запоздало спохватился Махсум, кляня свой не в меру длинный язык. — Пошутить уже нельзя.
— Шутки у вас… шеф! — проворчал Ахмед и тяжко вздохнул. — Но как докладывать, все равно ума не приложу. Он же с нас живых шкуру спустит.
— Лучший доклад — это нападение.
Ахмед немного побледнел и на всякий случай отодвинулся от своего подопечного — вдруг действительно набросится и разорвет в клочки.
— Вы серьезно собираетесь напасть на великого Мансур-ако или опять пошутили? — осторожно уточнил разбойник.
— Да не в том смысле! Просто когда будешь беседовать с ним, не давай ему опомниться, выставляй себя героем, а все, что произошло — нелепой случайностью и коварством караванщика.
— Думаете, это… как вы там говорили?.. Прокатит?
— Должно! Это называется отмазка!
— Как-как? — заинтересовался новым словечком Ахмед.
— Отмазка.
— Необычное слово. Скользкое какое-то, и еще такое… — неопределенно повертел Ахмед пальцами, не подобрав нужных слов.
— А то! — фыркнул Махсум, весьма гордый собой.
— И что конкретно вы собираетесь ему говорить? Караван-то ушел. А если Мансур-ако еще и прознает, как нам накостыляли — а он все равно об этом узнает, — тогда уж ни одна ваша отмазка, прости Аллах, не поможет!
— Там видно будет, — лениво, до хруста в затекших суставах потянулся Махсум. — А сейчас тащи вино, и мы обсудим детали.
— Нет! Только не вино! — замахал на него руками Ахмед. — В вас вселился сам шайтан, шеф!
— Тащи, тащи, надо же спрыснуть первый блин комом, — Махсум подтолкнул его локтем в бок и заговорщицки подмигнул. — И пошамать что-нибудь захвати. С утра ничего не ели.
— Э-эх, за что мне все это? — с досадливым ворчанием сдался Ахмед, у которого уже просто не осталось сил спорить.
Он тяжело поднялся с каменного пола и поплелся к ненавистным кувшинам, насилу волоча ноги и бормоча проклятия в адрес свалившегося на его голову и головы его соратников непутевого главаря. Но что он мог поделать, если такова была воля хозяина? А мнение хозяина, то бишь, начальства, как известно, не обсуждается, а если и обсуждается, то о-очень недолго (восточная шутка!).
Мансур пребывал в неописуемом бешенстве: богатый караван, перевозивший дорогую посуду, ковры и драгоценные побрякушки безо всяких проблем добрался до первой стоянки — об этом прискорбном факте известил своего хозяина один из соглядатаев, прислав почтового голубя с коротким сообщением на лапке. Главный сборщик налогов рвал и метал. Подушки и валики летали по комнате; нежный гусиный пух из разодранных одеял кружился в воздухе; опахало, отобранное у махальщика, ходило по спинам прислуги, компактной кучкой метавшейся по комнате из угла в угол, но при этом даже не помышлявшей о бегстве — будет еще хуже. Семнадцать жен Мансура заперлись в гареме, прижимая к себе плачущих детей. Никто не мог понять, что вдруг нашло на уважаемого всеми человека. В такой ярости его еще никто ни разу не видел. Бывало, конечно, разойдется Мансур-ако из-за какого-нибудь пустяка, вроде: не так косу перед ним поставили, криво подушку под бок подложили или слуга мало чаю в пиалу нацедил. Побуянит Мансур-ако немного, позверствует да и успокоится. Но на этот раз все было серьезно и даже очень.
— Проклятые идиоты, черные щенки! — рычал Мансур, разрывая в пух и прах очередную подушку. — Тупые ленивые ишаки! Не суметь выполнить такое простое дело!
— Господин, — в чуть приоткрытую дверь бочком протиснулся слуга, непрестанно кланяясь, — к вам Черный Махсум с телохранителем.
— Ага-а! Ну, я ему сейчас задам! — обрадовался Мансур, бросая подушку и вскакивая на ноги. — Впусти!
Слуга юркнул обратно в дверь, и в комнату вступил Махсум. Вид у молодого человека был вызывающе надменный. Рука его лежала на рукоятке сабли, подбородок гордо вздернут, нижняя челюсть выдвинута вперед, а во взгляде читались ярость и негодование. Правое ухо молодого человека вздулось и пылало, а левую сторону лица покрывал фиолетовый синяк.
— Кого вы нам подсунули, уважаемый? — с ходу ринулся в бой Махсум.
Он приблизился к Мансуру на пару шагов и замер, расправив плечи и ожидая ответа на поставленный вопрос.
— То есть… как? — опешил от такого неслыханного нахальства Мансур.
— А вот так! Ваш караван вез опиум! — сверкнул глазами Махсум и прикоснулся левой рукой к синяку, не забыв при этом поморщиться.
— Опиум? — еще больше растерялся сборщик налогов. Он не помнил, вез ли караван опиум или нет. Возможно, и вез — почти каждый караван перевозил его, — но Мансур никак не мог взять в толк, какое это имеет отношение к потерпевшей полное фиаско кампании по захвату каравана. — Возможно, но…
— Никаких «но», любезнейший! — махнул рукой Махсум, словно бросил перчатку в лицо Мансуру.
Тот от неожиданности отступил на шаг, зацепился ногой за разорванную подушку и брякнулся на толстый зад. Махсум грозно навис над ним.
— Я не потерплю подобного обращения с моими людьми! — продолжал он наседать на ошеломленного, сраженного, можно сказать, наповал неожиданным натиском Мансура. — Моим людям нанесены тяжкие увечья. Вот, взгляните на него сами!
Махсум резко выкинул руку в сторону Ахмеда, и тот сделал два шага вперед, демонстрируя «боевые раны» — правую щеку разбойника покрывал огромный красно-фиолетовый синяк, подбитый глаз был красен, словно у рассвирепевшего быка, а разбитый и заткнутый пучком ваты нос распух, напоминая картофелину. Ничего не понимающий Мансур переводил недоуменный взгляд с молодого человека на его телохранителя и обратно.
— Видите? — продолжал Махсум, не давая опомниться Главному сборщику налогов. — И это один из храбрейших моих людей! Их избили, раздели, обобрали до нитки, увели их коней, и кто-то за это должен ответить! — Махсум, изобразив на лице зверскую мину, потянул из ножен саблю.
— Вай мэ, но при чем здесь я? — Мансур на всякий случай отодвинулся подальше от молодого предводителя шайки разбойников. — Вы должны были…
— Нет, это вы должны были предупредить нас, что идет целый караван наркоманов!
— Кого? — удивленно переспросил Мансур.
— Наркоманов! — повторил Махсум, резко, с лязганьем вернув наполовину вытянутую саблю обратно в ножны, отчего Мансур испуганно подпрыгнул. — Обкуренных идиотов, которым барханы по колено!
— По колено?
— Нечего цепляться к словам! По колено, по пояс — какая разница! Главное, мои люди надолго выведены из строя, и, повторюсь, кто-то за это должен ответить!
— Э-э, — завозился на подушках облепленный с ног до головы перьями Мансур, — но мне доложили, что это именно вы были пьяны!
— Ложь! — презрительно скривился Масхум. — Наглая и неприкрытая. Докажите!
— Да от вас и сейчас еще разит, как… как… — Мансур начал приходить в себя и решил перехватить инициативу в этом, мягко говоря, странном разговоре.
— Да, пьяны! — вскинулся Махсум. — А что нам еще оставалось, когда моих людей преследуют невыносимые боли, а вино, как известно, их заглушает!
— А-а-а! — заученно взвыл Ахмед, вцепившись в щеку и нос и принявшись раскачиваться из стороны в сторону.
— Вот, видите? — выпучил глаза Махсум. — Видите, что с ним сотворили эти негодяи?!
— Ну ладно, ладно, — примирительно выставил перед собой ладони Мансур. — Произошло недоразумение и…
— Недоразумение?! — взревел Махсум, грозно сводя брови на переносице. — Вы это называете недоразумением, почтеннейший?
— Ну, хорошо! Ошибка, произошла ошибка!
— Ваша ошибка.
— Моя, — поразмыслив, согласился с ним Мансур. Ему уже порядком надоело пререкаться с этим нахальным молокососом.
— Отлично! В таком случае я требую компенсации за нанесенные моральные и физические страдания моих людей.
— Что-о?! — глаза Главного сборщика налогов от подобной наглости полезли на лоб. — Да как ты смеешь, безродный щенок, что-то у меня требовать?!
— В таком случае следующий караван вы будете грабить сами! Мы отказываемся сотрудничать с вами. Пошли, Ахмед, — Махсум развернулся на месте и, чеканя шаг, направился к дверям.
Ахмед, мгновенно прекратив горланить, сдержанно поклонился хозяину дома и засеменил за своим предводителем, прихрамывая то на правую, то на левую ногу.
— Стойте! — окликнул их Мансур, когда Махсум уже коснулся двери рукой.
Махсум, словно пребывая в сомнении, опустил руку и медленно обернулся.
— Слушаю вас, почтеннейший, — важно произнес Махсум, вновь вскидывая подбородок.
— Мне кажется, мы оба немножко погорячились, — осторожно заметил Мансур.
— Возможно, — сдержанно отозвался молодой человек. — И что вы имеете нам предложить?
— Что вы желаете получить в качестве… м-м-м… компенсации — не помню, чего ты там такого наговорил?
— Мы тут посоветовались с товарищами, — Махсум бросил взгляд на притихшего Ахмеда. Тот согласно кивнул, — и решили, что тридцать девять новых коней и ковер, на котором вы изволите сидеть, вполне компенсируют страдания моих людей.
— Ковер? На кой вам сдался мой ковер? — Мансур оторопело уставился на молодого человека, на всякий случай вцепившись пальцами в свой прекрасный персидский ковер ручной работы, стоивший ему кучи золота.
— Хорошо! Обойдемся без вашего ковра, — поразмыслив, согласился Махсум, а Ахмед вновь кивнул и показал своему предводителю выставленных вверх большой палец правой руки.
Мансур не понял этого жеста, решив, что это один из тайных знаков разбойников, и от греха подальше решил не продолжать спор. Тем более, очень дорогой любимый ковер оставался при нем.
— Уф-ф! — расслабился он немного. — Так и сделаем! Я сейчас напишу расписку на получение табуна из тридцати коней…
— Тридцати девяти, — поправил его Махсум. — У вас что-то с памятью, почтенный Мансур-ако.
— Помилуйте, как я объясню все это эмиру?! — возмущенно взмахнул руками Главный сборщик налогов. — Это же не корзина яблок и не выводок проклятых мышей, пожирающих зерно мешками!
— А вот это уже ваши проблемы, почтеннейший. Если вас это не устраивает, то мы пошли. У нас, знаете ли, еще куча дел.
— Стойте! — опять остановил их Мансур, разрываемый сомнениями и тревогой. — Не будем горячиться. Я дам вам тридцать пять коней.
— Тридцать девять! — хором ответили ему Махсум с Ахмедом.
— Ладно, будь по-вашему! — Мансур в сердцах грохнул пухлым кулаком по мягкому валику и тихо, себе под нос добавил: — Спишу на убытки от тухлого овса и верну с поставщиков и главного конюха… Нет, конюху тоже придется заплатить. О-хо-хо, опять непредвиденные расходы!
— Так что вы решили? — переспросил Махсум.
— Сегодня вечером заберете коней в ущелье.
— Оседланных, — осторожно добавил Ахмед.
— Да-да, оседланных! — щека Мансура нервно дернулась. — Что-нибудь еще?
— Этого вполне достаточно. Вы деловой человек, Мансур-ако, — Махсум позволил себе скупую улыбку. — С вами приятно иметь дело.
— А то! — гордо приосанился Мансур. — Все, свободны!
Махсум с Ахмедом заспешили к дверям, а Мансур, взявшись за принесенные ему перо с бумагой, задумался, скребя остро отточенным кончиком пера затылок:
— И все-таки я так и не понял, при чем здесь я?..
Новый топор Али-баба так и не купил — хотел, конечно, но все было как-то недосуг. То новую лежанку матери надо было справить, то казан, служивший тридцать лет верой и правдой, неожиданно прохудился, то забор нужно подлатать да веранду на крыше дома устроить, то у лопоухого корм раньше времени закончился. Дел, в общем, было невпроворот, и, чем дальше, тем больше. И вот же удивительное дело: не было денег — ничего нужно не было, а как завелись, так сразу понадобилось и то, и другое, и третье. Ну, прямо-таки, напасть какая-то! Али-баба только и успевал, что развязывать и завязывать мешок с золотом, монеты в котором убывали с пугающей быстротой…
— Али-баба, сынок! — окликнула его мать, входя в дом. — Мне нужно немного денег.
— О, мама! Зачем на этот раз? — у Али-бабы в последнее время появилась странная привычка чесаться, когда речь в очередной раз заходила о деньгах. Вот и сейчас, лишь прозвучало знакомое «немного денег», на несчастного Али-бабу тут же напала жестокая чесотка.
— Я платье на рынке присмотрела, хорошее, крепкое, надолго хватит, — повела насурьмленной бровью мать. — Да и сундук для вещей надо бы купить.
— Два, — хмуро отозвался Али-баба, скребя шею и руки ногтями.
— Платья? — обрадовалась старушка щедрости сына, но, как оказалось, слишком рано.
— Сундука два. А лучше три. В один ваши вещи — увы! — не поместятся. Знаете, мама, вам впору уже лавку одежды открывать или модный дом, столько вы этих тряпок за неделю накупили.
— Ой-ей, какой ты стал жадный, сынок, — удрученно покачала головой мать. — Родной матери…
— Я не жадный. Я экономный, — огрызнулся Али-баба. — Прошло всего две недели, а уж полмешка нет. А вы не подумали, что мы будем делать, когда все золото закончится?
— А чего думать-то? — махнула ручкой старушка. — Пойдешь в свою пещеру и еще один мешок возьмешь.
— Да вы в своем уме?! — Али-баба от подобного заявления аж подпрыгнул на месте словно ужаленный.
— А что такого? — наивно похлопала глазами мать. — Если этот твой дух такой добрый, то чего не дал сразу два мешка, а всучил тебе всего один?
— Он предлагал, — растерялся Али-баба, — но я отказался. Жадность — великий грех, мама.
— Глупый ты у меня еще, — обреченно вздохнула старушка, махнув сухонькой ручкой. — Кто ж отказывается, когда дают. Дураком быть — вот великий грех. Брал бы пример с Касыма. Столько денег, а до сих пор ходишь, как оборванец. Непутевый!
— Да вы что?! — округлил глаза Али-баба. — Мама, я вас просто не узнаю.
— И я тебя тоже, между прочим! Попросила одну монетку на платье, так разговоров на полдня.
Али-баба тяжко вздохнул, перестал чесаться и полез в мешок. Скрепя сердце он отсчитал три монеты и передал их матери.
— Возьмите. Этого хватит на хороших прочный сундук и на платье.
— Вот спасибо, сынок! — обрадовалась та, тут же завернув монеты в тряпицу, а тряпицу зажала в кулак — так уж точно никто денег не украдет. — Знаешь, там еще сурьму привезли и индийские благовония, — вопросительно уставилась она на сына.
— Ну, знаете, мама! — окончательно вышел из себя Али-баба. — Да у вас этой краски уже — хватит три раза с ног до головы выкраситься и еще на долю лопоухого останется, а этими вонючими благовониями весь дом уже до самой крыши провонялся. С закрытыми окнами спать невозможно. Ничего больше не дам! — отрезал Али-баба, закрывая собой изрядно сморщившийся полупустой мешок.
— Ну, нет так нет, — пожала плечами старушка. — И незачем так кричать. Подумаешь…
Она развернулась и, чуть горбясь, потопала к выходной двери. Али-баба проводил ее тяжелым взглядом, вновь тяжко вздохнул и, размышляя о власти проклятого золота, завязал мешок бечевой. Нужно было что-то решать, но вот что…
Я уверен, вы скажете, что потратить полмешка золота за полмесяца невозможно? Можно, и еще как! А при желании и целый мешок. Был бы дурак, а товар по сходной цене всегда найдется. Вы слышали, есть лавки, в которых богатым бездельникам втюхивают грошовые товары по цене целых двух лавок со всем их барахлом? Не слыхали? Есть такие, клянусь Аллахом: и лавки, и дураки, которые в них покупают. Что, скажете таких идиотов не может быть? А видели ли вы, некоторые бабы в драных шальварах ходить начали? Думаете, нищие? Ан нет! На днях мне на глаза дочка купца Вахида попалась в драных штанах. Скажете, тоже нищие? Это, говорят, последний писк моды — рванье носить. Так штаны-то на этой девчонке откуда, как вы думаете? Мы все здесь взрослые люди, и потому я вам скажу напрямую: от моей Зейнаб те штаны, вот провалиться мне на этом самом месте! Моя жена, чтоб у нее в бане шальвары не подменили, всегда на них свое имя вышивает по нижней оторочке, а тут гляжу: и штаны драные вроде как ее, и даже имя на положенном месте красуется! И ведь на помойку штаны-то выбросила, а оно вон как… Рассказал я Зейнаб про шальвары — вот как вы, прямо, мне не поверила, побежала смотреть. Точно, ее шальвары! Решила допытаться у Мадины — дочки купцовской, — откуда она их взяла, а та гордо ей и заявляет: в той-то и той-то лавке за пять золотых купила. А вы говорите!..
Так о чем это я? Ах да!
Касым тоже был далеко не дурак — деньги-то он лихо считать умел, и приход с расходом быстро связывал. На полкошеля золотых так не развернешься.
Али-баба уже не раз замечал, как брат подозрительно косится на него и на мать. Еще бы! Новые платья каждый день, новый казан, новое стойло ослу, в кормушке у животного не переводятся отборные овес и ячмень (хотя Али-баба и считал это слишком большим и совершенно бесполезным расточительством), новая калитка, новые двери и окна, беседка на крыше, выложенная плиткой дорожка к дому, и тут уж поневоле задумаешься, на что все это куплено. К тому же Али-бабу уже две недели никто не видел с топором на плече, спешащим в горы, а это не могло не вызвать обоснованные подозрения.
Смотрел Касым на все это, смотрел, сложил два и два и направился к брату, кипя праведным гневом. Согласитесь, кому понравится, что его держат за круглого дурня.
— Эй, Али-баба? Где ты, гнусный плут? — красный и потный от возмущения Касым как всегда без спросу ввалился на половину дома, где жили Али-баба с матерью. — А, вот ты где прячешься?
Али-баба только и успел, что прикрыть мешок курпачой.
— Э, Касым, разве тебя не учили, что вламываться в чужое жилище неприлично? — Али-баба пытался скрыть свой испуг, но получалось с трудом. Голос его дрожал, а пальцы нервно теребили подол старой заношенной рубахи.
— Это мой дом, мошенник!
— Я мошенник? Ты, брат, похоже, сегодня не в себе. Или жена, страдающая бездельем и бременем, достала своим вечным нытьем, и ты решил сорваться на мне?
— Оставь в покое мою несравненную и дорогую Айгуль! — пропыхтел Касым, то сжимая кулаки, то вновь разжимая их.
— Ну конечно, сравнить такой драгоценный алмаз просто не с чем, — вновь поддел брата Али-баба, но Касым не прореагировал на колкость.
— Оставим Айгуль в покое, и лучше поговорим о наших баранах.
— Вот теперь я точно уверен, что тебе солнцем напекло голову. О каких баранах ты толкуешь, брат?
— О таких!
— Каких?
— О тех, что ты прячешь под курпачой.
— Э-э, знаешь, — Али-баба быстро одернул курпачу, из-под которой выглядывал похудевший бок мешка, за уголок и уселся на нее, — ты ошибаешься. Там нет никаких баранов.
— Зато, я уверен, там есть кое-что получше них, — радостно потер потные ладони Касым, растянув полные губы в довольной улыбке.
— Да ты не в себе, брат.
— А вот это мы сейчас и проверим! — он начал наступать на Али-бабу.
— Нет, не дам! — Али-баба навалился грудью на курпачу, закрывая собой драгоценный мешок. — Это мое, мое и матери!
— Показывай, что там у тебя! Ну?
— Не покажу!
— О, несчастный грешник! Неужели ты думал утаить от меня целое сокровище? — осуждающе покачал головой Касым.
— Я не грешник, я несчастный дурак, — всхлипнул Али-баба. — Дурак и простофиля.
— Я в этом никогда не сомневался, — усмехнулся Касым. — Ну? Я долго еще буду ждать?
— На, смотри! — сдался наконец Али-баба. — Смотри, чтоб твои бесстыжие глаза лопнули, а загребущие руки отсохли.
Он вскочил на ноги и рывком сдернул курпачу с мешка. Глаза у Касыма полезли на лоб.
— Это то, что я думаю? — облизнув пересохшие губы, уточнил он.
— Если ты имеешь в виду золото, то — да!
— Ах ты, мошенник! — выдохнул, набрав полную грудь воздуха Касым. — Плут, негодяй, проходимец! И ты хотел утаить от меня целый мешок золота. Признавайся, несчастный вор, где ты взял такую прорву золота или, клянусь Аллахом, я сейчас призову сюда стражу!
— Зови! — выпятил грудь Али-баба. — Но тогда тебе ни шиша не достанется, так и знай!
— В таком случае мы должны разделить его по-братски, — потер руки Касым, в чьих глазах тлели искры жадности.
— Свою долю ты уже получил сполна.
— Э-э, те жалкие несколько монет, которые ты обманом всучил мне?
— С тебя хватит и этого!
— Нет, не хватит! Не хватит! — капризно топнул ногой Касым. — Значит так: или мы делим, как положено, или я пошел за стражей.
— А положено — это как? — поинтересовался Али-баба, склонив голову набок.
— Очень просто! У тебя был полный мешок золота, так?
— Предположим, — осторожно согласился Али-баба, догадываясь, к чему клонит Касым.
— А раз так, то, значит, мне причитается половина.
— Я сказал «предположим», а не «полный мешок».
— Уй-юй, какой же ты стал скупой! С родным братом не желаешь поделиться.
— А ты делился со мной? Делился?
— Ты живешь в моем доме, не забывай об этом, оборванец!
— И пашу на тебя и твою распрекрасную женушку как проклятый!
— Это все пустые разговоры, — Касым отмахнулся поморщившись. — Значит, так: или я забираю свою половину, — а это как раз то, что осталось в этом мешке, — или скоро ты познакомишься с дворцовой стражей.
Что было делать несчастному Али-бабе. Он ни минуты не сомневался, что очумевший от жадности Касым без зазрения совести сдаст его страже с золотом и потрохами, лишь бы заполучить несколько монет. К тому же он уже давно догадывался, чем может закончиться история с мешком золота, и потому на днях припрятал немного золота в стойле у лопоухого. Его должно было хватить, если расходовать осторожно, где-нибудь на полгода, а потом… Потом он что-нибудь обязательно придумает, ведь руки и голова остались при нем.
— Забирай! — согласился Али-баба.
— Что? — не поверил своим ушам Касым. — Ты согласен?
— Согласен! Забирай все и оставь меня в покое, — Али-баба пнул ногой мешок. Золото тихонько звякнуло.
— Нет, погоди! Раз ты так быстро согласился, чтобы я забрал все, значит, у тебя еще что-то где-то припрятано.
— Нет у меня больше ничего, — развел руками Али-баба, состряпав унылую физиономию. — Просто хорошо зная тебя, я решил, что это будет наилучшим решением. Ты ведь не отвяжешься, пока не высосешь всю кровь.
— Это правда! — согласился с Али-бабой Касым. — Я никогда не упущу своего.
— Я рад за тебя, брат. А теперь забирай этот проклятый мешок с глаз моих долой и проваливай вместе с ним из моего дома. О, наконец-то я опять вздохну свободно! — воздел Али-баба руки к небу. — Как я устал от блеска этого проклятого золота!
— Дурак! — хмыкнул Касым, закидывая на плечо мешок. Уже у самой двери он остановился и бросил Али-бабе через плечо. — Был нищим ослом, да так им и помрешь.
— Не дождешься! — крикнул ему вслед Али-баба, но дверь за Касымом уже закрылась.
Али-баба устало опустился на скомканную курпачу, сложил руки на коленях и опустил на них подбородок, задумчиво уставившись в свежевыбеленный чистенький потолок, который еще даже не успели засидеть мухи.
— Да! — входная дверь, скрипнув, вновь приоткрылась, и в ней возник нос Касыма. — Знаешь, ты так долго говорил, что это твой дом, так что я дарю тебе твою половину — я сегодня очень добрый, — противно захихикал он.
Красный нос исчез из дверного проема.
Дверь вновь захлопнулась.
— Расписку не забудь написать, о добрейший из добрых! — крикнул ему вслед Али-баба.
Когда счастливая старушка вернулась домой, Али-баба сидел все в той же позе, вдумчиво изучая стену напротив и никак не реагируя на возвращение матери.
— Ты что, оглох? — спросила та, входя в комнату. — Я тебя зову, зову. Помоги втащить сундук в дом!
— Зачем? — отрешенно спросил Али-баба.
— Как, зачем? Ты что, хочешь, чтобы такой отличный сундук стоял посреди двора? — возмутилась старая женщина. — Да в тебя, верно, вселился джинн!
— Какая теперь разница, где он будет стоять, — бесцветным голосом отозвался Али-баба.
— Что случилось? — в сердце старой женщины зародилась тревога. Холодок сковал ее тело, и узелок с обновками выпал из ее рук. — Али-баба, сынок, не молчи! Ты меня пугаешь!
— Я вас уверяю, мама, бояться больше совершенно нечего, — также спокойно ответил Али-баба, переведя взгляд на валявшийся у ног матери узелок.
— Золото?.. — охнула старушка, прикрыв ладонью рот.
— Нет больше золота! — Али-баба вскочил с курпачи и пробежался до окна и обратно. — Ни золота, ни проблем.
— Как… нет? — бледность разлилась по лицу старушки. — Куда ты его дел, признавайся, негодный?!
— Ну, я-то уж точно тут ни при чем, — Али-баба резко остановился посреди комнаты, обернувшись к матери. — Это все ваш обожаемый Касым! Пришел, увидел и, как всегда, забрал. Все и сразу.
— Ох, горе мне, горе, — старушка опустилась на пол и принялась причитать. — Да что же это? Да как же это?
— Но вы не переживайте, — успокоил ее Али-баба. — Зато у вас теперь целая куча платьев, в которых вы можете отдыхать в беседке на крыше, непрестанно умащивая себя благовониями.
— О, сынок, прости меня дуру! — кинулась старушка к ногам сына.
— А разве это что-нибудь изменит? — сухо заметил ей Али-баба. — Вставайте и хватит уже причитать.
— Мы нищие, мы опять нищие! — никак не унималась старушка, ползая по полу.
— Тоже мне, беда! Не впервой. Зато как легко дышится! — он набрал полную грудь свежего воздуха, пропитанного ароматами яблок и травы, расправил плечи и улыбнулся.
— Али-баба, сынок, прошу тебя, сходи опять в пещеру!
— Ну уж дудки! Не дождетесь, мама! Чтобы вы опять скупали по полбазара в день?
— Нет. Мне больше ничего не надо! Сходи, а?
— Если вам ничего не надо, так зачем тогда деньги? — спросил Али-баба и, не дожидаясь ответа, вышел во двор. Возобновившиеся причитания матери заглушила закрывшаяся входная дверь.
Едва не налетев на стоящий у самого порога огромный расписной сундук, Али-баба тихонько выругался, плюнул на него и, обойдя деревянную несуразную громадину, направился в стойло.
— Пропади оно все пропадом! И сундуки, и тряпки ваши, и побрякушки! Сейчас пойду, куплю себе топор и…
— Иа! — изрядно располневший от безделья и обжорства лопоухий, завидев хозяина, радостно завертелся возле кормушки.
— Ты еще, животное! — вконец разозлился Али-баба. — Все, хватит! С сегодняшнего дня переходишь на здоровый образ жизни: сено, горная трава и пробежки в горы.
— Иа? — растерялся осел от такого напора, вжимаясь округлившимся задом в стену стойла.
— Вот тебе и «иа»! — Али-баба порылся в углу стойла, извлек припрятанный кошель, вынул из него одну золотую монету и, вернув кошель обратно в тайник, заспешил со двора. Нужно было поспеть на базар, пока тот не закрылся. Возможно, ему и удастся еще сегодня отыскать хороший крепкий топор.
— А здорово мы его провели, шеф? — все никак не мог успокоиться Ахмед, восторгаясь своим новым главарем. — Как последнего этого… лоха на паперти!
— Хм-м, — важно отозвался бодро вышагивающий по пыльной каменистой дороге Махсум в направлении гор.
— Правда, лошадей нам сразу не дали, но это ничего, правда?
— Неправда, — не согласился с ним Махсум. Пот под черными одеждами катился с него градом. — Я бы предпочел ехать, а не тащиться по этому проклятому солнцепеку пешком. Хоть ветерок обдувал бы. И еще эти черные тряпки в такую жару! И кто только это придумал?
— Да ладно вам, шеф! Главное, все уже позади. Нет, ну здорово же вы его! Этот дешевый фраер, наверное, до сих пор лапшу с ушей вилами сгребает. Крутой наезд получился, как серпом по я… — Ахмед прихлопнул ладонью рот, а Махсум окатил его суровым ледяным взглядом. — Ой-ей, простите, шеф! Это немножко не то.
— Совсем не то, — жестко осадил телохранителя Махсум. — Вот шайтан, да когда же эти горы уже начнутся?!
— Скоро, очень скоро, — заверил его Ахмед. — Как только солнце перевалит за во-он ту горушку, видите?
— Шутишь?
Ахмед только плечами пожал. Ему было совершенно непонятно, что может быть такого ужасного в обычном трехчасовом переходе — так, легкая прогулка, и не более того.
Вдруг позади послышался нарастающий дробный топот копыт, нагоняющий двух путников, и за поворотом дороги вспухло облако пыли.
— Кажись, погоня, шеф! — перепуганный Ахмед вгляделся из-под ладони вдаль, а затем заметался, ища укрытие. Но где можно укрыться на ровной, поросшей выгоревшей травой равнине?
— Да не мельтеши ты! — разозлился на телохранителя Махсум. — Какая погоня? Кому мы с тобой нужны?
— Мансур-ако! Он одумался и послал за нами в погоню своих воинов!
— Целый отряд, чтобы схватить двух человек? — усомнился Махсум.
— Конечно! Знаете, как он нас боится!
— Это да! Мы вообще очень страшны в гневе, — Махсум продолжал вглядываться вдаль, пытаясь что-нибудь разглядеть в облаке клубящейся пыли.
— Это вы сейчас пошутили? — осторожно спросил Ахмед.
Махсум не ответил.
— Шеф, я вас умоляю, давайте отойдем с дороги. Если это и не стража, то нас просто затопчут копытами, даже не заметив.
— А вот в этом есть резон, — согласился с ним Махсум. — Быстро делаем ноги к вон тому дереву!
Ахмед, не дожидаясь повторного приказа, рванул к одиноко стоявшей ольхе с жидкой кроной, почти не дающей тени. Но сейчас это было совершенно неважно. Главное, кони дерево обязательно минуют, и, тем более, не полезут на него.
Быстро вскарабкавшись на нижний сук дерева, Ахмед с Махсумом уселись на нем, наблюдая за приближающимися лошадьми, скрытыми от их глаз разрастающимся столбом пыли. В какой-то момент пыль вдруг расступилась, и из нее вынесся табун мчащихся оседланных лошадей без седоков. Лошади хрипели, неистово молотя подкованными копытами по хорошо утоптанной дороге, с их губ хлопьями срывалась пена.
— Глядите, шеф, это ведь наши кони! — обрадовался Ахмед, тыча пальцем в проносящийся мимо табун и опасно раскачивая сук. — Но кто их направляет?
— Какая разница, кто? Их нужно срочно остановить, — Махсум сиганул вниз, повиснув на руках, покачался немного и мягко спрыгнул на землю.
— Зачем? — не понял Ахмед, медленно сползая вниз по стволу.
— Как зачем? Это ведь наши лошади!
— Кони, — поправил его педантичный Ахмед.
— Да какая, к шайтану, разница! Ахмедик, они ведь сейчас ускачут дальше, — в полном бессилии потряс руками Махсум.
— Ну и что? Они нас будут ждать в условленном месте.
— А мы, значит, и дальше будем плестись по жаре, чтобы забрать их потом в ущелье? — уже теряя терпение, уточнил Махсум.
— Вот это да! — восхитился Ахмед, почесав затылок. — Да у вас голова и вправду как этот… Дом Советов! Я бы до такого ни в жизнь не додумался.
И, не дожидаясь приказа, он бросился наперерез табуну.
— Стой! Тпру-у! — замахал он руками, преграждая галопом несущимся коням дорогу. — Тпру-у, кому говорю!
Кони, дико заржав, шарахнулись от него в разные стороны, решив, видно, что чумазый, с подбитым лицом, весь в черном Ахмед не иначе как сам шайтан.
— Стойте! Не бегите! Куда же вы? — заметался меж них верткий Ахмед. — Шеф, ловите их! Уй-юй, они же сейчас все разбегутся!
Махсум в полной растерянности продолжал стоять, глядя на снующего под копытами обезумевших от страха коней Ахмеда. Остановить их сейчас могло только чудо или умелый погонщик. К погонщикам Махсум себя не причислял, тем более, к умелым, а лошадиную породу побаивался до сих пор. Эти полутонные зверюги себе на уме в любой момент могли выкинуть какой-нибудь хитрый фортель или попросту затоптать подвернувшегося им под копыта слабого человечка, даже не заметив этого.
И вдруг из клубов пыли вылетел на коне высокий статный наездник во всем белом. Даже доспехи и ножны на его боку, и те были белы как снег. Подскакав к Ахмеду, он резко осадил коня и выхватил из-за пояса плетку.
— С дороги, поганый ишак! — гаркнул всадник, занося плеть над прикрывшимся руками Ахмедом. — Тебе что, жить надоело?
— Стой! — бросился к нему Махсум, пытаясь на бегу выхватить саблю, но та, вихляя и стуча его по ноге, никак не хотела вылезать. — Не тронь его!
— О, еще один! Ты кто такой, чтобы указывать мне, что делать? — опустил плетку всадник, удивленно уставившись на неловко дергавшего за рукоятку заклиненную по непонятной причине саблю в ножнах.
— О, шеф! — поспешил к нему Ахмед. — Не надо! Это Белый Воин!
— Да хоть серо-буро-малиновый в крапинку! — зло пропыхтел Махсум. — Да что ж она не вылезает-то!
— Ха, вояка! — усмехнулся всадник, похлопывая себя плеткой по бедру. — Тебе только баранов пасти, а не саблей орудовать.
— Смейся, смейся! — бросил ему Махсум. — Вот сейчас я ее вытащу, и тогда уж мы поговорим!
— Боюсь, долго ждать придется. А у меня нет времени на всяких базарных шутов, — презрительно скривился всадник.
— Дайте я, — Ахмед угодливо подлез под руку своего предводителя, что-то сделал с рукояткой и — о чудо! — сабля выскользнула из ножен. — Там защелочка такая есть, шеф, чтобы сабля сама не выскакивала, — пояснил Ахмед, протягивая саблю на вытянутых руках Махсуму. — Это Черный Кади придумал. Правда, здорово?
— Ха, защелочка! Ха-ха, — загоготал всадник.
Махсум, красный от смущения, принял саблю и выставил ее перед собой, вставая в боевую стойку — по крайней мере, таковой она ему представлялась.
— Защищайся!
— Тебе, верно, жить надоело, презренный клоп? — глаза всадника скачком увеличились раза в два.
— Кого ты назвал клопом, ангелок хренов! — прорычал сквозь зубы Махсум. — А ну, слазь и дерись как мужчина.
— Шеф, может, все-таки не надо его злить, а? — заскулил Ахмед, медленно отступая обратно к дереву.
— А то что? Он меня своими крылышками замашет до икоты?
— Нет, просто снесет вам голову. А как вы потом без головы?
— Ты думаешь?.. — засомневался Махсум, задумчиво разглядывая даже не шелохнувшегося в седле всадника.
— Уверен, шеф! Это воин из Белого Легиона.
— И?
— И нет никого свирепее их, и никто лучше них не управляется с оружием.
— Ты в этом уверен?
— Голову даю!
— Упс! Ну, это другое дело! — Махсум повертел в руках саблю и смущенно, с третьего раза попал ее концом в ножны. — Извини, мы немного погорячились. Но нам всего лишь хотелось забрать своих коней.
— Ваших коней, клоп? — еще больше удивился всадник.
— Именно наших. Ведь ты их гонишь в ущелье по приказу Главного сборщика налогов?
— Все именно так, как ты говоришь, клоп.
— Прекрати называть меня клопом! — взбеленился Махсум.
— Хорошо, клоп, — Белый Воин скривил губы в противной ухмылке.
— Я Черный Махсум!
— Да хоть синий, мне-то что!
— Ах ты… — Махсум, не вытерпев, ринулся было на всадника, но Ахмед успел перехватить его и оттащить обратно.
— Прости, о великий воин, — вмешался в беседу Ахмед, — но он хотел сказать, что мы хотели бы забрать своих коней именно здесь, а не в ущелье. К чему тебе изнурять себя дальней дорогой?
— Дорога вовсе не дальняя, и я привык исполнять приказы, данные мне, в точности, — отрезал всадник, затыкая плетку за пояс. — Заберете коней в ущелье!
— Отдай сейчас же наших коней, ты, танцор в белом! — Махсуму удалось вырваться из цепких объятий своего телохранителя, и он бросился к коню Белого Воина, размахивая кулаками, но всадник резко выбросил левую ступню, заехав ей точно в челюсть неугомонного молодого человека. Махсум отлетел в сторону и растянулся в дорожной пыли.
— Ха! — всадник повернул коня, пришпоривая его. — Встретимся в ущелье, клоп!
— С-сволочь! — Махсум медленно поднялся с земли, шатая зашибленную челюсть рукой. — Ну, попадется он мне!
— Не связывайтесь с ним, шеф! — Ахмед быстро выбил ладонями пыль из костюма Махсума. — Один такой воин стоит десятерых наших, а может, и двадцати!
— Ты уверен?
— А вы еще не убедились в этом?
— Да, ногами он работает отменно, — качнул головой Махсум. Челюсть ныла, а щека начала раздуваться. — Тэквондист хренов!
— Это еще что! Выдели бы вы, как они саблями орудуют!
— Нет уж, обойдусь как-нибудь без этого зрелища.
— И правильно.
— А все-таки он приличная сволочь!
— И не говорите, шеф, — поддакнул ему Ахмед. — Но все-таки хорошо, что он ускакал, правда?
— Твой нешуточный оптимизм внушает мне благоговейный трепет, — хмурясь, изрек Махсум.
— Правда?
— Нет. Но все равно спасибо.
— Не за что, шеф, — Ахмед печально утер рукавом распухший нос. — Не за что…
— Жена-а! Где ты? — Касым ввалился в свой дом, распугивая мечущихся под его ногами кур. Куры квохтали, били крыльями и продолжали вертеться у самых ног Касыма. — Уйдите, вы, проклятые птицы, чтоб вас! — Касым спотыкался о бедных птиц, едва удерживая на спине тяжелый мешок. — Жена, ну где ты там?
— Здесь я, — из богато обставленной комнаты, зевая на ходу и придерживая живот руками, показалась изрядно располневшая и еще больше обленившаяся Айгуль. — Чего орешь? Покоя от вас ото всех нет: то эти приставучие дети, то ненормальные куры, то ты — глаз сомкнуть невозможно! А я так устала…
— Сейчас ты вмиг взбодришься, моя дорогая Айгуль! — Касыму наконец удалось протиснуться в комнату, и он сбросил с плеча мешок на пол. Монеты в нем глухо звякнули. — Смотри! — гордый собой, указал он на мешок, массируя затекшую поясницу.
— Фи! — Айгуль, едва удостоив мешок взглядом, презрительно наморщила несколько приплюснутый носик. — Зачем ты приволок в дом этот грязный мешок?
— Да ты посмотри сначала! — Касым быстро наклонился к мешку и, схватив его за углы, приподнял. Из мешка на пол полился поток звонких желтых кружков.
— Ох! Сколько денег! — вскрикнула Айгуль, действительно разом позабыв про сон и все недомогания, мучившие ее. Она упала на колени и начала быстро собирать монеты в подол платья, но вдруг остановилась и, медленно разогнувшись, уставилась на мужа.
— Что? — спросил тот, растерявшись под пристальным взглядом жены. — Что-нибудь не так, дорогая?
— Где ты это взял? — она протянула к мужу ладони, полные монет. — Ты кого-то убил, ограбил?
— Совсем ума лишилась, женщина? — в ужасе отшатнулся от нее Касым. — Это я у Али-бабы свою долю забрал!
— У Али-бабы? — прищурилась Айгуль, поднимаясь с колен. — Ты меня за дуру держишь? Да у этого оборванца отродясь даже медной монеты не водилось, а ты толкуешь о мешке золота! Признавайся, несчастный, где ты его достал? И не вздумай мне врать! — поводила она пальцем перед носом обомлевшего Касыма.
— Да говорю же тебе, жена: это золото притащил откуда-то Али-баба, — пролепетал Касым сглотнув. Айгуль отличалась далеко не ангельским нравом, и кому, как не Касыму было знать об этом.
— Врешь!
— Не вру, мой ненаглядный воробушек, Аллах тому свидетель! — бухнулся на колени Касым.
— Пусть так! — Айгуль сверкнула глазами и, сдув со лба выбившуюся из-под платка прядь волос, сделала шаг к мужу, нависнув над ним всеми своими двумя метрами роста и метром в обхвате. — Но где вторая половина мешка?
— Ее потратил этот гнусный проходимец Али-баба, чтоб ему пусто было. Подумать только, спустить полмешка золота за каких-то три дня! Я в последний момент успел забрать причитающееся мне… нам золото, — быстро поправился он.
— И ты, конечно, поинтересовался, где твой непутевый брат взял целый мешок золота? — покачала головой Айгуль.
— А… разве нужно было? — Касым растерянно похлопал короткими, выгоревшими ресницами.
— О Аллах, — Айгуль молитвенно воздела руки к небу, — за что ты послал мне в мужья этого недотепу, этого бестолкового осла?
— Но, ласточка моя быстрокрылая, чем я опять провинился перед тобой?
— Своей глупостью, вот чем! Быстро возвращайся к своему братцу и узнай у него, где он достал целый мешок золота.
— Но мой козленочек, какая в том нужда? Золото-то — вот оно, — несчастный Касым сгреб ладонями с пола золотые динары и протянул жене. Монеты, звеня, вновь посыпались на пол из его пальцев. — Здесь целое богатство!
— И это ты называешь богатством? — вспыхнула Айгуль, отпихивая руки мужа. — Богатство там, где твой несносный братец взял этот мешок. Сейчас он сидит и посмеивается, как ловко провел такого болвана, как ты. Ведь завтра он пойдет и принесет себе еще один мешок, а может, и два, нет — три мешка! А ты будешь сидеть тут и радоваться этим проклятым грошам.
— Ты так думаешь? — Касым снял с головы тюбетейку и промокнул взопревшую лысину платком.
— Я не думаю — я знаю наверняка. А вот когда ты уже думать научишься.
— Да-да, ты права, — Касым вскочил с пола, водрузив тюбетейку обратно на лысину. — Я сейчас же пойду к проклятому Али-бабе, и пусть он только попробует не сказать мне, где взял золото! Ух, я ему тогда! — воинственно потряс кулаками Касым.
Волна негодования переполнила его. Он со злостью пнул мешок ногой и выскочил за дверь, щедро раздавая направо и налево пинки ни в чем не повинным курам.
— И правильно, — Айгуль мгновенно обмякла, вновь зевнула и поплелась обратно в комнату в надежде все-таки соснуть часок-другой.
Разгоряченный ненавистью и жадностью Касым влетел в дом Али-бабы, едва не вынеся дверь. Али-баба как раз только-только вернулся с базара и, сидя у окна, с любовью поглаживал ладную рукоять новенького крепкого топора с остро отточенным, сверкающим на солнце лезвием. На запыхавшегося Касыма, с треском и грохотом возникшего в комнате, он совершенно никак не прореагировал, продолжая любоваться топором.
— Здравствуй, брат Касым, — не оборачиваясь, произнес Али-баба. — Ты так спешил принести мне дарственную на мою половину дома, что чуть не развалил его?
— Какую еще дарственную? — вспылил Касым.
— Как, ты уже забыл? — Али-баба с грустью отложил топор в сторонку и поднялся навстречу незваному гостю. — Ты же сам недавно говорил, что даришь мне мою половину дома.
— Говорил, но ты опять надул меня, о проклятый разбойник!
— Не понимаю тебя, — лишь пожал плечами Али-баба. — Ты ворвался в мой дом, угрожал мне, забрал все мое золото и еще называешь меня разбойником?
— Ах ты…
— Спокойно, брат Касым, — остановил его Али-баба. — Говори, чего тебе опять от меня понадобилось?
— Айгуль… то есть, я хочу знать, где ты добыл мешок золота, будь он неладен!
— Ах, вон в чем дело! — покачал головой Али-баба, отворачиваясь к окну. — Оказывается, твоя дорогая женушка взбаламутила тебя, и ты прибежал ко мне, пылая гневом, чтобы выпытать, где хранится сокровище. Ей мало того что я вам отдал?
— Мало! Мне мало! И ей. Всем! — задыхаясь от жадности, выпалил Касым. — У меня большая семья.
— Прости, брат, но твоей большой семье придется довольствоваться тем малым, что ты у меня отнял.
— Как это? — смешался Касым, покачнувшись на месте от подобной наглости.
— Очень просто. Я никогда ни тебе, ни кому бы то ни было не скажу, где я взял это золото. Я обещал, а обещания, ты знаешь, я держать умею, в отличие от некоторых, — с укором заметил Али-баба.
— Это ты о доме? Так я это… не отказываюсь от своих слов, — тут же залебезил Касым. — Хочешь, я прямо сейчас напишу тебе расписку?
— Пиши, только знай, эта расписка не поможет тебе добыть денег, которых так алчет твой ненаглядный воробушек или козленочек — уж не помню, кто из них конкретно.
— Ну, Али-бобочка, родной, — захныкал Касым, опускаясь на колени. — Брат! Ты ведь мне брат?
— Не уверен, — с сомнением, подумав, произнес Али-баба.
— Неважно! — отмахнулся Касым. — Я перепишу на тебя весь дом. Хочешь?
— Нет, не хочу, — Али-баба уселся обратно под окно и опять взял в руки топор. Этот разговор ему уже порядком успел наскучить.
— Тебе не нужен этот дом? Хорошо, я тебе куплю другой! Тебе и нашей дорогой маме, только скажи, где ты взял деньги?
— А знаешь, неплохая мысль!
— Значит, скажешь? — преждевременно, как оказалось, обрадовался Касым.
— Я про другой дом. Как говорится, чем дальше, тем роднее. А про мешок все равно ничего не скажу.
— У-у, несносный шакал! Говори сейчас же, или я, или я… — Касым завертел головой, никак не в силах сообразить, чем можно досадить Али-бабе.
— Что?
— Или я буду петь под твоими окнами, пока ты не сойдешь с ума, вот! — нашелся наконец Касым. — О, ты проклянешь тот час, когда связался со мной! Я обещаю тебе.
— Что ж, пой, — безразлично пожал плечами Али-баба. — Я люблю, когда поют.
— Ну, хорошо, — Касым скрипнул зубами, пыхтя, поднялся с колен и погрозил брату пальцем. — Ты сам напросился — теперь держись!
— Обязательно, брат.
— Хорошо же, — прошипел тот, брызжа слюной. — Я сейчас, только горло немного промочу.
— Ага. Да ты не торопись, я подожду.
— Мерзкий пройдоха, вшивый дровосек, хорек языкатый.
— И тебе того же, дорогой Касым.
— У-у! — взвыл Касым и пулей вылетел во двор.
Лишь за ним захлопнулась входная дверь, как со двора донеслись сильный грохот и треск дерева.
— Чтоб тебя шайтан побрал с твоим проклятым сундуком, будь он неладен! — гаркнул на всю улицу Касым, выбираясь из деревянных обломков и подвывая от боли в зашибленных местах.
— Ну вот, мама, ваш сундук и сгодился на праведное дело, — заметил Али-баба, на что старушка только головой покачала. Веселости сына она вовсе не разделяла.
Касым вернулся с дутаром лишь поздно вечером, когда Али-баба с матерью уже собирались укладываться спать. Удобно устроившись под распахнутым настежь окном, Касым ударил по струнам и, отчаянно фальшивя, завел нудную песню о том, как бабочка порхала с цветка на цветок в поисках нектара, но весь нектар уже унесли проклятые пчелы, и бабочка должна была помереть с голоду, и так далее, в том же духе.
Али-бабу это сначала забавляло, но потом ему стало совершенно невмоготу. Хотелось встать, подойти к окну и огреть чем-нибудь тяжелым Касыма, да так, чтобы он вообще разучился рот открывать и дергать струны. Но Али-баба решил все-таки подождать, чем это закончится, ведь не будет же Касым драть глотку всю ночь напролет, распугивая ночных тварей и не давая покоя соседям.
Али-баба ошибся. Касыму было ровным счетом начхать на покой соседей, равно как и на проблемы ночных тварей. Одна песня сменяла другую, струны дутара надрывно звенели, того и гляди, готовые лопнуть. Поистине, фольклорные познания Касыма оказались безграничны, неисчерпаемы и внушали Али-бабе благоговейный трепет. Ворочаясь на курпачах и закрывая уши то подушкой, то руками, Али-баба тихонько стонал, не в силах заснуть.
Но все когда-нибудь заканчивается. Закончилось и сольное выступление Касыма. Даже не закончилось, а резко оборвалось на полувздохе, полудзыне. Сосед Али-бабы — Ибрагим, первым не вытерпев пения Касыма, похожего на завывание любвеобильного, одуревшего без ласк кота, сбросил через забор тяжеленный горшок, полный испражнений, барду-самоучке прямо на голову.
— Эк! — только и произнес удивленно Касым, выпуская из ослабевших пальцев дутар. Глаза его сошлись на переносице и закрылись. Дутар, звякнув в последний раз, сполз по круглому пузу Касыма на землю и затих. Наступила долгожданная тишина.
Али-баба осторожно выглянул на улицу.
Под самым окном, прислонившись спиной к стене дома и повесив голову на грудь, спал Касым, распространяя вокруг себя отвратительный запах нечистот.
— Да, брат, тяжела участь творческого человека, — покачал головой Али-баба, закрыл окно, чтобы невыносимая вонь не проникала в комнату, и вернулся на свое ложе, где мгновенно уснул, лишь голова его коснулась подушки.
Касым пришел в себя лишь глубокой ночью.
— О, моя бедная голова! — пробормотал он, осторожно ощупывая пальцами знатную шишку на макушке. С трудом поднявшись на ноги и прихватив дутар за гриф, он поплелся вдоль стены дома. Дойдя до дверей половины дома Али-бабы, Касым нащупал ручку и ввалился внутрь. Темнота стояла хоть глаз выколи, но Касым, на ощупь добравшись до комнаты, в которой сном праведника, улыбаясь чему-то во сне, спал Али-баба, склонился над братом, тяжело и гневно дыша.
Али-баба сам не понял, отчего проснулся. То ли ему почудилось чужое присутствие в доме, то ли причиной тому была нестерпимая вонь, забивающая нос и рот, не позволяя Али-бабе нормально дышать — так или иначе, а Али-баба вскочил с постели и испуганно вжался в угол. Кошмарное страшилище пристально смотрело на него из темноты: огромная круглая рожа с оскаленной пастью и белыми белками глаз не отпускала его, приковывая к месту цепким взглядом.
— Зачем ты это сделал? — спросила вдруг рожа, и у Али-бабы моментально отлегло от сердца. Скованность сменилась слабостью во всем теле, и Али-баба буквально стек по стенке на ложе.
— Фу-у, Касым! Зачем так пугать! — зажав нос, прогундосил Али-баба.
— Я спрашиваю, зачем ты это сделал, проклятый разбойник?
— Сделал что?
— Зачем ты облил меня этими помоями и еще огрел по голове?
— Ах, это! С этим вопросом тебе лучше обратиться к нашему соседу Ибрагиму. Ему, похоже, не очень понравился твой голос, но если ты не хочешь, чтобы тебе на голову одели еще и второй горшок, то я бы на твоем месте отправился наконец спать. И еще было бы неплохо, если бы ты перед этим вымылся. От тебя, знаешь ли, невыносимо пахнет чем-то странным.
— Ты еще и издеваешься надо мной? — Касым в сердцах хватил дутаром об пол. Тот заунывно и робко дзынькнул.
— Знаешь, если тебе совсем не хочется спать, то ты можешь пойти поразвлечь свою обожаемую Айгуль чудной игрой на этом прекрасном инструменте — я уверен, она оценит ее по достоинству. А теперь прошу, оставь меня в покое! Мне совсем не помешает выспаться. Дверь, я надеюсь, ты найдешь сам, — Али-баба вновь удобно устроился на своей постели, отвернулся к стене и закрыл глаза.
— Не-ет, так легко ты от меня не отделаешься! Я сейчас… Я сейчас подожгу дом, вот!
— Удачи тебе, только прошу, не шуми сильно и не обожгись.
— А…
— Спокойно ночи, брат Касым! — Али-баба зевнул и мгновенно провалился в сон.
Ему показалось, что не успел он закрыть глаза, как его вновь поднял с кровати непонятный шум. Али-баба вскочил с постели и прислушался. С улицы доносились топот множества ног, крики людей и детский плач, а в неплотно притворенное окно проникал запах гари. Али-баба, сразу смекнув в чем дело, выскочил на улицу.
У правой половины дома, в которой проживала семья Касыма, творилось нечто невообразимое: по двору металась, словно обезумевшая, Айгуль; за ней гурьбой бегали дети, ища спасения от огня, занявшегося на крыше дома. Набежавшие соседи ведрами черпали воду из неглубокого колодца во дворе и выплескивали ее на крышу, пытаясь залить разгорающийся пожар, грозящий перекинуться на соседние дома, а посреди всей этой кутерьмы весело отплясывал Касым.
— Гори, гори ясно, чтобы не погасло! — выкрикивал он, радуясь огню, словно расшалившийся ребенок. — Вот тебе, Али-баба! Получай!
— Али-баба! — Айгуль, заметив деверя, кинулась к нему. — Молю тебя, успокой своего брата! Он, кажется, сошел с ума.
— Правда? А не ты ли ему в этом помогла, добрая женщина?
— Али-баба, да дай ты ему, что он хочет, — вцепилась в сына старушка и принялась его трясти за локоть. — Он же совсем ополоумел от зависти.
— Дай, дай! Я на тебя молиться буду! Слова дурного больше не скажу! — вновь заголосила Айгуль.
— Ну ладно, ладно! — недовольно проворчал Али-баба, отстраняя от себя женщин. — Эй, Касым! — крикнул он, приближаясь к внутренней калитке. — Зачем ты, о несчастный, поджег свой дом?
— Пусть горит, пусть все горит! И мой, и твой, и их!
— Хватит тебе уже, иди спать!
— Скажешь, где взял?
— Нет. Но если тебе так неймется, то я принесу сам. Завтра же схожу и принесу.
— Честно? — Касым недоверчиво уставился на брата.
— Я тебя когда-нибудь обманывал?
— Откуда мне знать. Разве ты признаешься.
— Он принесет, принесет, — бросилась Айгуль в ноги мужу. — Слово даю, только не губи!
— Отстань, дура! Ты меня достала еще больше, чем вот он. Клянусь, еще одно слово, и я вот этими самыми руками сравняю этот дом с землей. А кирпичи продам!
— Кто тут продает кирпичи? — из толпы вперед выбрался какой-то деловитый мужичонка в тюбетейке набекрень. — Я покупаю! — вытянул он вверх руку.
— Я пока ничего не продаю! — рыкнул на него Касым. — Вот же люди!
— А сказал: продам, — мужичонка только рукой махнул и полез обратно, работая локтями.
— Ну вот, сбили! — Касым растерянно огляделся. — На чем я остановился?
— Ты сказал, что продашь кирпичи, — услужливо подсказал ему Али-баба.
— Какие к шайтану кирпичи! Что вы ко мне привязались с этими кирпичами? Гори оно все синим пламенем!
— Не надо, умоляю тебя! — взвыла дурным голосом Айгуль. — Я больше слова тебе не скажу, о мой возлюбленный муж! Как скажешь, так и будет.
— Честно? — слова жены ласкали Касыму слух и грели душу.
— Честно, честно! — быстро закивала Айгуль, косясь на пламя, стремительно пожирающее сухую солому на крыше.
— Ну, хорошо! — подумав, согласился Касым. — Ты отныне делаешь все, что я ни скажу. — Айгуль опять принялась кивать, держась за штаны Касыма. — И вот тебе первый наказ: прекрати стягивать с меня штаны!
— Хорошо, хорошо, — Айгуль отдернула руки и сложила их на груди. — Вот, видишь, какая я послушная!
— А ты, — повернулся он к Али-бабе, — завтра же принесешь мне то, что обещал!
— Принесу, — устало вздохнул Али-баба, проводя ладонью по сонному лицу, — только дай мне, наконец, поспать!
— Эй, вы, — крикнул Касым соседям, — заливайте огонь. Да быстрее, чего копаетесь, как вареные? Ведь все к шайтану сгорит!
Али-баба, зевнув, поплелся в дом. Удастся ли ему выспаться в эту ночь или нет, но больше никто и ничто не заставит его подняться сегодня с постели — это уж точно!
— Шеф, ну, вставайте! Сколько уже можно валяться? — Ахмед пытался то так, то эдак подступиться к растянувшемуся крабом на земле Махсуму, наматывая вокруг него круги.
— Отстань! — прошептал Махсум, облизнув шершавым распухшим языком пересохшие губы. — Я больше… не могу. Пить!
— Да где ж я вам здесь воду достану? Говорил же: экономить надо. Вставайте! — Ахмед ухватил малахольного главаря за безвольно откинутую в сторону руку и потянул на себя.
— Говорил, говорил! — проворчал Махсум, из последних сил поднимаясь с земли. — Надо было два бурдюка взять, а не говорить.
— Откуда я мог знать, что вы пьете, как верблюд!
— Жарко, — пожаловался Махсум, покачиваясь из стороны в сторону. — Ноги… Я не чувствую ног!
— Да вот они ваши ноги! Вот, на месте!
— Где? — Махсум опустил голову. Перед глазами все плыло, но собственные ноги ему разглядеть все-таки удалось. — Точно, на месте, — и опять начал оседать на землю.
— Да что же за наказание такое, а? — Ахмед быстро подхватил под руку молодого человека, обхватил его за пояс и потащил на себе. — Левую ножку вперед.
— Так? — спросил Махсум.
— Так, так! А теперь правую! Правую, я сказал, а вы опять левую!
— Вот эту?
— Да, эту самую! Вот, молодцом. Еще шажок… Еще. Да вы просто скороход, шеф!
Дело понемногу пошло. Ахмед отдавал четкие команды, а Махсум их честно пытался исполнять. Получалось не всегда, но это было гораздо лучше, чем ничего. Желанное ущелье, пусть и черепашьей трусцой, но приближалось. Вот уже и нетерпеливое ржание лошадей слышится, и журчание ручья.
— Левой… Правой… Левой… Да левой же! Вы молодец, шеф! Слышите, вода совсем рядом! И кони!
— Плевать на коней, — промямлил Махсум. — Вода? Скажи мне, мой дорогой Ахмед, где вода?
— Ну уж, прямо и дорогой, — зарделся Ахмед. — Скажете тоже, шеф! А вода, — Ахмед что-то быстро прикинул в уме, прищурив левый глаз, — до нее еще шагов триста.
— Так долго?
— Нет, это, напротив, очень скоро, вот увидите! Оди-и-ин… Д-д-ва-а… Три-и-и… Уже три, шеф!
— Перестань считать, так еще хуже!
— Все, все, не ругайтесь! Четы-ыре-е…
— Ты издеваешься?
— Да что вы, шеф! Пя-а-ать… Вот видите, еще совсем немножко осталось!
— Уф-ф, — выдохнул Махсум, отталкивая Ахмеда. — Вода! Я слышу воду! Пить! — шаркая заплетающимися ногами, он побрел в направлении журчания горного ручья, вихляя задом и размахивая руками, словно плетьми. Ахмед вертелся около него и все время подбадривал, но Махсум плохо понимал, о чем тот говорит. Споткнувшись о подвернувшийся под ногу камешек, он кувыркнулся через плечо и кубарем покатился под уклон.
— Куда вы, шеф! — замахал ему руками Ахмед. — Подождите меня!
Махсум докатился до самого берега реки и сполз по пояс головой в воду.
— М-м, буль, буль! — донеслось из воды.
— Не пейте сразу много! Вам станет плохо, шеф! — подбежал к нему Ахмед. — Шеф?
Тело молодого главаря покачивалось в воде, на поверхность то и дело всплывали, лопаясь, пузыри. Ахмед ухватил Махсума за ноги и, пыхтя от натуги, потащил на себя. Вскоре мокрая голова Махсума показалась из воды.
— Уф-ф, все! — Ахмед устало опустился на камни рядом со своим подопечным. — Шеф, вы как?
— Ик! — сказал Махсум и почмокал губами.
— Ну и… отлично, — Ахмед упал на карачки, подполз к воде и несколькими скупыми глотками утолил жажду. Потом опять сел, подобрав по-восточному ноги. — Дошли. Я думал, не дойдем.
— Ик!
— Вот именно! Вставайте, нас кони ждут.
— Не хочу, — еле слышно проговорил Махсум. Челюсть его была скошена на бок, а нос щекотала травинка, но сил у молодого человека не хватало даже почесаться. — Брось меня здесь, Ахмедик.
— Да вы в своем уме? — вскочил на ноги Ахмед. — Что это еще за глупости? Ваш дорогой Ахмед приказывает вам встать!
— Шел бы ты, дорогой, со своими приказами дэву в задницу! — тихонько огрызнулся Махсум. — Никакого покою от тебя нет.
— А ну, встать! — вдруг гаркнул Ахмед. — Вы шеф или мучная болтушка?
— Да встаю я, встаю, — пробурчал Махсум, медленно поднимаясь. — Вот, видишь, уже встал, — он выпрямился и огляделся по сторонам. Его еще немного покачивало, и в глазах стояла легкая муть, но сейчас Махсум чувствовал себя значительно лучше. — Где это мы?
— В ущелье. Здесь рядом нас ждут кони, — Ахмед указал рукой направление. — Еще немного — и мы дома! Идемте.
— Пошли, — согласился Махсум, понемногу приходя в себя. — Послушай, Ахмед, как мы сюда добрались? Я вообще ничего не помню.
— Ногами, мой шеф, ногами.
— Ясно, что не на крыльях. Слушай, а что такое мучная болтушка?
— Вы никогда не ели болтушку? — удивился Ахмед, бодро вышагивая вдоль берега реки.
— Знаешь, как-то не пришлось.
— Это разваренная в воде мука. Гадость, не приведи Аллах.
— Понятно, баланда, короче, — кивнул Махсум.
— Что-что?
— Баланда. Ты что, никогда не ел баланду?
— Нет, — покрутил головой Ахмед.
— И молись, чтоб не пришлось.
— Вай мэ! Неужели это еще хуже, чем мучная болтушка? — округлил глаза доверчивый Ахмед.
— Спрашиваешь!
Они замолчали, вслушиваясь в ржание табуна. Кони были уже совсем рядом. Нетерпеливый цокот копыт дробным эхо разносился по ущелью.
— Давайте поторопимся, — предложил Ахмед. — Не стоит заставлять ждать Белого Воина. Он может рассердиться.
— А нам не по фигу? — с горделивым вызовом спросил Махсум.
— По фигу, шеф, — согласился с ним Ахмед, — но лучше поторопиться.
Они прибавили ходу, быстро взобрались на пригорок и, попетляв меж огромных валунов, выскочили наконец прямо к табуну.
— Где вас столько носило, шайтан вас раздери? — к ним тут же подскакал Белый Воин. — Я вас уже полдня дожидаюсь.
— У нас по вашей милости не было коней, а пехом чапать и чапать, — ответил ему, подбоченясь, Махсум.
— Так надо было взять коней на конюшне! Я, что ли, заставлял вас пехом, как ты, клоп, выразился, переться в такую даль?
— А разве?.. — Махсум обернулся к притихшему Ахмеду и грозно поджал губы.
— Я это… — Ахмед, чуть пригнувшись, отступил на шаг. — Между прочим, это все вы, шеф, меня торопили: «скорее», «в путь!»
— Значит, это я виноват, что мы по горам, как два идиота, будто козлы горные?..
— Эй-эй! — остановил их перебранку Белый Воин. — Свои разборки будете чинить без меня, а мне еще назад ехать. Вот кони, распишись здесь, — он вынул из-за пазухи бумагу и сунул под нос Махсуму.
— И чем, я, по-твоему, распишусь? — разозлился Махсум.
— Вы на палец плюньте и прижмите к бумаге, — осторожно подсказал Ахмед.
— Да? — Махсум от души плюнул на большой палец и впечатал его в низ бумаги. На желтоватом листе осталось грязное смазанное пятно.
— Сойдет, — Белый Воин брезгливо сложил бумагу двумя пальчиками и долго думал, куда ее засунуть, потом запихнул под седло и обтер руки о штаны. — Вот вам предписание, — достал он другую бумагу, свернутую в трубочку, и передал ее Махсуму. — А там к седлу приторочены две клетки с голубями.
— Голубями? — заинтересовался Махсум, вертя в руках документ. — Мы никаких голубей не заказывали. На кой нам голуби, Ахмед? — обернулся он к телохранителю, заодно передав ему и предписание.
— Это почтовые голуби.
— Типа, курьерская доставка эсэмэсок? Умно.
— Все, клоп, мне пора! — всадник взмахнул рукой в прощальном приветствии и пришпорил пятками коня.
— Я не клоп! — прорычал ему вдогонку Махсум.
— Ладно, Бледный Махсум, или как тебя там, без обиды! — захохотал Белый Воин.
— Черный, черный я! — гаркнул ему вслед Махсум, сжимая кулаки.
— Может, еще свидимся-а-а! — всадник скрылся в облаке пыли и вскоре пропал из виду за изгибом ущелья. Топот конских копыт стал стихать и вскоре совсем затих где-то вдали.
Между тем Ахмед уже успел развернуть предписание и вчитывался в витиеватую арабскую вязь, шевеля губами.
— Что там у тебя? — спросил Махсум, приближаясь к телохранителю.
— Нам надлежит поторопиться, шеф! — оторвался тот от бумаги. — Мансур-ако пишет, что некий хитрый караванщик Кагылбек решил пройти мимо нас ночью и должен выйти из города на вечерней заре. О всемогущий Аллах! — Ахмед вскинул голову, вглядываясь в темнеющее небо. — Караван уже выехал из города.
— Да не торопись, успеем, — успокоил его Махсум. Меньше всего ему сейчас хотелось куда-то мчаться сломя голову. Прогулка в город и обратно вымотала его на нет, и сейчас он желал лишь по-человечески перекусить и отдохнуть. — Слушай, а что насчет опиума? — пошутил он, пытаясь выбрать в табуне наиболее сильного и крепкого коня, но, на его взгляд, все они были совершенно одинаковы.
— Опиума в караване нет, шеф! — серьезно сказал Ахмед и протянул Махсуму бумагу. — Вот, взгляните сами. Мансур-ако так и написал, и даже жирно подчеркнул два раза!
— Респект ему за это, — хмыкнул Махсум. — И что же везет караван?
— Караван везет пшено, просо, ячмень, овес и еще тридцать невольников! Мы должны взять последних.
— А зерно?
— Зачем нам зерно, шеф? — вопросительно уставился на него Ахмед.
— А зачем нам невольники? — Махсум выбрал наконец коня и закинул ногу в стремя.
— Не этого! — возмущенно замахал на него руками Ахмед. — Вон того, гнедого возьмите.
— Так он ведь доходной какой-то, — засомневался Махсум, оценивающе разглядывая поджарого коня с тонкими ногами, тощим крупом, прямо-таки лебединой шеей и хитрой лисьей мордой.
— Что вы! Это же арабский скакун!
— А не врешь?
— Чтоб меня разорвало!
— Ладно, уговорил, — нехотя согласился Махсум, с трудом взбираясь на предложенного Ахмедом скакуна. — Ты так и не сказал: на кой нам сдались невольники?
— О, невольников можно очень дорого продать! А зерно сейчас уходит по бросовым ценам — очень большой урожай был, — Ахмед лихо взгромоздился на коня, прежде выбранного Махсумом, и у того зародилось смутное подозрение, не надул ли его этот хитрый разбойник, но выставлять себя лишний раз законченным лопухом не хотелось, и Махсум скрепя сердце промолчал.
— Да, отправь этому ханурику сообщение: мол, так и так, коней получили, задание поняли, выезжаем.
— Вы имеется в виду Мансур-ако? — переспросил Ахмед.
— Нет, его бабушку! Ахмед, кончай тупить. Отправляй сообщение и едем.
— Понял, шеф! Сию минуту, шеф! — Ахмед похлопал себя по одежде, вытащил откуда-то заточенный кусок древесного угля, положил себе на колено обрывок бумаги и принялся выводить на нем завитушки, высунув от напряжения язык.
— Ну, долго ты еще? — нетерпеливо переспросил его Махсум.
— Не торопите меня, а то я собьюсь, и придется все начинать сызнова! — огрызнулся Ахмед, вспоминая, где и сколько нужно поставить точек над очередной закорючкой.
— О, местный дьявол, тебя что, писать не учили?
— Нет, не учили! Я медресе не заканчивал и писарем становиться не собирался… Вот, все! — Ахмед наконец поставил жирную точку, с нажимом повращав уголек, свернул обрывок листа в трубочку, достал из клетки голубя и, присобачив к его лапке послание, подкинул птицу над головой.
Голубь два раза перекувырнулся через голову, повертелся на месте и заспешил домой, периодически выполняя кульбиты. Махсуму казалось, что птица вот-вот упадет, но голубь шел уверенно, хотя и с заметной натугой.
— Ты уверен, что он долетит? — с сомнением переспросил он.
— Конечно! Это же почтовый голубь.
— А чего он постоянно сальто делает?
— Что делает?
— Неважно. Едем?
— Поехали! — Ахмед отъехал немного и обернулся к оставшемуся табуну. — Чок, чок!
— Ты чего это? — непонимающе уставился на него Махсум, натягивая поводья.
— Я их зову идти за нами. Чок, чок, чок!
Кони фыркали, топали копытами, качали головами, но идти за Ахмедом, похоже, не входило в их планы.
— И?.. — не дождавшись нужного результата, уточнил Махсум.
— По-моему, это какие-то тупые кони. На прошлых действовало безотказно.
— Это, скорее, прошлые были тупыми. Ты бы сам на этот самый «чок, чок» повелся? Кстати, что это за дурацкое словечко такое?
— Не знаю, шеф, — пожал плечами Ахмед. — Мы так всегда коней подзывали.
— У вас кони разбойничьи были, а это — дворцовые. Соображаешь?
— Не очень, — отрицательно покрутил головой Ахмед.
— Они же все зажравшиеся, значит, и звать их нужно соответственно.
— Это как? — у Ахмеда от любопытства даже лицо вытянулось.
— Ну как? Не знаю как! Может, дзинь-дзинь или ням-ням? Хрум-хрум?
Кони навострили уши и повернули головы в сторону Махсума.
— Кажется, работает! — радостно подпрыгнул в седле Ахмед. — Попробуйте еще раз!
— Хрум-хрум, я сказал! — гаркнул на коней Махсум.
Кони переглянулись, покивали головами и… потопали к Махсуму!
— Во, видел! — указал на них рукой крайне довольный собой Махсум.
— А все-таки «чок-чок» мне нравился больше, — опечалено вздохнул Ахмед.
— Ничего, потом переучишь. Поехали!
Они понеслись вдоль ущелья. Отвесные стены по обе стороны узкого пролома замелькали трещинами и отвесными выступами, стремительно уносясь назад. Позади несся табун счастливых коней, спешащих на долгожданную кормежку. Разумеется, это они так считали. Откуда им было знать, что корм у разбойников еще нужно заработать.
До пещеры добрались уже затемно, когда на небе вовсю светили переливающиеся перламутром звезды. Уставший, измученный донельзя Махсум, сполз со спины своего коня и, разминая затекшую спину, собрался было крикнуть в темноту заклинание, как его потряс за рукав Ахмед.
— Шеф, а можно я попробую открыть пещеру, а?
— Да ради бога! — милостиво дозволил Махсум.
— Спасибо, шеф! — обрадовался Ахмед и, выбежав вперед, набрал полную грудь воздуха и гаркнул так, что с ближайших деревьев поднялись всполошенные птицы, а сонные суслики забились поглубже в свои норы.
— Сим-сим, откройся!
Каменные двери пещеры послушно начали расходиться в стороны.
— Э, Ахмед, зачем так орать? — поморщился от звона в ушах Махсум, вертя в правом ухе мизинцем. — Они бы и так открылись.
— Простите, — смутился разбойник, шаркнув ножкой, — я чуть-чуть разволновался.
— Разволновался он… А почему, собственно, нас никто не встречает? Ахмед, что за дела? — немного обиделся Махсум подобным прохладным приемом. — Я им лошадей притаранил, а они…
Действительно, разбойники, несмотря на открывшуюся дверь пещеры, продолжали заниматься своими делами. Одни вальяжно прогуливались туда-сюда, другие валялись на подушках, задумчиво покуривая кальяны, третьи уплетали за обе щеки только что приготовленный шашлык, а четвертые и вовсе спали, свернувшись калачиками и укрывшись от постороннего шума ворохом одеял с головой. Ахмеда такое безразличие к их персонам, похоже, тоже задело.
— Эй вы, бездельники! — ринулся он в пещеру, потрясая кулаками. — Почему едите и курите, когда ваш шеф приехал? Почему не встречаете и не оказываете почестей?
Разбойники, ворча, оставили свои дела и потянулись к выходу из пещеры. Ахмед, не жалея сил, помогал им оплеухами и пинками. Махсум, хмуро наблюдал за происходящим, стоя у самого входа, широко расставив ноги и засунув большие пальцы рук за широкий пояс.
Длилось все это достаточно долго. Наконец Ахмеду все-таки удалось согнать разбойников в подобие двух шеренг. И, хотя на их лицах свободно читалось крайнее недовольство и неприкрытое презрение к новому главарю, высказаться в открытую не решался никто.
— Что нужно сказать? — спросил у разбойников запыхавшийся Ахмед, вновь занимая почетное место по правую руку от Махсума.
— Здравствуйте, шеф! — заученно, но вразнобой протянули разбойники.
— А еще что? — не унимался Ахмед.
— Как мы рады, что вы вернулись, — зло прогудело разбойничье воинство. Радости на их бородатых лицах не наблюдалось, как, впрочем, и почтения к персоне молодого главаря.
Но это Махсума нисколько не смутило.
— Орлы! — гаркнул он, выступив чуть вперед, и обвел присутствующих высокомерным начальственным взглядом.
— Что он сказал? — спросил один очень старый разбойник, приложив к уху ладонь, у более молодого, стоявшего рядом с ним. — Ослы?
— Нет, Хабиб-ако, — крикнул молодой в самое ухо старому. — Он сказал: орлы!
— А-а-а! — закивал головой тот, опустил голову и закрыл глаза.
— Орлы, — повторил Махсум, дождавшись, когда на него вновь обратят внимание, — я знаю, что вас сильно разочаровало последнее дело — это видно по вашим лицам! Да, мы знатно лопухнулись, но нет причин для уныния! Сегодня мы отыграемся за все. Мы отомстим за нанесенные нам обиды!
Разбойники заинтересовались. По их рядам пронесся шепоток, словно ветерок коснулся молодой листвы деревьев.
— Посмотрите! — Махсум повел рукой. — Я привел вам новых коней!
— Мы привели, — подсказал Ахмед.
— Слушай, какая разница: я, мы или еще кто-то, — бросил ему вполголоса Махсум.
— Никакой, — нехотя согласился с ним уязвленный подобным прохладным отношением Ахмед.
— Тогда можно я продолжу?
— Продолжайте, — кивнул Ахмед.
— Мы привели вам коней!
— Да! — воскликнул Ахмед, крайне довольный тем, что Махсум прислушался к его замечаю.
— Мы потребовали их, и нам их дали! Нас уважают и боятся!
Разбойники переглянулись меж собой и, несколько воспрянув духом, загомонили. Слабые улыбки проклюнулись на их суровых бородатых и обгорелых лицах.
— Берите же коней, братья мои! — продолжал вещать Махсум. — И мы с вами прямо сейчас помчимся и отомстим за свои обиды!
Из толпы разбойников вышел вперед несколько сутулый, с повязкой через левый глаз крепыш лет сорока. Его щеку и губы наискось рассекал шрам. Разбойник поднял руку.
— Я не понял, Черный Махсум, — произнес он, поводя плечами.
— Что тебе непонятно, э-э?.. — Махсум обернулся к стоявшему рядом Ахмеду.
— Саид, — подсказал тот, быстро сообразив о причине заминки. — Его зовут Саид Стальной Коготь.
— Что тебе непонятно, Саид?
— Разве тот караван уже возвращается?
— Нет, это другой караван!
— Тогда у меня нет вопросов, — с заметным облегчением выдохнул разбойник, утирая невольно выступивший на покатом лбу пот рукавом. Он быстро вернулся на место и затих, пристально глядя на своего предводителя.
— У кого еще вопросы? — оглядел присутствующий Махсум, важно вскинув подбородок.
— У меня! — теперь вперед выступил толстяк небольшого роста с жидкой шевелюрой, крючковатым носом и бледно-зелеными глазами.
— Это Шавкат, — подсказал Ахмед, склонившись к плечу Махсума. — Он у нас заведует провизией и… вообще всем.
— Что ты хотел узнать, Шавкат?
— Я хотел не узнать, а доложить, — высоким, почти женским голосом отозвался толстяк, смущенно приглаживая жирные волосы на лбу. — Мне кажется, не хватает одного мешка с золотом.
— Ты уверен? Может, он куда-нибудь закатился? В пещере столько золота.
— Закатился? — недоуменно выпучил свои бледные глаза Шавкат. — Как это?
— Ну как?.. Очень просто: пнул кто-нибудь, уронил там. Или, может, у тебя с глазами проблема. Ну, сам подумай, кому и на кой он сдался?
У толстяка почему-то вдруг опустились уголки губ, а сами губы задрожали, будто он готов был разреветься на месте. Больше не сказав ни слова, он отвернулся и побрел на свое место.
— Зря вы так с ним, шеф, — грустно покачал головой Ахмед.
— А что я такого сказал? У вас что, критики не любят?
— Не знаю, что такое критика, но если вы заметили, у него зрение немного не того.
— Все равно не понял, — пробормотал Махсум, подозрительно косясь на всхлипывающего толстяка Шавката, которого его товарищ успокаивающе похлопывал по плечу.
— Как бы это помягче сказать, — покрутил пальцами Ахмед, подбирая нужные слова. — Видите ли, у него глаза, ну… немножко того, не туда смотрят.
— В каком смысле? — опять не понял Махсум.
— В прямом. Раскосый он у нас.
— Упс! Что же ты сразу не сказал? А я подумал, что он… Неважно, в общем. Извини, друг Шавкат! — крикнул Махсум. — Я, честное слово, не нарочно!
— Ничего, я привык уже, — плаксиво отозвался толстяк, глядя на своего предводителя то одним, то другим глазом.
— И вовсе они у тебя не того… в смысле, глаза как глаза. И совсем, то есть, почти совсем даже незаметно. Нет, серьезно!
— Спасибо, шеф, — опять всхлипнул толстяк, утираясь пухлой розовой ладонью. — Вы такой добрый!
— Не за что, — стараясь не смотреть в лицо Шавкату, ответил ему Махсум. — Итак, мы едем грабить караван!
— Ура-а-а! — разнесся над горами клич.
— По коня-ам! — скомандовал Махсум и начал взбираться в седло. — Да, Ахмед.
— Что, мой шеф?
— Отправь Мансуру еще одного голубя. Напиши: мы выезжаем на дело.
— Но зачем?
— Так надо! Отправь и догоняй нас.
— Будет сделано, шеф, — склонил голову Ахмед.
Разбойники тем временем уже разобрали коней и с гиканьем и удалыми посвистами понеслись к пролому в скале, не дожидаясь своего главаря. Махсум проводил их озадаченным взглядом, потом посмотрел на присевшего на камешек Ахмеда с угольным карандашиком в пальцах и клочком бумаги и важно произнес, будто делал одолжение:
— Ладно, Ахмед, не торопись, я тебя подожду. А эти пусть скачут вперед.
Ахмед не торопился. Ахмеду нравилось выводить закорючки, из которых волшебным образом слагались слова, но при этом он не понимал, зачем Главного сборщика налогов ставить в известность о каждом их шаге. Впрочем, это было не его дело, а в чужие дела Ахмед предпочитал нос не совать. И если Махсуму приспичило непрестанно отправлять послания Мансур-ако, то пусть делает это на здоровье.
Откуда ему было знать, что молодому человеку просто нравилось цеплять к ножкам голубей записки и смотреть, как выпущенные на свободу птицы, выделывая в воздухе кульбиты, улетают в направлении города. Махсум никак не мог взять в толк, откуда голуби знают, куда лететь. Голуби, впрочем, тоже не знали и даже не задумывались на сей счет — они просто спешили туда, где их сытно кормили и поили, и было так спокойно. А что еще нужно несчастным, изнывающим от сосущего крохотные желудки голода, дикой жажды и непрестанной тряски птицам?..
Али-баба как ни старался, но в эту ночь ему так и не удалось заснуть во второй раз. На улице вскоре все стихло. Соседи, утомленные бессонной ночью и тушением пожара, разбрелись по своим домам, тихонько проклиная устроившего нежданный переполох Касыма. Потревоженные собаки перестали брехать и попрятались в свои будки с чувством исполненного долга. Али-баба же еще долго вертелся с боку на бок, вздыхал, вглядывался через окно в бархатно-черное, усыпанное россыпью звезд и подернутое невесомыми шалями облаков небо, и никак не мог понять, что его изводит больше: бессильная злоба на потерявшего стыд и всякую меру в своей жадности брата, данное тому в горячности обещание отправиться в горы за золотом или неожиданно вновь навалившаяся нищета после денежного неуемного разгулья, еще так недавно казавшегося нескончаемым. А возможно, Али-бабе не давало заснуть все это вместе взятое — слишком уж много впечатлений выпало на его долю за один короткий день.
Но возвращаться в пещеру ему совершенно не хотелось. Мало ли что могло произойти на этот раз. Это ему тогда повезло — разбойники удалились по своим, разбойным делам, а дух Сим-сим оказался в хорошем (прошу прощения за каламбур) расположении духа. А вдруг именно завтра (или, правильнее сказать, уже сегодня) все случится как раз да наоборот? Что тогда? Прости-прощай, дорогая голова? А ненасытный Касым так и будет преспокойно жить-поживать и дальше и в бороду не дуть?
Али-баба уже сильно жалел, что пошел на поводу у ополоумевшего от блеска золота Касыма, науськанного собственной женой. Сгорел бы этот проклятый дом, ну и шайтан бы с ним! Али-баба наконец отделался бы от назойливого и докучливого соседства, поселившись где-нибудь на другой окраине города в ветхой заброшенной лачуге, коих в городе было предостаточно благодаря заботе эмира и его приближенных о благе народа.
Вот кто его тянул за язык!..
Впрочем, сейчас рассуждать об этом было уже слишком поздно. Али-баба относился к тем людям, которые, дав обещание, стараются исполнить его, и потому ему не оставалось ничего другого, как пойти в горы, войти пещеру, уповая на деловое отсутствие разбойников, и умолять духа дать еще денег, чтобы отвязаться от нападок Касыма. Но вот в чем вопрос: захочет ли оставить его в покое сам Касым, после того как Али-баба выполнит свое обещание (если выполнит, разумеется)? Али-баба не без причины подозревал, что одним мешком дело никак не ограничится, хотя если взять с Касыма расписку…
Но Али-баба был, как вы сами понимаете, еще тот юрист, и о составлении расписок и прочих крючкотворствах имел самое приблизительное понятие. Он даже дарственную на дом с Касыма не смог вытребовать, когда тот сам — никто его за язык не тянул — пообещал. Так что надуть его мог кто угодно, не говоря уж о поднаторевшем в этих вопросах Касыме. Значит, Али-бабе оставалось уповать только на благосклонность судьбы, волю случая и собственный неисчерпаемый оптимизм, хотя его неисчерпаемость даже самому Али-бабе уже казалась слишком преувеличенной.
С такими тягостными мыслями, как вы сами понимаете, заснуть было довольно трудно, и Али-баба, в очередной раз повернувшись на другой бок, вдруг осознал, что сон покинул его окончательно. Осторожно поднявшись с лежанки, Али-баба наскоро собрался, стараясь не разбудить чутко спящую, как и все старики, мать, на цыпочках вышел во двор, и, ежась от влажной предрассветной прохлады, направился в стойло.
Осел, низко повесив голову, дрых, стоя прямо у пустой кормушки, в надежде, что хозяин утром сменит гнев на милость, и он вновь утолит голод, как и подобает ослу его положения.
Однако Али-баба повел себя довольно странно, с точки зрения осла, проснувшегося от тихого шороха у самого его носа.
— И… — начал было осел свою приветственную песнь, как Али-баба бросился к нему и зажал пасть руками.
— Тихо ты, лопоухий, перебудишь всех!
Ослик замер, боясь шевельнуться, а Али-баба долго вслушивался в тишину, потом медленно убрал руки.
— Больше не вздумай крикнуть, а то… — Али-баба снял с гвоздика плетку, которой никогда в жизни не пользовался, и погрозил ей ослу.
Ослик понятливо закивал. Все это очень дурно попахивало, но плетка в руке хозяина обладала даром рассеивать всякие сомнения.
— Вот и хорошо, — шепотом похвалил его Али-баба, отвязывая поводья от столба. — Пошли!
Однако ослику никак не улыбалась тащиться невесть куда посреди ночи, и он заупрямился, давая задний ход.
— Пошли, тебе говорят! Ну? — потянул его к выходу из стойла Али-баба. — Предупреждаю: будешь упрямиться, вообще сегодня еды не получишь.
Это возымело свое действие. Осел, немного подумав, недовольно взмахнул хвостом и поплелся следом за Али-бабой, недоумевая, куда это хозяину приспичило идти в такую рань. Если бы он знал, куда, то ни в жизнь не сдвинуть Али-бабе его с места, даже под угрозой голода и плеточных нагоняев. Но ослик ни о чем не догадывался, а Али-баба на сей счет не распространялся, полагая, что ослу знать цель ночной вылазки совершенно необязательно.
Ночью все ворота города были закрыты, поэтому, пройдя по самой окраине города, Али-баба приблизился к одному из проломов в городской стене и, отодвинув рукой бурно разросшиеся колючки, пропустил вперед осла. Затем протиснулся следом сам. Потревоженная верблюжья колючка зашуршала и вновь скрыла небольшой лаз, в который мог протиснуться разве что осел или человек с небольшой ношей.
О проломах в городской стене знали почти все в городе, но успешно делали вид, что их не существует. Простому люду они давали возможность беспрепятственно и безо всякого контроля покидать город и возвращаться. Стражникам было наплевать на лазы, поскольку их это по большому счету совершенно не касалось. Те, кто должен был чинить стену, чинили ее лишь на бумаге, а деньги, как водится, клали в собственный карман, делясь, разумеется, с теми, кто эти деньги выделял. Сборщики податей, вечно ошивающиеся у ворот и обирающие прибывающий в город люд, тоже знали об этих проломах, но много ли поимеешь с тех, кто ими пользуется? Поэтому Али-баба совершенно ничем не рисковал, покидая город под покровом ночи, и он это прекрасно знал.
Дорога в горы заняла немного времени, ведь эта часть городской стены примыкала почти вплотную к подножию гор, и Али-бабе оставалось лишь не сбиться с намеченного пути в кромешной темноте — ущербная луна, как назло, уже скрылась за горизонтом. Поплутав немного, Али-баба вышел к тому самому месту, где он впервые услышал голоса разбойников, а дальше оставалось лишь пройти вдоль бурного потока, стремительно сбегающего с гор в долину. Обрадовавшись, Али-баба быстро спустился к реке, ведя за собой на поводу сонного ослика, и бодрым шагом заспешил вдоль нее к пещере. Осел тоже узнал местность, и это вселило в его ослиную душу некоторую тревогу. Он заупрямился, упираясь ногами в каменистую дорогу и тряся головой.
— Нашел время, — разозлился на него Али-баба, без толку дергая поводья. — Ну? Пошли! Пошли, кому сказал!
Но осел продолжал упираться, и сдвинуть его с места было невозможно.
— Упрямое животное! — окончательно вышел из себя Али-баба, бросая поводья. — Знай же: если ты сейчас же не перестанешь упрямиться и не будешь вести себя, как подобает порядочному ослу, я сниму с тебя твою любимую уздечку — это раз, — загнул палец Али-баба, — в твоем стойле поселю баранов — это два. От них будет гораздо больше толку! — Али-баба загнул второй палец. — И вместо ячменя и сена ты получишь вот это! — Али-баба соорудил из пальцев знатный кукиш и сунул его ослу под нос.
Осел придирчиво оглядел кукиш со всем сторон, даже понюхал его. Кукиш на его ослиный взгляд оказался слишком пресным и к тому же совершенно непригодным в пищу.
— Так как? — осведомился Али-баба, с вызовом складывая руки на груди. — Что ты решил?
— Иа! — шумно вздохнул ослик и покачал головой. Крыть ему было просто нечем. Он-то знал, Али-баба слов на ветер никогда не бросал.
— Я был уверен, что с тобой можно договориться, — удовлетворенно кивнул Али-баба и, развернувшись, направился вверх по берегу реки.
Осел, все время недовольно фыркая, плелся за ним следом. В конце концов, лучше сразу помереть, чем терпеть унижение от каких-то безмозглых баранов и питаться кукишами. А может, все еще и обойдется, ведь не законченные же изверги эти самые разбойники, чтобы казнить здоровых работящих ослов. Да и какой в том прок?
Перед пещерой было тихо и пусто. Лишь ветер вздымал, закручивая, тонкие пыльные вихри и играл перекати-поле, гоняя его туда-сюда словно мяч. Али-баба, укрывшись за уже знакомым ему камнем, откуда площадка просматривалась вдоль и поперек, долго размышлял, пребывая в глубоком сомнении. Есть ли в пещере разбойники или они ускакали на очередной грабеж — узнать это не представлялось ему возможным. Не придумав ничего путного, Али-баба решил, будь что будет, и небольшими перебежками приблизился вплотную к стене, закрывающей вход в пещеру. Долго не решаясь произнести волшебные слова, он мялся у самого навеса над входом, потом зажмурился и дрожащим голосом едва слышно произнес:
— Сим-сим, откройся, пожалуйста!
Если разбойники в пещере, то сами собой открывающиеся двери должны были до крайности удивить их, а может, даже напугать. Удивление, как известно, лишает разума не хуже страха. На это и рассчитывал Али-баба, готовый в любой момент сорваться с места и задать стрекача. Попробуй потом отыскать его в этой кромешной тьме!
Ужасающий грохот разорвал тишину ночи. Гигантские языки пламени, извивающиеся в бешеном танце и бугрящиеся дымными валами, отодвинули темноту от пещеры, сгустив ее. Жаркое пламя обожгло лицо Али-бабе. Тот, заслонившись руками от нестерпимого жара, осторожно заглянул в пещеру, вытянув шею. Разбойников в пещере не оказалось, лишь вороватые мыши прянули стайками в разные стороны от мешков с зерном.
Али-баба подождал немного и вступил в пещеру. В жилище разбойников дурманяще пахло свежим шашлыком и дымом, струящимся из мангала, из чего Али-баба заключил, что разбойники покинули пещеру совсем недавно и в большой спешке.
— О, друг Али-баба! — прогремело под сводами пещеры. — Ты ли это?
— Я, я, — проворчал Али-баба, который с перепугу едва не поседел. — Здравствуй, добрый дух Сим-сим. Прости, но мог бы ты говорить чуточку потише и не так внезапно. Знаешь ли, я не догадался взять запасных штанов.
— Извини, но я не думал, что ты испугаешься. Рад тебя видеть.
— И я… в смысле, слышать тебя, о дух. Знаешь, я принес тебе куриную ножку, — Али-баба вынул из-за пазухи остатки своего ужина и протянул перед собой, не зная, куда положить.
— Мне? Куриную ножку? — немного растерялся дух. В его голосе послышались дрожь волнения и растерянность. — Но зачем?
— Извини, у меня больше ничего не было, а ты так много для меня сделал.
— Кхм. Спасибо тебе, конечно, — откашлялся дух Сим-сим. — Ты добрый юноша. Но я не ем куриных ножек. И лепешек с шашлыком. И плова. Хотя не прочь был бы попробовать, но… видно, не судьба!
— А что ты ешь? — Али-баба, задумчиво повертев в руках куриную ногу, откусил от нее и принялся неторопливо жевать — не пропадать же добру!
— Я ем, вернее, питаюсь эмоциями, чувствами.
— О! А как это?
— Мне хорошо, когда хорошо другим. И плохо, когда другие страдают.
— Представляю, как тебе живется здесь с разбойниками, — удрученно покачал головой Али-баба.
— Я уже привык, — грустно отозвался дух, и его красноречивый вздох раскатистым эхо прокатился по пещере. — Но не будем о грустном. Хочешь, я расскажу тебе свежий анекдот?
— Хочу, — соврал Али-баба. Он даже не знал, что такое анекдот, и единственным его желанием было поскорее убраться восвояси, прочь из этой пещеры, но обижать сентиментального хозяина горы не хотелось.
— Значит, так! Встретились как-то два верблюда: бактриан и дромадер. Дромадер и говорит: «Послушай, давно хочу тебя спросить: почему у тебя два горба, а у меня только один?» А бактриан ему и отвечает: «А я дальнобойщик!»
— Ха, ха-ха, — засмеялся Али-баба. — Послушай, о дух Сим-сим, а что такое даль-но-бой-щик?
— Это?.. — дух немного помолчал. — Знаешь, давай не будем об этом, слишком долго объяснять. Лучше скажи, что тебя сегодня привело ко мне?
— Знаешь, о дух Сим-сим, — засмущался вдруг Али-баба, — мне очень неловко это говорить, но…
— Что, деньги закончились? — догадался дух. — А я ведь говорил: бери два мешка!
— Мне бы вполне хватило и одного, если бы не один… одно обстоятельство.
— У тебя их украли?! — прогрохотал голос над самым ухом Али-бабы. — Ах ты, растяпа несчастный! Я ему, а он…
— Да нет, не то, — отмахнулся обкусанной куриной лапкой Али-баба.
— Неужели потерял? — немного сбавил тон дух Сим-сим.
— Э, как можно потерять целый мешок денег?
— Запросто! Хотя ты прав — это глупо.
Али-баба продолжал вяло жевать, уставясь в пол невидящим взглядом.
— Значит, жена все истратила? Ах да, у тебя ведь нет жены.
— Это так, — с сожалением развел Али-баба руками.
— Так что же произошло?
— А разве это так важно?
— Очень! Ты не представляешь насколько! Я много сотен лет сижу взаперти, и мне совершенно нечем себя развлечь. И вдруг появляешься ты и рассказываешь об исчезновении целого мешка золота!
— Но у вас ведь здесь столько разбойников!
— Я с ними принципиально не общаюсь! Они только и знают, что жрать, спать да ругаться неприличными словами. Не поверишь, ни одного культурного человека! — печально заметил дух Сим-сим и, помолчав, добавил: — Но ты другое дело. Ты мне сразу понравился. Нет, это же надо, ха-ха! Одна монетка, три монетки.
— Разве это смешно? — насупился Али-баба. — Мне чужого не надо. И лишнего тоже.
— Ну, прости. Я не хотел тебя обидеть, лопуховатый ты мой! В общем, давай рассказывай, что там у тебя приключилось, а то у меня уже свербит в… везде, в общем, свербит.
— Хорошо, — согласился Али-баба, присаживаясь на подушки, сваленные рядом с ним. — Только… — он обернулся назад, на распахнутый в ночь арочный вход в пещеру.
— За это не переживай. Разбойники отбыли совсем недавно и вернутся нескоро. Ну же, давай! — нетерпеливо подбодрил дух Али-бабу. — Не томи уже! Тьфу ты, нахватался же словьев от этого новенького!
— Ты о чем?
— Да так, неважно, — не стал вдаваться в подробности дух Сим-сим.
— Тогда слушай. Есть у меня брат и зовут его Касым…
— Это хорошо.
— Не перебивай, пожалуйста!
— Ладно, ладно, молчу.
— Итак, у меня есть брат Касым. Жадный, не приведи Аллах. Не знаю, когда с ним приключился этот грех — раньше, в детстве он таким не был, но сейчас — это сущий кошмар. Он целыми днями только и делает, что изводит нас с матерью своими придирками…
— Постой, а у него есть жена?
— Это сам шайтан в человеческом обличье, гнусная гиена, ленивый ишак, пучеглазый, вечно беременный кролик! — Али-баба от обуявших его чувств взмахнул руками.
— Вижу, любишь ты ее.
— Это Касым в ней души не чает! — вспыхнул Али-баба, заливаясь краской. — А мне она…
— Ладно, суду все понятно. Значит, эта стерва промывает мозги твоему брату, а брат не дает жизни тебе, так?
— Именно так, о дух Сим-сим. Но мало мне горя, так Касым пронюхал о деньгах, которыми ты милостиво одарил меня, и…
— Решил, что ему они нужнее. А потом он умом жены подумал, что это капля в море, и решил твоими руками вычерпать это море и устроить для себя одного водохранилище в своем дворе.
— Ты словно в воду глядишь, о могучий умом дух! — восхитился Али-баба. — Все именно так, как ты говоришь. Ты будто сам присутствовал при этом! Но ему нужен всего лишь еще один мешок.
— Да-да, конечно. А где один, там и еще, и еще.
— Ты так думаешь?
— Я не думаю — я знаю! Эта порода людей мне хорошо знакома.
— И что же мне делать? Скажи, о дух Сим-сим, — растерялся Али-баба, окончательно впадая в уныние. — Посоветуй, как мне быть. Нет от него никакого житья!
— Советовать, друг Али-баба, не в моих правилах — потом еще виноват останешься. Кстати! Ты не говорил ему обо мне и пещере?
— Как можно! — задохнулся от такого предположения Али-баба. — Да чтобы я, кому!..
— Верю! Ты честный человек, Али-баба, слишком честный, на мой взгляд. Из чего я могу заключить, что ты либо святой великомученик, либо отъявленный дурак.
— Почему ты так говоришь? — обиженно насупился Али-баба.
— А кто же еще так будет издеваться над самим собой? — развеселился дух. — Нет, ты забавен, Али-баба! Подумать только, столько времени терпеть издевательства собственного брата.
— А что я мог сделать, когда мы с матерью живем в его доме и еле-еле сводим концы с концами?
— Переехать в другой дом, разумеется! Неужели это так сложно? — дух Сим-сим непонятно чем грохнул в сердцах по серебряному блюду, лежавшему на одном из сундуков. Блюдо подскочило, зазвенев, упало на пол и, громыхая, покатилось по полу.
— Без денег? — уточнил Али-баба, пристально наблюдая за блюдом. Дух ему уже не казался таким уж безобидным.
— Но у тебя был целый мешок золота!
— Был, — вновь сник Али-баба, вынужденный признать правоту слов духа пещеры. — Ты прав, я круглый, как полная луна, дурак.
— Вот за что я тебя люблю, Али-баба, — расхохотался дух. — Ладно, добрый ты человек. Подсоблю тебе еще раз, но сваляешь вновь дурака — лучше не появляйся мне на глаза!
— Да я вообще больше здесь не появлюсь! — клятвенно заверил его Али-баба, вскакивая на ноги.
— Ты это пошутил или всерьез?
— Э-э… я не понимаю тебя, о дух.
— Он не понимает! А еще друг называется, — опечалился дух. — Возьму у тебя мешок золота и больше не приду. И правда, кому нужен какой-то там дух, томящийся скукой в захолустной пещере, полной всякого хлама, от которого давно пора избавиться. Вот возьму сейчас, выкину все это на улицу, закрою дверь, поменяю шифр замка и…
— Хватит, прошу тебя! — зажал уши Али-баба.
— Что такое? — опомнился дух.
— Ты же сам просил, чтобы тебя не беспокоили.
— Ну, просил! Мало ли что я просил. Может, у меня маразм старческий — меня пожалеть надо.
— И… как же тебя жалеть? — спросил Али-баба. Ему от всей души было жаль несчастного духа Сим-сим.
— Не знаю как! Сам придумай.
Али-баба потер пальцами лоб, прошелся вдоль стен пещеры и опять вернулся к выходу.
— Ну? — нетерпеливо поторопил его голос.
— Ничего в голову не приходит, — пожаловался Али-баба. — Знаешь, я сегодня почти не спал, и у меня голова гудит, словно чугунный казан, который нечаянно уронили. Сначала Касым скандалил и упер полмешка золота, затем пел под окнами полночи, а потом еще устроил пожар. Так что, извини, дух Сим-сим, сегодня ничего не выйдет.
— Ладно, потом придумаешь. Мне не к спеху. А что ты там говорил про Касыма? Пел полночи?
— Именно, шайтан бы его побрал с его завываниями! — вновь разозлился Али-баба, сжимая кулаки.
— Я люблю песни. Только мне никто их не поет… Знаешь, что! — заговорщицки зашептал голос в самое ухо Али-бабе, отчего тот зябко поежился, вертя головой.
— Что, о дух Сим-сим?
— Пришли мне сюда своего Касыма!
— Что ты, о дух! — замахал на него руками Али-баба. — Он такой трус, что ни в жизнь сюда не пойдет. Даже под страхом смерти!
— А ты скажи ему, дух Сим-сим требует, чтобы он пришел!
— Если я скажу, что его требует к себе дух, то его потом сутки от обморока откачивать придется.
— Да, это проблема, — задумчиво пробормотал дух Сим-сим. — Хорошо, скажи своему Касыму, что я дам ему золото.
— Все равно не пойдет. Он пошлет меня, как сделал это сейчас. И если я вернусь без золота… Эх! — Али баба опять опустился на подушки в тягостных раздумьях.
— Кончай сопли на кулак наматывать! Ты Али-баба или кто? — вышел из себя дух.
— Али-баба, — шмыгнул носом тот и утер кулаком скупую мужскую слезу.
— Тогда бери вот это! — еще один мешок, точь-в-точь такой же, как и предыдущий, выкатился из-за сундуков с сокровищами и замер у ног Али-бабы. — Это тебе, лично и без передачи.
— Спасибо, о дух, — Али-баба бухнулся на колени, затем опустился на карачки и принялся стучаться лбом в каменный пол.
— Сейчас же прекрати долбить своим чугунным казаном мой прекрасный пол! А вот это, — в руки приподнявшегося с пола Али-бабы упала небольшая мошна, полная монет, — передашь певцу Касыму. Скажешь, это задаток от меня. Захочет большего — пусть лично явится ко мне. Я по достоинству оценю его таланты. Да смотри не перепутай: мешок тебе, а мошна ему!
— А если он захочет прибрать к рукам и мешок? — спросил Али-баба, пряча мошну за пазуху и отряхивая пыльные коленки.
— Неужели в тебе нет ни капли хитрости, и я обо всем должен думать сам, о наиглупейший из честнейших ослов?
— Иа! — донеслось обиженное снаружи.
— Вот видишь, и он о том же!
— А все-таки? — никак не унимался Али-баба, уже порядком пообвыкшийся и осмелевший в присутствии духа пещера.
— О Аллах! Ну, скажи ему, что если он посягнет на твое добро, то я буду являться ему во сне до тех пор, пока он не двинет ласты.
— Что не двинет?
— Неважно! Ты меня понял. А теперь забирай мешок и проваливай! Шляются тут всякие по ночам, покоя от вас нет. О, я несчастный, томимый одиночеством и…
— Спасибо, о дух! — Али-баба подозвал своего осла и, взвалив на его спину очередной мешок, низко поклонился хозяину пещеры.
— Уйдешь ты наконец или нет, несносный человек, не дающий мне излить свою печаль этим серым мрачным стенам? И дверь за собой закрой! Так, о чем это я?.. Ну вот, это же надо, опять забыл!..
— Шеф, мы, кажется, заблудились, — тихо произнес Ахмед, до звездочек в глазах вглядываясь в непроглядную темень пустыни с высоты бархана.
Кони пофыркивали, прядали ушами и пританцовывали на месте. Разбойники тихо ворчали за спиной.
— Дурацкие у тебя приколы, Ахмед, — глухо заметил Махсум.
Ватная тишина ночи, казалось, поглощала все звуки без следа — от слов до шороха песка под копытами лошадей. До самого горизонта простиралась черная волнообразная пустота, да и сам горизонт угадывался лишь по едва заметному переходу от полной черноты к чуть менее плотной, утыканной звездами. К тому же начинало заметно холодать.
— Они должны быть где-то здесь, — произнес Махсум, рассуждая вслух скорее для себя, нежели для ушей остальных разбойников. Ситуация была совершенно невероятной и идиотской — заблудиться там, где сделать это практически невозможно! Да еще, если учесть, что с ним были бывалые люди, можно сказать, обитавшие в этих местах. — Обойдемся без паники и попробуем разобраться. У нас за спиной горы, так?
— Так, — без особой уверенности в голосе отозвался Ахмед, обернувшись через плечо. Гор он никаких, разумеется, не увидел, но предпочитал думать, что они именно там, где и должны быть.
— Значит, город слева от нас.
— Возможно, — повел плечами Ахмед — города тоже нигде не было видно. Если бы небо устилали облака, то по зареву можно было определить, где находится этот самый город. К глубокому его сожалению, небо сегодня, будто назло, было безоблачным.
— Возможно? — повел бровью Махсум.
— Возможно, так, — выкрутился Ахмед.
— А раз так, выходит, караван где-то под нами.
— Вероятно, да.
— Да что ты все время талдычишь: «возможно», «вероятно»?!
— Но я и вправду не знаю, шеф! Они могут быть где угодно. Тут, тут, там! — потыкал Ахмед наугад пальцем. — Без факелов в такую непроглядную темень они проскочат у нас под самым носом, а мы будем смотреть на них, как последние бараны, и даже не разглядим.
— Вот главная мысль: как бараны!
— Последние, — на всякий случай уточнил Ахмед.
— Да хоть первые! Ты пойми, караван — не иголка в стоге сена, а и ту можно найти по блеску или на ощупь.
— Шеф, вы предлагаете искать нам его на ощупь? — настороженно и без особого энтузиазма спросил Ахмед.
— У-у, да что ж ты такой… недалекий! — взвыл Махсум, от бессилия подпрыгивая в седле.
— Тогда я вообще ничего не понял, — честно признался Ахмед.
— И почему я этому не удивляюсь! Всем спешиться, — скомандовал Махсум своему отряду. — Стальной зуб…
— Коготь, шеф, — донеслось из темноты. — Меня зовут Стальной Коготь.
— Не суть! Возьмешь коней и отведешь в сторонку, чтобы не урчали, как байк на изготовке, и не топали, будто слоны. Как услышишь крик — быстро назад.
— Вас понял, шеф!
— Остальным лежать, смотреть, слушать!
— Простите, шеф, — окликнул его Ахмед, опускаясь на холодный песок. — А что слушать-то?
— Караван, дубина! — не выдержал Махсум. — Караван, что же еще?
— Так бы и сказали, — проворчал Ахмед, поудобнее укладываясь на пузо. — То щупай, то слушай. Сено какое-то. А потом еще и ругаются.
— У-у!
— Да понял я, понял. Уже слушаю…
Некоторое время висела тягостная звенящая тишина. Слышались лишь какие-то странные потрескивания и шорох то и дело осыпающегося по склону бархана песка.
— Шеф? — тихо позвал Ахмед.
— Ты что-то услышал?
— Нет, я как раз и хотел спросить, а что мы конкретно слушаем?
— Ахмед, я тебя прошу, кончай тупить! — взбеленился Махсум. — Караван — это верблюды и люди. У людей есть привычка «светиться».
— В каком смысле? — по интонации Ахмеда было хорошо заметно, что он несколько перетрусил или его начинают одолевать сильные сомнения относительно умственной полноценности молодого главаря.
— В переносном, разумеется! Они обычно сопят, цыкают зубом, чихают, чешутся — да мало ли что. А у верблюдов, насколько я знаю, есть колокольчики, и они постоянно что-то жуют.
— Когда не спят.
— Ахмед, мы
— Ну?
— Баранки гну! А ты видел когда-нибудь, чтобы спящие верблюды ходили?
— Ни разу! Шеф, вы голова!
— А то! Слушаем дальше.
Над барханом, где притаились разбойники, вновь повисла тишина. Но как оказалось, ненадолго.
— Шеф! — спустя некоторое время тихонько просипел Ахмед.
— Ну что еще? — раздраженно отозвался Махсум, процедив слова сквозь зубы.
— На меня, кажется, кто-то сел!
— Да кто на тебя мог сесть в этой дыре?
— Не знаю, шеф, — Ахмед завозился, видимо, пытаясь скинуть неведомого нахала со своей спины.
— Слушай, Ахмед, мы, вообще-то, здесь по делу. Может, хватит уже?
— Но он не хочет с меня слезать, — тихонько заскулил Ахмед. — Уселся и сидит, проклятый!
— Терпи! Это, наверное, придурковатый тушканчик какой-нибудь.
— Ох!
— Ну что еще?
— Он слишком тяжел для тушканчика, шеф.
— Уйдет, никуда не денется. Прикинься бревном и лежи тихо.
Ахмед повозился и затих. Только слышалось его беспокойное натужное дыхание.
— Все, кажется, ушел! — обрадованно прошептал Ахмед спустя пару минут.
— А я что говорил. Все, слушаем дальше!
— Шеф!
— Ну что?!
— Он вернулся и дышит мне в затылок! Я боюсь, шеф! А вдруг это медведь?
— Да что ты несешь? Какие медведи могут быть в пустыне?
— Почем я знаю!.. Фу-у, опять ушел. Слышите, песок шуршит?
— Ахмед, ты меня уже достал! Ушел и ушел, чего тебе еще надо?
Ахмед замолчал и вновь засопел, на это раз обиженно.
Некоторое время опять все было тихо и спокойно, потом Махсуму показалось, что кто-то совсем рядом чавкает, противно так, с придыхом, словно наслаждается производимым эффектом. Махсум приподнялся на руках и огляделся по сторонам, но в темноте не было видно ни зги.
— Слушай, как там тебя… Шавкат! Завязывай жрать при исполнении.
— Я ничего не делаю, — донесся до ушей Махсума оскорбленный и тонкий голосок совершенно с другой стороны. — И я очень мало ем, кстати!
— А кто это тогда тут развлекается?
— Это, наверное, тот тушканчик, — осторожно заметил Ахмед. — От меня ушел, а к вам пришел.
— Я этому тушканчику морду набью, если это сейчас же не прекратится! — рассвирепел Махсум, вскакивая с песка и поводя руками вокруг себя.
Чавканье разом стихло, но потом опять началось, причем, с удвоенной энергией.
— Все! Хана тебе, гнусный тушканчик! Где ты прячешься? — Махсум сделал два шага по направлению к источнику звуков, пытаясь нащупать его руками. Вдруг руки его уперлись во что-то узкое, шершавое и влажное. — Ага, вот ты где!
Чавканье разом стихло, сменившись озадаченным посапыванием.
— Сейчас, погоди, — Махсум похлопал себя по карманам штанов, куда он засунул на всякий случай дорогую бензиновую зажигалку, которую зачем-то спер у одного типа на автобусной остановке еще в своем времени. Махсум никогда не курил, но зажигалка была очень красивой, с давленым орнаментом на хромированной поверхности, и от желания обладать ей у него аж руки зачесались.
Достав ее, он откинул крышку и пощелкал колесиком. Посыпались искры, и на кончике фитиля вспыхнул яркий огонек.
— О, великий шеф! — воскликнул пораженный Ахмед, подползая на коленях к Махсуму. — Вы укротили злобного ифрита, джинна огня! Простите, что я сомневался в вашем могуществе!
— Хр-р! Пф-р-р!
Огромная, прямо-таки кошмарная морда с крупными пеньками желто-коричневых зубов, длинной узкой пастью и выпученными глазами тоже заинтересовалась пламенем, надвинувшись из темноты на Махсума. Раздвоенная верхняя губа переходила в крупный приплюснутый нос с узкими ноздрями. Ноздри возбужденно к чему-то принюхивались, то раскрываясь, то вновь сходясь. С нижней губы свисала пена, клочьями срывающаяся и падающая на песок.
Махсум, не ожидавший ничего подобного, инстинктивно отпрянул назад. На тушканчика это животное вряд ли походило, даже по одним только габаритам.
— Фы-ыр! — выдохнула морда из ноздрей, задув пламя зажигалки. Все вокруг тут же вновь погрузилось во тьму. Зажигалка выпала из разом ослабевших пальцев Махсума.
Что-то хрустнуло, звякнула цепь или что-то похожее на нее.
— А! — коротко вскрикнул Ахмед. — Шайтан! Это шайтан!
— Пустынный дэв! — крикнул еще кто-то из разбойников.
— Гуль, это гуль! Я узнал его! — донеслось справа.
— Караул! Спасайся кто может!
— Мама-а!
Разбойники заметались, наскакивая друг на друга, натыкаясь непонятно на что в кромешной тьме и подвывая от ужаса. Махсум упал на колени, шаря рукой в поисках оброненной зажигалки. Кто-то пронесся мимо, наступив Махсуму на пальцы, когда ему уже удалось нащупать холодный металл. Махсум взвыл дурным голосом, тряся рукой.
— А-а, мы пропали! Пропали! — голосил Ахмед.
— Хр-р!
— Помогите, меня кто-то лижет! Он меня сожрет! Ай-яй! — фальцетом надрывался толстый Шавкат.
— Идиоты! — выкрикнул Махсум. — Факелы! Давайте факелы.
— Где вы, шеф? — это уже Ахмед. — Я вас не вижу!
— Я здесь. Дай скорее факел!
— Вот, вот факел!
— Где?
— Да вот!
— Ай, ты мне в глаз ткнул, идиот! — возопил Махсум, приплясывая на месте и держась рукой за правый глаз, из которого градом полились слезы. — О, как больно!
— Простите, шеф! Скорее вызывайте ифрита! Ну же!
— Какого еще ифрита, болван?
— Который у вас в железной коробочке сидит.
— Это зажигалка!
— Так зажигайте, чего вы медлите!
Махсум опомнился и принялся вновь щелкать колесиком. Огонек вспыхнул. Ахмед тут же ткнул в него факелом. Пламя лизнуло паклю, пропитанную смолой, и весело побежало по ней, чадя и быстро разгораясь.
— Стойте, идиоты, это верблюды! — воскликнул Ахмед, когда потрескивающее, мигающее пламя выхватило из темноты сгрудившихся кучкой у своих животных людей. — Это наш караван!
Разбойники, прекращая метаться, один за другим замирали на месте, оборачиваясь к ярко пламенеющему в ночи светочу.
— Верблюды?
— Как верблюды?
— Караван? Это же караван! Держи их, хватай!
— Ах вы, гады! Прикинулись шайтанами, пустынными гулями! Хотели нас напугать, да? Всех перережу!
Разбойники, пылая гневом и ненавистью, повыхватывали из ножен кривые клинки и медленно пошли на трясущихся от страха людей, в молитвенном жесте протягивающих к разбойникам ладони:
— Не надо! Не губите! Пощадите! Мы не хотели!
— Хватай их! Гаси! — выкрикнул Ахмед, первым бросаясь на богато одетого толстяка, вероятно, владельца каравана.
Высоко вскинув саблю, он полоснул ей сверху вниз, но толстяк успел упасть на песок, закрывая голову руками, и лезвие наискось рассекло два мешка, притороченных меж горбов верблюда. Из мешков на голову караванщика посыпалось зерно. Тот вздрогнул и затих, прикидываясь мертвым.
— Я здесь, Ахмед! — из темноты выскочил Саид. За ним ринулся табун коней, сметая все на своем пути.
— Дурак, кто тебя звал! — в бессильной ярости замахал на него саблей Ахмед. — Куда? Да держи же коней!
— Но мне показалось, ты крикнул «Саид», — растерянно похлопал глазами Стальной Коготь.
— Я крикнул «гаси», глухая ты обезьяна! Уй-юй! — едва успел отскочить в сторонку Ахмед, когда на него налетел, хрипя, первый из коней.
Разбойники шарахнулись в стороны, чтобы не быть затоптанными собственными же конями. Началась настоящая свалка. Кони метались, ржали, спотыкались о падающих им под ноги людей. Разбойники носились, впустую размахивая саблями. Кто-то из них случайно полоснул по веревке, удерживающей сбившихся в кучку рабов, и те решили, что самое время делать ноги. Один из рабов успел выхватить из ножен пробегавшего мимо другого вопящего разбойника, за которым гнался разъяренный по неясной причине верблюд, кинжал и быстро разрезал оставшиеся веревки. Пленники прыснули в стороны, стараясь отбежать как можно дальше от каравана и затаиться в ночи.
Паника в караване усилилась. Никто не мог понять, что происходит. Разбойники не нападали, но и не уходили — это было странно, сильно настораживало и попахивало особо изощренным садизмом, когда жертву сначала стараются запугать до смерти, а лишь потом уже прикончат. Кто-то заметил, что рабы бежали, но сейчас было не до них. Ревели верблюды, ржали кони, почувствовав запах корма. Некормленые целый день, они набрасывались на разорванные мешки, вбирая мягкими губами ячмень и пшеницу вперемежку. Толстяк-караванщик вопил об убытках, колотя себя кулаками по лысой голове и умолял разбойников прикончить его, но тем было не до него. В довершение ко всему кто-то разломал клетки с голубями, и перепуганные птицы принялись метаться меж людей и лошадей, внося свою толику во всеобщую панику и неразбериху.
Факел выбили из рук Махсума, и тот упал на песок. Его тут же затоптали множество ног. Во вновь накрывшей людей непроглядной тьме началась настоящая свалка. Ни крики, ни увещевания главаря не помогали восстановить порядок в разбойничьем войске. Вой, топот, ржание и хрипы невозможно было перекричать.
Махсум, едва не сорвав голос и порядком охрипнув, махнул наконец на все рукой, отошел подальше и уселся на песок, низко повесив голову. Мимо, издевательски чавкая, прошел верблюд, за ним еще один и еще. Слышались людской шепот и неприятные, скребущие душу насмешки. Махсум не шевелился. Ему уже было глубоко на все наплевать.
— Шеф, где вы? Шеф? — прокричал где-то совсем рядом Ахмед.
— Я здесь, — буркнул Махсум не оборачиваясь.
— Мы взяли рабов, шеф! Взяли!
— Я рад за тебя, Ахмед. Очень рад… — вздохнул Махсум и уставился на восток, туда, где на самом горизонте, едва алея, начинало зарождаться утро нового дня.
Касым проснулся рано. За окном только-только забрезжил рассвет, окрашивая небо в желтовато-оранжевые оттенки. С рассветом проснулись первые птицы, осторожно пробуя голос. В другой комнате всхрапывала и причмокивала во сне губами Айгуль, беспокойно ворочались дети.
Касым повернулся на спину и распахнул глаза. Взгляд его остановился на горелой дыре в потолке. На краю дыры сидела крупная ворона и, вывернув вправо голову, пристально разглядывала Касыма одним глазом.
— Кыш! — сказал ей Касым, не особо, впрочем, рассчитывая на успех.
— Кар! — ответила ему ворона и, повернув голову, уставилась другим глазом.
— Ну и… шайтан с тобой.
В комнате до сих пор пахло дымом, а стены и пол все еще были влажными от пролитой на них воды. Касым досадливо поморщился, почесал бок и, кряхтя, поднялся с постели. Ежась от утренней прохлады, он спешно накинул на плечи халат, обулся в разношенные шлепанцы и, широко зевая, поплелся во двор. Ему показалось, что скрипнула калитка на половине Али-бабы. Ну, он ему сейчас задаст, он ему покажет, как будить людей в такую рань! А может, это Али-баба уже отправился за мешком золота, как и обещал? Хорошо бы…
Впрочем, вчерашний задор у Касыма уже несколько прошел, и теперь он ощущал горький осадок от всего, что натворил вчера: поругался с Али-бабой на пустом месте, вывел из себя соседа, получив горшком по голове, и с дури поджег собственный дом — он до сих пор не мог взять в толк, зачем ему это вообще понадобилось. Касыму едва ли не впервые в жизни стало стыдно. Совсем немножко, правда, но этого хватило, чтобы Касым усомнился, а нужен ли ему еще один мешок золота, и не дороже ли этого самого мешка нормальные отношения с братом, в смысле, с односторонней выгодой. А вдруг Али-баба возьмет, да и переедет куда-нибудь подальше от Касыма, что ему тогда останется делать? Работать самому или нанимать слуг, чтобы ходили на рынок, рубили дрова и готовили лепешки? Так никаких денег не напасешься! А если Али-баба вообще из-за этого проклятого золота сгинет — ведь явно здесь дело нечисто! — что тогда?
Касым, мучимый сомнениями, решил остановить брата, пока тот еще не ушел слишком далеко, но, к его удивлению, Али-баба был все еще во дворе, когда Касым впопыхах ворвался на его половину.
— Ох, Али-баба! Хорошо, что ты здесь! — обрадовался Касым, вразвалочку, на гусиный манер, подбегая к брату.
— Чего тебе, кровосос? — грубо бросил ему Али-баба вместо приветствия.
— Я кровосос? Я? Ай-яй, как тебе не стыдно! — опешил Касым, но тут же взял себя в руки, изобразив на лице подобие благочестия и смирения. — Послушай, брат, давай не будем ругаться, а?
— А я с тобой, между прочим, и не ругался, — ответил Али-баба, расседлывая усталого осла и засыпая ему в кормушку остатки зерна вперемешку с сеном. — Это ты на меня набросился вчера, как дикий коршун на хромую куропатку.
— Э-э, знаешь, у меня вчера все пошло наперекосяк.
— Я заметил. Это от жадности.
— Да… — Касым смущенно повертел в пальцах петельку на халате. — То есть, нет! Я вовсе не жадный. И, знаешь что, мне не нужен этот мешок! Вот! — выдал на одном дыхании Касым, и вдруг почувствовал, как у него полегчало на душе. Он даже широко улыбнулся от умиления за самого себя.
— То есть, ты хочешь мне вернуть те полмешка, что ты у меня вчера забрал?
— Ты что, макового семени объелся?! — брови Касыма поползли на лоб. — Полмешка — это моя честная, законная доля. Я говорю о том мешке, что ты…
И тут взгляд Касыма случайно наткнулся на валявшийся в стойле у ног осла еще один крутобокий мешок, точь-в-точь такой, как тот, что вчера Касым утащил к себе. Только этот был полон золота до краев.
У Касыма враз перехватило дыхание, а на лбу выступила невольная испарена.
— Что? Как это? Когда?
Али-баба проследил за взглядом брата и спокойно задвинул ногой мешок в угол, подальше с глаз долой.
— Ты уже был там и принес еще один мешок? — хрипло проговорил Касым облизнувшись.
— А тебе-то что за дело? Ты только сейчас сказал, что тебе этот мешок без надобности.
— Сказал! Но это… это нечестно с твоей стороны! Ты обещал его мне! — ткнул себя в грудь Касым. — Разве не так?
— Я вижу, ты не хозяин своему слову, Касым, — покачал головой Али-баба, складывая руки на груди. — Сначала пообещал мне дом и позабыл об этом; сейчас сказал, что мешок тебе не нужен, а стоило тебе его увидеть, как он тебе опять понадобился.
— Но я же не знал, что ты его припер! Я честный человек, и потому согласен на половину! — Касым ринулся вперед, но Али-баба, шагнув в сторону, загородил собой проход в стойло. Касым отшатнулся назад. — Ты что? Что ты себе позволяешь?
— Из этого мешка ты не получишь ни монеты! — жестко отрезал Али-баба.
— Как это? Ты в своем уме?
— Тот, кто мне его дал, напрочь запретил давать его тебе.
— Врешь, брат! Думаешь, ты хитрее меня? Думаешь, меня можно так просто обмануть? Признавайся, кто тебе его дал!
— В том нет секрета, — пожал плечами Али-баба. — Мне его дал дух.
— Дух? — Касым основательно побледнел, глаза его округлились, а нижняя челюсть отвалилась, удобно устроившись на его рыхлой груди. — К-какой дух?
— Самый обычный. Тот, что охраняет сокровища. И он еще сказал следующее: если ты, жадный боров, посягнешь на деньги Али-бабы, то он будет являться к тебе во сне, пока ты не двинешь эти… как их… во, ласты!
Касым икнул, глаза его затуманились и он начал медленно оседать на землю.
— Ах, чтоб тебя! — Али-баба кинулся к брату и в последний момент успел подхватить того подмышки. Оттащив Касыма в сторонку, он аккуратно прислонил бесчувственное тело к стволу яблони и выпрямился.
— Припадочный какой-то. Вроде ничего такого не сказал.
Касым уже приходил в себя, мыча что-то невразумительное. Али-баба сбегал к большому кувшину с водой, зачерпнул из него ладонями и побрызгал на лицо Касыма.
— О-о-о! — протянул тот, отирая влажное лицо пухлой розовой ладонью, не знавшей трудовых мозолей. — Али-баба? — он с трудом сфокусировал взгляд на брате.
— Ты угадал, это я.
— Скажи, что ты пошутил! — Касым резко подался вперед, вцепляясь в рубаху Али-бабы.
— И не подумаю! — вырвался тот, презрительно вскидывая подбородок. — А если не веришь, то возьми и проверь. Вон мешок — бери и тащи его к себе. А завтра расскажешь мне, хорошо ли ты выспался.
Касым покосился на мешок, потом на Али-бабу и судорожно сглотнул.
— Знаешь, я думаю, это слишком много золота для меня. Мне хватит и того, что мы уже поделили с тобой.
— Уже лучше, — криво усмехнулся Али-баба. — Да, чуть не забыл! — он засунул руку за пазуху и вынул оттуда мошну. Позвенев деньгами над ухом Касыма, он кинул ему кошелек. — Это тебе.
— Мне? — Касым ловко поймал мошну и крепко, словно родное дитя, прижал к груди.
— Тебе, тебе. От духа.
— Ай! — Касым отбросил мошну от себя и поджал ноги, словно это был вовсе не кошелек, полный монет, а гремучая змея.
— Не бойся, бери. Это правда тебе. Задаток.
— Задаток? — заинтересовался Касым, но мошну поднимать все же не стал. — Задаток дают за что-то.
— Я рассказал духу, что ты хороший певец, и он захотел тебя послушать. И еще велел передать тебе немного денег. Но если ты отказываешься… — Али-баба наклонился, собираясь поднять мошну, но Касым с невероятной для него резвостью бросился на землю и сграбастал мошну.
— Нет! Я не отказываюсь! — он быстро спрятал кошель за пазуху и погладил его через рубаху. — Я очень хороший певец. А твой дух, он богатый?
— О, ты не представляешь, насколько!
— А сколько он платит за каждую песню? — страх у Касыма, похоже, пошел на убыль, как только разговор зашел о легких деньгах.
— Знаешь, тебе лучше это уточнить у него самого. Я как-то не подумал спросить его об этом.
— Вот в этом весь ты! — пожурил брата Касым, поднимаясь с земли. — Вечно думаешь только о себе.
— А я беру пример с тебя.
— Некогда мне с тобой болтать! — важно заявил Касым. — Меня ждут! Рассказывай, как найти этого твоего духа.
— Охотно расскажу, только я бы не советовал идти тебе именно сейчас.
— Я не нуждаюсь в советах какого-то грязного оборванца! — с презрительным высокомерием фыркнул Касым, огладив бороду.
— Смотри, я предупредил. Разбойникам может очень не понравиться, что ты незваным притащился в их пещеру.
— Каким еще разбойникам? Что ты мелешь, пустозвон?
— А тем самым, которых никто поймать не может.
— «Коршуны пустыни»! — охнул Касым. Коленки у него заметно задрожали.
— Они самые. Да ты никак испугался, брат!
— Никого я не испугался! Говори, где эта пещера!
— Ладно, скажу… но лучше бы ты туда не ходил, а?
— Я знаю, почему ты меня отговариваешь, — хитро прищурил один глаз Касым, тряся указательным пальцем. — Ты хочешь сам все золото захапать!
— Ну, разумеется!
— Говори, где пещера! Быстро! — надменно упер руки в бока Касым. — А не то я за себя не отвечаю.
— Главное, чтобы тебе не пришлось отвечать перед разбойниками, — покачал головой Али-баба.
— Ты долго будешь надо мной издеваться, отродье полудохлого верблюда? Говори сейчас же! — топнул ногой Касым, выходя из себя.
— Хорошо, только обещай дождаться, пока разбойники не уедут по делам, и только потом входи в пещеру.
— Обещаю, обещаю! — покивал головой Касым. — Говори уже.
— Ну что ж, в таком случае распахни свои уши пошире и внимай мне, о брат мой, как птица вбирает крыльями упругий ветер, как серна тянется за горным цветком, как!.. — Али-баба для усиления эффекта медленно воздел широко разведенные в стороны руки.
— Али-баба, если ты сейчас же не прекратишь и не скажешь мне, где находится эта проклятая пещера, то я, клянусь своими тапками, огрею тебя чем-нибудь тяжелым по твоей пустой голове, так и знай!
— Нет в тебе ни капли поэзии, Касым, — немного обиделся Али-баба на брата. — Хорошо, слушай…
— Ну и как же это называется, господа хорошие? — Махсум, сидя на выступе скалы, похожем на трон, тяжелым взглядом исподлобья обводил застывших перед ним навытяжку разбойников. Разбойники краснели, стыдливо отводили глаза и помалкивали. — Как, я вас спрашиваю?
— Но, шеф, — осторожно подал голос Ахмед, быстро вертя в руках тюбетейку. — Мы ведь взяли богатый улов!
— Что ты называешь богатым уловом, Ахмед? — взгляд Махсума уперся в лицо телохранителя, и тот сжался, скукожился, видно, в попытке стать совсем маленьким и незаметным. — Дряхлый беззубый старик, который просто не смог сбежать, мальчишка, не убежавший ради собственно деда, и смазливая девчонка, по собственной глупости запутавшаяся в веревках? Это, по-твоему, богатый улов?
— Э, да, то есть… я не знаю, шеф, — виновато повесил голову Ахмед.
— Гениальная, прекрасно спланированная мной операция непременно должна была принести нам чистоганом тридцать рабов и восстановить наши честь и славное имя. Всего-то и нужно было, что встретить караван и обобрать его до нитки! А что получилось?
— Что? — наивно спросил Ахмед. Остальные предпочитали помалкивать.
— Ты издеваешься надо мной или правда не знаешь? — правая бровь Махсума взлетела вверх, изгибаясь вопросительным знаком.
— Нет, то есть, да… Ну вот, вы меня совсем запутали, шеф! — помотал головой Ахмед, словно избавляясь о наваждения.
— Хорошо, я скажу вам, что произошло, — Махсум подался вперед, упирая руки в колени. — Начнем с того, что вы умудрились заблудиться. Вы, которые полжизни провели в пустыне, заблудились в трех соснах! Мне простительно: я никогда до этого не бывал в пустыне. Но вы, вы!
Хмурые лица разбойников потемнели еще больше. Одни уставились в потолок; другие сконфуженно опустили глаза; третьи, вертя головой, делали вид, будто говорят не про них.
— Я, правда, не совсем понял, при чем здесь сосны, — осторожно вставил Ахмед, — но мы еще ни разу не нападали ночью. А зажечь факелы вы не разрешили.
Махсум выдержал эффектную паузу, стараясь подавить в себе раздражение, непозволительное персоне его положения.
— Поясняю для особо одаренных…
— Спасибо, шеф! — обрадовался Ахмед, преданно взирая на своего главаря, но тот, проигнорировав его слова, повторил:
— Поясняю для особо одаренных: караван мог заметить факелы еще издалека и затаиться. С факелами мы были бы заметнее, чем чирь на лбу.
— Я об этом не подумал, — рассеянно почесал макушку Ахмед, а остальные разбойники начали тихонько перешептываться — им тоже эта мысль не приходила в голову.
— И почему я этому не удивляюсь? — со вздохом покачал головой Махсум.
— Вероятно, потому, что вас трудно чем-нибудь удивить, о мудрейший из шефов! — льстиво заметил Ахмед.
— Но вам это удалось!
— Правда? — в душе Ахмеда затеплилась надежда на то, что Махсум все-таки сменил гнев на милость.
— Можешь не сомневаться. Кое-кто — не будем называть его имени — сорвал всю операцию, потому что все время вертелся, словно у него в заднице застрял во-от такой гвоздь, — Махсум отмерил полруки и продемонстрировал ее Ахмеду, — и не смог отличить тушканчика от верблюда, наступившего ему на спину.
— Это, вообще-то, вы говорили, что тушканчик, — поправил его Ахмед. — А я подумал, медведь.
— Ты хочешь сказать, медведь больше похож на верблюда, чем тушканчик?
— Ну-у…
— В результате никто из вас не заметил, как караван идет прямо по вашим пустым головам.
Здесь уже крыть было нечем, и Ахмед резонно решил промолчать.
— Далее, — Махсум собрал суровые складки на лбу, — когда все-таки выяснилось, что это караван, а не стадо медведей или тушканчиков и пришло время нападать, появился этот Стальной Хмырь…
— Я Коготь, — ворчливо поправил его Саид, почесывая шрам на лице. — Стальной Коготь. Неужели так трудно запомнить?
— Хмырь! — раздраженно повторил Махсум. — Чугунный болван, тупой и глухой к тому же, как вон тот ваш аксакал!
— Шакал? Я не шакал! — вскинулся старик, опиравшийся обеими руками на саблю, словно на клюку. — Сам ты, молокосос, шакал облезлый!
— Хабиб-ако, он сказал «аксакал»! — крикнул возмущенному старику в самое ухо разбойник, стоявший рядом с ним.
— А, ну энтоть другое дело! — закивал тот. — Совсем другое. Извини, я не расслышал.
— Разобрались? — подождав немного, поинтересовался Махсум.
— Да, продолжайте, шеф, — разрешил Ахмед.
— Так вот, этот хмырь, которого никто не звал, выпустил коней и, повторяю, окончательно запорол все дело! Ахмед?
— Я здесь, шеф! — сделал шаг вперед разбойник, вытягиваясь «во фрунт».
— Какого лешего тебе понадобилось нападать на этого жирного борова?
— Не понял, шеф, — растерянно, честными глазами уставился Ахмед на своего предводителя.
— Повторяю свой вопрос: на кой тебе понадобилось махать саблей? Мы должны были забрать рабов и по-тихому слинять.
— Но, шеф! Мы никогда не оставляем в живых свидетелей.
— Правда?
— Да! — Ахмед рванул рубаху на груди.
— Я заметил.
— И если бы не кони…
— И не медведь с тушканчиком.
— Шеф, это уже не смешно, — надулся Ахмед.
— Совсем не смешно. А знаете, что будет дальше?
— Что?
— Один караван, добравшись до конечной станции, расскажет, что «Коршуны пустыни» — это рохли, строящие куличики из песка тюбетейками (о, прости — чалмами!), сборище младенцев в коротких штанишках, и их может обобрать каждый, кому не лень. А второй караван разнесет по всему свету, что лучше всего ходить ночью, потому что те же «Коршуны пустыни» — это вовсе и не коршуны, а слепые и глухие филины.
— Но шеф, филин как раз очень хорошо слышит и видит ночью, как днем, — не вытерпев, внес поправку Ахмед. — А вот у меня в детстве была свинья-альбинос — так та ни шайтана не слышала и не видела. Так что я с вашего дозволения заменил бы филина на эту самую свинью.
— На твой вкус, Ахмед, — не стал с ним спорить Махсум. — А теперь пошли все прочь! Мне нужно подумать.
Разбойники, ворча в бороды, разбрелись по пещере, остался один только Ахмед, продолжавший преданно смотреть в глаза своему главарю. Махсум старательно игнорировал его, но Ахмед, видимо, не собирался уходить.
— Что вы делаете, шеф? — не вытерпев, спросил он, водружая тюбетейку на голову.
— Думаю, — сухо и лаконично отозвался Махсум.
— Вы придумываете новую отмазку для Мансур-ако?
— Ахмед, я тебя прошу, уйди, а? — простонал Махсум, пряча лицо в ладонь.
— Хорошо, хорошо, — поклонился Ахмед, пятясь задом. — Если что, я тут, совсем рядом.
Махсум подождал, пока телохранитель удалится на приличное расстояние, достал из-за пазухи табакерку, повертел ее в руке — красивая вещица! — приоткрыл и прихватил двумя пальцами щепотку тонкого табака. Понюхал — ничего так. Втер в ноздри.
— А-апчхи! Апчхи!
В голове просветлело.
— Будьте здоровы, шеф! — крикнул из глубины пещеры пристально наблюдавший за ним Ахмед.
— И тебя тем же, так же, туда же, — проворчал Махсум, утирая нос пыльным, грязным рукавом — самому противно, но постирать негде.
Закрыв табакерку, он отложил ее на каменный уступок около «трона», уставился в пол, подперев подбородок рукой, и погрузился в тягостные раздумья. Должность главаря банды уже не казалась ему такой уж привлекательной и беззаботной, а сами разбойники оказались на редкость навязчивыми, шумными, требовательными — в общем, довольно большой обузой. Слишком много забот, проблем и нервов…
— Шеф, шеф! Послушайте!
Махсум очнулся от горестных мыслей, повернув голову влево. К нему через всю пещеру вразвалочку спешил Шавкат.
— Что опять случилось? Может ваш шеф хоть минуту побыть один, чтобы его никто не беспокоил?
— Случилось ужасное! — запыхавшийся разбойник вытаращил в разные стороны глаза и бухнулся на колени перед троном. Махсум от неожиданности поджал ноги. Он никак не мог привыкнуть к тому, что пред ним падают ниц — это всегда настораживало его и пугало.
— Ну что еще? — недовольно проворчал он, опуская ноги на каменный пол. — Опять недосчитался пригоршни зерна или лошадь нагадила посреди пещеры, и никто не хочет за ней убирать?
— Хуже, о шеф!
— В каком смысле — хуже? Сразу несколько лошадей? — Махсум повел носом принюхиваясь. — То-то я понять не могу, чем так отвратительно воняет!
— Вы правы, они постоянно гадят, — согласно закивал Шавкат. — Но это все мелочи, о мой шеф!
— Мелочи! — порывисто вскочил Махсум на ноги. — Устроили, понимаешь, в моем доме, то есть пещере шайтан знает что! Грязный хлев, скотный двор, а не пещера. И это, по-твоему, мелочи?!
— А что такого? — недоуменно уставился на него Шавкат. — Да вы не волнуйтесь так. Люди завтра же все уберут.
— Издеваешься? По-твоему, я должен дышать этими миазмами всю ночь, да?
— Не понимаю, — пожал плечами Шавкат. — Ведь кони…
— Убрать! Убрать немедленно, — дал отмашку Махсум, кипя от негодования. — И лошадей, и дерьмо. Все, вместе и немедленно! Распустились тут без меня!
— Слушаюсь, шеф! Конечно, шеф! Сей же час, шеф! — Шавкат пополз на карачках от трона, непрестанно стучась в него головой. — А можно вопрос?
— Валяй, — Махсум опять опустился на «трон», устланный мягкими пуховыми подушками.
— А куда убрать лошадей?
— На улицу.
— Но ведь их там кто-нибудь может увести!
— Ну почему я обо всем должен думать сам. Разве у тебя нет собственной головы на плечах?
Шавкат схватился руками за горло и побледнел. Его толстые губы плямкнули от страха.
— За что? Что я такого сделал? — выдавил наконец он. — Пощадите, о великий Черный Махсум!
— Ты о чем? — не сразу понял тот. — Слушай, кончай комедию ломать, — он грохнул кулаком по каменному подлокотнику и затряс отбитой кистью. — И разберись наконец с лошадьми.
— Выгнать из пещеры? — уточнил Шавкат. Опасность быть обезглавленным, похоже, миновала, и он быстро приходил в себя.
— Да. И поставьте охрану — делов-то!
— Но тогда кто-нибудь может заинтересоваться, что здесь делает целый табун лошадей и охрана! — осторожно заметил Шавкат.
— Ты прав, — помял подбородок Махсум. — Об этом я не подумал… Ладно! Лошади пусть остаются здесь, а дерьмо убрать. Немедленно! И пусть кто-нибудь постоянно дежурит возле них с совком или что там у вас.
— Слушаюсь, Черный Махсум!
— У тебя все?
— Не совсем, — повел плечами Шавкат, вновь подползая к трону.
— Ну, что у тебя еще? И встань, наконец. Терпеть не могу, когда штанами пол протирают.
— О, добрейший из свирепейших шефов, — Шавкат, пыхтя, поднялся с пола, отряхивая штаны. Пыль поднялась столбом, и Махсуму пришлось зажать нос пальцами, чтобы не расчихаться. — Дело в том… как бы это сказать… Не хватает двух мешков золота.
— Ты совсем недавно говорил про один, а теперь уже два? По-моему, ты сбился со счета.
— Нет, я дважды проверил, о шеф, — уверенно заявил Шавкат, ткнув себя кулаком в полную отвислую грудь. Та заколыхалась под черной рубахой.
— Проверь еще раз — бог любит троицу.
— Вы сомневаетесь в моих словах? — вновь выпучил глаза Шавкат, на этот раз оскорблено.
— Я сомневаюсь в пропаже мешков. И очень прошу тебя, не смотри на меня так — у меня от твоего взгляда мурашки по коже.
— Слушаюсь! — покорно опустил глаза Махсум.
— И куда же, по-твоему, могли деться эти мешки?
— Их украли!
— Украли? Ты в своем уме? Это же пещера, разбойничье логово! Какой идиот в здравом уме и трезвой памяти посягнет на имущество разбойников?
— Я не знаю, трезвый это был идиот или нет, но только мешков не хватает, — продолжал пискляво стоять на своем Шавкат.
— И кто же их спер, по-твоему?
— Это вам лучше спросить у духа пещеры, — низко поклонился разбойник, — он все слышит, видит и знает.
— Духа? — задохнулся от возмущения Махсум, решивший, будто этот жирный боров насмехается над ним. — Ты что, на солнышке перегрелся? Какие еще духи?
— Не духи, а дух, — влез в разговор все это время вертящийся рядом Ахмед, всегда старавшийся быть в курсе всего происходящего. — Он охраняет нашу пещеру.
— Вы что, за дурака меня держите, да? — Махсум посмотрел сначала на одного, а затем за другого. Разбойники синхронно завертели головами.
— Ваш амулет, шеф, — указал пальцем Ахмед на серебряный кругляш на цепочке, висящий на шее у Махсума. Амулет достался Махсуму вместе с одеждой и саблей в наследство от безвременно почившего Черного Кади, — это амулет духа пещеры. Как гласят предания, первый из разбойников нашел этот амулет в этой самой пещере, потер его, и ему явился дух, пообещавший служить тому верой и правдой. С тех самых пор и по сей день мы находимся под его неусыпным покровительством.
— Ахмед, тебе сколько лет? — прищурился Махсум, вытягиваясь на троне.
— Точно не знаю, — растерянно заморгал тот, пытаясь сообразить, в чем тут подвох. — А что?
— Но больше десяти?
— Гораздо больше!
— А все в детские сказки про духов веришь?
— Это вовсе не сказка, дуралей, — произнес кто-то совсем рядом.
— Кто это сказал?! — тут же вскочил на ноги Махсум, гневно озираясь по сторонам и дергая саблю за рукоятку, но та опять отказалась вылезать из ножен. — А, шайтанова защелка! Где она?
— Под рукояткой, шеф, — Ахмед, протянув дрожащий палец, указал на крючочек у самого края ножен.
— Вот потеха! — вновь сказал голос. — Этот придурок даже саблю вынуть не может без посторонней помощи!
— Ну, я кому-то сейчас набью морду! — Махсум оставил в покое саблю и ударил кулаком в ладонь. — Выходи!
— Нет, он и вправду забавный. Давно так не веселился, — противно захихикал голос.
— Это дух, шеф! — закрывая глаза руками, произнес Ахмед. — Мы же вам говорили.
— Дух или не дух, а пусть выходит и сразится со мной, — воинственно засопел Махсум, сводя брови на переносице.
— А силенок хватит, молокосос?
— Все, капут тебе, дух!
— Ой-ей, как страшно! Аж жуть берет!
— Где ты? — Махсум завертелся на месте, разыскивая нахального насмешника.
— «Я здесь и не здесь, я везде и нигде…»[7]
— Покажись, где ты прячешься, трусливый подлец, называющий себя духом?
— Ладно, пошутили — и будет, — в голосе духа прорезались стальные нотки. — В духов, значит, ты не веришь?
— Таких тварей на свете не бывает, — отозвался Махсум, но уже с некоторым сомнением — кто его знает, что в этом мире бывает, а что нет.
— Ты кого тварью обозвал, бледный щенок? — громыхнул голос духа над самым его ухом.
Махсум дернулся в сторону, но вдруг почувствовал, как кто-то очень сильный шутя поднимает его за шкирку в воздух.
— Мама! — забился он в ужасе, суча руками и ногами. Воротник рубахи врезался ему в горло, а сама рубаха предательски затрещала. — Спасите! — сдавленно прохрипел Махсум. — Кто-нибудь!
Но никто из разбойников, скованных липким страхом, даже не сделал попытки приблизиться к своему главарю.
— Теперь веришь?
— Верю, верю. Только отпусти, прошу тебя.
— То-то же!
Невидимые пальцы разжались. Махсум с пары метров грохнулся на пол и быстро отполз в угол, оттягивая воротничок и массируя горло.
— Шеф, лучше не злите его, — почти шепотом произнес Ахмед.
— Да, шеф, не зли меня, — по голосу, принадлежавшему духу, невозможно было определить, шутит тот или говорит всерьез.
— Если ты и вправду такой всесильный… — начал Махсум, поднимаясь с каменного пола и потирая зашибленную ляжку.
— А что, у тебя остались еще сомнения? Если хочешь, я тебя сейчас вышвырну вон из пещеры. Могу даже сквозь закрытую дверь — так, мне кажется, будет эффектнее.
— Кхм, нет уж, спасибо. А вот ты лучше скажи, куда делся мешок золота?
— Два, — быстро поправил его Шавкат, выставив средний и указательный пальцы. — Два мешка!
— Не скажу! — тут же уперся дух.
— Как не скажешь? — Махсум озадаченно нахмурился.
— А вот так: не скажу, и все тут.
— Не знаешь?
— Знаю, но не скажу!
— Фу-у! — устало выдохнул Махсум. — Разговор двух идиотов.
— Нет, что ты! Одного идиота и одного духа.
— Да что же это такое, а? Какое-то привидение оскорбляет почем зря! — всплеснул руками Махсум и сложил их на груди, надув щеки. — Ахмед, ты же говорил, он подчиняется владельцу амулета?
— Маленькая поправочка для особо интересующихся, — охотно пояснил дух, хотя его никто и не спрашивал. — Я не трогаю владельца амулета и вынужден позволять ему находиться в этой пещере, хотя с огромным удовольствием давно вышвырнул бы отсюда и его самого, и его приспешников. О подчинении даже и речи никакой не было.
— Это плохо, — горько заключил Махсум, хотя что ему, собственно, за дело до какого-то духа. Обходился же он как-то без его могущества раньше.
— Кому как, — в тон Махсуму отозвался дух пещеры.
— Значит, не скажешь про мешки?
— Не скажу!
— Почему?
— Странный вопрос. А почему я вообще должен тебе что-то говорить про мешки? — неподдельно удивился дух.
— Потому что это наши мешки! — не вытерпел Шавкат, рванув рубаху на груди. — Наши! Мы их воровали!
— Ты, толстяк, кажется, умеешь немного считать? — обратился дух после секундной заминки к Шавкату. — Я не раз наблюдал твои потуги в этом направлении.
— Ну? — спросил Шавкат, хотя понял от силы половину фразы.
— Так считай же! Вы живете в этой пещере уже сорок лет плюс-минус, так? Я имею в виду именно ваше незаконное банд-формирование в данном составе.
— Что-что наше? — переспросил Шавкат. Было почти слышно, как в его черепушке скрипят извилины в попытке проникнуть в смысл последней фразы духа.
— Вашей разбойничьей шайки, о мой необразованный свиноподобный друг. Так как, ты согласен с тем, что вы живете здесь сорок лет?
— Вроде, так, — неуверенно отозвался Шавкат, переглянувшись с Ахмедом. Тот только плечами пожал.
— Получается, я вас, засранцев, терплю столько времени, — а одно только это дорогого стоит! — и охраняю ваше барахло, которым вы завалили всю мою прекрасную пещеру! Если учесть мое долготерпение и стоимость награбленного, то за хранение положим золотой в день.
— Не многовато ли? — засомневался Шавкат, поведя шеей.
— В самый раз, мой сладкий жадина! Не сомневайся. А отсюда следует, что вы задолжали мне… подсчитал?
— Э-э… — растерялся Шавкат. Глазки его забегали. — Мне нужно время.
— Не утруждай свой мизерный мозг, все давным-давно подсчитано: в день золотой — это три шестьдесят пять золотых в год, и триста шестьдесят шесть раз в четыре года.
— Это почему еще? — возмутился Шавкат непонятному ему счету. — Что еще за лишний золотой каждый четвертый год?
— Он прав, — ответил Махсум за духа. — Один раз в четыре года бывает високосный год — он длиннее на один день.
— Хоть один грамотный человек нашелся, — похвалил его дух пещеры. — Итак, триста шестьдесят пять умножим на четыре и прибавим один.
— Постой, постой, — выкинул вперед руку Шавкат. — Что это значит: умножим? Это что такое?
— Неужели ты настолько глуп? Умножить, это взять что-то несколько раз.
— Значит, нужно складывать! — ударил кулаком по коленке Шавкат. — Умножение еще какое-то выдумали.
— Складывай, — подумав, разрешил дух. — А я умножу, с твоего позволения? — и, не дождавшись ответа, продолжал вещать: — Получится одна тысяча четыреста шестьдесят один золотой. А теперь все это помножим на десять. Итого: четырнадцать тысяч шестьсот десять золотых за сорок лет безупречной службы.
— Это грабеж средь бела дня! — вскочил на ноги покрасневший от возмущения Шавкат.
— Кто бы говорил!
— Но это слишком большая сумма.
— Ты так считаешь? Тогда я сейчас вышвырну все ваше барахло из пещеры, и ты можешь лично охранять его.
— Не выкинешь!
— Выкину!
— Стойте! Давайте не будем горячиться, — Махсум уперся ладонью в желеобразную грудь Шавката, и тот разом сник. — Сколько было в каждом из мешков, которые пропали? — спросил он у разбойника.
— По три тысячи монет! Я сам упаковывал, и потому знаю.
— Значит, тебе, дух, причитается за работу почти пять мешков золота?
— Именно так.
— Округлим до пяти, и мы в расчете.
— Но, шеф! — возмутился было Шавкат, но Махсум прихлопнул ему рот ладонью.
— Так как, дух?
— Согласен, шеф, — в голосе духа Махсуму послышалась ирония, но он решил не связываться с ним, тем более, это было не только бессмысленно, но и могло оказаться крайне вредным для здоровья. — Это справедливо.
Три мешка в углу «золотого резерва» разбойников отделились от общей кучи и отодвинулись в сторонку. Лица у разбойников побледнели, а волосы (разумеется, у кого они наличествовали) встали дыбом, приподняв чалмы и тюбетейки.
— С оплатой твоих услуг мы разобрались. А теперь скажи нам, где еще два мешка, — стараясь сохранить хотя бы внешнее хладнокровие, вновь спросил Махсум.
— Слушай, ты, сопляк, — не на шутку разозлился дух, — разве я спрашиваю, куда ты деваешь свои деньги?
— Нет, но…
— В таком случае не суй свой нос и ты в мой кошелек!
Крыть было нечем, но Махсум не собирался сдаваться так легко и быстро.
— Меня вовсе не интересует, куда ты тратишь свои деньги. Я спрашиваю: кому ты их отдал, потому что сильно подозреваю, что этот человек стал здесь постоянным гостем и мешками таскает отсюда золото, а это, согласись, мягко говоря, не очень хорошо.
— Разве что-то пропало из ваших вещей?
Махсум перевел взгляд на стушевавшегося Шавката.
— Нет. Пока нет, — помявшись, ответил тот.
— Вот когда пропадет, тогда и будешь выступать, а пока оставь меня в покое, смертный. Я устал от пустой болтовни и беспочвенных претензий на некачественное исполнение мной моих служебных обязанностей. Я все сказал!
В пещере повисла гнетущая тишина. Лишь гудело пламя в стенных горелках, еле слышно журчала вода, сбегая по стенам в каменные чаши, да зеленые мухи, жужжа, кружили над свежими кучами конского навоза.
— Что он сказал? — переспросил Ахмед у Махсума. — Я не понял ни слова. Особенно в конце.
— Он сказал, что он хороший охранник и обсуждать с нами свои мешки не собирается.
— Мда… — почесал затылок Ахмед. — Но мы просто обязаны узнать, кто сюда повадился ходить!
— Вот ты и узнавай, — Махсум вернулся на трон, взял в руки табакерку и принялся вертеть ее в пальцах. — А мне и без того проблем хватает. Нужно ехать к этому фраеру с докладом, а что я ему скажу?
— Вы что-нибудь обязательно придумаете, шеф! — похоже, Ахмед даже не сомневался, что Махсуму в очередной раз удастся успешно выкрутиться.
— Ты так думаешь?
— Уверен! У вас ведь не голова, а…
— Да знаю, знаю, — отмахнулся от него Махсум, но в душе остался за себя очень горд. Кто ему раньше, в прошлой жизни мог сказать такое? Да вот в чем проблема: важно ли все это на самом-то деле?..
Не только у Али-бабы и разбойников эта ночь оказалась бессонной и крайне беспокойной. Главному сборщику налогов тоже почти не удалось сомкнуть глаз, и это, как вы понимаете, не прибавило ему хорошего настроения и не добавило доброжелательности. И без того пребывающий в отвратительном настроении Мансур из-за огромных непредвиденных трат на коней этому молодому наглецу и выскочке Махсуму, никак не находил себе места и все безуспешно пытался понять, где и в чем его провели, а тут еще и поспать толком не дали.
Стоило утомленному неприятными событиями дня Мансуру отправиться на покой, как прибыл первый голубь. Слуга, получивший четкие указания от своего хозяина, разбудить того, если придет сообщение — Мансур всей душой надеялся, что на этот раз оно уж точно будет крайне приятным, — так и сделал. Держа в руках трепыхающуюся птицу, слуга на цыпочках прошел в опочивальню Главного сборщика налогов и осторожно позвал:
— Господин, проснитесь. Господин!
— Что, что такое? — тут же вскочил с постели Мансур, хлопая сонными глазами. — Что тебе понадобилось от меня, презренный осел? Мне только-только удалось заснуть!
— Вы просили разбудить вас, если прибудет голубь с посланием, — низко склонился черный слуга, протягивая в вытянутых руках голубя Мансуру.
— Так чего же ты молчал, остолоп? Быстро давай его сюда! — Мансур спешно сполз с курпачей и выхватил из рук слуги голубя. Слуга, кланяясь, попятился назад и замер около самой двери, ожидая дальнейших приказаний.
Мансур, дрожащими от волнения пальцами отвязал от лапки голубя скрученную в трубочку бумажку, развернул ее и, напрягая глаза из-за царившего в комнате сумрака, прочел, шевеля губами:
«О достославный Мансур-ако, Величайший из великих сборщиков налогов, заступник обделенных и нуждающихся!..»
Начало Мансуру понравилось. Он растянул губы в самодовольной улыбке и сам себе кивнул.
«Спешим сообщить вам, что ваших коней, как и было условлено, мы получили, хотя и не без трудностей, за что огромное спасибо. С нижайшим поклоном, Черный Махсум».
Осталось совершенно непонятным, за что благодарили: за трудности или за коней, но это Мансура сейчас очень мало волновало.
Дважды перечтя содержимое записки, Мансур на всякий случай заглянул на обратную сторону и повертел бумажку в руках. Улыбка сползла с его лица, сменившись гримасой негодования.
— Да что себе позволяет этот проклятый щенок! Будить меня из-за каких-то там дрянных коней! Плевать мне на твои трудности, безмозглый ишак, шакалий выродок, верблюд безгорбый! Чтоб ты сдох вместе со своими конями! — бесновался Мансур, распинывая ногами подушки и брызгая слюной. Затем он изорвал на клочки бумажку и запустил ими в слугу. — Пошел вон!
— Слушаюсь, — еще ниже поклонился слуга и выскочил из комнаты, как ему и было приказано, вон, неслышно затворив за собой высокие тяжелый створки дверей.
Мансур вновь растянулся на курпачах, долго смотрел в потолок, не в силах успокоится, а потом забылся беспокойным сном, ворочаясь и бормоча что-то во сне. При этом ноги и руки его постоянно вздрагивали, а то и вовсе ходили ходуном, будто Мансур спасался от кого-то бегством.
Спустя час слуга вновь заглянул в комнату своего хозяина, неся очередного голубя. Сильные и далеко не беспочвенные сомнения одолевали слугу, но не доложить о прибывшей птице было еще страшнее.
— Господин? — очень тихо позвал слуга в надежде, что Мансур не расслышит, и тогда можно будет удалиться с чистой совестью и спокойной душой. — Господин, вы спите?
— Где? Кого? Что? — опять вскочил Мансур, пяля на слугу бестолковые, красные от недосыпа глаза.
— Еще один голубь, о сиятельный господин! — вновь протянул руки к своему господину слуга.
— Опять? — разозлился Мансур. — Давай сюда этого проклятого голубя и пшел отсюда!
— Слушаюсь! — слуга низко поклонился, сложив руки на груди, и спешно покинул опочивальню своего господина.
— Голубь, голубь… — Главный сборщик налогов, ворча, снял с лапки птицы очередное послание и развернул его. Чтобы прочесть убористые завитушки букв, пришлось поднести бумагу к масляной лампе, горевшей на деревянном столике рядом с постелью.
«О достойный владыка несметных богатств и наших душ! Извещаем тебя о том, что главарь наш Черный Махсум принял решение выехать на дело в сей ночной час и просит вас благословить его начинание, дабы было оно успешным и доходным. Писано в Час Свиньи Ахмедом, телохранителем Шефа у врат Тайной Пещеры».
Мансуру, чей мозг уже плохо в силу бессонной усталости воспринимал витиеватые фразы, пришлось прочесть записку несколько раз, чтобы понять, о чем в ней идет речь, а когда понял, то взъярился так, что взялся громить собственную спальню. Схватив за ножку стоявший рядом с постелью бронзовый подсвечник, он принялся неистово размахивать им, круша все, что подворачивалось ему под руки: от чайного столика, подаренного ему важным гостем из Китая, до дивных статуэток и дорогих расписных кувшинов.
— Свиньи? Я тебе покажу свинью, проклятый оборванец! В носилках я видал твои начинания, прыщавый идиот, хорек пучеглазый, чтоб тебя скривило, чтоб тебя шайтан побрал, шеф проклятый, вместе с твоим бестолковым телохранителем! Ах ты, черная сволочь, пес паршивый!..
Сбежавшаяся на нечаянный шум в опочивальне своего господина охрана и прислуга, жалась к стенам комнаты, не решаясь остановить или хотя бы воспрепятствовать разъяренному Мансуру. Никто из них не понимал причины подобного внезапного буйства, охватившего сиятельного вельможу, но теперь уж точно ни у кого из присутствующих не осталось сомнений: их господином овладел джинн безумия. А перечить разбушевавшемуся ненормальному, как известно, все равно что сражаться с бешеным львом голыми руками.
Но вскоре запал Мансура начал иссякать, а потом и вовсе сошел на нет. Запыхавшийся сборщик налогов выронил из рук погнутый подсвечник и, тяжело дыша, опустился на пол, озирая устроенный им самим же разгром в собственной комнате. Еще недавно богато обставленная спальня превратилась в пыльный барак, усыпанный осколками дорогой посуды, бесценных статуэток и обломками искусно сработанной резной мебели. Целого не осталось ничего, разве что серебряный поднос, который еще можно было выправить, да курпачи с подушками, до которых Мансур просто не успел добраться.
— Вай мэ! — схватился за голову Главный сборщик налогов, немного придя в себя. — Такие деньги! Такие… Ну, попадитесь вы мне, проклятые нечестивцы — придушу вот этими самыми руками! Уй-юй, мои кувшины, мои статуи!.. Чтоб ты сдох, Черная Собака со своим плешивым выродком Ахмедом! Что вы стоите, ослы? — набросился Мансур на прислугу, тяжело поднимаясь с пола и оскальзываясь на хрустящих под ногами осколках фарфора и мрамора. — Быстро уберите здесь все и постелите мне в главной комнате — я буду спать там. Вай мэ…
В главной комнате, где Мансур обычно принимал гостей и вершил свои черные делишки, было не так душно, как в спальне — окна комнаты выходили на огромный фонтан, высоко вверх выбрасывающий свои хрустальные ломкие струи, и потому с улицы тянуло влажной свежестью. Журчание воды действовало на Мансура успокаивающе, и он постепенно расслабился, лежа на подготовленном ему мягком ложе и вдыхая ночные ароматы. Мансур даже позволил себе улыбку, настолько ему стало хорошо. Глаза сами собой закрылись, губы сладко почмокали — Мансур приготовился спать, но не тут-то было. В окно впорхнул очередной голубь…
Мансур, потревоженный шорохом крыльев, раскрыл глаза и проследил за голубем, наматывающим круги под самым потолком. Птица, немного покружив по комнате, спикировала вниз, уселась прямо на чело Главного сборщика налогов и принялась ворковать, дергая при этом головой, будто кланяясь.
— Что, опять? — сил у Мансура уже не осталось, и он лишь лениво смахнул голубя со лба, перевернувшись набок, лицом к стене. Но голубь, счастливый тем, что вернулся домой, похоже, не собирался сдаваться. Он упорно продолжать штурмовать голову Мансура, требуя внимания к собственной персоне. — Да уйдешь ты от меня или нет, джинново отродье! — замахал на голубя руками Мансур. — Кыш! Пшел отсюда! Кому говорю? Отстань от меня!
Голубь отлетел в сторонку, удобно устроился на узком подоконнике и, нахохлившись, с осуждением в бусинках глаз уставился на своего хозяина; тот — на голубя. И тут начался самый настоящий ночной кошмар, с той лишь разницей, что все происходило наяву. Один за другим в окно начали влетать голуби, выписывать по комнате кренделя, неистово, словно от радости, гадя на все, включая несчастного Мансура, не успевавшего увертываться от птиц и лишь заслонявшегося от них руками. Вы же помните, что голуби, перед тем как отправиться восвояси, плотно поужинали, а полет был долгий, ну и — сами все понимаете.
В мгновение ока Мансур был сплошь покрыт птичьим пометом не хуже статуй и памятников, что стоят в парках и скверах годами. Крайне довольные собой птицы, воркуя и распушая хвосты, опускались ему на голову, плечи, важно прохаживались по рукам и ногам, не обращая ровным счетом никакого внимания на протесты хозяина комнаты.
— Уберите их! Уберите их от меня! — кричал уже порядком осипший Мансур. — Эй, кто-нибудь! Слу-уги, карау-ул!!!
Возникшая в распахнувшихся с грохотом дверях прислуга, быстро разобравшись в происходящем, накинулась на голубей с метлами, тряпками, палками и всем, что попадалось под руку. Птицы всполошились по-настоящему, заметавшись по комнате и гадя при этом с утроенным рвением. Вылететь на улицу им почему-то не приходило в голову. А через окно прибывали все новые и новые птицы…
Мансур, поскуливая, на карачках прополз меж снующих ног, выбрался из комнаты и в полном изнеможении растянулся посреди коридора, высунув меж полных губ кончик языка. Возле него по обе стороны возникли двое стражников, подхватили бесчувственное тело своего господина на руки и потащили в умывальню, где Мансура быстро, брезгливо воротя носы, раздели четыре наложницы, опустили в бадью с горячей водой и взялись отдраивать от птичьего помета. Мансур, разомлев то ли от горячей воды, то ли от нежных прикосновений женских рук, так и уснул в кадке. Как его обтирали насухо, одевали и переносили на новую постель, устроенную рядом с гаремом, он не помнил…
Махсум явился на прием к Главному сборщику налогов, когда солнце уже поднялось над верхушками пальм, росших под самыми окнами дворца. Войдя в комнату, куда их пригласил слуга, с поклоном указав рукой на дверь, Махсум в сопровождении своего телохранителя остановился у самого входа и в знак приветствия дернул подбородком. Ахмед, напротив, очень низко поклонился — страх перед влиятельными людьми в нем был неискореним, и, надо заметить, не без причины. Еще двое разбойников ввели в комнату трех рабов и замерли по обе стороны от них.
Сонный и злой, будто невыспавшийся хорек, Мансур восседал за дастарханом, лениво потягивая из пиалы зеленый чай. Гостям он из принципа не предлагал, лишь одним глазом мельком удостоил вошедших и отвернулся к окну, будто никого, кроме него в комнате не было. Кабинет, нужно сказать, слуги уже успели прибрать, начисто оттерев пол, стены, мебель и большую китайскую вазу, стоявшую в углу комнаты. Виновники ночного переполоха были все до единого пойманы и заключены в тесную клетку, стоявшую на окне, и теперь голуби, сидя друг у друга на головах, словно сельди в банке, недовольно лупили глаза на своего хозяина, явно не понимая, за что им вышла такая опала.
— Почему не кланяешься, как положено? — не поворачивая головы, спросил Мансур. Вопрос был явно адресован Махсуму, но тот и бровью не повел.
— С вашего позволения, оставим эти придворные глупости, — дерзко ответил ему Махсум, делая шаг вперед. — Мы с вами деловые люди, Мансур-ако, и поэтому давайте сразу перейдем к делу.
Мансур от такой наглости собрался было кликнуть стражу с острыми секирами — какой-то паршивый заносчивый юнец считает его ровней себе! — но сдержал свой гнев.
— Деловые? Возможно, но я не вижу, чтобы ты занимался делом, — Мансур допил чай и отставил в сторонку пустую пиалу. — Кого это ты мне припер сегодня?
— Это рабы, которых мы захватили, — гордо сказал Махсум.
— А это уже кое-что! — Мансур заметно повеселел, в глазах у него загорелись алчные огоньки. Он вскочил с подушек, быстро пересек кабинет и принялся едва ли не обнюхивать «товар». — Девчонка хороша, нет слов! — качая головой, прицокнул он языком. — Мальчишка тоже может сгодиться, но вот старик совершенно негоден, мда…
— Они идут одним комплектом!
— Как-как? — переспросил Мансур, поворачиваясь к Махсуму и сцепляя руки за спиной. — Комплектом? Что это еще значит — комплект?
— Это значит, что они идут вместе, в одной упаковке, — охотно пояснил Махсум Главному сборщику налогов. — Они родственники.
— Э-э, какое это имеет значение, — скривил губы Мансур, вглядываясь в изможденное лицо старика. — А остальные рабы? Они, верно, ждут во дворе?
— Это все, — коротко ответил Махсум, даже не поведя бровью.
— Как… все? — пошатнулся Мансур от такого заявления, схватившись за правый бок. — А остальные? Где остальные, я тебя спрашиваю, о моя несчастная больная печень?!
— Разбежались по милости тех коней, что вы нам всучили.
— Как это? — Мансура опять повело, и он отступил на шаг назад, теперь уже хватаясь за сердце. — Ты опять?.. — задохнулся он, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. — Опять, проклятый черный шакал, пытаешься обвинить меня в своих собственных неудачах?
— С вашего позволения, о великий, — влез с подсказкой Ахмед, любивший во всем точность, — его зовут Черный Махсум.
— Да начхать! — яростно взмахнул руками Мансур, наскакивая на Ахмеда. Тот мгновенно спрятался за спину своего предводителя. — Ты, презренный писака, отвечай: зачем писал мне письма ни о чем? Зачем спать не давал? Отвечай!
— Попрошу вас не повышать голоса на моего подчиненного, — Махсум выпятил грудь, заслоняя собой присмиревшего Ахмеда.
— Что? Да как ты?.. — опешил Мансур. — Как ты смеешь, сопляк, указывать мне — великому визирю нашего достославного эмира?! Да я тебя… Я тебя…
— Вы все сказали? — тем же спокойным тоном спросил Махсум, выслушав гневную тираду Мансура.
— Да! Нет! Не все! Я тебя…
— Оставим пустые угрозы, — прервал его Махсум, — и разберемся во всем по порядку.
— Да-да, — вновь оживился, потирая ладони, Мансур, — разберемся. Сейчас мы во всем разберемся! И, клянусь Аллахом, когда я дознаюсь до правды, тебе отрубят голову.
— Не будем спешить, Мансур-ако, сверкая пятками перед паровозом.
— Перед чем? — уставился на него в полной растерянности Мансур.
— Неважно! — не стал ничего объяснять Махсум. — Значит, так: во-первых, голуби. Вы зачем нам их дали?
— Да я это… чтобы… Чтобы вы посылали мне важные сообщения! — нашелся наконец Мансур, потрясая над головой кулаками. — Важные, понимаешь? А ты что мне слал?
— Но разве это не важно, что мы получили коней?
— Ты издеваешься надо мной, да? Какое мне дело, получил ты их или нет!
— Предположим. А то, что мы едва не опоздали из-за этих самых коней к каравану — это вас тоже не касается?
— Нет, почему же! Это касается, — закивал Мансур головой. — А при чем здесь мои кони?
— А это вы у своего белого вояки спросите, который не отдал нам коней, когда мы их потребовали.
— Как не отдал? — Мансур почувствовал, что начинает косеть. — Почему не отдал?
— Знаете, почтеннейший, это вопрос не ко мне, — Махсум сложил руки на груди и выставил вперед правую ногу. — Это вы со своими подчиненными разбирайтесь.
— Я разберусь! Я сейчас во всем разберусь, гнусный плут! — Главный сборщик налогов погрозил Махсуму кулаком и надул покрывшиеся румянцем негодования щеки. — Позвать ко мне этого… как его… Гази!
— Кого? — переспросил слуга, стоявший все это время в углу комнаты в ожидании повелений своего господина.
— Гази, о ослоподобный чурбан! Белый Воин, что вчера являлся ко мне.
— Но меня вчера здесь не было, о мой повелитель! — напомнил ему слуга. — Вы меня вчера посылали в город.
— Если ты скажешь еще хоть слово, то я пошлю тебя к палачу!
— Слушаюсь! — слуга подхватился и выскочил за дверь.
— Подождем, — напыщенно произнес Мансур, поднимая пиалу. Другой слуга тут же схватил чайник и наполнил пиалу чаем.
— Подождем, — в тон ему отозвался Махсум.
Мансур недовольно покосился на него, но ничего не ответил.
Ждать пришлось не очень долго. Не успел Мансур выпить и полпиалы, как створки дверей с треском распахнулись, и на пороге комнаты в сопровождении слуги возник тот самый воин, что перегонял коней.
— Звали? — грозно спросил тот у хозяина комнаты, не растрачивая времени на пустые приличия.
— Я не звал, а приказал тебе явиться, воин!
— Неважно! Говорите быстрее, что вам опять понадобилось от Гази, — воин положил руку на рукоятку сабли.
Мансур некоторое время размышлял, стоит ли ввязываться в пререкания с этим ретивым воякой или лучше не стоит. Он прекрасно знал, что высокомерие у Белых Воинов зашкаливает, но сейчас был не совсем подходящий момент, чтобы ставить этого зарвавшегося Гази на место. Поэтому Мансур, криво улыбнувшись, спросил:
— Скажи, Гази, отвел ли ты вчера табун, как тебе приказывали, и передал ли ты его вот этому… Черному Махсуму? — поморщился он, словно отведал кислятины.
— Я исполнил все в точности, как мне было приказано! — гордо ответил Гази, скосив глаза на Махсума.
— Ну, что ты на это скажешь? — прищурился Мансур, обращаясь к молодому главарю шайки разбойников.
— Я не говорил, будто мы не получили коней. Я сказал: он нам не отдал коней по требованию.
— Гази? — Мансур опять повернулся к воину. — О чем он толкует?
— Этот черный заморыш со своим слугой преградили мне дорогу, когда я спешил доставить коней в ущелье. Он потребовал отдать ему коней сей же час — я ему отказал.
— Ты не отдал коней? — вскинул брови Мансур. — Но ведь тебе было приказано передать коней ему в руки!
— Мне было приказано передать коней ему в руки в ущелье, а я привык исполнять приказы в точности, — сухо произнес Гази.
— Э-э, я… — Мансур почесал затылок. — Я не знаю! Да и какое это имеет значение, где вы забрали коней!
— Для вас, возможно, — не согласился с ним Махсум, — а мы тащились по жаре три часа, и когда наконец пришли в ущелье, то чуть не опоздали к прибытию каравана.
— Но ведь не опоздали же! — нашелся Мансур.
— Почти опоздали, и не успели занять выгодную позицию, — выкрутился Махсум.
— Я больше не нужен? — осведомился Гази. — А то у меня завтрак стынет.
— Нет, ты можешь идти, — раздраженно дозволил Мансур — завтрак, видишь ли, у него! Он потом поговорит с их начальником, а может, и не поговорит… К чему создавать себе лишние проблемы.
Белый Воин, в очередной раз без положенного поклона, развернулся на месте и вышел вон, распихивая встречных широкими плечами.
— Хорошо, предположим этот высокомерный ишак-альбинос… — начал Мансур, но тут же осекся.
Стук каблуков в коридоре стих, затем возобновился, и в распахнутых дверях возникла статная фигура Гази. Тот смерил притихшего, сжавшегося в комок Мансура грозным взглядом и поджал нижнюю челюсть.
— Ой-ей, — только и сказал Главный сборщик налогов. — Разве я сказал ишак? Я случайно оговорился. Я хотел сказать Белый Воин. Да-да, именно доблестный Белый Воин!
Гази поиграл желваками и, не говоря ни слова, удалился доедать свой завтрак.
— Так вот, — вновь приободрился Мансур, как только гроза миновала. — Предположим, этот доблестный Белый Воин, — он вытянул шею, выглядывая в коридор — Гази видно не было, — этот несносный ишак, — Мансур вновь замер, прислушиваясь, но все было тихо, — не передал тебе коней сразу, но ты ведь успел перехватить караван! Где рабы?
— Разумеется, разбежались, — ответил Махсум, нисколько не смущаясь.
— То есть как это: разумеется? Что ты несешь, болван? — взорвался Мансур, расплескивая остатки чая на подушки.
— Я бы попросил вас, уважаемый, без оскорблений. Взять рабов помешали ваши ненормальные кони!
— Ты издеваешься надо мной? — Мансур хватил пиалой об пол, и осколки, звеня, заскакали по полу. — Это отличные кони. Самые лучшие, сильные.
— И самые избалованные, — добавил Махсум. — Они только и могут, что жрать. Вместо того чтобы дожидаться своих хозяев, они налетели всем табуном на мешки с зерном, будто их не кормили лет пять, и едва не затоптали моих людей!
— Так нужно было их сначала покормить! — топнул ногой Мансур. Ему уже порядком надоело пререкаться с этим сопляком.
— А разве у нас было время это сделать, когда мы только и успели, благодаря вашему ишаку-альбиносу, что доскакать до пещеры и взять остальных людей? И вообще, заберите своих избалованных в доску коней и дайте нам нормальных, которые не кидаются жрать, сметая все на своем пути, как только заметят еду!
— Ты врешь, наглец! — вскочил на ноги Мансур. — Врешь, собака безродная! Вот ты, старик, — кинулся он к согбенному старику, закованному в цепи, которого под руку поддерживал мальчик, — скажи, как все было на самом деле и, клянусь Аллахом, я дарую тебе и твоему отпрыску свободу!
— Я никогда в жизни ни разу не соврал, — еле слышно произнес старик, — и сейчас не совру: все было именно так, как сказал этот юноша в черном. Кони бросились к просыпавшемуся из мешков зерну и едва не затоптали его людей. Меня самого мой внук едва успел вытащить из-под их копыт.
— У-у, гнусный старик! Признавайся, ты сговорился с ним, да? Мне назло сговорился!
— Увы, это чистейшая правда: все именно так и было, — вздохнул старик.
— Старый пускатель ветров! Не видать тебе никакой свободы — дуракам свобода не нужна! А ты… — Мансур порывисто обернулся к Махсуму. — Ты…
— Что? — спросил Махсум, разглядывая ногти на собственных пальцах и никак не реагируя на брызжущего слюной Главного сборщика налогов.
— Ты! Продашь этих рабов на рынке, сегодня же! И принесешь мне деньги, понял?
— Чего ж тут не понять? — пожал плечами Махсум. — И совсем необязательно так кричать, я не глухой.
— Пошел вон, черный щенок! Вон!!! — неистово затопал ногами Мансур. — Вскоре получишь новое задание и только попробуй и на этот раз оплошать.
— Посмотрим, — неопределенно отозвался Махсум.
— Что ты сказал?!
— Я сказал, всего вам доброго, сиятельный Мансур-ако!
— Во-он! С глаз моих долой! — Мансур в полном бессилии свалился на подушки, держась одной рукой за сердце, а другой за правый бок. — Все вон! Ох, табиба[8] ко мне… кто-нибудь… Быстрее!
Двери за спиной спешно покинувших комнату разбойников закрылись, и вопли Главного сборщика налогов стихли.
Махсум подмигнул бледному Ахмеду, все еще толком не пришедшему в себя.
— А ты говорил.
Мимо них промчался словно угорелый, придерживая рукой тюбетейку и трепеща синими атласными шароварами, слуга.
— Но я до сих пор не возьму в толк, как вам это удалось, шеф? — озадаченно спросил Ахмед, следуя к выходу за своим предводителем.
— Очень просто: всегда нужно говорить правду, только правду и ничего кроме правды. А теперь показывай, где у вас тут продают рабов. А заодно не мешало бы где-нибудь основательно подкрепиться, ты как считаешь?
— Я только «за», мой шеф! — моментально оживился Ахмед.
— А то!..
Таким образом, молодой человек в очередной раз обвел вокруг пальца влиятельного визиря Мансура, но долго ли это могло продолжаться? Сколько еще можно было безнаказанно дурачить грозного сборщика налогов, играя с огнем? На этот вопрос, конечно, трудно ответить — дураков, наделенных властью, разумеется, пруд пруди, но не все из них законченные. И Махсум, хотя и привык считать себя умнее всех и пока ему сходили с рук его неудачи и промахи, но он, разумеется, понимал — это не может продолжаться вечно, и когда-нибудь… Об этом самом «когда-нибудь» Махсум предпочитал не думать, ибо мысли его тут же становились горьки, словно измена девушки, и черны, как его одежды, а в душу нет-нет, да и закрадывался холодок страха.
— …А кому рабы, свежепойманые рабы! — надрывался Ахмед, скача по высокому деревянному помосту. — Подходи, налетай, не зевай — разбирай!
Народ толпился возле помоста, таращил глаза, о чем-то шептался, но никто не предлагал цены. Махсум стоял в сторонке, молча наблюдая за происходящим вполглаза. Сытный обед, состоявший из шурпы и трех палок шашлыка с крупными кусками мяса приятно ворочался в его желудке, и молодого предводителя разбойников тянуло в сон.
— Что, никому не нужны исправные рабы? Да не может этого быть! — не унимался Ахмед. — Ну, кто даст цену? Вот вы, уважаемый!
— Залежалый у тебя товар, — покачал головой один из богато одетых горожан, на которого указал палец Ахмеда.
— Э, зачем так говоришь! Для вас — только все самого лучшего качества.
— Где ты этого старого хрыча откопал?
— Ты неправ, уважаемый! Ох, неправ. Он хоть и неказист, но даст фору молодым, к тому же много не съест и мало поспит. Орел, а не мужчина!
— Насчет орла я что-то сильно сомневаюсь… — заартачился богач. — Выглядит эта старая развалина не очень, того и гляди, загнется.
— Э, не хочешь — не бери! Другому продам! А хочешь, молодого возьми — всего триста монет. Гарантия десять лет. Старика отдам бесплатно, в нагрузку.
— Да не хочу я твоего старика!
— Нет? Без старика дороже, уважаемый — триста пятьдесят. И гарантия меньше.
— Да ну тебя, балабол! — махнул рукой богач и собрался было уйти.
— Эй, постой! Не хочешь мальчишку с гарантией и подарком — возьми девчонку! Девчонку возьми, говорю! Смотри какие ножки, ручки, глазки, а зубки… Ай, ты чего кусаешься?! — едва успел отдернуть пальцы Ахмед.
— Еще раз свои грязные пальцы сунешь мне в рот, — с презрением бросила ему девушка, взмахнув гривой пышных черных волос, — я тебе его по самый локоть откушу.
— Плетки захотела, да? Я тебя быстро научу, как пальцы по локоть откусывать! — Ахмед выхватил из-за спины плетку.
— Давай, смельчак! — красавица сжала кулаки связанных рук. — Ты только и можешь, что на беззащитных девушек с плетками бросаться?
— Ах ты!.. — Ахмед взмахнул плеткой, но девушка быстро выбросила руки вперед и толкнула разбойника в грудь. Тот зацепился каблуком сапога за край косо прибитой доски и под дружный смех толпы вылетел с помоста. — О-о, как больно! — застонал он, поднимаясь из пыли. — Ну, ты у меня сейчас попляшешь, дрянная девчонка, ты у меня… — он полез обратно на помост, но вдруг ощутил, как чьи-то сильные пальцы сжали его плечо.
— Зачем портишь свой товар, купец?
Ахмед замер с поднятой ногой, потом медленно опустил ее и, втянув голову в плечи, обернулся назад. За плечо его держал смуглый худощавый парнишка в поношенной одежде и потертой выцветшей тюбетейке.
— А ты кто такой, чтобы мне указывать, оборванец? — тут же успокоил Ахмед. Юноша, судя по его виду, никакой опасности не представлял. — Может, купить ее хочешь? — расхохотался Ахмед. Толпа вокруг загоготала ему в унисон. — Недорого возьму, всего пятьсот монет!
— Может, и возьму, — спокойно ответил ему Али-баба. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Ха! Да откуда у тебя такие деньги?
— А тебе что за дело? Ты продаешь — я покупаю! Сколько за всех?
Толпа разом притихла. На шутку это никак не походило.
— За всех? — глаза у Ахмеда полезли на лоб. — Ты хочешь купить всех троих?
— Ты, как я погляжу, туг на ухо, — дерзко бросил ему Али-баба. — Так сколько?
— Э-э, — растерялся Ахмед, скребя шею концом плетки. — Давай тысячу монет, и по рукам.
— Шестьсот! — ввязался в торг Али-баба, с детства привыкший торговаться на базаре с жадными торговцами.
— Девятьсот!
— Семьсот!
— Восемьсот! — глаза у Ахмед загорелись — только бы не сбавил цену, только бы…
— По рукам! — кивнул Али-баба и протянул руку.
Ахмед расплылся в широкой улыбке и вложил в натруженную ладонь парня свои пальцы. Али-баба сжал их что было силы.
— Уй-юй! — Ахмед даже присел от боли, а Али-баба показал ему ровные белые зубы и разжал ладонь. Разбойник заскакал на месте, тряся отдавленной кистью.
— Заверни всех, сейчас деньги принесу! — Али-баба развернулся и пошел прочь.
— Как это — заверни? — не понял Ахмед, сжимая и разжимая пальцы, чтобы восстановить в них ток крови.
— Это шутка, — не оборачиваясь, бросил ему Али-баба. — Шуток не понимаешь?
— Эй, шутник, учти, я долго ждать не буду! — крикнул ему вдогонку Ахмед, тряся плеткой.
— А долго и не придется! — ответил ему Али-баба, сворачивая за угол ближайшего дома.
Толпа не расходилась, желая непременно узнать, действительно ли Али-баба вернется с деньгами и купит всех рабов разом или он так пошутил. Али-бабу здесь многие знали, но все также были в курсе, что у дровосека никогда не водилось за душой даже медной монеты, не то что восьмисот золотых монет. Началось, как водится, обсуждение. Предположений было много, но никто ничего не знал наверняка, поэтому народ больше слушал, чем говорил. С молниеносной скоростью рождались и также внезапно умирали разные домыслы и сплетни, но в «живых» остались лишь две версии: поскольку все знали Али-бабу как кристально честного человека, то, выходило, что Али-баба либо нашел клад, либо у того умер какой-нибудь богатый родственник, оставив парню в наследство несметные богатства.
Али-баба отсутствовал не очень долго, и вскоре вернулся на базарную площадь, неся на спине небольшой джутовый мешок, в котором при каждом его шаге позвякивали монеты. Рабов уже успели согнать с помоста, и их место заняли другие, принадлежавшие другому торговцу живым товаром. Ахмед стоял рядом с Махсумом, нетерпеливо похлопывая плеткой по ладони. Махсум за все время не двинулся с места и не проронил ни слова — его одолевали сомнения, которыми он ни с кем не хотел делиться.
— Шеф? — почти шепотом спросил Ахмед.
— Чего тебе?
— Шеф, как вы думаете, этот оборванец и вправду принесет деньги?
— Хорошо бы, если так. Надоело здесь торчать. Вон он, кажется, идет, — заметил Махсум спешащего сквозь толпу людей Али-бабу.
— И правда! — обрадовался Ахмед. — Как вы думаете, откуда у этого оборванца столько денег? — никак не унимался Ахмед.
— Почем я знаю! Может, всю жизнь копил.
— Интересно, зачем ему понадобились рабы?
— Слушай, чего ты ко мне привязался, Ахмед? — не вытерпел Махсум. — Интересно — вот у него и спросишь, когда деньги отдаст.
Ахмед обиженно надулся, но тут Али-баба бросил ему под ноги мешок, и тот сразу позабыл обо всех обидах, заплясав вокруг мешка.
— Здесь восемьсот монет, — просто сказал Али-баба, будто разговор шел о пяти медяках. — Будешь считать?
— Буду! — вытянул шею Ахмед.
— Считай! — согласился с ним Али-баба.
— Э, завязывай, Ахмед, — недовольно проворчал Махсум. — Бери мешок и пошли. Время еще впустую тратить.
— А вдруг он нас надул, шеф?
— Ну, разумеется, делать ему больше нечего, — фыркнул Махсум, пристально глядя в честные глаза Али-бабы.
— Так будете считать или нет? А то развязывайте рабов.
Ахмед некоторое время мялся в нерешительности, но нетерпеливый, достаточно болезненный и оттого преисполненный молчаливого красноречия тычок локтем в ребра от своего предводителя заставил его сдаться.
— Нет, я тебе верю, глупый юнец, — противно захихикал он, подавая пальцем знак своим людям, чтобы те освободили рабов. — Но смотри, если решил надуть меня хоть на один золотой. Забирай своих никчемных рабов!
Али-баба только головой покачал и направился к девушке, веревку на руках и ногах которой уже перерезал один из разбойников, сопровождавших Махсума с Ахмедом.
— Как тебя зовут, красавица? — спросил у нее Али-баба.
— Марджина, — девушка томно опустила длинные ресницы.
Махсум непроизвольно вздрогнул, бросив пристальный взгляд на девушку.
— Что с вами, шеф? — спросил Ахмед, привязывавший мешок к седлу своего коня. — Вы так побледнели.
— Н-ничего, — Махсум, уже порядком наловчившийся, лихо вскочил в седло и ударил его пятками в бока. — Поехали.
Ахмед пожал плечами, тоже взобрался в седло и тронул своего коня следом.
— Ты свободна, Марджина, — между тем сказал девушке Али-баба. — И вы тоже, — повернул он голову к старику с мальчишкой.
— О, добрый господин! — упали те на колени, протягивая к Али-бабе руки, а Марджина только широко распахнула глаза и округлила ротик.
— Какой я вам еще господин, — Али-баба утер нос рукавом, отвернулся и побрел домой.
Толпа окончательно притихла, порядком окосев. Такого еще ни разу не бывало — выкинуть столько денег на ветер!
— А мы? Что нам делать? — крикнул вслед Али-бабе старик.
— Странный вопрос, — обернулся тот, на миг останавливаясь. — Делай то, что делают все свободные люди: работай, потей, вовремя плати подати и страдай, как все, — сказал так и пошел дальше.
Народ услужливо расступался, давая дорогу Али-бабе, и провожал того недоуменными взглядами.
— Постой, о добрый юноша, — Марджина нагнала Али-бабу у самого выхода с базарной площади, когда тот уже собрался свернуть в узкий проулок. Старик с мальчишкой, не придумав ничего лучше, заспешили за ней.
— Ну что еще? — остановился Али-баба.
— Ты куда собрался?
— Как куда? Домой, конечно!
— А я?
— А ты иди к себе домой.
— Мое селение разорили бандиты, и мне некуда больше идти, — вздохнула красавица, опуская голову.
— Ты хочешь сказать, что я должен еще и его отстроить? По-моему, я и так немало для тебя сделал.
— Что ты! Нет, конечно! — Марджина протянула к Али-бабе руки. — Просто мне некуда податься. Разреши пойти с тобой.
— Эт-то еще зачем? — возмутился Али-баба, недовольно сводя густые брови.
— Я буду тебе служанкой. Я умею делать все, и даже больше.
— Совсем с ума сошла? Иди-ка ты своей дорогой, умелица на все руки. Служанки мне не нужны.
— А кто тебе нужен? — девушка никак не хотела оставить Али-бабу в покое, и тот уже начинал жалеть, что вообще ввязался в это дело по душевной простоте и из жалости к красивой девушке.
— Мне никто не нужен, — отрезал тот, рубанув рукой наотмашь.
— А мы? — послышалось из-за спины Марджины.
— А вы тем более! — заглянув через плечо девушки, сказал Али-баба.
— Но куда же мы пойдем, добрый господин?
— Повторяю в последний раз: я никакой не господин! — вышел из себя Али-баба. — И хватит уже обзываться неприличными словами, а то я… а то я…
— Что? — спросила Марджина, похлопав ресницами и вытягивая чуть полноватые губки.
— Ничего, — Али-баба повесил плечи, вздохнул и пошел быстрее. Марджина опять направилась за ним; за Марджиной потянулись старик с мальчишкой.
— Вы что, так и будете теперь преследовать меня? — разозлился Али-баба.
Марджина утвердительно дернула подбородком и мило улыбнулась, а старик с мальчишкой завертели головами.
— Да ну вас… всех, — махнул рукой Али-баба, осознав, наконец, что от преследования ему не избавиться — рабы, как оказалось, вещь слишком прилипчивая и назойливая. До него только сейчас дошло, что им совершенно не нужна свобода — этим людям просто нечего с ней делать.
Так они и шли дальше: Али-баба — впереди; за ним, шагах в трех позади следовала Марджина; за Марджиной, стараясь быть как можно незаметнее, поспешали мальчишка со стариком. Али-баба пытался всю дорогу придумать, как от них отвязаться, но ничего дельного, как назло, в голову не приходило…
Но оставим его на время наедине с собственными чаяниями и обратим свои взоры на жадного и склочного его брата, раздираемого жаждой легкой поживы.
Нетерпеливый жадина Касым, выпытав у Али-бабы все про таинственную пещеру, где за просто так раздают мешки с золотом, спешно собрался, прихватив с собой двух вьючных мулов, и отправился в горы, где вот уже битый час ожидал, сидя за камнем, когда же покажется кто-нибудь из разбойников, чтобы стало ясно: разбойники только что прибыли в свое логово, и тогда ждать и дальше просто нет никакого смысла, или, наоборот, отбывают — а вот это была бы настоящая удача! Непредвиденная задержка для беспокойного шубутного характера толстяка была просто невыносима, особенно когда она касалась крупной поживы, и у Касыма нестерпимо зудело все, что только могло зудеть.
Уже несколько раз он, окончательно теряя терпение, порывался выскочить на открытое пространство и гаркнуть заветные слова, которые постоянно повторял про себя, чтобы ненароком не забыть, однако разум каждый раз возобладал над жаждой обладания золотом, и он возвращался в укромное место. И его опасения оказались вовсе не лишенными смысла.
Когда Касым все-таки уже окончательно решил проникнуть в пещеру, и будь что будет, скала внезапно и с грохотом разверзлась, и из-под высокого карниза по одному и по двое на конях выехали тридцать восемь разбойников — Касым специально считал, стараясь не сбиться. Ведь Али-баба предупредил его, что разбойников должно быть ровно тридцать девять, не больше и не меньше. За разбойниками показалась скрипучая арба с тремя пленниками — так решил Касым, притаившийся за камнем. Больше никто из пещеры не появился. Створки каменной двери вновь сошлись, а разбойники направились в сторону реки, двигаясь в направлении города.
Касыма взяли сомнения, не сбился ли он при подсчете разбойников, не упустил ли кого из виду. Ведь выходило, еще один остался в пещере. А может, он просто ошибся и не посчитал кого-нибудь? Но пересчитывать всадников было уже слишком поздно — они один за другим исчезали за уступом горы, спускаясь к руслу реки.
Касым, томимый сомнениями, подождал еще немного, вдруг появится еще один разбойник, но вокруг по-прежнему было тихо и спокойно. Касыму пришло на ум предположение, что последний разбойник мог остаться в пещере охранять богатства, но в таком случае что же делать ему, а впрочем… Уставшему от тягостного ожидания Касыму было уже порядком на все наплевать, хотелось побыстрее забрать причитающееся ему золото и вернуться в свой уютный дом. А что до оставшегося в пещере разбойника, то неужели он не справится с одним человеком?
Решив так, Касым глубоко вздохнул, стараясь унять предательскую дрожь в коленках, медленно вынул заткнутый за пояс кинжал и, зажав в потной ладони его удобную костяную рукоятку, вышел на площадку перед пещерой.
— Откройся этот… как тебя? Сим-сим!
Земля под ногами вновь дрогнула, и челюсти горы разошлись, приглашая войти незваного гостя. В ожидании, что вот-вот из пещеры выбежит разъяренный разбойник, размахивая острой саблей, ноги Касыма приросли к месту, но тянулись долгие секунды, а ничего не происходило. Пламя все также гудело, а зев пещеры по-прежнему чернел глубоким провалом. Когда страх немного отпустил Касыма, тот передвинул сначала одну ногу, затем вторую, а после медленно, с опаской вошел внутрь.
— Велик Аллах! — воскликнул Касым, застыв на самом пороге и оглядывая сваленное в пещере барахло и несметные богатства. — Да все это не перевезти даже на ста мулах, а этот дурень Али-баба взял только два мешка!
Тут его взгляд остановился на сваленных в кучу курпачах в одном из углов пещеры. Касым вновь почувствовал слабость в ногах. На курпачах, поджав ноги и подложив руки под голову, безмятежным сном спал разбойник, громко сопя и временами всхрапывая!
— Не бойся, он будет спать, пока я не разбужу его, — прошелестел бесплотный голос над самым ухом Касым.
И без того напуганный Касым тут же упал на пол и закрыл голову руками.
— Пощадите, о великий дух пещеры!
— В каком смысле? — уточнил дух Сим-сим.
— Разве вы не убьете меня, за то, что я вторгся к вам без спросу? — немного удивился Касым, приподнимая голову.
— Совсем сдурел? Неужели ты, когда к тебе приходят гости, набрасываешься на них с кинжалом? Кстати, зачем тебе кинжал?
— Это? — опомнился Касым. Он повертел все еще зажатый в руке кинжал с длинным, тонким и остро отточенным лезвием и быстро спрятал его за пояс. — Это так, на всякий случай. Мало ли что.
— Ясно все с тобой. Как же тебя зовут, презренный лгун, решивший обобрать бедного несчастного духа?
— Ка… ка… — глаза у Касыма забегали, а слова никак не хотели произноситься.
— Странное имя, — поразмыслив, заключил дух. — Необычное. И о чем только думают родители, давая детям такие имена.
— Да нет, — прочистив горло, быстро поправился Касым. — Меня зовут Касым.
— Ах, Касым! То-то я думаю, «Кака» странно как-то звучит. Тогда отвечай мне, Касым, какого лешего ты, не зван, не прошен, проник в мою пещеру? — громыхнул голос так, что на Касыме затрепетала одежда.
— Я это… того… я музыкант! Ты… вы… мне этот… задаток передали, вот, — выдохнул с облегчением Касым, сложив наконец из слов подобие фразы.
— Ах, музыкант! Так ты брат моего любезного друга Али-бабы? Что же ты сразу-то не сказал?
— Да-да, я его брат! — обрадовался Касым, что все так хорошо разрешилось. — Брат моего дорогого и несравненного Али-бабы.
— А скажи мне, брат Али-бабы Кака-Касым, зачем ты припер с собой во-он тех двух мулов?
— А это… — замахал Касым на мулов рукой, чтобы те убирались с глаз долой, но мулы то ли не поняли его, то ли им было просто на все наплевать. Они продолжали пялиться на распростертого у выхода из пещеры хозяина и уходить, по-видимому, никуда не собирались. — Это так… они… они мне инструмент возят.
— Понимаю. Твой дутар, похоже, очень тяжел, раз его пришлось везти сразу на двух мулах.
— Да-да, — закивал Касым. — Все именно так, как ты говоришь, о дух!
— Ой, лгунишка, смотри у меня! Ладно, играй, раз пришел. Услади мой слух прекрасной игрой и дивной песней.
— А плата?
— Ты еще даже не взял в руки инструмент, рта не раскрыл, а уже хочешь, чтобы тебе заплатили? — поразился дух Сим-сим подобной откровенной наглости. — Играй, а там посмотрим!
— Нет, я так не согласен! — Касым быстро поднялся с пола и приосанился, уперев руки в толстые бока. — Сначала нужно обговорить условия сделки.
— Нет, вы видели такое! Ну, ладно, за каждую твою песню я плачу по золотому.
— Всего лишь? — лицо Касыма вытянулось от досады и разочарования.
— А ты решил, что я буду платить тебе мешками?
— Но я думал…
— Ты мыслитель или музыкант?! Играй, там видно будет, а нет — можешь убираться к джиннам, — отрезал дух и выжидающе замолчал.
Касым обреченно вздохнул, отвязал со спины мула дутар, уселся с ним на подушки рядом с входом и долго возился с инструментом, настраивая его.
— Ну, долго я еще буду ждать? — не вытерпел дух, когда по прошествии десяти минут Касым наконец настроил первую струну, согласовывая ее звучание со своим голосом.
— Сейчас-сейчас, инструмент нужно хорошо настроить.
— Такое ощущение, будто у тебя не две, а двадцать две струны!
— Не торопите, вы меня сбиваете!
— Хорошо, разбудишь, когда будешь готов, — в пещере раздался зевок.
Касым надул щеки, обиженно поджал губы и продолжил дергать вторую струну, вертя колок.
И вот дутар был настроен. Касым удобно устроил его на коленях и ударил по струнам, дрожащие звуки разлились по пещере.
…Молодая девушка заливалась слезами и кляла свою горькую судьбу. Родные отдавали ее замуж за нелюбимого пятой женой, хотя у нее были все возможности и данные устроиться второй, более престижной женой к другому, пусть и не столь богатому…
— Постой, Касым, — прервал его дух.
— Что? — Касым перестал петь и играть и завертел головой.
— Вот тебе обещанный золотой — заслужил, — из воздуха к ногам Касыма упала крупная золотая монета. Касым тут же сграбастал ее и спрятал за пазуху. — Но нет ли у тебя чего-нибудь повеселее? Итак с души воротит от этой жизни, а тут ты еще со слезными напевами. За веселое плачу по три монеты.
— А по пять можно? — осторожно уточнил Касым.
— А это, мой жадный друг, зависит от того, как споешь.
— Я буду стараться! — воодушевленно выкрикнул Касым.
— Старайся, и тебе воздастся.
Пальцы Касыма после некоторой заминки вновь ударили по струнам.
…Девушку, купающуюся в реке, как-то подловила цыганка и нагадала той, что приедет к ней принц на белом коне, а пока та раскатывала губу, цыганка прибрала в счет платы все ее вещички и была такова. Кишлачной дурочке пришлось бежать домой в чем мать родила, прикрываясь лопухами…
— Смешно, — похвалил дух, и перед Касымом упали сразу пять монет.
Тот спешно собрал их и отправил вслед за первой за пазуху.
— Давай еще что-нибудь! — потребовал дух Сим-сим.
— Как пожелаете, о щедрый дух!
— Не подлизывайся.
— Да что вы, почтеннейший! — округлил глаза Касым. — И в мыслях не было.
— Я тебя, плута, насквозь вижу. Играй уже.
Пальцы Касыма коснулись струн.
…Вернувшись домой, доверчивая кишлачная дурочка так ничему и не научилась, и ждала всю жизнь своего принца на белом коне. И сколько женихов к ней не сваталось, всем она давала от ворот поворот, а потом женихи иссякли, но она продолжала ждать. И вот однажды к ней во двор въехал тот, кого она столько ждала. Дурочка вскрикнула от радости и лишилась чувств, а когда очнулась, ни принца, ни вещей, ни дома не было…
— Постой, постой, — воскликнул дух, — ведь это та же самая песня!
— Та же, да не та, — покрутил головой Касым. — Это другая ее часть. Поется отдельно.
— Ты уверен? — засомневался дух.
— Кто певец: я или вы? — вытянул толстую шею Касым, оскорбленно потрясая щеками.
— Ладно, уговорил, — еще пять монет упали на подушки. — Все, на сегодня достаточно. Приходи в другой раз.
— Но я только распелся, — возмутился Касым, вскакивая на ноги. — Тащиться в такую даль, чтобы заработать каких-то жалких десять монет!
— Одиннадцать, — поправил его дух Сим-сим. — Можно подумать тебе за твое вытье когда-нибудь платили хоть столько!
— Платили!
— Не ври. Терпеть не могу, когда врут.
— А я не вру — я фантазирую.
— Слушай, я устал и хочу отдохнуть. Я очень старый дух.
— А я очень дорогой певец! — никак не унимался Касым, вошедший в раж.
— Я это заметил. А теперь оставь меня, смертный.
— А хотите, я вам колыбельную спою?
— Нет, не хочу!
Но Касым, не слушая его, завел заунывным голосом, тихонько трогая струны пальцами.
…Кошка спит, собачка спит, мышка спит — в общем, все спят (еще десять позиций). Один лишь жадный дух не спит. Денег у него много, но делиться с бедным музыкантом он не хочет, и это очень печалит музыканта, у которого много-много детей и сварливая жена в придачу. А он, дурак, поплелся в такую даль и заработал сущие гроши…
— Хр-р!
Касым прекратил играть и прислушался, затаив дыхание.
— Хр-р-р-р!
— Дух? — тихонько позвал Касым, поднимаясь с подушек, но тот не ответил. — Дух, вы спите?
— Хр-р! Чмок, чмок!
Касым аккуратно, чтобы не звякнули струны, отложил в сторонку дутар и радостно потер ладони. Пройдя на цыпочках к мешкам золота, он опять остановился, затаив дыхание. Ему показалось, что дух перестал храпеть. С перепугу Касым облился холодным потом.
— Хр-р-р!!!
— Фу-у! — еле слышно выдохнул Касым, схватил мешок, с трудом взвалил его себе на спину и, виляя из стороны в сторону, поплелся с ним к выходу из пещеры.
— Ага-а! — радостно взревел дух.
— А-а-а! — испуганно завопил Касым и уронил мешок себе на ногу. — О-у-у!
— Попался, гнусный воришка! Я же говорил, что вижу тебя насквозь.
— Прости, о великий дух, — Касым бухнулся на колени, воздевая ладони к своду пещеры, — джинн попутал! Все он, проклятый!
— Джинн говоришь?!
— Да-да, он самый! Проклятый нечистый, тьфу на тебя, тьфу, тьфу! — поплевал Касым через левое плечо.
— Впечатляет, только, по-моему, ты с твоей черной душонкой дашь фору любому джинну. А за это…
— Пощади, о дух! — распластался Касым на полу. — Мне не нужны эти деньги! Вот, смотри, я плюю на них, тьфу!
— Ах ты, вонючий жирный боров, да как ты посмел плевать на мои деньги! — задохнулся от возмущения дух Сим-сим, грохоча над самым ухом Касыма.
— Ой-ей, простите! Я не думал… не хотел… не знал…
— Ладно, шайтан с ними! — также быстро успокоился дух Сим-сим, как и вышел из себя. — Забирай мешок и проваливай из моей пещеры.
— Что? Что вы сказали? — не поверил своим ушам Касым, поднимая голову.
— Ты что, глухой?
— Нет.
— Тогда в чем дело?
— Ни в чем, о добрый и щедрый дух! — Касым схватил мешок за углы и потащил его к выходу из пещеры.
Тр-р-ах!
Дверь с грохотом закрылась перед самым носом Касыма. Тот выпустил из рук мешок и шлепнулся на зад.
— Ха, ха-ха! — залился смехом дух. Смех его отразился от стен пещеры и тысячами «ха» заметался меж столбов, отчего казалось, будто над несчастным Касымом хохочет сама пещера. — Ой, не могу! У тебя такая умильная физиономия была. Я сейчас лопну от смеха, ха-ха!
— Но это нечестно! — разозлился Касым, пнув тяжеленный мешок ногой. Ему было невыносимо обидно, что его так незатейливо провели. — Вы ведь обещали!
— А ты честно поступил, когда сначала усыпил меня своей нудной песней, а потом решил украсть у спящего духа мешок?
— Я знал, что вы не спите, — буркнул Касым.
— А я знал, что ты собираешься украсть у меня мешок. Так что мы в расчете.
— Тогда откройте дверь, а? — просительно заскулил Касым. — И я уйду с миром.
— Сам открой. Я тебе не слуга!
— Ну ладно, сейчас… — Касым воздел себя на ноги и вплотную приблизился к дверям. — Пшено, откройся!
Дверь никак не отреагировала.
— Овес, откройся! Ячмень, кому говорю!
Ноль реакции.
— Хорошая попытка, попробуй еще, — подбодрил его развеселившийся дух Сим-сим.
— Просо, откройся! Рожь! Гречка! Маш! Чечевица! Откройтесь, умоляю вас! — не на шутку струхнул Касым.
— Бу-га-га! — надрывался дух. — Ой, не могу! Вот умора!
— Изюм! Орех! Грецкий орех, откройся! Нет, лесной! Ну что же ты?! — Касым кинулся к неприступной каменной стене и заколотил в нее кулаками.
И в этот самый момент стена вдруг сама собой начала раздвигаться. Обрадованный Касым решил, что ему все-таки удалось справиться с ней, но в образовавшихся трещинах послышались лошадиное ржание и топот множества копыт.
— Чего стоишь, дурень, — окликнул его дух. — Делай ноги, да побыстрее.
Касым взвизгнул, заметался по пещере в поисках схрона, а потом вдруг белкой взлетел вверх по столбу, проявив невиданную доселе прыть, и на руках повис на небольшом выступе под самым потолком…
Всю обратную дорогу в пещеру Махсум размышлял о том, как несправедливо обошлась с ним судьба. Сначала стал никем, потом никаким вором, после совершенно никудышным главарем банды — сборища туповатых бездельников, считающих, что весь мир существует только для удовлетворения их потребностей. А теперь судьба, видно, собралась и вовсе избавить белый свет от никому не нужной персоны Махсума.
В далеком детдомовском детстве Махсум читал (или ему читали — он уже не помнил) про Али-бабу и сорока разбойников, но сюжета книги, как он ни старался, ни напрягал память, вспомнить никак не мог. А тут вдруг услышал имя Марджина, и в голове будто что-то щелкнуло, встало на место. Он вспомнил все: и про пещеру, и про безжалостных разбойников, и про Али-бабу с хитрой Марджиной, а самое страшное — он словно наяву видел, как в самом конце сказки от руки девушки погибает атаман. И пусть там его звали вовсе не Черный Кади и, тем более, не Черный Махсум, а Одноглазый Хасан, и разбойников было не сорок, а тридцать девять, — что это по большому счету меняло? Ведь есть пещера Сим-сим, есть Ахмед — правая рука Махсума, есть рабыня Марджина, освобожденная Али-бабой за приличный выкуп (а что юношу звали Али-бабой, Махсум в этом ни секунды не сомневался). Мало кто, услышав давным-давно про разбойников, рассказал еще кому-то, кто слушал вполуха и пропустил некоторые подробности, впоследствии додумав их, дав разбойникам новые имена взамен позабытых, приукрасив события и выкинув из своей повести неудобных персонажей вроде Главного сборщика налогов Мансура — и вот она, сказка! Был обычный атаман — «выбил» ему глаз, и получился грозный Одноглазый Хасан. Был туповатый, пугливый Ахмед — прикрутил к его имени прозвище Сорви Голова, и готов безжалостный неустрашимый разбойник. Сказка!
Для Махсума эта сказка оборачивалась страшной былью с печальным концом. К тому же сильно действовал на нервы тот факт, что Махсум и Хасан были созвучны для его не восточного слуха. И если выяснится еще, что кто-то забрался в пещеру, пока их не было…
— О мой шеф! — подскакал к Махсуму Ахмед, указывая на что-то впереди. — Там, у пещеры чьи-то мулы! Не иначе как кто-то опять решил прокатить нас, как последних лохов, пока мы канали на дело.
Махсум так резко натянул поводья, что бедный конь встал на дыбы.
— Что с вами? — не понял Ахмед, почему главарь вдруг остановился.
— Ничего, Ахмед. Совсем ничего, — хриплым от волнения голосом пробормотал Махсум. — Едем! — он вновь пришпорил коня и быстро приблизился к каменной двери пещеры.
Мулы не обратили на посторонних людей совершенно никакого внимания, продолжая лениво общипывать пробившуюся меж камней травку.
— Ну, сейчас мы с ним разберемся! — радостно воскликнул Ахмед, вынимая саблю.
— Погоди! — остановил его Махсум. — Нужно сначала разобраться.
— В чем, шеф? — удивился Ахмед, опуская саблю.
— Еще ничего неизвестно, а ты сразу шашкой машешь.
— Саблей.
— А есть разница? Сим-сим, откройся!
Земля дрогнула, кони попятились, воротя морды от пыли и мелких камешков.
— За мной! — махнул рукой Махсум, первым влетая в пещеру.
Быстро соскочив с коня, он обежал всю пещеру и вернулся к ее входу, у которого его ждали спешившиеся разбойники.
— Ну что, шеф? — спросил Ахмед, нетерпеливо вертя саблю в руке.
— Ничего! Ничего и никого, — Махсума постигло разочарование, вернее, разочарование с чувством облегчения. В пещере действительно никого, кроме дрыхнущего на курпачах тощего Абдуллы не было, а это значит…
— А-апчхи! — донеслось откуда-то сверху, из-под самого свода пещеры, и разбойники разом вскинули головы.
— Ну вот, — обреченно вздохнул Махсум — переиграть судьбу не удалось. Он был почти на сто процентов уверен, несчастного, которому скоро суждено умереть, зовут не иначе как Касымом. — Ты кто такой? — спросил он, упирая ладони в бока.
— Я летучая мышь! — донеслось сверху спустя небольшую паузу.
— Что-то он не очень похож на летучую мышь, — неуверенно склонил голову набок Ахмед. — Я таких больших еще ни разу не видел.
— Эй, ты, — крикнул Махсум, — если ты летучая мышь, то давай полетай.
— Не могу!
— Почему?
— Сейчас день, и мне нужно спать, ведь летучие мыши днем спят. Разве вы не знаете об этом?
— Так почему же ты не спишь, а разговариваешь с нами?
— А вы разве дадите поспать? — донеслось сверху. Полы халата, отдаленно смахивающие на сложенные за спиной крылья, заколыхались.
— Ладно, спи дальше, — разрешил Махсум. — А мы пока подождем. Заводите коней! — крикнул он разбойникам.
— Шеф, по-моему, она, то есть, он врет, — кивнул Ахмед на «летучую мышь». — Он совсем не мышь.
— Ахмед, я тебя умоляю: завязывай уже тупить! — воздел очи горе Махсум. — Разумеется, это никакая не мышь, а человек. А вот мешок, который этот скалолаз собирался украсть, — указал он рукой на мешок, валявшийся у самых ног его телохранителя — и как тот только об него не споткнулся. — И он не хочет спускаться, потому что ему непременно что-нибудь отрубят.
— Человек? — Ахмед весь напрягся. Борода и усы его встали дыбом. — Так что ж вы раньше-то молчали! Я его сейчас… — оскалился Ахмед, делая шаг вперед.
— Погоди, — остановил его Махсум. — Никуда он не денется. Повисит, созреет и сам отвалится. А потом уж мы с ним потолкуем по душам.
— Вы так мудры, шеф! — выпучил глаза Ахмед.
— Я знаю, — устало произнес Махсум и направился к своему «трону». — И разбудите этого… Абдуллу. Я хочу знать, почему эта свинья дрыхла, когда из-под его носа едва не унесли целый мешок золота.
Добудиться Абдуллы удалось далеко не сразу, притом что сразу двое верзил-разбойников трясли того, что было сил. Голова несчастного только моталась из стороны в сторону, как смешной помпон на детской шапочке, и разбойник что-то мямлил сквозь едва приоткрытые губы. Когда наконец Абдулла соизволил проснуться и раскрыть сначала один глаз, а затем и другой, разбойники уже порядком умаялись.
— А, шеф! — заулыбался Абдулла, приветственно помахав ручкой сидящему на «троне» Махсуму и не сводящему с того глаз. — Вы уже вернулись!
— Я-то давно вернулся, а вот ты объясни нам, откуда здесь взялась во-он та летучая мышь, — не глядя, ткнул пальцем в потолок Махсум, — и еще вот этот мешок, — палец опустился, и Абдулла, уже окончательно проснувшись, проследил за ним, наткнувшись взглядом на пухлый мешок у самого выхода.
— Какая мышь? — сделал удивленное лицо Абдулла, поднимаясь с курпачей. — И еще мешок. Это вы так шутите, да?
— Поверь, мой дорогой Абдулла, мне не до шуток, — серьезно произнес Махсум, и Абдулла сглотнул комок, застрявший в горле. — А мышь — ты ее непременно увидишь, если соизволишь поднять голову.
Абдулла честно задрал голову и уставился на висящего на каменном уступе человека.
— Но, Черный Махсум, это ведь не мышь, а человек! — развел руками Абдулла.
— А он утверждает, будто он мышь.
— Врет! — уверенно заключил Абдулла. — Таких летучих мышей не бывает.
— Хорошо, — кивнул ему Махсум, закидывая ногу на ногу. — Тогда объясни, что делает здесь этот висящий на столбе человек?
— Я… не знаю, шеф, — растерялся Абдулла, завертев головой в поисках поддержки, но взгляд его везде натыкался лишь на хмурые недружелюбные лица разбойников. — Я сидел, сидел, а потом… потом… я ничего не помню.
— Потому что ты дрых.
— Я не дрых! — возмущенно воскликнул Абдулла. — Я даже спать не хотел, а потом… — он напрягся, тужась вспомнить, что же с ним произошло дальше. Лоб разбойника избороздили глубокие морщины, но дальше этого дело не пошло.
— Ну-ну, я тебя внимательно слушаю, — напомнил Махсум о себе.
— Да чего с ним говорить! — вскинулся Ахмед, вновь выхватывая саблю. — Предатель он! Они сговорились с этой «мышью» обобрать нас, а потом он прикинулся спящим, хотел обвести нас вокруг пальца!
— Я не предатель! Нет! — замахал руками насмерть перепуганный Абдулла, отступая к стене. — Я все объясню, Ах…
Сабля со свистом рассекла воздух.
— Стой, Ахмед! — крикнул Махсум, не ожидавший подобной прыти от своего телохранителя, но было поздно.
Голова Абдуллы с удивленно-испуганными глазами подпрыгнула и покатилась к «трону». Махсум быстро поджал ноги, затем, почувствовав приступ тошноты, зажал рот ладонью и бросился вон из пещеры.
— Вы куда, шеф? Шеф! — крикнул Ахмед, провожая своего главаря изумленным взглядом и одновременно обтирая саблю о курпачи. — Эй вы! — крикнул он двум разбойникам, которые еще недавно трясли спящего Абдуллу. — Уберите отсюда эту падаль! — а сам поспешил вслед за своим подопечным.
Махсума Ахмед обнаружил за одним из близлежащих камней. Тот стоял, согнувшись пополам, упираясь одной рукой в шершавую горячую поверхность камня, а другой вытирал отвислые губы.
— Зачем ты это сделал, дубина? — слабым голосом спросил Махсум, заметив приближающегося к нему телохранителя.
— Вы о чем, шеф?
— Я спрашиваю, зачем ты отрубил ему голову, когда я кричал тебе «стой»?
— А разве не надо было? — преданно уставился Ахмед на своего предводителя.
— Дурак! Что он тебе сделал?
— Он не выполнил ваш приказ!
— Но мешок-то цел! И вора поймали… почти.
— Я подумал… — смешался Ахмед, не зная, куда деть глаза.
— Впредь думать буду я! — гаркнул Махсум выпрямляясь. — Ясно тебе?
— Так точно! — вытянулся в струнку разбойник. — Яснее ясного, шеф!
— А ты будешь исполнять то, что я тебе скажу.
— Слушаюсь!
— И, главное, больше не думай! Вообще и никогда!
— Ни-ни, — замахал руками Ахмед.
— И прежде чем рубить головы, будешь спрашивать моего разрешения!
— Слушаюсь, шеф! — выкатил глаза Ахмед.
— Все, пошли, — Махсум поплелся обратно в пещеру, насилу переставляя ноги. Его до сих пор мутило от этого страшного зрелища, но, к счастью, двое разбойников уже упаковали Абдуллу в мешок и быстро куда-то побежали с ним, вон из пещеры, пронесясь мимо Махсума.
— Ай! — неожиданный вскрик и шорох под потолком заставили Махсума вновь вздрогнуть, но это был всего лишь воришка. Пальцы его наконец не выдержали, и он шумно скатился по столбу на пол, прямо под ноги Махсуму.
Резвый Ахмед, недолго думая, тут же опять выхватил саблю, но Махсум успел перехватить его руку.
— Вставай! — приказал он толстяку.
— Не могу, — еле слышно прохрипел толстяк. — Я, кажется, зашибся.
— А я тебя сейчас вылечу, — угрожающе произнес Ахмед.
— Не надо! Не губите! — мгновенно вскочил с пола толстяк, вцепляясь в штаны Ахмеда.
— Главарь здесь он, — Ахмед любезно указал толстяку пальцем на Махсума.
— О, прости! — толстяк тут же отпустил штаны Ахмеда и вцепился в принадлежащие Махсуму. — Не губите!
— Встань! — приказал Махсум.
— Встаю, встаю, — кланяясь, толстяк медленно поднялся с колен. — Вот видите, какой я послушный.
— Позвольте, шеф, я все же отрублю ему голову! — попросил кровожадный Ахмед.
— Да погоди ты со своим «отрублю»! Сначала я хочу все узнать, а потом уже будет видно.
Ахмед разочарованно убрал саблю обратно в ножны и сложил руки на груди.
— Ну, рассказывай, кто ты такой и как здесь оказался? — спросил у толстяка Махсум. — И запомни: правда продлевает жизнь.
— Я понял, я все понял, — затрясся от страха толстяк. — Меня зовут Касым. Я пришел, чтобы взять у вас немножко золота.
— Немножко? — повел бровью Махсум. — Целый мешок ты называешь «немножко»?
— У меня большая семья, господин! — заюлил Касым. — И я всего-то один разочек. А вон того вы зря сейчас убили.
— Почему это зря? — нахмурился Ахмед.
— Это его дух пещеры усыпил. Специально.
— Что ты несешь, паршивая собака?! — взорвался Ахмед, делая шаг навстречу Касыму.
— Но это чистейшая правда, уважаемый! — закрылся руками Касым, отступая к каменному столбу. — Я пришел петь духу за деньги, а он усыпил вашего человека, чтобы тот не мешался.
— Ну и гнусный же у тебя язык, друг Касым! — раздался голос откуда-то сверху. — Хотя какой ты друг! Ирод проклятый, Иуда!
— Чего он обзывается, — сжался Касым, оглядываясь по сторонам.
— Значит, это правда? — спросил Махсум у духа Сим-сим.
— Если тебе, молокосос, от этого будет легче, то — да, — весело отозвался дух Сим-сим.
— Убийца! Из-за тебя убили человека.
— Сомнительное утверждение, — не согласился с ним дух. — Разве это я «наезжал» на бедного Абдуллу? Разве это я, как ты выражаешься, махал шашкой?
— Но ведь это ты его усыпил!
— Мало ли кто кого усыпил. Нужно было сначала разобраться, — успешно выкрутился дух Сим-сим. — А мешочек позвольте сюда, сюда, — тяжелый мешок приподнялся над полом и, проплыв по воздуху над головами разбойников, пристроился к еще двум, стоявшим особняком.
— Мда-а, — озадаченно протянул Махсум. — Ладно, шайтан с ним, с этим Абдуллой. Скажи, Касым, значит, это ты повадился сюда ходить и таскать отсюда наши деньги?
— Нет, что вы! — испуганно замахал руками Касым. — Я только один разочек, клянусь!
— Тогда кто же это был?
— Я не понимаю, о ком вы говорите, — взялся юлить Касым.
Ахмед медленно потянул из ножен саблю.
— А, не надо! Я скажу, я все скажу! Только не убивайте!
Ахмед вновь разочарованно вернул саблю в ножны.
— Это хорошо. Чистосердечное признание смягчает вину, — кивнул Махсум.
— Я само чистосердечие! У меня семья, дети. Это был… Это был… как же его! — Касым почесал макушку, силясь припомнить, но в памяти внезапно словно возник провал.
— Похоже, он держит нас за болванов, — предположил Ахмед. — Слушай, ты, — обратился он к притихшему Касыму, — если сейчас же не скажешь, кто еще кроме тебя знает дорогу в эту пещеру, и где он живет, то… — Ахмед провел пальцами по горлу.
— Я забыл! Я помнил, но забыл, клянусь Аллахом! — захныкал Касым.
— Да он издевается над нами!
— Нет-нет, честное слово! Я хочу сказать, но не могу. Вот здесь, — Касым показал на голову, — как будто пусто стало.
— Ну что ж, в таком случае придется отрубить твою пустую голову, — удрученно покачал головой Ахмед, кладя ладонь на рукоятку сабли.
Касым икнул, закатил глаза, ноги его подкосились, и он медленно оплыл на пол.
— Мама! Помогите! — растрепанный Али-баба влетел в калитку своего дома, словно за ним гналась целая стая голодных волков, захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной. Мать, вскапывавшая в это самое время грядки, выронила из рук мотыгу и в полном замешательстве уставилась на сына. — Да помогите же вы!
— О сынок! — всплеснула старушка руками, спеша к своему сыну на подмогу. — Что стряслось? Кто за тобой гонится?
— Не говорите, а держите дверь! Они сейчас будут здесь.
Старушка навалилась сухоньким плечом на калитку, схватившись за сердце. Али-баба сильнее уперся ногами в землю.
— Да объясни ты толком, кто там? Разбойники?
— Хуже! — выдохнул Али-баба, пытаясь перевести дыхание.
— О Аллах, что может быть хуже разбойников?
— Рабы!
— Какие еще рабы? — старушка взглянула на сына подслеповатыми глазами. — Что ты опять натворил, непутевый?
— Ничего, просто купил их.
— Ты с ума сошел? Зачем тебе понадобилось покупать рабов?
— Чтобы освободить, — захныкал Али-баба, утирая нос рукавом.
— Ничего не понимаю, — честно призналась старушка. — Ты купил рабов, чтобы сразу выпустить их на волю? Это же пускать деньги на ветер! Ты вообще в своем уме, Али-баба?
— Мне их стало так жалко, — повесил нос юноша. — Там была девушка…
— Девушка? Вай мэ, совсем сдурел! — заключила старушка, осуждающе качая головой. — Зачем тебе покупать девушку, если ты ими вообще не интересуешься? Вон их сколько вокруг, этих девушек! Я уж грешным делом подумываю, мужик ли ты?
— Я мужик, мама! — Али-баба гневно сверкнул глазами и для доказательства ткнул себя кулаком в грудь. — И не лезьте в дела, которые вас не касаются. До девушек ли мне было, когда целыми днями приходилось махать топором, чтобы заработать нам на пропитание?
— Ладно, ладно, — проворчала старушка. — Ну, купил ты этих самых рабов, выпустил — так в чем же дело?
— Они прутся за мной, как стая шакалов за раненой косулей! — прошептал Али-баба, прислушиваясь, не слышно ли шагов за калиткой.
— Ох! И сколько же ты их купил, несчастный?
— Троих!
— Всего-то? И столько шуму из-за каких-то трех оборванцев? Теперь я точно уверена, что ты не в себе.
— О, мама, вы их не знаете! Если они сюда войдут, то их отсюда и палкой потом не выгонишь.
— Ты думаешь? — засомневалась старушка в своих поспешных выводах.
— Я не уверен — я это знаю наверняка! — выпучил глаза Али-баба. — Они тащатся за мной с самого рынка и не хотят уходить.
Тук-тук.
Али-баба вздрогнул всем телом, а его мать сильнее уперлась плечом в калитку.
— Вот, видите! Это они!
Тук-тук-тук.
— Держи дверь, а не болтай, — зашипела старушка на сына.
— Мама, а если они через забор полезут?
— Ты уверен? — задрав голову, старая женщина что-то прикинула в уме. Глинобитный забор был высок, гораздо выше роста человека, но кто знает этих нахальных рабов.
— Я просто спрашиваю.
— Тогда не задавай глупых вопросов, а то еще накаркаешь беду!
— Да, вы правы.
Тук-тук-тук!
— Вот же настырное племя! Чего им надо? — возмутилась старая женщина.
— Жрать, наверное, хотят, — резонно предположил Али-баба. — Да и идти им некуда.
— Эй, добрый человек? — донеслось с улицы. — Это я, твоя Марджина.
— Твоя? — нахмурила лоб старушка. — Когда это она успела стать твоей?
— Ну как же, мама, я ведь ее купил.
— Ах да, конечно… Постой, но ведь ты отпустил ее на волю! Чего ей еще от нас надо?
— Похоже, она не хочет отпускаться.
— Я знаю, ты там. Зачем прячешься? — не отставала от Али-бабы Марджина.
— Вот же нахальная девчонка! — вспыхнула старая женщина. — Сейчас выйду и все ей выскажу в лицо.
— Лучше не рискуйте, мама.
— Да, ты прав, сынок. Но не вечно же нам калитку держать!
— Может, она скоро уйдет? Слышите? — навострил левое ухо Али-баба.
— Что такое? — тут же притихла старушка.
— Тишина! Может, она уже ушла?
— Нет, это она затаилась. Хитрая-а!
— Тогда подождем еще немного.
— Да!
Ждали они долго, почти не дыша и вслушиваясь в каждый шорох на улице, но в дверь больше никто не стучал, и шагов тоже слышно не было, но Али-баба с матерью не спешили. Кому как не старой женщине знать о женской хитрости. И тут Али-бабе в голову пришла умная мысль: зачем торчать на самом солнцепеке, обливаясь потом, если можно подпереть калитку палкой. Поискав глазами по двору, Али-баба обнаружил у самого дома внушительную дубину, оставшуюся от ремонта. Решив, что она подойдет в самый раз, он осторожно, на цыпочках двинулся к дому.
— Ты куда это? — тут же зашептала ему мать. — А калитку держать кто будет?
— Я сейчас, — Али-баба, обернувшись, приложил палец к губам.
Приблизившись к дому, он нагнулся и чуть приподнял с земли дубину за один конец. Она была толстая, корявая и длинная — как раз самое то, что нужно. Поднять ее на руки Али-бабе не удалось, слишком уж дубина оказалась тяжелой. Пришлось взяться за один ее конец и поволочь за собой.
— Давай, помогу!
— Ага, спасибо! — обрадовался Али-баба, но тут же замер на месте, медленно обернувшись. Дубина выпала из разом ослабевших пальцев юноши, угодив тому прямо по правой ступне. — Ай-яй! — запрыгал Али-баба по двору, придерживая правую ногу.
— Очень больно? — участливо спросила Марджина, опуская другой конец дубины обратно на землю.
— Угу, — всхлипнул Али-баба, усаживаясь под дерево.
— Дай посмотрю, — Марджина приблизилась к Али-бабе и присела рядом с ним на корточки.
— Нет! Не подходи ко мне! — замахал руками Али-баба. Девушка только хмыкнула и выпрямилась. — Признавайся, как ты сюда попала?
— Очень просто: через другую калитку, — показала Марджи на калитку между смежными дворами.
— Мама, кончайте держать дверь! — крикнул Али-баба.
— Почему? — откликнулась та. Ей из-за дерева ничего не было видно. — Она уже ушла?
— Нет, она уже здесь.
— О Аллах, — старушка, подобрав платье, побежала к сыну, подхватив по пути оброненную мотыгу. — Но как она сюда попала?
— Через двор Касыма, — вздохнул Али-баба, массируя зашибленную ступню через чувяк.
— Что тебе надо, противная девчонка? — набросилась старушка на девушку, остолбеневшую от вида несущейся на нее старой карги с садовым инвентарем, воинственно воздетым над головой. — Вот я тебя сейчас! И-и-эх!
— Между прочим, невежливо набрасываться на беззащитную девушку с мотыгой, — Марджина отступила к дереву, спрятавшись за него. Старушка, размахивая мотыгой, пронеслась мимо.
— Ты еще меня учить вздумала, дерзкая нахалка? — выдавила запыхавшаяся старушка, останавливаясь и опуская свое грозное оружие. — Смотри, что ты натворила! — указала она мотыгой на сидящего под деревом сына.
— Это не я ему бревно на ногу уронила, вот, — надула губки Марджина.
— Не ты? Противная девчонка, не хочешь ли ты сказать, что это сделала я?
— Нет, не хочу! И я вовсе не противная, — Марджина оскорбленно выпятила нижнюю губу.
— Мама, успокойтесь: бревно на ногу уронил я, — Али-баба поднялся с земли, осторожно наступая на больную ногу. — А девушка сейчас уйдет, правда?
— Нет, не уйдет, — настырно покачала головой Марджина.
— Уйдет!
— Нет! — топнула босой ножкой девушка. — Ты зачем меня покупал, а? Зачем?
— Ну, я, это… хотел освободить, — растерялся от такого напора Али-баба.
— Купил, значит, и выбросил на улицу, как последнюю собаку?
— Почему последнюю? И вовсе не последнюю.
— А-а-а! — заголосила Марджина, и из ее глаз брызнули слезы. — Значит, я собака, да?
— Ну чего ты, успокойся, — Али-бабе вдруг стало жаль девушку. — Я хотел сказать, никто тебя не выбрасывал. Я просто отпустил тебя на волю.
— Продавай обратно! — Марджина тут же перестала реветь, утерла слезы ладонями и требовательно уставилась на Али-бабу. — Слышишь? Продавай! Вернешь свои пятьсот золотых и…
— Сколько? — накрашенные брови у старушки поползли на лоб. — Так это ты что ж, за эту дуру прыщавую полтыщи отвалил?
— Это кто дура, карга старая?
— Ах ты, замарашка! — закипела от гнева старая женщина, вновь поднимая мотыгу. — Да я тебе сейчас…
— Тпр-ру! Хватит! — вклинился между ними Али-баба, разводя женщин руками в разные стороны. — Устроили тут… Мама, вы идите в дом, успокойтесь. А ты… ты иди уже куда-нибудь.
— Не пойду, — Марджина сложила на пышной груди руки и отвернулась, гордо вздернув прелестный носик. — Или продавай, или оставляй у себя.
— Да ты… — сжал кулаки Али-баба, но закончить фразу не успел.
— Эй, хозяева! — калитка, едва слышно скрипнув, приотворилась, и в ней показалась любопытная чумазая физиономия старика. — Можно?
— У-у-у! — взвыл Али-баба дурным голосом. — Уйди, Аллахом тебя заклинаю! Пошел прочь, старый хрыч! Слышишь? Прочь!
— Значит, нельзя? — переспросил старик, тяжко вздохнув. — А может?..
— Нет, не может! Вон! Вон, я сказал!!! — неистово замахал на него кулаками и затопал ногами Али-баба, но на старика это совершенно не подействовало. Тот также спокойно продолжал смотреть на Али-бабу, мол, побесится, да и успокоится.
— Погоди, — остановила его Марджина, коснувшись рукой плеча Али-бабы, и тот мгновенно остыл, покорно опустив руки. — Дедушка, вы работать умеете?
— Я горшечник! — почему-то обиделся старик. — Такие горшки делаю — нигде таких не найдешь! И внука вот обучил.
— Дай мне пару золотых, — Марджина повернулась к Али-бабе.
— Не дам! — уперся тот. — Чтобы они потом ходили к нам каждый день и попрошайничали, да?
— Дай! — требовательно протянула раскрытую ладонь Марджина.
— Да на, на, — Али-баба поджал губы, порылся в кармане и вытащил оттуда три монеты, прихваченные с собой так, на всякий случай. — Только отвяжись.
Марджина взяла у него деньги, отсчитала две монеты и, пройдя к калитке, передала их старику.
— О, добрая девушка! — глядя на сверкающие желтые кружки, широко распахнул глаза старик.
— Погоди благодарить и слушай!
— Да-да, я слушаю тебя! — растопырил уши старик.
— На краю города, когда нас везли на арбе, я видела много заброшенных домов.
— Я тоже видел, — согласился с ней старик.
— Иди туда, выбери себе дом и поселись в нем с внуком. Этих денег тебе хватит, чтобы купить еды и всего, что нужно, чтобы начать делать горшки.
— Еще бы одну монетку, — засомневался старик.
— Этого хватит! — отрезала Марджина. — Пусть твой внук помогает тебе. Будете работать, и все у вас будет, а не будете — ваши проблемы.
— Я понял! — воскликнул мальчик из-за калитки. — Дедушка, она хочет, чтобы мы опять начали делать горшки! Вот здорово!
Дед только поморщился. Стезя горшечника его, похоже, не особо прельщала.
— А ты смышленый мальчишка, — похвалила мальчика Марджина, сделав вид, будто не заметила кислой стариковской физиономии. — Лепи горшки, помогай деду, и чтоб я больше вас здесь не видела, понятно? Здесь не бесплатная кормушка для бездельников.
— Как не понять, жадная девушка, — уныло покачал головой старик.
— Что ты сказал? — лицо Марджины посуровело.
— Ох, прости, я оговорился! — старик быстро спрятал монеты за пазуху, чтобы Марджина ненароком не отобрала их у него. — Я хотел сказать «добрая». Благодарю тебя, добрая девушка!
— То-то же! Все, пока! — Марджина захлопнула калитку перед самым носом старика и отряхнула руки. — А это, — она кинула последнюю монету Али-бабе. — Это положи к другим, если они у тебя, конечно, еще остались. Нечего деньгами попусту разбрасываться.
— А мне она нравится! — восхищенно прицокнула языком старушка. — Али-баба, пусть остается, а? Поможет мне по хозяйству.
Али-баба повертел монету в пальцах, почесал ей лоб и пожал плечами.
— Ладно, что с тобой поделать. Оставайся.
— Ты забыл сказать мне свое имя.
— Разве? — юноша смущенно поправил тюбетейку. — Меня зовут Али-баба.
— Ничего так. А теперь, дорогой Али-баба, покажи мне мое, то есть, наше хозяйство…
Появление Касыма в пещере окончательно выбило Махсума из колеи. Слишком уж все шло точно по сценарию, и нужно было что-то срочно предпринять, чтобы ему в конечном итоге не пришлось познакомиться с ловкостью Марджины. Пока Касым отходил от непредвиденного обморока, Махсум старался придумать, как сплавить отсюда этого трусливого толстяка и при этом не вызвать у разбойников подозрение, будто он ему сочувствует. Еще, чего доброго, решат, что их предводитель ослаб духом, и тогда уж точно, пиши пропало. К тому же неугомонный и на поверку оказавшийся достаточно кровожадным Ахмед все время порывался незаметно отрубить голову Касыму, и его приходилось постоянно отгонять от спящего.
— Не понимаю, шеф, чего вы с ним возитесь, как с вазой династии Мин? Он вор и знает тайну пещеры, — не вытерпел наконец Ахмед, когда Махсум вновь прикрикнул на того, чтобы тот не баловал с саблей.
— Ты тоже вор и тоже знаешь тайну пещеры, — сухо напомнил ему Махсум.
— Э, шеф! Я другое дело, совсем другое, — только отмахнулся тот. — Я благородный разбойник и ваша правая рука. К тому же вот представьте, случится с вами что-нибудь, а как же пещера, как же наши богатства и люди?
— Типун тебе на язык, — суеверно сплюнул через плечо Махсум, замечая, что становится не в меру мнительным.
— А что? Кади тоже думал, что вечный, И вдруг р-раз — и все, хана воробушку, отчирикался!
— Злой ты, Ахмед, — укорил его Махсум.
— Да, я такой! А голову ему, я думаю, все-таки стоит отрубить.
— Ты — думаешь? — разозлился вдруг на своего телохранителя Махсум. — Опять?
— Нет, что вы, шеф. Это я так, брякнул не подумавши… Ой-ей, опять случайно вырвалось!
— То-то! Не смей думать, — Махсум вскочил с «трона» и заметался по пещере, сложив руки за спиной. Ахмед не отставал от него, все время забегая вперед и преданно заглядывая в глаза своему предводителю. — Вот ты все говоришь, — резко остановился Махсум, отчего Ахмед налетел на него, но Махсум, казалось, не заметил толчка в спину, — отрубить ему голову. А мы до сих пор не знаем, кто еще, кроме него, знает о тайне пещеры.
— А вы уверены, что он не соврал?
— Ты хочешь рискнуть и проверить это?
— Нет, — замотал головой Ахмед.
— Тогда прекрати размахивать саблей. Нужно сначала выпытать у него все, что он знает.
— Пытка? Пытка — это хорошо! Я люблю пытать.
— Вот дурень! Я не про пытку говорю. Ты уже выпытал у Абдуллы, и теперь нас на одного меньше. А вот если привлечь этого… как его?.. Касыма на нашу сторону.
— Шеф, вы голова! — вновь восхитился Ахмед. — А ведь из него может и вправду выйти неплохой разбойник. Вор он, конечно, так себе. Да и трусливый больно.
— Можно подумать, ты сразу воровать научился и никогда никого не боялся.
— Боялся, конечно, — поежился Ахмед от неприятных воспоминаний детства. — У отца какой кулачище был, ого-го!
— Видать, не достаточно «ого-го», — заметил Махсум, размышляя о своем.
— Вы о чем, шеф? — насторожился Ахмед.
— Да все о том же, — Махсум развернулся и зашагал к «трону», у подножия которого зашевелился, приходя в сознание, Касым. — Просыпается.
— Ага! — обрадовался Ахмед. — Сейчас я с ним потолкую.
— Говорить буду я, — остановил его Махсум. — Ты уже один раз поговорил, хватит.
— Тогда я послушаю, можно?
— Слушать можно, — милостиво разрешил Махсум, — но лезть не вздумай. Здесь тонкий подход нужен.
— Это как? — тут же заинтересовался Ахмед.
— Да ну тебя, — Махсум уселся на «трон» и вытянул вперед ноги, положив одну на другую.
— О-о, что со мной? — очухался Касым, поднимаясь с пола и тряся головой.
— Выспался, мышонок ты наш летучий? — спросил его Махсум, глядя на толстяка сверху вниз.
— Да, спасибо! Ой, — запоздало опомнился Касым, вскидывая испуганные глаза на Махсума. — Я не виноват! — кинулся он по новой к штанам главаря, но Ахмед, не говоря ни слова, ухватил Касыма за шкирку и оттащил обратно.
— Это мы уже поняли, — ответил ему Махсум. — А теперь, будь так добр, расскажи нам, кто еще знает об этой пещере?
— А разве я не сказал? — похлопал глазами Касым.
— Увы, мой друг, ты изволил заснуть на самом интересном месте. Итак, я тебя внимательно слушаю, — Махсум облокотился правой рукой о выступ в стене и подпер пальцами подбородок. — Ну же, смелее.
— Но я не могу!
— Не можешь? — выгнул правую бровь Махсум. — Я не ослышался?
— О великий, пощади! — раболепно стукнулся лбом об пол Касым. — Я не смею обманывать вас: я позабыл все! Сейчас я не помню ни где живу, ни кто сказал мне о вашей пещере, ни даже как ее открыть!
— Похвально, что ты не хочешь предавать своих товарищей, но это вряд ли спасет тебя.
— Не надо, умоляю вас! — захныкал Касым. — Что мне сделать, чтобы вы мне поверили? Я правда ничего не помню! Наверно, этот… этот нехороший дух наслал на меня беспамятство.
— А чего сразу дух? — возмутился голос. — Чуть что — сразу дух! Если у тебя слабая память, записывать надо. Да отрубите вы ему голову, чего с ним цацкаться.
— Дух? — позвал Махсум.
— Что?
— Кончай дурочку валять.
— Интересное выражение: валять дурочку! — протянул дух, смакуя каждое слово. — А что делать, если дурочек нет, а меня окружают одни остолопы, вроде тебя? Может, вас повалять, а?
— Завязывай трепаться! — разозлился Махсум. — Я тебя серьезно спрашиваю — дело жизни и смерти!
— Ну, ладно, ладно, не кипятись. Пошутить уж нельзя. Кстати, а чего это ты такой добренький вдруг стал? Толстячка жалко стало?
— Мне всех жалко — не люблю убивать без причины. Так что?
— Ну, предположим, да.
— Что — да?
— Да, это да. То есть, это я наслал на него беспамятство. Вы же хотели поймать вора — вот он, вор! Так чего вам еще от меня надо?
— Мне надо знать, кто еще кроме него знает о пещере, так что, прошу тебя, восстанови ему память.
— Разве я похож на психиатра?
— Что? — раскрыл от удивления рот Махсум. — Ты знаешь про…
— Я много чего знаю — у меня большие связи здесь и сейчас и там и потом. А вот откуда ты про них знаешь, вот вопрос! — в голосе духа Сим-сим прорезались невольные нотки уважения к собеседнику.
— Сейчас разговор не об этом, — буркнул Махсум. — Так что, вернешь ему память?
— Я тебе уже ответил: разве можно склеить так, чтобы было как новое?
— При желании все можно.
— А ты, я гляжу, философ!
— Не без того. Так что?
— А ничего! Не хочу я ему память возвращать, не хочу — и точка.
— И… и что же мне с ним делать?
— Можешь забрать его себе. Он тебе будет песни петь, а заодно и я послушаю, — захихикал дух. — Только смотри, глаз с него не спускай — тип больно ушлый. Ну, бывай, шеф!
— Дух, постой! — стукнул кулаком по коленке Махсум. — Слышишь?
Тишина.
— Вот гадство! И что мне теперь делать вот с этим? — кивнул он на присмиревшего Касыма.
— А давайте, шеф, я ему все-таки «вжик» сделаю! — внес не очень свежее предложение Ахмед.
— Не надо меня «вжик»! — Касым весь сжался, глазки его забегали.
— Действительно, Ахмед, ты уже порядком достал со своим «вжик»! Придумал бы лучше, как вернуть ему память.
— А мне запретили думать, — Ахмед надул щеки. Ему было совершенно неясно, чего это предводитель так вцепился в какого-то презренного борова. Не иначе как за этим что-то кроется.
— Обиделся, значит. Не дали мальчику сабелькой помахать, так, что ли?
— Не так!
— Ну-ну, — засопел Махсум, словно бык на изготовке. — Касым, у нас вакантное место появилось.
— Чего? — уставился на него Касым.
— Место, говорю, освободилось. Сам видел: «вжик» и готово. Пойдешь к нам разбойником?
— Я не знаю, — замялся Касым, запахивая халат. Ему вдруг почему-то стало очень холодно и совсем неуютно, хуже, чем было до этого.
— Так «да» или «нет»? А то смотри, Ахмед вон как глазами-то сверкает.
— Да, да, я согласен! — выкрикнул Касым, отползая на коленях к трону. — Только скажите ему, пусть больше не сверкает, хорошо? И «вжик» тоже не надо.
— Вот и ладушки. Ахмед, вот наш новый товарищ! Встань, Касым!
Толстяк, озираясь по сторонам, поднялся с пола. Разбойники, весело гомоня, окружили своего нового товарища и принялись хлопать того по плечам. Касым лишь глуповато улыбался, вертя головой. Ахмед, протолкавшись к новенькому, ограничился тем, что сухо пожал тому руку, незаметно отерев ее потом о тряпицу.
— Потный боров, ну, погоди у меня! — прорычал он сквозь зубы, отходя в сторонку. За что он его так невзлюбил с первого взгляда, не знал даже сам Ахмед.
Тем временем Касыма, никогда не испытывавшего сразу столько внимания к собственной персоне, засыпали вопросами.
— А кошельки воровать ты можешь?
— Нет, — крутил головой Касым.
— А может саблей? Вот так!
— Нет, — смущенно бормотал Касым.
— А кинжалом? Кинжалом можешь?
— И кинжалом не могу, — разводил руками Касым. — Но я научусь!
— Научишься, всему научишься! Абдулла тоже быстро научился, — подбодрил его Ахмед, хитро прищурившись.
— Правда? — сглотнул Касым.
— Правда, правда. У него самого спроси.
— Х-хорошо, — кивнул Касым, пытаясь унять дрожь в ногах. — Но зато я могу на дутаре! — быстро сказал он, меняя тему разговора, подхватил свой инструмент с подушек у двери пещеры и ударил по струнам.
Через пару минут рыдали все без исключения, включая духа пещеры…
Айгуль ворвалась на верхнюю веранду дома, когда Али-баба с матерью только приготовились вкусить крупных, отменно приготовленных умелой, как оказалось, рукой Марджины мантов, посыпанных мелко нарезанной зеленью и политых кефиром. Сама девушка спустилась в дом заварить чаю и к началу представления не успела.
Беременной серной взлетев вверх по лестнице, Айгуль тут же набросилась на ничего не понимающего Али-бабу, словно разъяренная пантера.
— Али-баба, гнусный ты проходимец, отвечай сейчас же: где мой муж? — глаза у женщины горели, спутанные жирные волосы торчали из-под платка в разные стороны, а пальцы, унизанные дорогими перстнями, угрожающе сжимались. — Его нет уже целый день!
Али-баба, недовольный тем, что его оторвали от еды, утер губы тряпкой и снизу вверх посмотрел на невестку.
— Э, глупая женщина, почему ты задаешь этот вопрос мне, когда живешь с ним ты?
— Это я-то глупая? Я? — задохнулась Айгуль.
— Не кричи так, а то у мантов ушки свернутся. Откуда мне знать, где шляется твой драгоценный супруг.
— Но ведь это именно ты подговорил его пойти в эту проклятую пещеру! — не унималась Айгуль. — Ох, я несчастная! И где мой дорогой Касымчик? Куда же ты пропал? — принялась причитать она, раскачиваясь и дергая себя за волосы.
— Кончай этот концерт, женщина, — Али-бабу нисколько не проняло сольное выступление невестки. К подобным истерикам он давно привык. — А чтобы тебе было понятно, так я объясню сразу: твой Касым приперся ко мне и, угрожая, потребовал все рассказать ему. Что мне оставалось делать, по-твоему?
— Ах, я горемычная-а!
— Кончай, говорю!
— Не кончу! Верни мне моего дорогого Касыма.
— Разве я брал его у тебя? — решил отшутиться Али-баба.
— Верни!
— Вот же привязалась, мочи нет! — дернул шеей Али-баба. — Тебе же арабским языком объясняют: не знаю я, где твой Касым! Не знаю, и все тут.
— Ах, так?
— Да, так! И дай мне, наконец, спокойно пообедать.
— Я тебе дам обед! Я тебе сейчас такой обед устрою, разбойник проклятый! Куда ты его послал, признавайся?
— Да отстанешь ты от меня или нет?
— Не отстану. Где мой кормилец?
— Уф-ф, за что мне такое наказание, о Аллах? — закатил глаза Али-баба.
— Ты что, спать собрался?
— С тобой поспишь, как же, — проворчал голодный юноша.
— Вставай и иди искать своего брата.
— Вот еще! Делать мне больше нечего, что ли? Он взрослый человек.
— Он дитя малое-е! За что же ты нас поки-ину-ул.
— Ау, женщина!
Айгуль кто-то похлопал по плечу, и та, враз перестав голосить, живо обернулась.
— А это еще что за чучело?
— Знакомься, это Марджина, — сказал Али-баба, быстро хватая манту и запихивая в рот, пока выдалась минута затишья. — Она будет жить у нас.
— С чего это? — подбоченилась Айгуль, придирчиво разглядывая девушку. — А ты у Касыма разрешение спросил? Это его дом, между прочим. Приводят сюда кого попало. А вдруг она воровка?
— Эй, уважаемая? — опять окликнула ее Марджина. — Вы бы за языком следили.
— А ты кто такая, чтобы мне указывать? Я здесь за всем слежу.
— Я честная девушка и не позволю никому…
— Ты? Не позволишь? Да я тебя сейчас с лестницы спущу и выкину вон отсюда.
— Так! — Али-баба, не вытерпев, грохнул кулаком по столу. Манты испуганно подпрыгнули на лагане, укрывшись кефиром. — Хватит! Это моя половина дома, понятно? И если твоему Касыму это не нравится…
— Верни мне Касыма! — топнула ногой Айгуль. На этот раз подпрыгнул весь столик, и Али-бабе пришлось навалиться на него, чтобы тот не перевернулся.
— Опять началось… Ну где я тебе его возьму, глупая ты женщина?
— Касым взял дутар, двух мулов и пошел в пещеру. Иди в эту пещеру и найди его.
— А давай сделаем по-другому: я тебе скажу, где эта пещера, и ты сама за ним сходишь, а?
— Вот еще! — фыркнула Айгуль. — Делать мне больше нечего, только в такую даль тащиться по пыли и солнцепеку.
— А мне, значит, есть чего делать, чтобы тащиться туда?
— Сходи!
— Да не пойду я никуда! — Али-баба прожевал манту и тут же засунул в рот следующую. — Сам придет, никуда не денется.
— А если не придет?
— Придет, и еще два мешка денег притащит, — сказала Марджина.
— Два мешка? — засомневалась Айгуль. — А ты откуда знаешь?
— Ну, раз он двух мулов взял, значит, и мешка должно быть два, ведь так?
— Так, — согласилась, поразмыслив, Айгуль.
— А легко ли два мешка заработать песнями?
— Нет, наверное. Откуда я знаю!
— Вот именно! Он сейчас трудится там, а вы тут, почтеннейшая, истерики устраиваете.
— Ты так считаешь?
— А как же иначе! Вот сами подумайте: Али-баба сейчас соберется и пойдет за ним. Что будет? — прищурилась Марджина, разливая чай по пиалам.
— Что?
— Придет Али-баба в пещеру и скажет: «Касым, пошли домой, тебя жена требует!» А дальше что?
— Что? — опять спросила Айгуль, напрягая мозги, но занятие это было для нее непривычное, и она никак не могла собраться с мыслями.
— Касым заработает меньше, вот что! И будет очень злой. На вас, между прочим.
— Ох! — схватилась за щеки Айгуль. — Я об этом не подумала.
— Думать надо, — постучал по лбу Али-баба жирным пальцем и засунул в рот третью манту. — Чаю будешь? — предложил он застывшей посреди беседки невестке.
— Что? — в третий раз спросила Айгуль.
— Чай, говорю, налить?
— Да нужен мне твой чай! Некогда мне, я домой побегу.
— Ну, беги, беги, — кивнул Али-баба, прихлебывая из пиалы. — А то, может, мантов?
— Сдались мне твои поганые манты. Сам их жри! — грубо бросила Али-бабе Айгуль и пулей вылетела с веранды, только ступеньки затрещали. Ей уже наяву мерещилось, как Касым вводит за собой во двор двух мулов, нагруженных мешками с золотом.
— Это ненадолго, хозяин, — задумчиво произнесла Марджина. — Она еще вернется.
— Ох, ну сколько можно говорить: прекрати называть меня хозяином! У меня есть имя. И садись, наконец, есть, а то все простынет.
— Переезжать вам надо, Али-баба, — Марджина опустилась у столика, аккуратно, двумя пальчиками взяла манту и откусила от нее маленький кусочек.
— Не «вам», а «тебе».
— Тебе, — согласилась с ним Марджина, жуя, — но разве это что-то меняет?
— Не меняет, — вздохнул Али-баба. — Но куда мы переедем?
— У тебя много денег. Купи хороший дом где-нибудь подальше отсюда.
— Она все равно не отстанет. Ты плохо ее знаешь.
— Отстанет, я уж постараюсь, — убежденно произнесла Марджина. — Ты, главное, дом присмотри, а там видно будет.
Они немного помолчали.
— Спасибо тебе, Марджина.
— За что? — тонкие брови девушки изогнулись изящными дугами.
— За манты и вообще. Если бы не ты, пришлось бы мне сейчас в горы тащиться.
— Вот еще глупости! Языком молоть — не топором махать. Сам бы мог выкрутиться.
— Не мог, — развел руками Али-баба. — Боюсь я этой ведьмы, ох, как боюсь!
— А кого, скажи, ты не боишься? — влезла в разговор мать.
— Вы того, мама, хотя бы при Марджине меня не унижали и не позорили!
— Так ты же сам сказал, что боишься!
— Сказал, сказал… Мало ли что я сказал. И вообще, манты уже из-за вас совсем холодные стали.
— И правда, — улыбнулась Марджина. — Давайте уже есть, а потом подумаем, как быть.
— Ох, боюсь, пропал наш Касым, — расстроилась вдруг старушка. — Чует мое сердце беду.
— Вы только Айгуль это не скажите, а то такое начнется, — заметил Али-баба, облизывая пальцы.
— Да что ж я, дура законченная, по-твоему?
— Я этого не говорил, мама!
— А я этого не слышала! Ешь давай и собирайся в горы.
— Мама! — закашлялся Али-баба, подавившись мантой.
— Да пошутила я, пошутила.
— Ну и шутки у вас… — выдохнул Али-баба, смаргивая невольно навернувшиеся на глаза слезы. — Глупые, в общем, шутки…
Мансур нянчил мешок с золотыми, любовно поглаживая его бока и с замиранием сердца прислушиваясь к шороху золота в мешке. Пусть сумма была не столь внушительной, как ожидал Главный сборщик налогов, но после неудачи с богатым караваном и вторым, с которого он уже потерял надежду что-нибудь поиметь, и это было неплохо. Даже очень неплохо. Восемьсот звонких монет за девчонку, старую развалину и бестолкового мальчишку — да у этого молокососа талант! Интересно, думал Мансур, какой идиот мог купить этот никчемный товар за такую баснословную сумму?..
Размышления визиря Мансура было прервано внезапным появлением Главного эмирского соглядатая Халима, никоим образом по характеру не подходившему к своему славному имени[9]. Бесцеремонно ворвавшись в покои Мансура, Халим по привычке принялся оглядываться, прислушиваться и все вынюхивать. Его длинный и острый нос вбирал в себя запахи, прищуренные бесцветные глаза шарили по комнате, замечая все и вся, а сильно оттопыренные уши улавливали малейшие шорохи и безошибочно распознавали их. Казалось, от него невозможно ничего скрыть, он видел и тайное, и явное. Видел, слышал и обонял. Вот и сейчас, порывисто войдя в комнату Мансура, он, конечно же, прекрасно расслышал звон золота и успел заметить, как Мансур в панике быстро прикрыл подушками мешок. Но Халим был хитер, и сделал вид, будто ничего не заметил. Мансур был тоже не менее хитрым, и сделал вид, что поверил, будто ненавистный ему вездесущий и вертлявый Халим ничего не видел.
— Салам алейкум, уважаемый Мансур, — кланяться было не в привычке Халима хотя и был он далеко не ровня визирю, но, поскольку считался довольно-таки опасным человеком, с ним никто не связывался. Войдя в дверь и узнав все, что хотел узнать, Халим застыл у дверей с надменной кривой улыбкой на губах.
— Салам, салам, — не очень приветливо отозвался Мансур, ворочаясь на подушках. — Халим, нужно стучаться, когда собираешься войти. Разве тебя не учили вежливости?
— А я постучал! — нагло соврал Халим.
— Значит, я, по-вашему, глухой, да?
— Это меня мало касается. А вот у меня, представьте себе, слух отменный! — Халим неслышной походкой прошел к окну и выглянул в него, опираясь руками о подоконник.
— Кто бы сомневался, — еле слышно проворчал Мансур. Халим то ли не расслышал его, то ли сделал вид.
— И знаете, что я услышал сегодня, досточтимый Мансур?
— Что? — мгновенно насторожился визирь. Вступление ему совсем не понравилось.
— Что некие люди продали неких рабов за некую сумму.
— Э, уважаемый Халим! В нашем мире все продается и покупается, — махнул рукой Мансур. — В том числе и рабы. Что ж здесь удивительного?
— Да, действительно, что в этом может быть удивительного? — Халим отвернулся от окна и уставился в лицо Мансура, буравя того пристальным взглядом.
Мансур поежился, и это не ускользнуло от наблюдательного Халима.
— Хотя, если хорошенько подумать, удивительное можно найти во всем.
— Да? — наивно спросил Мансур.
— Ну, почти во всем.
— И что же, по-вашему, удивительного в продаже неких, как вы выразились, рабов?
— А вы не знаете?
— Откуда же мне знать, странный вы человек! Я мало интересуюсь рабами. Вернее, совсем не интересуюсь.
— Самими рабами возможно. Но я заметил…
— Вы наблюдательны, Халим!
— Благодарю, значит, я заметил…
— Хотите чаю? — поднял пиалу Мансур.
— Что? Нет, не хочу я чаю! — раздраженно отозвался Халим. — Можно я скажу, наконец!
— Конечно, конечно! — Мансур поднес к губам пиалу и сделал глоток.
— Так вот, я говорю что…
— М-м, замечательный чай!
— Вы издеваетесь надо мной? — Халим начал багроветь, жилы на его тонкой шее вздулись.
— Что вы, и в мыслях не было! Продолжайте, я вас внимательно слушаю, — Мансур сделал еще один глоток чаю и закатил глаза, показывая, как ему хорошо.
— Только скажите еще раз, что чай замечательный!
— Но он действительно замечательный! Попробуйте сами, — протянул он пиалу Халиму.
— Вы напрасно стараетесь вывести меня из себя. У меня очень крепкие нервы.
— Странный вы человек, Халим, — пожал плечами Мансур. — Зачем же мне испытывать ваше терпение? Я просто хотел предложить вам чаю, а вы начали нервничать.
— Вы мне не даете сказать!
— Вы ошибаетесь, мой драгоценный Халим. Говорите, я весь обратился в слух.
— Я хочу сказать, и не только хочу, но и скажу… — потряс указательным пальцем Халим.
— Кстати, со мной сегодня произошел удивительный случай! — воскликнул Мансур, будто только что вспомнил об этом самом случае.
— Дайте же мне договорить!
— Э, послушайте, дорогой Халим, — покачал головой Мансур, — как невежливо перебивать хозяина дома и кричать на него.
— Ну-ну, я вас внимательно слушаю, уважаемый Мансур, — Халим так сильно сжал челюсти, что хрустнули зубы.
— Так вот, со мной сегодня утром произошел удивительный случай! Вам будет очень интересно.
— Да что вы? — вскинул жидкие брови Халим.
— Вот послушайте. Какие-то олухи во всем черном ошиблись дверью и зашли ко мне. И представляете, какое совпадение — у них были рабы! Да-да, самые настоящие рабы! И эти идиоты решили продать их мне. Правда, забавно?
— Очень, — нахмурился Халим. — А еще забавнее, что эти олухи, как вы их назвали, вновь ошиблись дверью, только несколько позже, и притащили вам какой-то мешок.
— Правда? — у Мансура забегали глазки, что не укрылось от цепкого взгляда Главного соглядатая, такая уж у него была работа — все подмечать да выводить всяких плутов на чистую воду.
— Правда, — кивнул Халим. — И еще одна забавная вещь: эти самые олухи сказали страже, что идут по делу именно к вам, досточтимый Мансур!
— Э-э… — вконец растерялся Мансур, поправляя подушки, прикрывающие мешок.
— И вышли они уже без мешка.
— Разве?
— Стражники их запомнили. Чувствуете, как история становится все забавнее и забавнее?
— Мда-а… Я что-то такое ощущаю, — по-настоящему занервничал Мансур. — И куда же, по-вашему, делся этот мешок?
— А он спрятался от меня. Вернее, он думает, что спрятался, но это ему не поможет.
— Кому?
— Мешку, разумеется! Кому же еще? Но это терпит. Дело в том, что у меня тут, совсем рядом Начальник дворцовой стражи. Так вот он тоже кое-что слышал об этой истории. Я думаю, его рассказ будет очень интересен для ваших ушей.
— Знаете, дорогой Халим, — заюлил Мансур, не зная, куда деть руки, — я тут подумал, что продавать рабов не запрещено. Это так, небольшое и не очень прибыльное дельце, чтобы свести концы с концами. Ну, вы меня понимаете.
— О, я хорошо вас понимаю! Так это все-таки были ваши рабы?
— Да, мои! И что в этом такого?
— Разумеется, ничего. Только вот… — Халим подергал пальцем кончик носа.
— Что?
— Совсем недавно в город вернулся человек, маленький такой человек, человечек, можно сказать. И вот он рассказал одну весьма любопытную историю, как караван, ведший рабов, был разграблен. Ну, не совсем, конечно, так, мелочь — были захвачены девчонка, старик и его внук. Остальным рабам удалось бежать. Вы ничего об этом не знаете?
— Да откуда же я могу знать! — развел руками Мансур, выдавив на лицо натянутую неправдоподобную улыбку. — О, несчастный караван! Это, наверное, опять «Коршуны пустыни» зверствуют, чтоб им исчихаться на том свете!
— Ай-яй, плохо у вас с памятью, совсем плохо, — покачал головой Халим, цокнув языком с досады.
— На что вы намекаете?
— Да вот, табиб у меня хороший есть, искусный табиб. Тахир зовут, не слыхали?
Мансур заметно побледнел, что не укрылось от пристального взгляда Главного соглядатая, и тот криво усмехнулся. Тахиром звали одного из палачей. И еще Тахир был славен умением развязывать самые запутанные узлы на языках. Поговаривали, у него начинали говорить даже немые, и кому, как не Мансуру было знать об этом.
— Мой дорогой Халим, — тут же пошел на попятную Мансур. — Не будем горячиться, хорошо?
— Хорошо, — согласился тот. — Горячность вредна в любых начинаниях.
— Этот мешок, — тяжко вздохнул Мансур, — он здесь.
— Я знаю. Можете даже убрать с него подушки, чтобы он не задохнулся ненароком.
— Ха-ха, а вы шутник, — через силу рассмеялся Мансур, хотя ему было совершенно не до смеха. — Я специально решил проверить, заметите ли вы, где я его прячу.
— Я заметил.
— Да, глаз у вас острый! — деланно восхитился Мансур и под нос себе добавил: — Чтоб тебе его где-нибудь в подворотне выкололи, собака эмирская!
— Давайте уже оставим любезности, уважаемый Мансур, и перейдем к делу.
— Да-да, не будем тянуть вола за… ну вы понимаете.
— Понимаю, дело неблагодарное и опасное.
— Вот именно, — хмурясь, согласился с Халимом Мансур — что это: намек или угроза? — Значит, я даю вам пятьдесят золотых…
— Вы смеетесь надо мной? — у Халима дернулась щека.
— Как можно! Я хотел сказать сто, — быстро поправился Мансур.
— Я иду предупредить Тахира, что у него скоро появится срочная работа.
— Двести, я даю вам двести монет!
— Четыреста, и ни монетой меньше, — спокойно ответил Халим, останавливаясь у самых дверей.
— Вы меня живьем режете!
— А вы знаете, каково это? — уточнил Халим, прищурив левый глаз.
— Я согласен, — плечи Мансура опустились.
— И еще двести!
— Да вы что? — схватился за голову Мансур.
— Ай-яй, как вы могли подумать такое обо мне. Это не мне, а Начальнику стражи. И еще тому, кто знает больше нас обо всем этом деле. Помните, я говорил о таком ма-аленьком человечке? Но если вы не согласны…
— Этому оборванцу, который донес на меня? Ему ничего не дам!
— У оборванцев очень длинный язык. Очень. Вы коровий видели? Так вот у него в два раза длиннее, — Халим, склонив голову к плечу, выжидающе уставился на Мансура.
— А-а, согласен, согласен.
— Хорошо! С вас шестьсот золотых, уважаемый, и покончим с этим.
— Ох! — Мансура качнуло, он схватился за сердце, хватая ртом воздух. Халим невозмутимо ждал, постукивая кончиками пальцев по рукоятке кинжала, заткнутого за пояс, когда закончится этот цирк.
Видя, что Халима ничем не пронять, Мансуру не осталось ничего другого, как вытащить из-под подушек мешок и отсчитать шестьсот монет. Делал он это нарочито медленно, доставая по одной монетке и складывая их в столбики по десять монет. Каждый столбик он любовно поправлял, выравнивая монетки. Халим терпеливо ждал. Мансур все больше надувался.
— Вот ваши деньги! — наконец произнес Мансур, отодвигаясь от шестидесяти столбиков. — Забирайте и оставьте меня, бездушный вы человек.
— Ну почему же бездушный? — Халим вытащил, видимо, заранее заготовленные мошны, в каждую из которых помещалось по двести золотых и, пройдя к разложенным на полу монетам, принялся их складывать в мешочки. — Я очень даже душевный и добрый человек. Ведь я пошел не к эмиру, а к вам, почтеннейший.
Мансур только поморщился.
— Ну вот, все разрешилось как нельзя лучше, — Халим завязал мешочки, приторочил два из них к своему поясу по одному с каждой стороны и, прикрыв их халатом, направился к дверям. Другой он нес в руке, подбрасывая его.
— Гнусный шакал, — тихо проговорил ему вслед Мансур, в бессильной злобе прикусывая угол подушки, — змея паршивая, верблюд облезлый!
— Что вы сказали? — обернулся к нему Халим.
— Я сказал: заходите еще, уважаемый Халим. Всегда рад вас видеть, — чуть склонил голову Мансур и опять добавил полушепотом: — Чтоб ты сдох, ишак проклятый!
— Обязательно воспользуюсь вашим предложением. Я думаю, у меня еще появится для этого повод, — ответил Халим и вышел.
Дверь за ним закрылась.
— Ы-ы-ы! — Мансур упал на подушки и заколотил по ним кулаками. — Ох, я несчастный! Ну, погоди, Халим, еще сочтемся! Я тебе все припомню… Слуга!
Сбоку от Мансура тут же возник слуга, застыв в поклоне.
— Слушаю, мой господин?
— Вы нашли мою драгоценную табакерку?
— Ищем, мой господин, — еще ниже склонился слуга.
— Повешу, четвертую, посажу на кол! — окончательно разбушевался Мансур, срывая злость на ни в чем не повинном слуге. — Нет, сначала посажу на кол, а потом повешу.
— Вы так добры, мой господин, — съязвив, опять поклонился слуга.
— Пошел вон, дурак! Слышишь? Вон!
— Слушаюсь. А табакерка? Что с ней?
— О Аллах, за какие грехи ты наградил меня такими слугами? — застонал визирь, закрывая лицо ладонью. — Искать! Искать день и ночь! Моя любимая табакерка, мои деньги, — Мансур отнял ладонь от лица, схватил изрядно похудевший мешок, крепко прижав его к груди, и закачался из стороны в сторону.
Слуга, незаметно покрутив пальцем у виска, неслышно вышел вон, оставив своего хозяина наедине с его горем.
Что у Марджины слово не расходится с делом, выяснилось сразу же после обеда. Али-баба, собравшийся было вздремнуть часок-другой, развалившись на топчане под виноградником, был выведен из дремотного состояния тем, что его кто-то нещадно теребил за рубаху.
— Ну, мама, дайте поспать! — дернул плечом Али-баба и повернулся на левый бок, почесав одну ногу об другую.
— Мама? Я тебе не мама! — Марджина заправила под платок выбившуюся из-под него прядь волос и вновь принялась трясти Али-бабу. — Вставай, лежебока.
— Отвяжись, дай поспать, — огрызнулся Али-баба, не открывая глаз.
— Не отвяжусь. Вставай и пошли.
— Да никуда я не пойду! Я спать хочу.
— Пойдешь?
— Нет!
— Ах, так! — Марджина опрокинула заранее заготовленную пиалу воды на голову Али-бабы. — Вот тебе.
— Ты что, очумела? — вскочил Али-баба, отирая мокрое лицо ладонью. Сон мгновенно улетучился.
— Извини, я же предупредила тебя.
— Ничего ты меня не предупреждала.
— Предупреждала. Я сказала: «Ах, так!»
— Это, по-твоему, предупреждение? — Али-баба оправил мокрый ворот рубахи, взял тюбетейку и раздосадованно хлопнул ей себя по голове.
— А разве нет?
— Да ну тебя, навязалась тоже на мою голову!
Марджина надула губки и отвернулась.
— Ладно, чего тебе надо? — Али-баба был человеком отходчивым и незлопамятным, а что не дали поспать, так это, может, даже и к лучшему, а то потом всю ночь глаз не сможет сомкнуть.
— Ты сказал, тебе нужен новый дом, вот я и подумала, что самое время пойти поискать его.
— Это ты сказала, а не я. А мне и здесь вовсе неплохо.
— Плохо. А будет еще хуже, — предупредила Али-бабу Марджина.
— О Аллах всемогущий, зачем ты создал женщин! — воскликнул в порыве отчаяния Али-баба, сползая с топчана и обуваясь. — Это же сущий…
— Что? — спросила его мать, отрываясь от тандыра, в который она закладывала дрова. В руках у нее была тяжелая кочерга.
— Нет, ничего, мама, — пробормотал Али-баба. — Пошли, ведь не отвяжешься же, — сказал он Марджине, подтягивая бечеву на вечно норовящих сползти штанах.
— Не отвяжусь, — подтвердила Марджина, кивнув. В ее глазах плясали веселые озорные огоньки.
— И где же ты собираешься искать нам новый дом? — спросил Али-баба, когда они вместе вышли за калитку.
— Думаю, надо поспрашивать на базаре, не продает ли кто приличный дом.
— Только не очень дорогой, — сразу предупредил девушку Али-баба. Тратиться на покупку дома, тем более, дорогого у него не было никакого желания.
— Разумеется! Чем дешевле, тем лучше. Мы не богачи какие-нибудь, — сказала она с презрением в голосе, — и нам вполне подойдет небольшой двухэтажный домик на десять комнат.
— А почему сразу не трехэтажный или четырех? — нахмурился Али-баба.
— Я пошутила, — засмеялась Марджина. — У тебя был такой вид.
— Какой?
— А никакой, смешной. Ты ведь ждал, что я скажу: «двухэтажный на десять комнат»?
— Нет, не ждал, — буркнул, отворачиваясь, Али-баба, и делая вид, будто разглядывает что-то в конце совершенно пустой улицы, уходящей вбок.
— Не ври. У тебя не получается.
— Знаю.
— Ну вот, я подумала, дом должен быть просторным, с большим двором и обязательно с воротами.
— Воротами? — удивился Али-баба. — Мы всю жизнь неплохо жили и без этих самых ворот.
— Плохо жили, — вновь не согласилась с ним Марджина.
— Плохо, — подтвердил Али-баба, уставившись себе под ноги.
— Но ты не переживай, теперь все будет по-другому.
— Покою уж точно не дождешься.
— Покой? Что такое покой?
— Это когда после обеда можно поваляться всласть на топчане, и тебя никто не тащит смотреть дома.
— Это лень, а не покой. А покой — это когда на душе спокойно.
Али-баба удивленно уставился на Марджину, бодро вышагивающую рядом с ним босыми ногами по пыльной горячей дороге, мощеной булыжником. Но ничего не сказал в ответ. По большому счету она права, и крыть Али-бабе было нечем. Но все-таки как же неплохо было бы сейчас немного, хоть самую малость поспать…
— Тебе надо купить обувь, — заметил он.
— А разве сейчас зима?
— Нет, но…
— Значит, это подождет.
На базаре, как всегда, было шумно и людно. Одни продавали, без устали и жалости к собственным глоткам, расхваливая свой товар; другие покупали, торгуясь до пены у рта; третьи просто глазели, как продают первые и покупают вторые. Были и те, кому ни до чего не было дела. Они не кричали, не смотрели и ни к чему не прислушивались — они ждали, когда к ним обратятся те, кому нужны их услуги. Это были грузчики, носильщики, арбакеши и те торговцы, товар которых не лежал на прилавках, а хранился в их головах или пыльных бумагах, но при этом стоил очень и очень дорого. К последним-то и направлялись Али-баба с Марджиной.
Лавка одного из скупщиков старья и более дорогих вещей Акрам-бея располагалась на самом краю базарной площади, вплотную примыкая к дворцовой стене и богатым домам. Сам Акрам-бей в данный момент сидел на коврике возле своего дома, щурясь на полуденное солнце. По лицу его блуждала безмятежная благодушная улыбка. В одной руке он держал пиалу с зеленым чаем, а другой довольно и сыто поглаживал внушительный живот, выпиравший из-под новенького халата.
— Это здесь, — шепнула Али-бабе на ухо Марджина, когда они уже почти приблизились к дому скупщика старья. — Мой отец, пока был жив, часто приносил этому живоглоту всякий хлам, который находил… в общем, находил и все.
— Ты смеешься надо мной? — также тихо отозвался Али-баба. — Да ведь это самый жадный пройдоха на всем базаре.
— Есть и пожаднее. Но, возможно, именно у него найдется то, что нам нужно.
— Ты так считаешь?
— Ничего я не считаю, а только всегда лучше спросить, — серьезно ответила Али-бабе Марджина, ускоряя шаг.
Али-баба быстро нагнал девушку и пошел рядом, загребая чувяками пыль. Мимо них проехала арба, груженная домашней утварью и дорогими тканями — кому-то из торговцев, видимо, подвезли товар. Али-баба решил от нечего делать проследить за арбой, но та вскоре свернула за угол и скрылась из глаз. Али-баба почему-то расстроился. Он на миг представил себе, как сидит в своей лавке, а эта арба с товаром подъезжает к нему, и возница…
— Что угодно молодым людям? — гнусавый утробный голос заставил Али-бабу отвлечься от приятных фантазий.
— Салам алейкум, почтенный Акрам-бей! — первой поздоровалась Марджина.
— Салам! Ох, никак Марджина! — обрадовался толстяк. — Давненько вас с отцом не было видно. Как он?
— Вашими молитвами, — сдержанно отозвалась Марджина, решив не вдаваться в подробности личной жизни, иначе вступительная часть грозила затянуться на слишком долгое время.
— Ну и славно. Вы что-то принесли мне? — Акрам-бей пристально оглядел руки молодых людей и даже заглянул за их спины, вытянув толстую, в красных складках шею.
— Нет, мы хотели бы узнать у вас…
— Узнать? Это хорошо, — удовлетворенно кивнул Акрам-бей, пригубив чаю. — Я много чего знаю. Я даже знаю, что этого юношу зовут Али-баба, и ему привалило счастье, — толстяк, моргнув, изучающе уставился на Али-бабу своими маленькими глазками, спрятанными под густыми бровями.
— Это мы и сами знаем, — ответила ему в тон Марджина, — хотя слухи сильно преувеличены.
— Вы уверены? — Акрам-бей оторвал свой взгляд от смущенного Али-бабы и перевел его на Марджину.
— Кому же, как не нам знать об этом?
— Да-да, ты права, — толстяк, не став спорить, завозился на коврике в попытке подняться. — Ну что ж, пойдемте в дом. Там и поговорим. Только…
— Что?
— Чем вы собираетесь платить? Знания стоят денег, а я их у вас не вижу.
— За деньги не беспокойтесь, — заверил его Али-баба, опередив раскрывшую было ротик Марджину.
— А сказали, что слухи преувеличены, — покачал головой Акрам-бей и с третьей попытки все-таки поднялся на ноги. — Идемте.
— На что он намекает? — поинтересовался Али-баба у Марджины, пригибаясь, чтобы не задеть головой низкой притолоки.
— Он намекает, что его знания стоят дорого, неужели непонятно?
— Но…
— Успокойся, его знания — ни дешевые, ни дорогие — нам совершенно ни к чему. Мы не за этим сюда пришли.
В маленькой комнате, в которую провел их Акрам-бей не было ничего, кроме двух стареньких курпачей. Одна, поновее, судя по всему, предназначалась для хозяина, а другая — для его клиентов. Потертые, давно небеленые и кое-где чуть обсыпавшиеся стены, видимо, должны были указывать на бедность и непритязательность хозяина. Сам же Акрам-бей считал, что это меньше будет отвлекать его клиентов от дела. Ведь богатая обстановка и качественный ремонт в чужом доме всегда привлекают внимание гостей и настраивают на размышления о крупных барышах. А так сразу видно: Акрам-бей — бедный человек, заботящийся лишь о благе других.
Единственное небольшое окно, покрытое изрядным слоем пыли, давало не очень много света, и в комнате царил полумрак. И это тоже было частью хорошо продуманного спектакля по облапошиванию клиентов. Дело в том, что у Акрам-бея был один существенный недостаток, и он о нем прекрасно знал: стоило ему заговорить о деле, как глаза его начинали светиться алчным огнем и вообще вели себя словно зеркало, предательски отражающее все мысли и чувства купца, а в полутьме ничего этого видно не было.
— Присаживайтесь, — указал Акрам-бей посетителям на более потертую курпачу с кое-где торчащей из прорех ватой. Сам он уселся на другую, более новую, сложил ноги и приосанился, завертев в руках четки. — Я внимательно слушаю вас, — важно произнес он, когда молодые люди уселись напротив.
— Нас интересует дом, — сразу перешла к делу Марджина.
— Мой дом?! — кустистые седые брови Акрам-бея взлетели вверх, распушившись, словно иглы на спине у дикобраза. — Но я не продаю его. Вы ошиблись!
— Вы не так меня поняли, уважаемый. Нас интересует не ваш конкретно, а вообще дом.
— Уф-ф, а я-то уж… — что означало это самое «уж», Акрам-бей уточнять не стал. — Значит, вы пришли к бедному Акрам-бею, чтобы он вам продал чей-нибудь дом?
— Именно.
— Но я не торгую недвижимостью, тем более дорогой, — развел руками Акрам-бей. — Это занятие в наше время малоприбыльно. Сами понимаете: налоги, взятки…
— Мы это понимаем, но нас не интересует дорогая недвижимость, и нам вполне подошел бы скромный домик с большим двором. Может быть, вы слышали что-нибудь об этом или могли подсказать, где и у кого его можно купить?
— Небольшой домик? — задумался Акрам-бей, оглаживая бороду и разглядывая огромную паутину в дальнем углу комнаты под потолком.
— С воротами, — добавил Али-баба.
— Воротами? — почему-то заинтересовался Акрам-бей.
— Именно, — кивнул Али-баба.
— Ворота — это хорошо. Только…
— Что? — спросил Али-баба, не дождавшись ответа.
— Я торгую вещами, которые пользуются спросом не у всех.
— Мы это понимаем, и поэтому обратились именно к вам, уважаемый, — сказала Марджина.
Акрам-бей долго смотрел на девушку, пытаясь сообразить, что конкретно та имела в виду, но потом решил, что это просто ничего незначащая фраза.
— Есть у меня один домишко, — с некоторой заминкой произнес Акрам-бей. — приобрел по случаю, думал, самому пригодится, но… — печально развел он руками. — Сами понимаете, годы уже не те, детей нет, да и куда мне столько домов.
— Мы понимаем вас. Что за домишко?
— Домишко? А хороший, в общем, домишко, с воротами, — Акрам-бей повернул голову к Али-бабе, и тот удовлетворенно кивнул. — Кстати, а зачем вам обязательно ворота?
— Нужны, — лаконично пояснила Марджина.
— Ну да, ну да. Значит, домик и обязательно с воротами, — Акрам-бей вновь потеребил пальцами бороду. — Как я уже сказал, он мне не нужен, и я бы отдал его вам за чисто символическую плату, чтобы покрыть свои издержки. Скажем, за тысячу динаров.
— Вы шутите?
— Почему шучу? — моргнул Акрам-бей. — Это ведь не дыня, а дом!
— Мы понимаем, что вы не торгуете дынями. И все же это дорого.
— Но зато там есть ворота! — воскликнул Акрам-бей. С его точки зрения, это было решающим аргументом — ведь не зря же Али-баба так жарко говорил о них.
— Отличные ворота, почтеннейший Акрам-бей, можно вставить в любой забор всего за десять-пятнадцать золотых. Пошли, Али-баба, — Марджина взяла ничего не понимающего Али-бабу за руку и, поднявшись с курпачи, потянула за собой.
— Но… — начал было тот, нехотя приподнимаясь.
— Пошли! — шикнула на него Марджина, широко распахивая глаза. — Всего доброго, уважаемый.
— Я не понимаю, — произнес Али-баба, когда они оказались на улице под лучами палящего солнца. — Это неплохая цена для большого дома.
— Вот именно: ты не понимаешь. Подождем немного.
— Чего?
— Сейчас увидишь, — Марджина прислушалась к чему-то, потом вновь потянула Али-бабу за руку, устремляясь прочь от дома жадного скупщика старья.
— Постойте, молодые люди! — крикнул им вдогонку возникший в дверях своего дома Акрам-бей. — Куда же вы так быстро ушли?
— Мы решили поискать в другом месте, — бросила ему через плечо Марджина. — Идем, Али-баба.
— Идем, — решил подыграть тот девушке, начиная догадываться, в чем тут дело.
— Вернитесь, прошу вас! Мы все обсудим.
— Хорошо, — Марджина внезапно остановилась. — Но если вы опять заговорите о нереальных суммах…
— Нет, нет, что вы! Вы деловые люди, теперь я это хорошо вижу, — поспешно согласился с ней Акрам-бей.
— И вы нам расскажете все как есть?
— Не сомневайтесь!
— Ну что ж, мы готовы вас выслушать, — поразмыслив, вернее, потянув время, согласилась Марджина. — Пойдем обратно, Али-баба.
— Пойдем, — кивнул тот.
Они вновь вернулись в дом. Марджина, опередив хозяина, уселась на его курпачу. Тот нахмурился, но решил не связываться с девушкой и опустился на драную гостевую.
— Мы внимательно слушаем вас, уважаемый, — подбодрила Марджина мявшегося в нерешительности Акрам-бея.
— Э, ладно! Слушайте же. Этот дом я приобрел недорого по случаю, он и вправду большой и удобный. И с воротами!
— Мы это уже поняли. Дальше, пожалуйста, — нетерпеливо потребовала Марджина.
— Вы, конечно, помните историю с муллой, которого нашли мертвым в собственном доме? У него еще был такой противный голос, что мухи дохли на лету?
— Да-да, я его помню, — встрепенулся Али-баба. — Кажется, его звали Зариф-ако!
— Так и есть! — подтвердил Акрам-бей. — Это его дом.
— Но что с ним произошло? — спросил Али-баба. — Поговаривали, будто его убили именно за его противный голос.
— Это всего лишь слухи. На самом деле, — Акрам-бей зачем-то огляделся по сторонам и перешел на шепот, наклонившись вперед. — На самом деле его нашли бездыханным и обескровленным. Но это страшная тайна!
— Как так, обескровленным? — не поверил скупщику Али-баба.
— Очень просто. Когда его обнаружили соседи, Зариф был бледен, словно его отбелили всего мелом, и сух, как мертвое дерево.
— Какой ужас! — воскликнула Марджина, прикрыв ладонью рот.
— Вот именно, — согласился с ней Акрам-бей. — Но я узнал об этом позже, вернее, слишком поздно. Но лучше я расскажу все по порядку. Дело в том, что Зариф оставил завещание, по которому дом и все, что в нем находится, переходило его племяннику, имя которого он по старости лет запамятовал, но помнил его адрес — тот жил в другом городе. И как только Зариф предстал перед Аллахом, наш кади, согласно завещанию, сразу послал за племянником. Племянник явился, как только узнал о кончине своего дорогого дядюшки, но прибыл он поздно вечером, и утверждение завещания отложили на утро, а утром следующего дня…
— Что? — Али-баба облизнул пересохшие губы.
— Утром его обнаружили в той же комнате и в том же состоянии, что и муллу. Кади, разумеется, испугался, что его могут обвинить в попытке присвоить себе богатый дом через убийство, и его люди тайком похоронили племянника. Но оставалось завещание, которое жгло кади руки. Можно было, конечно, уничтожить его, но кади — мой большой друг (вернее, это раньше он был мне другом!), поделился со мной своими сомнениями. Он сказал, что племянника так и не нашли, и спросил моего совета, как быть с завещанием, будь оно проклято! — Акрам-бей сжал кулаки, но также быстро успокоился, взяв себя в руки. — Я предложил выкупить у него это завещание. Он согласился. В завещание нужно было лишь вписать имя владельца, что я и сделал. Но я ничего не знал тогда, и едва не поплатился за это жизнью. Я уже намеревался переехать в свой новый дом, когда меня внезапно отвлекли важные неотложные дела, и в дом я отправил двух слуг, чтобы они навели там порядок, пока я буду отсутствовать. А утром…
Акрам-бей всхлипнул, утирая похожими на сардельки пальцами слезы.
Марджина с Али-бабой молчали, ожидая продолжения печальной истории. Шумно высморкавшись в платок, Акрам-бей продолжил.
— Утром слуг обнаружили обескровленными и растерзанными. Вы не представляете, как я перепугался. Слуг, конечно, мы похоронили тайно, но в дом больше никто не хотел идти. Да и кто захочет идти на верную смерть? Не иначе как в этом проклятом доме поселилась нечисть, и я даже догадываюсь какая. И когда в нашем городе пропадает человек, я каждый раз не могу сомкнуть глаз, представляя себе, где его могут обнаружить.
Акрам-бей замолк, повесив голову.
Марджина с Али-бабой переглянулись.
— А самое противное, этот дом вот уже десять лет вытягивает из меня деньги. Я должен платить налоги, хоть и не живу там.
— Мы купим его, — вдруг сказала Марджина.
— Ты с ума сошла! — воскликнул Али-баба, отшатнувшись от девушки. — В тебя, верно, вселился сам шайтан.
— Правда? — с надеждой во взгляде уставился на нее Акрам-бей.
— Шайтан в меня не вселился, но мы его покупаем.
— Нет! — замахал руками Али-баба.
— Да! — настойчиво повторила Марджина. — Сколько вы за него просите?
— Я отдам его вам бесплатно! — тут же приободрился Акрам-бей. — Всего за каких-то пятьсот монет!
— Вы не в своем уме, почтеннейший. Дом с нечистью за пятьсот золотых?
— Да-да, что это я. Триста. Забирайте за триста!
— Пошли, Али-баба.
— Нет, стойте! Двести… Сто пятьдесят!.. Сто!.. Даром, даром отдам, клянусь Аллахом! Только умоляю, избавьте меня от этой напасти, — стоная, уткнулся головой в пол Акрам-бей, что при его огромном животе было не так-то просто сделать.
— Договорились, — остановилась в дверях Марджина. — Зовите кади. Новым наследником муллы будет Али-баба!
Спешно посланный за судьей слуга, чтобы Марджина ненароком не передумала, вернулся в сопровождении хмурого кади. Тому этот дом тоже стоял уже поперек горла — вдруг да и всплывут его черные делишки. С какой огромной радостью кади быстро, но аккуратно затер имя Акрам-бея и вписал на его место имя Али-бабы, который сам не умел толком писать. Кади настолько воодушевился, что решил потребовать с Али-бабы положенные за оформление бумаг деньги, но присмирел под суровым взглядом Марджины и Акрам-бея. В конце концов, махнув рукой на деньги — ведь все так удачно разрешилось, — кади пожал руку бледному Али-бабе, поздравил его с приобретением, сухо распрощался с Акрам-беем и спешно покинул дом старьевщика, сославшись на неотложные дела. Наконец-то у него свалился камень с души, и если новый «наследник» отдаст концы в этом проклятом доме, то какое кади до этого дело.
Али-баба, вертя в руках бумагу, свернутую в трубочку, которая буквально жгла ему пальцы, понуро плелся за Марджиной. Не было ему радости и покоя. И зачем он только послушал эту противную и явно безумную девчонку? Что ему теперь делать с этим домом? Жить там невозможно, продать его тоже не продашь, а случись там что, так еще и обвинят именно его, Али-бабу.
— Чего нос повесил? — спросила Марджина, обернувшись назад. — Ты радоваться должен: купил такой дом задешево.
— Вот именно, что «такой», — проворчал Али-баба. — Не надо было мне тебя слушать.
— Слушай, ты вроде бы мужик, дровосек, а нюни распустил.
— А ты бы не распустила? — набросился на нее оскорбленный Али-баба. — Не распустила, а? Подсунула мне этот рассадник нечистой силы, чтоб он провалился вместе с тобой!
— Ты, главное, громче кричи, а то тебя еще на том конце города не слышали, — Марджина уперла руки в бока и склонила голову к плечу.
Али-баба замолк, пугливо озираясь по сторонам, но прохожие не обращали на них никакого внимания, занятые своими разговорами и мыслями.
— У меня есть одна задумка, — сказала Марджина, поправляя платок.
— Какая?
— Позже расскажу. А сейчас нам просто необходимо зайти на базар и кое-что прикупить.
— Ты права, уже нужно начинать готовиться к поминкам.
— Какой ты… — Марджина недоговорила, поджав губки.
— Какой? — с вызовом спросил Али-баба.
— А такой! Никакой! Распустил тоже нюни.
— Ничего я не распускал!
— Тогда пошли, у нас куча дел до ночи.
— А что будет ночью? — боязливо уточнил Али-баба, ощутив озноб во всем теле, несмотря на нестерпимую жару.
— Ночью будет изгнание шайтана, но с таким помощником, как ты, это вряд ли удастся сделать, — сказала Марджина, придирчиво приглядевшись к Али-бабе.
— Изгнание? Ты собираешься изгнать из этого дома нечисть?
— А почему бы и нет? — засмеялась Марджина, но потом вновь сделала серьезное лицо и кивнула.
— Нет, ты точно сошла с ума! — взмахнул руками Али-баба, словно отгонял от себя комаров. — Но мне эта затея нравится, какой бы она ни была безумной и что бы из нее ни вышло.
— И?
— И я иду с тобой…
— Шеф! — Ахмед, держа в пальцах какую-то бумажку, подбежал к сидящему у затухающего костра, разведенного прямо посреди пещеры, Махсуму. Махсум не откликнулся, ковыряя длинной, обугленной на самом кончике палкой в углях. — Пришло послание от фраера.
— От кого? — переспросил Махсум, не отрывая взгляда от маленьких робких огоньков, скачущих по раскаленными углям.
— Да от Мансур-ако!
— А, — безразлично отозвался Махсум, даже не обернувшись. — И что он пишет?
— Он пишет, что рано утром из города выходит богатый караван и требует, чтобы мы его перехватили.
— Требует?! — тут же вскочил на ноги Махсум. — Да как он посмел требовать у нас, у таких крутых разбойников? Нас можно просить, умолять, но требовать!..
— Что с вами, шеф? — Ахмед, никак не ожидавший подобной бурной реакции на совершенно обычное послание, был изрядно удивлен.
— Тоже мне, пахан выискался, распушил пальцы веером! Мы ему не холуи какие!
— Да, — осторожно поддакнул Ахмед.
— Козырной фраер нашелся! — разошелся не на шутку Махсум. — Сявка базарная! Раззявил хайло, как болтун вокзальный.
— Да! — повторил Ахмед, восхищенно поедая глазами своего главаря. — Вы, как всегда, правы, шеф!
— Да ну тебя, Ахмед, — Махсум внезапно повесил плечи и вернулся к костру. — Все у тебя «да».
— А разве «нет»?
— Уйди, Ахмед, я в печали, — отмахнулся от него дымящейся палкой Махсум. Палка шурхнула, прочертив в воздухе огненную дугу.
— Хорошо, шеф, но что передать фраеру?
— Передай… А-а, что хочешь, то и передай.
Ахмед отошел от Махсума и тихонько спросил у Шавката, копавшегося в дорогих тряпках:
— Чего это с ним?
— Не знаю. Он весь день уже сидит какой-то опущенный. Никого видеть не хочет и слышать тоже, — на мгновение оторвался Шавкат от устроенной им внеочередной ревизии и сразу же продолжил прерванное любимое занятие.
Ахмед только плечами пожал. Дотопав до ожидавшего у входа в пещеру гонца, Ахмед поднял голову и неуверенно повертел в пальцах записку.
— Так что передать Великому? — спросил гонец, которому никак не терпелось как можно скорее покинуть разбойничье логово. Слишком неуютно здесь было, да и обратный путь неблизкий.
— Передай… Передай ему… — Ахмед наморщил лоб, силясь построить фразу в духе Махсума. — Передай ему, что пахан не так крут, как кумекает, и пусть шлет ксивы без наездов — мы ему не эти… не холуи. А дело будет на мази.
Гонец повращал глазами, не поняв ни слова из сказанного. Повторить, а, тем более, запомнить такое, ему было просто не под силу.
— Знаешь, ты лучше записку напиши, — попросил он, — а то я еще чего-нибудь позабуду или напутаю случайно.
— Эх ты! И чему тебя только в медресе учили, — вздохнул Ахмед, присел на камешек и принялся выводить грифелем на обороте записки. Гонец терпеливо ждал. — На! — Ахмед наконец поднялся с камня и протянул гонцу сложенную вдвое записку. — Передашь лично в руки. Если что — съешь!
— Все как обычно, — гонец повернул коня и пришпорил его. — Делать мне больше нечего, как жрать твою писанину, разбойная морда, — проворчал он, отъехав на приличное расстояние.
Ахмед тем временем вернулся в пещеру и подсел к Махсуму. Тот все еще ковырялся палкой в углях.
— Что вы делаете? — полюбопытствовал он.
— Картошку пеку.
— Зачем?
— Чтобы есть, зачем же еще!
Ахмед только теперь заметил торчавшие средь углей опаленные почерневшие бока картофелин средней величины.
— Есть? Такое черное? — усомнился он, поглядывая то на картошку, то на своего патрона.
— Ты что, печеной картошки никогда не ел?
— Нет, — повертел головой Ахмед. — И знаете, что-то не особенно и хочется.
— Дурак ты — это же вкуснятина!
Ахмед ничего не ответил. На его взгляд, мясо, зажаренное на углях, было гораздо аппетитнее, нежели обугленная картошка.
— Ахмед! Ахмед, где ты? — донесся встревоженный голос одного из разбойников, которого звали Азиз.
— Я здесь! — тут же вскочил Ахмед, хватаясь за саблю.
— Ахмед, новенький… Касым… он сбежал!
— Как сбежал? — растерялся Ахмед.
— Вот так, — показал разбойник, двигая двумя пальцами.
— Я тебя не об этом спрашиваю, болван!
— А о чем же? — разбойник выглядел крайне озадаченным.
— Я спрашиваю: почему ты не задержал его?
— Он сказал, что ему нужно… кхе, кхе, — откашлялся в кулак разбойник, — ну вы понимаете.
— Догнать! Вернуть! — взмахнул Ахмед саблей, сверкнувшей в пламени костра кровавым отблеском.
Разбойник едва успел втянуть голову в плечи, как сабля, описав полукруг, прошлась у него точно над головой.
— Слушаюсь, Ахмед! — разбойник подхватился и бросился к стоявшим у выхода коням. — За мно-ой! — крикнул он товарищам на бегу.
— Эх, шеф, говорил я вам: нужно отрубить ему башку! Просто нужно и все тут, а вы… Э, да что теперь говорить, — Ахмед опустил саблю, обернувшись к Махсуму, спокойно чистившему дымящуюся картофелину.
— Делай что хочешь, — ответил тот, отколупывая с картофелины угольки и дуя на пальцы. Ему уже было решительно на все наплевать.
Ахмед только рукой махнул и побежал к своему коню, на бегу убирая саблю.
…Касым долго придумывал, как бы отвязаться от разбойников и остаться в живых. Становиться разбойником ему хотелось не очень, вернее, совсем не хотелось — страшно, утомительно и можно лишиться головы ни за что ни про что, как бедняга Абдулла. Случай попытаться бежать выдался лишь поздним вечером, когда утомленные разбойники были заняты ужином. На часах у распахнутой двери пещеры стоял лишь туповатый Азиз.
Касыму Азиз доверял — как не доверять человеку, которого главарь лично посвятил в разбойники, — но еще у Азиза был четкий приказ Ахмеда: следить за новеньким в оба глаза, не отпуская одного никуда. Касым же постоянно вертелся возле выхода, и это сильно раздражало Азиза, которому уже давно хотелось перекусить и отдохнуть, а он должен был следить за этим боровом.
— Чего ты тут бродишь? — не выдержал Азиз, когда Касым в десятый раз вышел «подышать свежим воздухом». — В пещере такой же воздух, как и снаружи. Иди туда.
— Нет, там другой воздух. И вообще, разве мне запрещено выходить из пещеры?
— Не запрещено, но и делать тебе тут нечего.
— А если я хочу того…
— Чего «того»?
— Ну, того, по-большому? — Касым переступил с ноги на ногу, показывая, как ему совсем невтерпеж.
— Это другое дело, — согласился с ним Азиз. — Иди вон за камень!
— Знаешь, я не привык у всех на виду. Лучше я вон за те кустики отойду, — указал пальцем Касым на кусты, росшие возле самого спуска в ущелье.
— Подумаешь, какой гордый! Ладно, иди.
— Ох, спасибо тебе, Азиз! — держась за живот и сгибаясь едва ли не пополам, Касым побежал к кустам. Азиз подумал и заспешил за ним следом. — Ты куда? — испугался Касым, заметив, что разбойник не отстает от него ни на шаг.
— Я тебя покараулю, а то вдруг на тебя кто-нибудь нападет в темноте.
— Да кто на меня здесь может напасть?
— Не знаю, но я лучше подожду. Ты делай свое дело, я не смотрю.
— Нет, я так не могу! Ты дашь мне спокойно справить нужду?
— Разве я тебя трогаю?
— Трогаешь! Я не привык так. Я не могу, понимаешь ты или нет? У меня ничего не выходит!
— Запор, что ли?
— Какой запор! Просто я стесняюсь.
— Ладно, — сдался Азиз. — Только давай недолго, а то Ахмед увидит, что нас нет, и шум поднимет.
— Я быстро, обещаю! — Касым полез в кусты, производя шуму не меньше, чем медведь, расчищающий себе дорогу в непролазной чащобе.
Азиз ухмыльнулся и неторопливо направился к пещере, все время оборачиваясь и прислушиваясь. В кустах было тихо, и ни один листочек на их ветках не шелохнулся. Ахмед прошелся туда-сюда и опять прислушался: что-то слишком долго Касым там сидит. Азиз уставился на кусты, пытаясь разглядеть в вечернем сумраке сквозь сплетение веток внушительную фигуру Касыма.
— Эй, ты долго там еще? — позвал он. — Давай уже, вылезай.
Тишина.
— Слышишь? Я сейчас сам пойду и вытащу тебя оттуда.
Вновь ни звука, ни шороха.
— Я уже иду! — Азиз, ругаясь про себя, направился к кустарнику, и чем ближе он подходил к нему, тем больше его одолевала неясная тревога. — Эй, Касым! Где ты? Касым?
Азиз пнул ногой ветки, затем быстро раздвинул их руками. Касыма в кустах не было.
— Ох! — схватился за голову Азиз, не зная, как поступить: то ли бежать за этим предателем Касымом, то ли немедленно сообщить Ахмеду очень и очень неприятную новость.
Бежать вдогонку за Касымом одному Азиз не видел никакого смысла, тем более, если он все-таки не догонит беглеца, тогда уж точно голове Азиза больше не носить чалмы. И потому Азиз, решив не брать на себя лишней ответственности, понесся к правой руке главаря — пусть тот решит, как надлежит поступить.
Темнота быстро сгущалась, и Касым, петляя меж чернеющих на фоне неба глыб, словно ополоумевший от страха заяц, несся вниз к реке. И удивительно дело, чем дальше он удалялся от пещеры, тем больше вспоминал, будто с памяти лохмотьями сползали целые куски укутавшего разум покрывала. Сначала в памяти всплыло имя брата — Али-баба! Вот кто ему ответит за все, когда он доберется до дому. Потом вспомнилось имя жены, и Касыму вдруг расхотелось возвращаться домой — пропадал целый день, ни одного мешка золота не добыл, да и двух мулов вдобавок потерял. Да за это Айгуль с него три шкуры живьем спустит! Касым даже остановился, терзаемый сомнениями, не вернуться ли и вправду к разбойникам. Но тут в ночи послышались рассерженные голоса и дробный топот конских копыт. Касым, подобрав полы халата, припустил дальше. Если они его поймают, то неизвестно что еще будет хуже: Айгуль со своим проклятым длинным языком или этот ненормальный зверь Ахмед с острой саблей.
Река уже была совсем рядом. Касым слышал, как шумят, перекатываясь по камням, ее бурные воды. Только бы не свалиться впотьмах в реку, только бы…
Подвернувшийся ненароком под ногу круглый камешек заставил Касыма взмахнуть руками, нога его скользнула в сторону, и в следующее мгновение Касым ощутил ледяное прикосновение бурного горного потока. Его мотало из стороны в сторону и швыряло о камни, ставший свинцовым халат тянул его ко дну, но сбросить его Касыму никак не удавалось. Изредка тонущему Касыму каким-то чудом удавалось схватить ртом очередную порцию воздуха, но вода вновь накрывала его с головой, неся куда-то вниз и вертя, словно хлипкую соломинку. И тут Касым влетел во что-то с оглушительным треском, его высоко подбросило и потащило куда-то вниз. Сознание померкло.
Мельники, стопорившие на ночь огромное деревянное колесо, прыснули в стороны, когда с уступа, откуда поток воды низвергался на лопасти огромного деревянного колеса, сорвалось нечто грузное, круша все на своем пути. Приблизиться они решились не сразу, а когда двое — сын и отец — забрались наконец в воду, то под изуродованным колесом обнаружили человека, пребывающего в беспамятстве. Несчастный плавал на спине, широко раскинув руки и босые ноги. Глаза его были закрыты, а дыхание так слабо, что едва угадывалось. Оглядев сломанное колесо и посетовав на превратность судьбы, мельник с сыном аккуратно подняли бессознательное тело Касыма на руки и перенесли на мельницу. И вовремя, нужно сказать. Едва за ними закрылась дверь, как мимо мельницы проскакали на взмыленных конях разбойники — заглянуть на мельницу те почему-то не додумались. Азиз, разумеется, заглянул бы проверить, но мудрый Ахмед не считал Касыма законченным дураком, и потому был уверен, что тот не станет прятаться на мельнице, а побежит прямиком в город.
Вскоре топот копыт затих вдали, и мельник с сыном и двумя работниками вздохнули с облегчением — соседство разбойников не было особенно приятным, но те старались не докучать мельнику, а мельник делал вид, будто никаких разбойников в этих краях нет и никогда не было. И это очень устраивало обе стороны, а сейчас еще и третью сторону — Касыма, хотя тот даже не понимал, насколько ему повезло.
Кто бы мог себе представить, что в славном восточном городе, полным добропорядочных правоверных ремесленников, торговцев, землепашцев и не очень добропорядочных, нечистых на руку менял, стражников, мул и судей может поселиться чета гулей — ужасных, кровожадных и безжалостных порождений тьмы. Днем гули успешно выдавали себя за обычных трудолюбивых граждан, промышлявших не очень престижным, но довольно доходным делом — похоронами. И это, само собой, понятно, ведь чем еще заниматься гулям? Деньги им, разумеется, были совершенно не нужны, разве только для того, чтобы не вызывать ни у кого сомнений в своем «человеческом» происхождении, да изредка тратиться на одежду, обувь и прочие полезные и нужные вещи. А вот ночью… Ночью гули творили ужасные, неописуемые пером вещи: они высматривали припозднившихся прохожих, и если никого вокруг не было, то горе тому человеку — гули хватали его и тащили в свое жилище, где…
Впрочем, не буду врать — своими глазами я ничего не видел, а домыслы есть домыслы, и правды в них может быть как на золотой динар, так и на медный фелс! Но только от самой мысли о том, что происходило в доме, который старались обходить за сто шагов все, включая и отважную, ничем неустрашимую городскую стражу, кровь стынет у меня в жилах. Одно могу сказать наверняка: пропавшего беднягу либо позже обнаруживали бездыханным где-нибудь за чертой города, либо вообще не находили, что случалось гораздо чаще. Такие вот злобные и ненасытные существа были эти гули.
И что еще доподлинно известно, гули в тот памятный для многих жителей города поздний вечер возвращались домой в приподнятом настроении, без особых видимых усилий таща на себе очередную жертву. От аппетитного запаха упитанного средних лет мужчины у гулей текли слюньки, и острые зубы радостно пощелкивали в предвкушении сытного ужина. Но об ужине им пришлось позабыть, как только они вступили во двор дома, который считали своей собственностью. А нужно сказать, никто и никогда не видел их входящими в этот дома или выходящими из него — гули при всей своей бестолковости были очень хитры.
Так вот, лишь гуль-муж по имени Олим-кирдык протиснулся со своей жертвой на широких плечах в калитку, как тут же замер на месте. И было отчего! В полной темноте по двору туда-сюда сновали десятки зеленоватых огоньков. Это было странно, сильно настораживало и вселяло страх в не ведающую страха душу гуля, которой, впрочем, у него и в помине не было.
— Эй, ты чего встал? — окликнула его гуль-жена, которую звали Юмюм-хана, и нетерпеливо толкнула мужа в спину.
— Сама посмотри, что здесь творится, — Олим-кирдык наблюдал за огоньками, постепенно теряя самообладание.
— Да дай ты пройти! Встал на самом пороге, — Юмюм-хана протиснулась мимо мужа и тоже замерла, не сводя глаз с блуждающих по двору огоньков. — Что это такое?
— Почем я знаю! — Олим-кирдык медленно опустил на землю свою ношу и почесал затылок. — Я такого еще никогда не видел.
— Я тоже, — призналась Юмюм-хана, прижимаясь к мужу. — Может, кто забавляется?
— Кто? — повернул к ней голову Олим-Кирдык.
— Не знаю.
— Не знаешь, так помалкивай! Какой дурак сюда полезет?
— Это верно.
Они немного помолчали, наблюдая за огоньками.
— Что будем делать? — спросил Олим-кирдык.
— Может, лучше уйдем сегодня отсюда?
— А как же еда?
— Да, есть хочется, — погладила живот Юмюм-хана, и тот, как бы подтверждая ее слова, призывно заурчал. — Не нравится мне это.
— Думаешь, мне нравится, да?
Внезапно один огонек метнулся к ноге Олим-кирдыка и начал шустро взбираться по ней.
— Ай! — в страхе отпрыгнул гуль, скидывая с себя нахальный огонек. — Они, кажется, хотят нами закусить.
Ну, разумеется, о чем еще могли думать гули, как не о том, чтобы кем-нибудь закусить. Ведь знаете поговорку, о том, как думает и судит каждый.
— А может, они просто так бегают? — предположила более рассудительная Юмюм-хана, но в ее голосе проклюнулась дрожь сомнения. — Давай лучше пойдем в дом, а?
— Давай, — согласился с женой Олим-кирдык и на цыпочках направился к дому, замирая на месте каждый раз, как только очередной огонек приближался к нему. Жена-гуль последовала за ним. — Уф-ф, кажется, пронесло, — отер со лба выступивший пот Олим-кирдык, ступив наконец на порог. — Жена, давай открывай дверь!
— Сам открывай! — спряталась за его спину Юмюм-хана.
— Да чего ты боишься?
— А ты?
— Я ничего не боюсь! — выпятил грудь колесом Олим-кирдык.
— Вот и открывай тогда, а я уж за тобой…
Олим-кирдык, долго мялся перед дверью, никак не решаясь взяться за ручку, несколько раз прикасался к ней пальцами, но вновь отдергивал их. Время шло, однако ничего не происходило. Наконец, собравшись с духом, Олим-кирдык взялся за ручку и осторожно потянул за нее. Просто кошмарный скрежет заставил встать дымом волосы у обоих гулей.
— Ты чего творишь, дуралей? — Юмюм-хана ткнула кулаком в ребро своего мужа.
— Так это… я… — растерялся тот, перестав тянуть за ручку.
— Чего ты там бормочешь?
— Я тут ни при чем. Она сама, — пролепетал Олим-Кирдыр, порядком струхнувший.
— Как сама? Она ведь никогда не скрипела!
— А теперь скрипит!
Оба примолкли, глядя на полуоткрытую дверь.
— Что будем делать? — тихо спросил Олим-кирдык.
— Что, что? Не знаю что! Открывай дальше, только осторожно.
Олим-кирдык, закрыв глаза, вновь потянул за ручку. Дверь скрипнула и вдруг перестала открываться. Олим-кирдык сильнее потянул за ручку, но дверь будто застопорило.
— Чего ты там копаешься? — нетерпеливо окликнула его Юмюм-хана.
— Дверь — она не открывается.
— Так тяни сильнее!
Тогда гуль что было сил рванул на себя дверь, чтобы разом покончить с этим. Тяжелая высокая дверь поддалась, но не открылась, а начала крениться на него. К противному скрипу прибавился еще и треск. Гуль, выпучив глаза и все еще держась за ручку, смотрел, как дверь все больше и больше клонится в его сторону, а когда сообразил, чем это может закончиться, было уже слишком поздно.
— Ай вай! — вскрикнул он, но отскочить не успел — помешала жена, прятавшаяся за его спиной. Дверь со всего размаха припечатала гуля в лоб и, рухнув, придавила всем своим немалым весом обоих.
Чихая и кашляя от поднявшейся пыли, гули с трудом выбрались из-под неимоверно тяжелой двери. Суеверный страх уже подбирался к их горлам. Но гулям было стыдно в этом сознаться, даже самим себе.
— Ты зачем дверь выломал, дубина! — набросилась Юмюм-хана на мужа, пытаясь выдать дрожь в коленках за гневный запал.
— Я не ломал, — замотал головой Олим-кирдык, отползая к деревянным перилам подальше от жены и двери. — Она сама упала! Я только потянул легонько.
— Вот я тебе потяну, — пригрозила мужу Юмюм-хана, отряхивая подол платья. — Вставай и пошли в дом!
— Не пойду, — вжался спиной в перила гуль. — Мне и здесь хорошо.
— Пошли, говорю!
— Тогда иди первой.
— Тоже мне, гуль называется! — презрительно сплюнула Юмюм-хана. — Смотри, как это делается, — она сделала шаг в дверной проем.
Доска под ее ногой скрипнула и вдруг ушла куда-то вниз, а из темноты прямо в лицо гуль-жене по дуге взлетел другой ее конец.
Бац!
Юмюм-хана от неожиданного и подлого удара подалась назад и взвыла от боли, схватившись руками за лицо. Вертикально стоящая доска медленно наклонилась вбок и с глухим «бум» опустилась на голову так и не успевшему понять, что, собственно, произошло Олим-кирдыку.
— Уй-юй! — взвыл тот, хватаясь за голову руками. На затылке гуля тут же начала вздуваться огромная шишка, но его жене пришлось гораздо хуже. Лицо ее было красно, нос скошен набок, а несколько зубов шатались. — Пойдем отсюда, жена!
— Нет! — кипя от злости, воскликнула та. — Это чьи-то дурацкие шутки! Вставай и идем внутрь.
— Не встану! — воспротивился Олим-кирдык, еще сильнее вжимаясь спиной в перила.
— Вставай, сказала, а иначе… — она выпустила длинные когти.
— Ладно, ладно, уже встаю, — обреченно вздохнул Олим-кирдык и поднялся на ноги, щупая пальцем здоровенную шишку.
— А теперь иди первым, — приказала его жена.
— Чего это я первым пойду? Иди сама.
— Поговори у меня еще! — взмахнула гуль-жена острыми когтями.
Повесив плечи, Олим-кирдык сделал пару шагов вперед и застыл у перекошенного дверного проема с покореженными петлями. Он долго вглядывался в темноту дома, принюхивался к чему-то и неуверенно топтался на месте, потом сделал осторожный шаг внутрь, щупая доски ногой — все, вроде бы, держались крепко. Вошел, опять остановился, сделал еще один шаг и еще. Дошел до двери в комнату и толкнул ее.
Зрелище, представшее перед его глазами, не то что напугало гуля, но сильно озадачило. Прямо напротив дверей стоял низкий длинный стол, который раньше располагался у окна. На столе лежал человек, вытянувшись во весь рост. Руки его были сложены на груди, глаза закрыты. В ногах лежащего горела зыбким пламенем масляная лампа, разбрасывая по стенам кривляющиеся тени.
— Ну, чего ты опять встал? — нетерпеливо ткнула мужа в спину Юмюм-хана.
— Здесь кто-то лежит, — вполголоса отозвался Олим-кирдык, не сводя глаз с тела на столе.
— Кто лежит?
— Почем я знаю! Посмотри сама, — Олим-кирдык не решился войти в комнату. Впервые в жизни ему стало страшно от вида покойника.
— Вот же трус, — Юмюм-хана насилу протиснулась мимо мужа и тоже застыла на пороге. — Чего он тут делает?
— Знаешь, лучше спроси у него самого, — поежился гуль.
— У него? — переспросила Юмюм-хана у мужа. В ее каменное сердце вновь закралась тревога.
В этот самый момент в углу комнаты шевельнулась какая-то тень, сами собой вспыхнули еще две масляные лампы, стоявшие в изголовье покойника, и на середину комнаты вышел человек. Лицо и руки его были черны, и сам он был облачен во все черное.
Гули притихли, напряженно вглядываясь в суровое лицо незнакомца. Неизвестно еще, кто он такой и чего можно ожидать от него. Между тем человек приблизился к столу, погладил по головке лежащего и уставился на гулей пронзительным взглядом.
— Ко… — Юмюм-хана прочистила пересохшее горло. — Кто ты и что тебе здесь надо?
— Кто я? — спросил человек. — Вы меня не узнали, адские отродья?
Гули, сжавшись, покачали головами.
— Я Мункар! — рявкнул человек, гордо вскидывая подбородок. Что-то звонко хлопнуло, и за его плечами распустились два огромных черных крыла.
Гули вздрогнули и непроизвольно попятились в коридор, но тут на плечо Олим-кирдыка легла чья-то ладонь. Тот застыл на месте и медленно повернул голову. На его плече лежала белая кисть с длинными тонкими пальцами, заканчивающимися внушительными кривыми когтями, похожими на куриные. Проследив глазами вверх по руке, Олим-кирдык наткнулся на лицо ее обладателя и вздрогнул во второй раз. На него смотрела страшная белая образина с черными кругами вокруг глаз, белыми волосами, стоящими дыбом, и перемазанными кровью губами. Из-под верхней губы торчали длинные и острые клыки. В другой руке страшилище держало остро отточенную косу. Из ушей кошмарного создания вился сизый дымок.
— Ай, Шайтан-опа! — воскликнул Олим-кирдык, падая на колени. Ноги от страху совсем отказывались повиноваться ему.
— Ох! — его жена, обернувшись, разом побледнела сильнее, чем белая образина, и припала спиной к стене коридора, распластавшись по ней.
— Куда это вы собрались? — спросила неизвестная.
— Кто… ты? — сглотнув, выдавила из себя Юмюм-хана.
— Я Смерть! Столько лет работаете бок о бок со мной и до сих пор не узнаете меня в лицо?
— У… узнаем, по… почтеннейшая. Теперь узнаем, — пролепетала Юмюм-хана. — Но чем мы провинились перед тобой, скажи?
— Вы забрали жизнь человека, не испросив моего разрешения, — сурово ответила Смерть, указывая в сторону комнаты пальцем. — Узнаете его?
— К-кого? — Олим-кирдык с женой обернулись к столу.
— Подойдите к столу! — рявкнула смерть.
Гули вскочили с пола и, оглядываясь на острую косу, гуськом подобрались вплотную к столу.
— Теперь узнаете? — спросил Мункар, складывая руки на груди.
— Н-нет, — втянули головы в плечи гули, честно силясь припомнить покойника. Мало ли их было на длинном веку гулей.
— Это мулла! — грохнул кулаком по столу Мункар.
Гули в третий раз вздрогнули, сбиваясь в кучку и косясь на лежащего на столе. Пламя масляных ламп дрогнуло. Тень пробежала по лицу покойного. Что-то зажурчало, и по столу из-под тела начала растекаться казавшаяся черной в темноте жидкость. Добравшись до края стола, она устремилась на пол, собираясь в лужицу у самых ног гулей. Гули попятились, но позади стояла Смерть с косой наперевес, и дальше отступать было просто некуда.
— Это кровь! — жестко, громовым голосом произнес Мункар, указывая пальцем на лужу возле стола. — Кровь, которую вы, презренные выпили из этого несчастного слуги Аллаха! Аллах послал меня допросить вас и покарать! — под потолком что-то заскрипело, защелкало, зашуршало, и Мункар начал подниматься над полом. — Кайтесь перед смертью, презренные гули! — воздел руки Мункар. Гули взвыли, падая ниц и закрывая головы руками. — Пришел ваш после…
И тут наверху что-то громко хрустнуло. Мункар закачался из стороны в сторону, размахивая широкими крыльями, а потом вдруг понесся на и без того перепуганных гулей.
— О-о-о! — вопил Мункар, планируя над столом.
— А-а-а! — гули вскочили и заметались по комнате.
Олим-кирдык шустро забрался под стол и затих там, а его жена Юмюм-хана случайно зацепила лампу, стоявшую на столе, и та опрокинулась. Масло пролилось на платье гуль-жены и мгновенно вспыхнуло, пламенной дорожкой разбегаясь по одежде. Юмюм-хана, вереща от страха и обжигающей боли, бросилась к двери, но там ее ждала Смерть с косой наизготовку. Коса с шипением рассекла воздух, но Юмюм-хана, уже ничего не соображая, поднырнула под нее и, объятая пламенем, подвывая, на четвереньках вылетела вон из комнаты.
Тем временем Мункар, завершив свой полет, грохнулся на стол. Стол с покойником перевернулся, а сам покойный мулла сполз на спрятавшегося под столом Олим-кирдыка, повиснув на нем. Не помня себя от ужаса, Олим-кирдык взвизгнул, отпихнул от себя приставучего муллу, решив, будто тот решил ему отомстить лично, и бросился к окну. Но тут начавший проседать над его головой потолок, затрещал, пошел трещинами и проломился, и на голову несчастного гуля обрушился кто-то еще, удобно устроившись у него на шее, свесив ножки и вцепившись в его и без того небогатую шевелюру. Решив, что это на подмогу Мункару прибыл его брат Накир, Олим-кирдык взвыл не своим голосом и попытался сбросить со своей шеи седока, но тот только сильнее вцепился в его жидкие кудри, при этом что-то крича и колотя пятками по груди. Наматывая круги по комнате с седоком на шее, очумевший гуль наконец заметил окно и, подлетев к нему, вынес его вместе с рамой и, оглашая спящий город душераздирающими воплями, скрылся в ночи.
— О-ох! — Мункар приподнялся с пола на руках, сел на пол, отодвинул ногой в сторону лежащий на боку стол и провел правой рукой по волосам. — Что это было?
— Али-баба, ты в порядке? — к нему подбежала Смерть-Марджина, отбрасывая в сторону косу, и присела на корточки.
— Я… не знаю. Не уверен, — помотал головой Али-баба, приходя в себя. — Кажется, да, — он заметил торчащее из-за левого плеча помятое крыло, схватился за него, оторвал и отбросил в сторону. — А где эти, гули?
— Они бежали! — воскликнула Марджина. — О, как они бежали!
— Это плохо, — Али-баба, морщась от боли в боку, поднялся на ноги. — Нужно было их того…
— Я думаю, после пережитого они уже сюда ни за что не вернутся.
— Хорошо бы. Но я так и не понял, что произошло? Все шло, как по маслу, а потом меня вдруг бросило вперед, прямо на этих поганых гулей, и я…
Али-баба замолк прислушавшись.
Из высаженного напрочь окна донеслись натужное сопение и возня. Марджина, тихонько вскрикнув, прижалась к Али-бабе, и тот непроизвольно обнял девушку, прижав ее к своей груди.
— Кто это? — тихонько пискнула Марджина.
— Не знаю, — глухо отозвался Али-баба. Он протянул руку, нащупал ножку стола, с треском отломил ее и воздел над головой. — Выходи, кто там есть?
— Да я это, я, — проскрипел старушечий голос, и в проеме окна возникла взлохмаченная голова матери Али-бабы. Лицо у нее было сплошь перепачкано грязью, а в волосах запутался всякий сор. — Дом совсем прогнил, а этого проклятого бондаря нужно на кол посадить за никчемную работу.
— Фу-у, мама! Зачем так пугать, — выдохнул Али-баба, опуская импровизированное оружие.
— Испугался он, а мне какого, по-твоему? Сначала этот ваш ворот заклинило, потом он треснул напополам, и веревка сорвалась, ударив меня по ногам, а потом еще этот гнилой пол, чтоб он провалился! — старушка, пыхтя, взобралась в окно и спустила ноги на пол. — Хоть бы помог матери, стоишь истуканом.
— Мама, он и провалился. А войти можно было и через дверь.
— Да, ты прав. Я об этом не подумала, — пригладила растрепанные волосы старушка. — И отпусти наконец Марджину! Чего ты в нее вцепился?
Марджина, зардевшись, отодвинулась от Али-бабы, застенчиво опустив глаза.
— Кхм! — смущенный Али-баба похлопал в ладоши. — Да… А здорово ты это с мышами придумала.
— Тебе понравилось? — заулыбалась Марджина, весьма довольная похвалой в свой адрес. — А знаешь, как я измучилась к их спинам светлячков приделывать — знала бы, никогда бы за это не взялась. Да еще лезть на дерево и сыпать им на головы зерно…
— Послушайте, а где Ибрагим?
— Тут я, — многострадальный сосед Али-бабы Ибрагим, изображавший муллу на смертном одре, кряхтя, выполз из-за стола на карачках. Вид у него был не очень.
— Ну, слава Аллаху! — обрадовался Али-баба, кидаясь к Ибрагиму и помогая тому подняться на ноги. — Ибрагим, как ты?
— Чтоб я еще раз связался с вашей семейкой! — проворчал Ибрагим, отряхиваясь от пыли. — То ненормальный Касым песни по ночам орет, то костры на доме разводите, а теперь вот с озверевшим гулем пришлось бороться. Все, хватит с меня!
— Да все же отлично получилось! Особенно с кровью.
— Знаешь, Али-баба — это была вовсе не кровь, а, как бы это сказать… в общем, испугался я сильно. Так что мне не помешало бы справить новые штаны.
Марджина, отвернувшись, хихикнула.
— И ничего смешного, между прочим, — обиделся Ибрагим, прячась за столешницей. — Со всяким может случиться.
— Не переживай, справим мы тебе новые штаны, — пообещал Али-баба. — Главное, что мы от паршивых гулей город избавили.
— Это да, — согласился с ним Ибрагим, и это была чистейшая правда.
Гули действительно позорно бежали из города, бросив и дом, и работу, и место своего пропитания. Остановились они лишь за стенами города на краю пустыни. Немного отдышавшись, они опустились на холодный песок и переглянулись.
— Я такого ужаса еще ни разу в жизни не испытывал, — сказал Олим-кирдык жене.
— Я тоже, — честно призналась Юмюм-хана.
— Хорошо, что мы от них убежали. Надеюсь, они нас не догонят.
— Я тоже.
— Знаешь, ну его этот город! — вздохнул Олим-кирдык.
— Ага.
— Мы все-таки пустынные гули, и мне давно хотелось на волю.
— И мне.
— Знаешь, у тебя нос того, — приглядевшись к лицу жены, показал пальцем Олим-кирдык. — Набок смотрит. Это, наверное, на всю жизнь.
— А тебе чего? — разозлилась на мужа Юмюм-хана. — Это ведь ты, трус несчастный, меня вперед себя в дом послал.
— Нет, я тебе говорил, что туда не надо ходить, — уточнил Олим-кирдык.
— Говорил, не говорил! Вот щас тебе тоже сверну носопырку на бок, будешь у меня знать. Нос ему, видишь ли, мой не нравится!
— А знаешь, тебе так даже больше идет, — спешно выкрутился Олим-кирдык. — Необычно, по крайней мере. Я слышал, сейчас это очень модно, особенно на левую сторону.
— Правда?
— Правда, правда, чего мне врать-то. Только вот жаль, поужинать так и не успели…
Карим очухался далеко за полночь. Раскрыв глаза, он лежал некоторое время, глядя в высокий дощатый темный потолок и пытаясь припомнить, что с ним произошло. Бежал, поскользнулся, упал в реку, едва не утонул. Во что-то больно въехал головой — голова до сих пор побаливала, — но, главное, жив остался и от разбойников скрылся. Но где же это он? На родной дом Касыма это мало походило, на разбойничью пещеру — тем более. Может, кто его подобрал?
«Подобрал! — испугался Касым и захлопал себя по одежде. — Ну вот, так и знал, — расстроился он, — последние деньги сперли».
Касым приподнялся на локтях и повернулся набок. В темноте было плохо видно, но он разглядел, что лежит на мешках. Мешки пыльные, и от пыли свербит в носу. Нет, это не пыль, а мука! Значит, он на каком-то складе или… мельнице! Касым все вспомнил, и как он головой в водяное колесо угодил, и как разломал его — мельник явно ему спасибо за это не скажет! — и как его почти в беспамятстве двое тащили на мельницу. Вот и деньги, наверное, его забрали в счет починки колеса. Касым пошарил вокруг рукой, не особо надеясь обнаружить пропажу, и вдруг ему под руку подвернулась тряпица, в которую было завернуто что-то жесткое и круглое. Деньги, его деньги! Касым быстро сел, развернул тряпицу и спешно пересчитал монеты — все одиннадцать динаров были на месте. Мельник ничего не взял.
Касыму стало немного стыдно за свои нехорошие мысли. Его спасли от верной гибели, принесли не мельницу, уложили спать в тепле, переодели в сухую одежду, а он, мало того, что мельницу людям попортил, так еще и в воровстве хозяина мельницы зазря обвинил. Однако дожидаться утра и потом объясняться с хозяином Касыму никак не улыбалось, и он решил идти домой. В темноте кто-то сопел, и не один судя по звукам. Касым решил, что это, верно, работники мельника — сам бы он на мешках никак спать не стал.
Аккуратно завернув деньги в тряпицу, Касым зажал ее в руке, чтобы ненароком не звякнули монеты и сполз с мешков на пол. Пройдя на цыпочках к дверям, он остановился. Ох, неправильно это, совсем неправильно.
Касым вернулся к мешкам, развернул тряпицу и положил на мешок две монеты — этого должно было хватить на починку колеса. Нет, мало. Хозяин может обидеться и счесть Касыма свиньей. Касым вздохнул и положил на мешок еще пару монет. Это было уже лучше, но душу все равно точил червь сомнений — еще неизвестно, как сильно пострадало колесо. Касым, скрепя сердце, положил на мешок еще две монеты. А сухая одежда, а приют, а его спасение? Что сталось бы с Касымом, не вылови его мельник из воды? Касым покачал головой и добавил еще один золотой. У него в тряпице остались жалкие четыре монеты. Касым долго смотрел на них, а потом разозлился и бросил их на мешок к остальным — пропади оно все пропадом! Из-за этого проклятого золота он чуть жизни не лишился.
Развернувшись, Касым решительно направился к двери, распахнул ее и… вывалился на землю с высоты двухэтажного дома.
— О-ох! — протянул он, приподнимаясь на руках и мотая головой. — И какой ишак делает двери без лестниц! — оказалось, что он упал на мешки, набитые чем-то мягким, вероятно, травой. По крайней мере пахло именно ей.
Скорее всего, эти мешки притащили сюда косари в уплату за помол зерна — каждый платил тем, чем мог. Так или иначе, а Касыму во второй раз крупно повезло. Не будь этих мешков, он точно разбился бы в лепешку!
Поднявшись и отряхнув одежду, Касым огляделся по сторонам и, определившись с направлением, направился в сторону города. Касым редко выбирался за городскую стену, а ночью, так вообще ни разу, и потому ему пришлось долго искать пролом в стене, едва ли не ползая по ней. Когда он уже отчаялся найти лазейку, ход наконец обнаружился, но это был вовсе не тот лаз, через который выходил Касым, но ему было уже совершенно безразлично. В городе он быстро разберется, куда попал, а там уж до дома и рукой подать.
Выбравшись из лаза на другой стороне стены, Касым раздвинул ветки зарослей ракитника и выглянул наружу. Ему еще с той стороны стены показалось странным, что в такой поздний час город шумит, словно в базарный день на площади. В городе же творилось натуральное светопреставление. Множество людей толпилось на улицах, некоторые из них держали факелы, и все что-то бурно обсуждали.
Касым незаметно выбрался из ракитника и приблизился к говорящим, прикинувшись припозднившимся прохожим.
— Представляете, гляжу в окно, а из калитки этого проклятого дома вылетает женщина, вся в огне! И начинает кататься в луже. Потом как вскочит, как побежит!
— Это что! А вот мой свалился прямо мне на голову, когда я собирался заснуть на топчане. А зубищи у него — во! Точно вам говорю, в этом доме сам шайтан поселился, не иначе!
— И что?
— А ничего. Он тут же вскочил и бежать. Вон, сами посмотрите — калитку мне проломил, — указал говорящий на свороченную набок калитку в глинобитном заборе.
— Кто? Шайтан?
— Да какой шайтан, чего ты несешь? Зубастый этот!
— Да-а…
Касым повертелся, послушал, да и ходу домой. Теперь он знал, где оказался. Проклятый дом — это не иначе как дом злосчастного муллы, а отсюда до дома Касыма путь неблизкий, почитай через полгорода топать.
Вскоре голоса людей стихли вдали, и Касым, стараясь передвигаться как можно незаметнее, запетлял по кривым узким улочкам. Страшно ночью одному, еще, чего доброго, нападет кто-нибудь, но вот уж и базарная площадь, а отсюда до дому шагов триста. Пустая длинная улица наконец привела его к калитке собственного дома. Влетев в калитку на полном ходу, Касым захлопнул ее за собой, привалился к ней спиной и медленно сполз на землю с блаженной улыбкой на губах: наконец-то он дома! О, родной, милый дом с дырой на крыше! Но почему его никто не встречает? Неужели улеглись спать, наплевав на то, что хозяина дома нет? Какое свинство, какое неуважение!
Но тут Касым заметил, что кто-то стоит на пороге дома — Айгуль! Все-таки, не спит, волнуется, ждет своего дорого разлюбезного супруга — чудо, а не жена! У Касыма прямо камень с души свалился.
— Айгуль, дорогая! — вскочил Касым на ноги и бросился к жене с распахнутыми объятиями. — Я…
— Ага, явился! — Айгуль сделала шаг навстречу мужу, и Касым застыл как вкопанный, разглядев в руках жены длинную скалку. — Отвечай, негодный, где ты шлялся столько времени?
— Я… это… — смешался Касым.
Ну, сами посудите, как можно объяснить разъяренной жене причину своей столь длительной задержки в двух словах, чтобы она не успела воспользоваться скалкой? Правильно, никак. Касым думал также.
— О Аллах! В каком ты виде? — Айгуль медленно приближалась к оробевшему Касыму, похлопывая скалкой по ладони. — Где твои сапоги, где халат? И что это за рванье на тебе надето?
— Он… я… — промямлил Касым, отступая обратно к калитке. — Понимаешь, там…
— Где мулы? Где твой дутар? Где мое золото?!
— Я… того…
— Я знаю, что ты «того». Давно и бесповоротно. Вай мэ, проклятый распутник! Это тебя бабы так обобрали?
— Какие бабы? Что ты несешь, женщина! — вспылил, опомнившись Касым. — Я был на заработках!
— Ах, на заработках? Где заработок, отвечай? Где мулы, нагруженные золотом?
— Молчи, женщина! — топнул босой ногой Касым. — Заработок там, где надо. И мулы тоже там. И дай мне пройти в дом — я устал и ужасно хочу спать, — Касым с важным видом направился к крыльцу, обходя стороной жену, но укрыться в доме ему не удалось.
— Значит, спать хочешь? Ну, я тебе сейчас покажу! Я тебе сейчас все припомню! И пожар, и мулов, и заработки твои, и шляния по ночам — все! — она взмахнула над головой скалкой…
Соседи и в эту ночь вновь были разбужены истошными воплями, доносившимися со двора неугомонного Касыма, но это была точно не песня, и зарева пожара не было видно. И наводнения с селем тоже. Так что народ поплотнее затворил окна, накрылся подушками и продолжил свой прерванный сон…
— По ко-оням!
— Ура-а!
Разбойники вспрыгнули в седла своих коней и понеслись навстречу утру, улюлюкая и свистя. Их ждал караван! Богатый караван, и сегодня они уж точно поживятся, и ничто ему не поможет.
В ушах свистел ветер, кони хрипели, а высоко вскинутые над головами сабли отражали робкий багрянец, предшествующий величественному пробуждению солнца.
Стремительно миновав горный кряж, разбойники высыпали на край высокого бархана, выстроившись в четкую линию — никто мимо них не пройдет! Сегодня уж наверняка пожива будет отменной. Но… время шло, а караван все не появлялся. Кони нетерпеливо били копытами по песку, а люди начинали нервничать, перекидываясь недоуменными ворчливыми возгласами.
— Ахмед! — крикнул Махсум, не сводя орлиного взора с горизонта, откуда давно должна была показаться вереница верблюдов.
— Я здесь, шеф! — приблизился к нему Ахмед, натягивая поводья.
— Где караван?
— Не могу знать, шеф!
— А если хорошенько подумать? — Махсум уперся взглядом в лицо своего телохранителя, преданно и с обожанием взиравшего на него.
— Ну, если хорошо подумать, то… тоже не знаю, — пожал плечами Ахмед, честно задумавшись на полминуты.
— Плохо. Очень плохо. Ты ничего со временем не напутал?
— Как можно, шеф! В записке было сказано, что караван выйдет перед восходом. Вот он, восход! — простер руку Ахмед. — Сами посмотрите.
— Ахмед, как ты думаешь, зачем мы сюда прибыли? — Махсум нахмурил лоб и упер левую руку в бедро. — Любоваться восходом?
— Никак нет, шеф! Мы прибыли грабить караван! — отчеканил Ахмед, вскидывая подбородок.
— И?
— Каравана нет, шеф!
— Нет… каравана нет… нет каравана… где караван?.. — послышались со всех сторон крайне недовольные, возбужденные голоса разбойного войска.
— Слышишь? Народ недоволен, Ахмед. Очень недоволен.
— Шеф, но при чем здесь я? — развел руками разбойник, пожимая плечами.
— Ты хочешь сказать, что это моя вина?
— Я такого не говорил, шеф! И даже не думал — честное-пречестное слово!
— Успокойся, друг мой, я тебе верю, — удовлетворенно кивнул Махсум, хлопнув Ахмеда по плечу ладонью, и тот расцвел, расплылся в улыбке, как девушка, получившая в подарок от своего ухажера долгожданное кольцо с бриллиантом. — Что будем делать?
— Я думаю, следует еще немного подождать.
— Ты — думаешь? Опять? — грозно свел брови Махсум, выпрямляясь в седле.
— Ой-ёй, шеф, простите меня! Я хотел сказать, что мне кажется, — да-да, мне кажется! — следует еще немножко, самую малость подождать, — Ахмед показал Махсуму тоненький просвет между большим и указательным пальцами. — Вдруг он просто немного запаздывает.
— Хорошо, мы подождем еще немного. А если он и потом не появится, что тогда?
— Тогда… тогда мы поедем ему навстречу! — нашелся Ахмед.
— Молодчина! — Махсум хлопнул Ахмеда по спине. — Пятерка с плюсом! Предлагаю не ждать, а выезжать навстречу этому оборзевшему в доску каравану немедленно.
— Ура-а!!! — разорвал тишину пустыни дружный радостный вопль разбойников.
— Я им покажу, как опаздывать! — Махсум погрозил невидимому каравану кулаком. — Ух, как я зол! За мно-ой! — взмахнул он рукой, пришпоривая коня, и понесся вниз с бархана, вздымая тучи песка.
— Шеф! Послушайте, шеф! — окликнул его Ахмед, оставшийся с разбойниками на вершине бархана.
— Что? — Махсум резко осадил коня и обернулся.
— Я, конечно, извиняюсь, но город там, — указал Ахмед совершенно в другую сторону.
— Так что же ты раньше не сказал, болван! — Махсум повернул коня в указанном Ахмедом направлении. — За мно-ой!
— А-а-а! — разбойники поворотили коней и понеслись следом за своим отважным предводителем навстречу каравану.
Казавшиеся бесконечными пески проносились мимо. Кони то взбирались вверх, то съезжали на крупах вниз. Время быстро летело, вот уже и краешек багрового солнца, окутанный дымкой, показался над горизонтом.
Махсум уже начинал сомневаться, существует ли это караван в действительно или это лишь больная фантазия Мансура, как вдруг из-за горба следующего бархана донеслись пофыркивания верблюдов и возбужденные голоса людей. Разбойники, потерявшие было надежду в этот раз учинить мордобой с грабежом, повеселели. Все шло как надо: и караван — вот он, под самым носом, только руку протяни, и при нем несметные богатства! Однако радость разбойников была недолгой, а задор иссяк так же быстро, как и возник, стоило первым из них взобраться на хребет бархана.
То, что происходило внизу, у подножия бархана никак нельзя было назвать нормальным поведением каравана. Начать с того, что караван стоял на месте, и это само по себе казалось довольно странным, даже нелепым и сильно настораживало. Какой смысл в стоянке, если караван только-только вышел из города? Другая странность заключалась в том, что верблюды бродили туда-сюда без присмотра, расходились в стороны, сбивались в кучки, будто что-то обсуждая, и никто за ними не приглядывал. С высоты бархана не было видно ни одного человека!
— Шеф, здесь что-то нечисто, — нарушил тягостное молчание Ахмед.
— Сам вижу, — грубовато отозвался тот, стараясь за грубостью спрятать неуверенность и зарождающийся в душе страх.
— Тюки вроде бы на месте — непохоже, чтобы кто-то опередил нас, — продолжал размышлять вслух Ахмед.
— Да кто нас может опередить, Ахмед? Здесь только мы на всех нападаем.
— Это верно. Но где тогда все люди?
— Может, услышали, как мы скачем, и в панике разбежались? — предположил Азиз, остановивший своего коня неподалеку от Ахмеда.
— Возможно, — ответил ему Махсум. — А возможно, и нет.
— Так что будем делать, шеф? — Ахмед нетерпеливо поерзал в седле.
— Вот привязался! Не знаю я, понимаешь? Не знаю!
— Может, тогда спустимся и проверим? — предложил Ахмед. Ему уже порядком надоело без толку торчать на горбу бархана.
— Хорошо, проверьте! Поедешь ты и… — Махсум повертел головой.
— Я, я! — Азиз как на уроке вытянул руку, тряся ей. — Можно я, шеф?
— Ты уже отличился сегодня, — отчитал его по ходу дела Махсум, и Азиз печально повесил нос. — С тебя хватит. Поедет Стальной Палец!
— Коготь, шеф, — Саид покачал головой, досадуя на слабую память предводителя. — Я Коготь.
— Тем более. Вот и поедешь вниз и все там разузнаешь.
— Есть, шеф!
— И еще… Хабиб-ако! Как самый умный и опытный.
Старый разбойник только плечами повел. Ему в силу возраста давно уже было на все наплевать: скажут стоять — будет стоять, а ехать — так поедет.
Ахмед с Саидом и стариком пришпорили коней и начали спуск вниз. Махсум напряженно следил за ними. Вот всадники спустились с бархана, вот неторопливо и опасливо приближаются к каравану, остановились, о чем-то разговаривают. Ахмед кажется напуганным… Махсум подумал, что подзорная труба пришлась бы сейчас очень кстати, но, к сожалению, ни одной подзорной трубы он здесь еще не встречал. Так, Ахмед двинулся вперед, за ним следует Саид, вертя головой. Хабиб-ако стоит — заснул, что ли, этот старый хрыч? Ага, нет, тоже двинулся. Объезжают караван. Опять остановились, к чему-то присматриваются или прислушиваются.
И вдруг конь Ахмеда встал на дыбы, заржав так, что было слышно даже с бархана. Ахмед, едва не сверзившись с коня, лихо развернул его и понесся обратно. Саид, пригнувшись к самой шее коня, не отставал от своего товарища. Старик несся позади всех, его мотало в седле так, что, казалось, он вот-вот вывалится из него. И в этот момент из-за верблюдов выскочил какой-то человек и побежал за удаляющимися разбойниками. Странное дело: либо кони скакали медленно, увязая копытами в песке, либо человек бежал слишком быстро — но неизвестный без особого труда нагонял улепетывающих разбойников. Те, постоянно оглядываясь на своего преследователя, неистово хлестали плетками коней, поддавая им жару.
— Чего это они? — спросил любопытный Азиз, пристально наблюдая с высоты бархана за необычной погоней. — Трое с каким-то хлюпиком справиться не могли? Вот я бы…
— Азиз, я тебя умоляю, помолчи, — попросил его Махсум, напряженно вглядываясь в сцену погони. — Ахмед не стал бы убегать от хлюпика, даже один.
— Тогда что же они делают? — не унимался Азиз.
— Бегут.
— Я об этом и говорю.
— Может, тогда сам спустишься и разберешься с этим хлюпиком?
— Нет, я лучше здесь подожду. Они все равно скоро здесь будут, — пошел на попятную Азиз.
— Тогда сиди и помалкивай! — грубо бросил ему Махсум.
Между тем дело принимало крайне неприятный оборот. Кони хрипя, работали ногами, но никак не могли подняться по отлогому склону бархана. Из-под их копыт летели тучи песка, с головой накрывая «хлюпика», который, рыча, отмахивался от сыпавшегося ему на голову песка руками, но при этом уверенно продвигался вверх по склону. Разбойники, затаив дыхание, наблюдали сверху — что-то сейчас будет! Неизвестный рванулся вперед, его длинные руки вцепились в трепетавший на ветру халат старика. Хабиб-ако от неожиданности выпустил поводья и повалился на спину, угодив прямо в лапы своего преследователя.
И тут кони Ахмеда и Саида, словно избавившись от лишнего груза или отыскав приличную опору, внезапно рванулись вперед и начали быстро взбираться вверх, но «хлюпик» уже утерял всякий интерес к преследованию, и был занят захваченным разбойником. Он повалил его на песок, сорвал с несчастного халат, потом в сторону отлетел пояс, за поясом сапоги и красные штаны. Хабиб-ако отчаянно сопротивлялся, но силы явно были не равны.
— Чего это он собирается с ним делать, а? — тихо спросил Азиз, но никто ему не ответил.
Разбойники, потрясенные происходящим до глубины души, продолжали молча наблюдать. Неизвестный уже перевернул старика на живот, придавил к песку, но тот продолжал визжать и молотить руками.
— О, бедный Хабиб-ако. Да чего вы стоите? — Азиз выхватил саблю. — Нужно спасать нашего аксакала! Он же его сейчас того…
— Хабиб-ако старой закалки, все выдержит, — вздохнул один из разбойников.
— Ай! — крикнул Хабиб-ако и разом обмяк, распластавшись на песке. Меж тем насильник не унимался, возясь и пыхтя.
— Какой позор на нашу голову! — покраснел Азиз, снимая чалму. — Какой позор…
— Спасайся кто может! Быстро! — прокричал Ахмед, первым взобравшийся на горб бархана. — Это пустынные гули!
— Кто? — уставился на него Махсум, до этого самого момента ничего не слыхавший о страшных созданиях. — Гули? Какие еще гули?
— Ах, гули! — почему-то обрадовался Азиз, вновь напяливая чалму. — А я-то думал… Ну, значит, Хабиб-ако не пострадал, — и все разбойники сразу повеселели, радуясь всей душой за аксакала.
— Да о чем вы вообще толкуете? — выкрикнул Махсум, вертя головой.
— Гули — это ужасные исчадия ада, пьющие кровь и поедающие людей, — затараторил Ахмед, осаживая коня. — И нет на них управы, шеф. Они быстры и ловки, у них острые зубы и они сильны, как десять человек! Уедем, прошу вас!
— А как же караван? А Хабиб-ако — этот глухой аксакал? Вы что, спустите этому гули-гули нанесенные оскорбления и отдадите ему наш караван?
— Шеф, им не нужен караван. Они там повязали всех людей, а троих порвали на клочки. Ужасное зрелище, скажу я вам! Уедемте, прошу вас!
— Нет! — вспыхнул Махсум, горя праведной местью. — Вы кто, домашние трусливые болонки или храбрые львы?
— Мы, шеф, коршуны. Коршуны пустыни, — поправил его Ахмед. — Мо подбираем то, что неправильно лежит. Иногда клюем, но мы не сражаемся с нечистью.
— Ах, так! Испугались каких сраных каннибалов? Да я их сейчас лично в окрошку изрублю! — Махсум выхватил саблю и бросил своего коня вниз.
— Ой дура-ак! — схватился за голову Ахмед, но делать было нечего, нужно было спасать своего предводителя. Ведь как-никак, Ахмед числился его телохранителем.
Выхватив саблю, он тоже устремился вниз. За ним припустил на коне Азиз, за Азизом — Саид, и тут все разбойники, не сговариваясь, поспешили на выручку своему отважному предводителю.
Олим-Кирдыка отвлек от крайне приятного, с его точки зрения, занятия какой-то странный шум наверху. Утерев окровавленные губы, гуль задрал голову и на мгновение застыл, с поднесенной к лицу ладонью. То, что открылось его глазам, мало того, казалось совершенно невероятным, но и настораживало: около сорока всадников с крайне злобными лицами и круглыми глазами, неслись прямо на него, вращая над головами сабли. Что-то в этом было совершенно неправильное. Гулей надлежало бояться, убегать от них, теряя тапки, а не нестись сломя голову навстречу собственной смерти.
Гули, вопреки мнениям некоторых знатоков, не были бессмертны, но, не привыкшие к дружному отпору, считали себя непобедимыми. Человек десять они, разумеется, одолели бы, но вот сорок, да еще с колюще-режущими предметами… Олим-кирдык хотя и был изрядно самоуверен, но не страдал излишним самомнением, и потому решил по-тихому слинять. Махнув рукой на неоконченный завтрак, он развернулся и что было сил припустил к верблюдам — нужно было предупредить жену.
Бегал он быстро, быстрее коней, по крайней мере, в пустыне, но сегодня, видно, был не гулев (или гулий — не знаю уж, как правильнее) день. Нет, с караваном им, конечно, повезло — сразу столько еды привалило, что и насытиться и про запас отложить можно. Но вот неприятность с домом, откуда насилу ноги унесли, да еще эти разбойники, неизвестно откуда свалившиеся на их головы…
До верблюдов Олим-кирдык успел добежать, но животные, почуяв запах крови, принялись реветь и шарахаться от гуля, грозя затоптать того на месте. Ополоумевшие животные носились кругами, спасаясь от преследования гуля, и откуда им было знать, что гули не едят верблюдов! А гуль бегал от них, выворачиваясь из-под верблюжьих ног и ища лазейку меж мечущихся в панике животных. К тому же он никак не мог отыскать жену, но, возможно, она уже увела куда-нибудь подальше отсюда схваченных людей. И тут один верблюд все-таки умудрился подставить подножку гулю. Олим-кирдык растянулся на песке, а другой верблюд, пробегая мимо, наступил ему на голову, втоптав ее глубоко в песок. Еще один вдохновенно потоптался на его спине. Так что невезучего гуля, когда подоспели разбойники, пришлось откапывать.
Но Олим-кирдык не собирался сдаваться живьем. Он рычал, огрызался и щелкал зубами. Один раз ему даже удалось укусить одного из разбойников за лодыжку, но, получив по голове рукояткой сабли, он присмирел. Держали его сразу восемь разбойников. Еще двое вязали веревками по рукам и ногам.
Однако пока разбойники были заняты борьбой с гулем, разбежались верблюды. Судя по их следам, изрядно напуганные и оставшись без погонщиков животные, спешно направились домой, в город, и догонять их было уже поздно. Это был полный провал, крах, окончательное и бесповоротное фиаско. Это понимали не только разбойники, но и их главарь. Хотя по большому счету разбойникам было глубоко наплевать — не этот караван, так будет другой. А вот каково было Махсуму — это ведь ему в очередной раз придется отдуваться перед Мансуром, и удастся ли еще выкрутиться, вот в чем вопрос. Третий раз подряд неудача, и бесполезно объяснять, что все было бы в ажуре, не объявись невесть откуда этот проклятый гуль, решивший вдруг на досуге закусить караванщиками.
Тяжкие думы Махсума, сидящего в сторонке на песке были прерваны непонятным нарастающим воем, возникшим за его спиной. Махсум резко обернулся и застыл с распахнутым ртом. Прямо на него неслась во всю прыть растрепанная ведьма в обгорелом платье — глаза навыкате, волосы дыбом, кривые острые когти нацелены на него, а из раззявленной пасти торчать острые и длинные клыки.
Вдосталь «насладившись» невероятным зрелищем, Махсум опомнился, и вовремя. Ведьма была уже совсем рядом. Он только и успел, что пригнуться, прикрыв голову руками. Юмюм-хана цапнула когтями воздух, кувыркнулась через Махсума и кубарем покатилась по песку. Но очухалась она довольно быстро. Вскочив на ноги, она вновь кинулась в атаку, однако Махсум и на этот раз перехитрил ее, в последний момент откатившись вбок. Юмюм-хана упала на песок, зашипела от злости, забила лапами. Промахнуться два раза подряд — такого с ней еще ни разу в жизни не случалось. Похожая на рассвирепевшего бультерьера, готового ринуться в атаку, она отбросила когтями песок, но тут ее остановил громкий окрик.
— Стоп! — Махсум, выпрямившись, выбросил руку навстречу ей. — Чего тебе, добрая женщина, от меня надо?
— Кто добрая, я? — уставилась на него Юмюм-хана. — Ты сумасшедший?
— Да, я такой!
— Точно ненормальный, — гуль-жена расслабилась, поднимаясь во весь свой немалый рост. — Ладно. Отпусти моего мужа, и я вас не трону — сегодня я уже вдосталь насытилась.
— По-моему, это ты здесь ненормальная, — криво усмехнулся Махсум. — Если ты заметила, нас почти сорок человек. Так что иди-ка ты с миром, и мы тебя не тронем.
— Хорошо подумал? — оскалилась Юмюм-хана.
— Лучше не бывает.
— Ну, держись! — Юмюм-хана вся подобралась, изготавливаясь к прыжку, но незаметно подкравшийся к ней сзади Ахмед полоснул наотмашь саблей.
Никто не понял, как гуль удалось увернуться от молниеносного удара, успеть перехватить саблю одними пальцами и вырвать ее из рук Ахмеда. Но факт был налицо: Ахмед стоял дурак дураком, глядя на собственные пустые руки, а гуль, хохоча, помахивала сабелькой у него перед носом. Потом она вдруг сунула ее себе в рот и принялась жевать, причмокивая и хрустя металлом. Сжевав половину сабли, она бросила огрызок под ноги Ахмеду. Тот наклонился, поднял то, что осталось от его любимого оружия, и растерянно почесал затылок.
— Как это? — спросил он у Юмюм-ханы. — Это фокус такой?
— А мою можете? — вдруг протолкался вперед из толпы разбойников Азиз, протягивая саблю гуль-жене. — А то я сзади стоял и почти ничего не видел.
— Ну… — немного смутилась нечистая сила. — Если ты так просишь.
Она взяла саблю, оглядела ее и засунула в рот. Жевала она ее уже не так усердно, видно, занятие это не приносило ей внутреннего удовлетворения. Поэтому гуль ограничилась тем, что перекусила ее пополам.
— А мне! А мою! Ну, пожалуйста, опа! — разбойники наперебой начали совать Юмюм-хане свои сабли. Та, смущенная таким обильным вниманием, принимала сабли одну за другой, перегрызала их и возвращала владельцам вместо автографа.
— Возьми тогда уж и мою! — Махсум сунул ей под шумок свою саблю рукояткой вперед.
— У тебя не возьму, — заартачилась гуль. — Ты меня обидел.
— А если извинюсь?
— Ладно, так и быть, — согласилась Юмюм-хана. — Извиняйся.
— Извиняюсь.
— Давай сюда свою саблю-у-у! — она выхватила из рук Махсума его оружие, но тут же отбросила саблю от себя, словно ядовитую гадюку. — Что ты натворил, гнусный мальчишка-а-а! — вой перешел в визг, руки гуль задымились и начали обугливаться. — Проклятый идиот, что ты мне дал?
— Саблю, — пожал плечами Махсум, наклоняясь и поднимая свое оружие с земли. — Хорошую саблю. Значит, не будешь ее есть?
— Будь ты проклят навеки! А-а-а! — Юмюм-хана упала на колени, потом завалилась вбок и забилась в припадке на песке. От нее уже вовсю валил дым. Тело чернело на глазах, разваливаясь на кусочки угля и чешуйки пепла.
Вой оборвался внезапно. Наступила звенящая тишина.
У ног Махсума и ничего не понимающих разбойников лежала дымящаяся куча тряпья, кучка золы да груда изувеченного металла.
— Изверги! Вандалы! Вы убили мою жену! — забился в веревках Олим-Кирдык.
— Ты тоже, я вижу, не прочь пообедать саблей? — уточнил Махсум у пленного.
— Нет, не хочу, — тут же успокоился тот. — Благодарю, но я сегодня уже завтракал.
— Тогда лежи себе и помалкивай, — Махсум отер саблю о плащ и сунул ее в ножны.
— Но что произошло, шеф? Я ничего не понимаю, — пристал к Махсуму Ахмед. — Она так забавно ела их, а тут раз и…
— Действительно, забавно. У вас, у пещерных идиотов хоть одна целая саблю осталась? Вот именно.
— Простите, шеф! — откашлялся Ахмед в кулак. — Мы немножко того… увлеклись.
— Увлеклись они. А что было бы, когда она съела все сабли? За вас принялась?
— Мы… мы об этом не подумали. Но ведь все обошлось! Как же это у вас получилось?
— Читай! — Махсум вновь вынул саблю и протянул ее Ахмеду. На лезвии сабли была выбита какая-то надпись мелкими буквами.
«С именем Аллаха, уповаю на Аллаха, нет мощи и силы ни у кого, кроме Аллаха», — Ахмед оторвал взгляд от сверкающего лезвия сабли и поднял ошарашенные глаза на своего предводителя. — Вот это да! Освященная сабля!
— Именно, — кивнул Махсум, забирая саблю у своего телохранителя и вновь возвращая ее в ножны.
— Значит, вы знали, что это сработает? — восхитился мудростью Махсума Ахмед. — И поэтому специально дали ей?
— Нет, но почему было не попробовать?
— Вы издеваетесь, шеф? — побледнел Ахмед. — Значит, вы даже не были уверены, что это подействует на нее.
— Я даже читать-то по-вашему не умею, а ты хочешь чтобы я предугадывал все настолько шагов вперед?
— Но как же тогда?.. — окончательно растерялся Ахмед.
— Во-первых, я подумал, что такая длинная фраза не может быть обычной поздравительной надписью, типа: «Любимому Черному Кадику от дорогого папочки». А во-вторых, какая теперь разница? Главное ведь, подействовало, — усмехнулся Махсум. — К тому же теперь благодаря тебе я знаю, что она означает. В смысле, надпись.
Ахмед хотел еще что-то спросить, но успел лишь раскрыть рот, как из-за ближайшего бархана высыпали десять или чуть более человек и понеслись к разбойникам.
— О, наши драгоценные спасители!!! — голосил на бегу первый, путаясь в развевающихся полах халата.
Разбойники, вскинувшие было свои обгрызенные и изжеванные остатки саблей, вновь опустили их — особой угрозы спешащие к ним люди не представляли.
— Вас еще только не хватало! — зло проворчал Махсум. — Едем! — скомандовал он разбойникам, подходя к своему коню и взбираясь в седло. — И этого зубастика прихватите. Подарим Мансур-ако.
Ахмед тоненько захихикал в рукав. Шутка ему понравилась.
Разбойники подогнали коня несчастного, безвременно почившего аксакала, перекинули присмиревшего гуля через седло, накрепко привязав того веревками, чтобы ненароком не свалился по дороге, и спешно вскочили на своих коней.
— Стойте, куда же вы? — замахал им руками запыхавшийся от быстрого бега купец или караванщик — кто их разберет. — Погодите!
— Едем! — не оглядываясь, приказал Махсум и тронул коня.
— Да что же это! — мужчина поднажал, преодолевая последние метры, и повис на сапоге Махсума, тренированным взглядом распознав в нем главного. — Стойте! Уф-ф!
— Ну, чего тебе? — Махсум придержал коня и уставился сверху вниз на висящего на его ноге мужчину.
— Я Га… Гасан, караванщик! — облизнул тот губы. — Вы спасли нас от неминуемой гибели. Скажите, кто вы, отважные воины?
— Мы Ко… — начал Ахмед, но Махсум пнул его в ногу, и тот заткнулся.
— Мы просто проезжали мимо, уважаемый Гасан. А тут такое творится.
— Да-да, ужас! Кошмар! Если бы не вы…
— У вас все?
— Да! То есть, нет! Мой караван…
— Ваш караван разбежался, но, я думаю, вы его найдете в городе. Извините, мы торопимся.
— О, благодетель! — радостно взвыл Гасан, еще крепче обнимая сапог и едва не впиваясь в него губами. — Разрешите отблагодарить вас!
— Отблагодарить? — задумался Махсум, переглянувшись с Ахмедом. Тот, помявшись, еле заметно кивнул. — Отблагодарить — это хорошо. Я согласен.
— Отлично! Довезите нас до города, а там я уж расстараюсь. Меня знает сам эмир!
— Только эмира нам и не хватало для полного счастья, — устало пробурчал Махсум себе под нос. — Ладно уж, залезайте, что с вами делать…
Охающий от болей в спине и боках Касым без сна ворочался в своей постели, с тоской вглядываясь в прореху в крыше, на краю которой сидели уже сразу три вороны, тараща на стонущего Касыма свои любопытные черные глазки. Но у Касыма не было ни сил, ни желания прогонять птиц. В пустом доме стояла оглушающая тишина. Лишь Касым прекращал стонать, как она врывалась в уши, забивала их, и тогда Касыму начинало казаться, будто он самый несчастный и одинокий человек на всем белом свете. Ему становилось страшно, и он вновь принимался охать, стонать и ворочаться с боку на бок. И тут его слуха коснулся скрип колес арбы — его ни с чем невозможно спутать.
Поскрипев, арба затихла.
Касым прислушался. Ему показалось, что повозка остановилась возле его дома. Тогда, морщась от боли, он поднялся со своего ложа и, держась за правый бок, поплелся во двор. На половине Али-бабы скрипнула калитка, послышались голоса.
Обрадованный Касым заспешил навстречу брату, если, конечно, шаркающую походку немощного калеки можно было назвать спешкой.
— Али-баба! — воскликнул Касым, вваливаясь через внутреннюю калитку на половину брата. — Ты вернулся!
— Брат Касым! — Али-баба застыл в немом изумлении, словно увидел ожившего покойника. — Ты ли это?
— Я, брат, — простонал Касым, опускаясь на узкий порожек у калитки и держась при этом рукой за поясницу. — О-ох!
— Что с тобой? — приблизился к нему Али-баба. — Это разбойники тебя так отходили?
— Какое там! — махнул рукой Касым. — Разве разбойники способны на подобное! Это все Айгуль, проклятая склочная баба. Ох, моя спина!
— Да, это все объясняет. Но за что же она тебя так?
— Вернулся поздно, без мулов, без золота и, главное, без дутара.
— Ты уверен, что это главное?
— А как же! А она, представляешь, как накинется! — пожаловался Касым. — Скалкой, между прочим.
— Да, нелегка твоя доля, Касым, — покачал головой Али-баба. — Значит, золота ты так и не добыл.
— Какое там! Насилу ноги унес. Хорошо хоть жив остался.
— Говорил я тебе: жадность не доведет тебя до добра.
— Говорил, — повесил голову Касым. — Эта грымза, эта… нехорошая женщина! Она забрала все, понимаешь? И детей, и тряпки, и золото — все! И посреди ночи уехала к родителям. Ну и пусть! — зло топнул ногой Касым. — Не нужно мне этого шайтанова золото. Али-баба!
— Что, брат?
— А у тебя не осталось немножко золота, а? Совсем капельку, во-от столько, — Касым показал брату кончик пальца. — А то я совсем нищий, как… — он поискал глазами. — Как вон те вороны на крыше, будь они прокляты!
— Вот столько, я думаю, найдется. Но на большее не рассчитывай.
— Нет-нет, что ты! — замахал руками Касым, выкатывая глаза, но вдруг вспомнил про отшибленные бока и вновь заохал.
— Хорошо, — подумав, согласился Али-баба. Он прошел к стойлу, порылся у его стенки и вернулся с кошелем. — Вот, возьми, — протянул он мошну брату. Касым дрожащими руками, не веря собственным глазам, аккуратно принял деньги и прижал кошель к груди. — Этого тебе надолго хватит, если будешь расходовать с умом. Купи себе новый дутар, осла или мула и заделай, наконец, дыру в крыше. Начни играть на тоях.
— Да-да, я так и сделаю, Али-баба, — Касым даже прослезился. — Ну их, эти богатства, правда? И мы прекрасно здесь заживем вместе.
— Э, нет, брат! Я пришел забрать свои вещи.
— Как… забрать? — почему-то испугался Касым, изрядно побледнев. — Куда забрать? Ты что, переезжаешь?
— Переезжаю. В новый дом. Но ты можешь заходить ко мне в гости в любое время, кроме ночи, разумеется, и случаев, когда тебе вновь захочется меня обобрать.
— Ты купил дом? — Касым сделал вид, будто не расслышал обидной концовки фразы.
— А почему бы мне не купить свой дом? У тебя есть свой дом. У Ибрагима есть. У всех есть, а у меня нет.
— Все меня бросили, — вновь поник головой Касым. — Никому я не нужен. О, я несчастный!
— Кончай ныть, Касым. Никто тебя не бросал. Это ты сам себя бросил. Найди себя, и все сразу же образуется.
— В каком смысле? — не понял Касым иносказания.
— Извини, мне сейчас недосуг. Меня там арба ждет, — Али-баба развернулся и заспешил к дому, откуда Марджина с матерью уже вытаскивали пожитки.
— Постой, а где у тебя дом? — приподнялся с приступка Касым поморщившись.
— Там, за мечетью. Где раньше мулла жил, — бросил Али-баба через плечо не оборачиваясь.
— Ты с ума сошел! Это же… это же…
— Знаю, проклятый дом. Зато лишний раз никто тревожить не будет, и ворье всякое не полезет, — Али-баба схватил мешок с деньгами, который женщины вдвоем насилу вытащили из дома, взвалил его себе на спину и потащился со двора. — Так что заходи в гости! — весело подмигнул он брату и вышел в калитку.
Марджина с матерью подхватили остальные увязанные в тюки вещи и понесли их следом. За ними поплелся, прядая ушами и грустно качая головой, осел, которого, разумеется, все забыли покормить и которого никто не позвал с собой. Но он был не гордый осел — он мог пойти и сам.
Мансур, сидя в своей рабочей комнате, изволил завтракать. На завтрак у важного визиря были: нежнейше приготовленная жареная молодая куропатка с яблоками, гуляш, свежий салат из овощей с зеленью, еще горячие лепешки и, разумеется, чай — куда ж на востоке без чая!
Мансур с самого утра пребывал в отличном настроении. Ему уже успели доложить, что в город вернулись верблюды того самого каравана, одни, без людей, и Мансур с минуты на минуту ожидал прибытия Черного Махсума, который должен был принести ему львиную долю добычи за покровительство и наводку. О записке, переданной ему от этого мальчишки гонцом поздним вечером, Мансур даже вспоминать не хотел. В этой напыщенной тарабарщине он так и не смог разобраться и не понял, что именно хотел всем этим сказать нахальный юнец, но в записке явно прослеживалось что-то неприятное и оскорбительное для его персоны. Однако если дело выгорело, то на подобные мелочи можно закрыть глаза. А не в меру отросший язык этому сопляку он всегда успеет укоротить.
Мурлыча себе под нос привязавшуюся с самого утра мелодию, Мансур отломил кусочек лепешки, поддел им гуляш и сунул в рот, взглянув при этом в окно. Прожевать еду он не успел. Гуляш вывалился обратно из широко распахнутого рта, запачкав дорогой халат Главного сборщика налогов, но Мансур, казалось, даже не заметил этого. Вскочив на ноги и сравнявшись цветом лица с белеными стенами комнаты, Мансур проковылял к окну на ватных ногах и уставился в окно, принявшись грызть свои ухоженные ногти на холеных руках. Волнение визиря можно было понять, ведь по дворцовой дорожке в сторону главного входа в сопровождении стражи с мечами и копьями и караванщика Гасана, чьи верблюды недавно вернулись в город, следовали Черный Махсум и его телохранитель Ахмед.
— О Аллах! — Мансур побледнел еще больше, хотя, казалось, дальше бледнеть уже просто некуда. — О горе мне несчастному! Неужели?.. — что конкретно «неужели», он недоговорил, бросившись к дверям комнаты. Нужно было срочно обо всем разузнать и начинать думать, как выкрутиться из этой крайне неприятной истории.
Мансур вылетел в двери, отбросил с дороги слугу, несшего ему в тазике воду для мытья рук. Тазик взлетел к потолку и опрокинулся на Мансура, окатив того ароматной водой с ног до головы, но визирь и этого не заметил, лишь отер ладонью лицо и поправил чалму. Он спешил перехватить в коридоре Махсума и караванщика, пока те не скрылись от него у эмира — он все должен был узнать первым, просто обязан узнать!
Встречные шарахались от Главного сборщика налогов в вымокшем, заляпанном жиром халате, кланяясь и удивленно глядя ему вслед. Мансуру ни до кого из них не было дела — пусть смотрят, если им так нравится. Главное успеть, успеть во что бы то ни стало!
Вылетев из бокового прохода в главный коридор, Мансур притормозил, огляделся в поисках процессии и вздохнул с облегчением — все-таки успел! Приняв важный деловой вид, Мансур заложил руки за спину и направился навстречу идущим.
— Гасан-ако! — распахнул объятия Мансур, когда караванщик почти вплотную приблизился к нему. — Как я счастлив, что слухи о гибели вашего каравана оказались сильно преувеличены! У меня камень с души свалился. Ай-яй, какая была бы потеря для всех нас.
Караванщик остановился, не дойдя до визиря пары шагов и смерил того взглядом. Мансур решил, будто тот что-то подозревает, и быстро сменил тактику.
— Мне доложили, что ваши верблюды вернулись в город, и я уже собирался послать стражу на ваши поиски, а тут вижу — вы идете.
— Да, мы чудом спаслись, — сдержанно отозвался караванщик. Гасан недолюбливал Главного сборщика налогов, и вполне понятно, по какой причине. Ведь налоги — это всегда неприятно, а налоги от Мансура — это чистой воды грабительские поборы.
— А кто это с вами? Никогда не видел такие противные рожи! — произнес Мансур, старательно отводя взгляд от пронзительных глаз Махсума. Таким образом он решил себя заранее обезопасить, но… промахнулся.
— Ай-яй, — покачал головой Гасан, — как нехорошо говорить так о людях, которых вы даже не знаете! Эти люди…
Мансур судорожно сглотнул.
— …мои спасители, — закончил караванщик.
— Кто?! — уставился на него пораженный Мансур. Рухни ему сейчас на голову небо, он и тогда не был бы так удивлен.
— Да-да, если бы не эти люди, то меня здесь уже не было!
«Лучше бы тебя здесь не было, проклятый торгаш!» — скрипнул зубами Мансур, но тут же расплылся в дежурной улыбке. — Ах, вот оно что!
— Вот именно! Идемте, — Гасан подал знак сопровождавшим его разбойникам, и они направились дальше по коридору к гостевым покоям.
— Ничего не понимаю, — развел руками потрясенный Мансур, когда Черного Махсума и Ахмеда ввели в комнату для приема важных гостей, а стражники встали почетным караулом у ее дверей. — С ума они, что ли, спятили?
Дождавшись, когда Гасан удалится по своим делам, Главный сборщик налогов подлетел к дверям гостевой комнаты, бросил на стражников затравленный взгляд и прошмыгнул внутрь, захлопнув за собой двери. Сердце у него бешено колотилось, в душе поселился холодок, но он все-таки решил дознаться, что происходит.
— Что вы здесь делаете, презренные ослы! — набросился он с кулаками на Махсума, шипя и брызжа слюной.
— Эй, папаша! — тот предупредительно выставил перед собой ладонь. — Осторожнее с языком. Как вы там сказали? Противные рожи?
— Дурак, это я отводил ему глаза!
— А теперь я еще и дурак, значит. Нехорошо, папаша. Ох, нехорошо!
— Очень плохо, — поддакнул ему Ахмед.
— А ты, куча ослиного помета, закрой рот и не раскрывай его, пока тебя не спросят, — прорычал Ахмеду Мансур.
— Советую вам вести себя в рамках приличия, папаша! — шагнул к Главному сборщику налогов Махсум и выпятил грудь, принимая грозный вид. — Вы не на базаре.
— Да как ты… как ты смеешь?! Мне, великому визирю! Да я тебя…
— Что? По попке отшлепаете? Или в угол поставите? — хмыкнул Махсум, вытаскивая из-за пазухи табакерку. — Знаете, вы очень скользкий тип — теперь я в этом убедился.
— Моя табакерка! — охнул Мансур, округляя глаза.
Махсум спокойно раскрыл ее, захватил пальцами щепотку табака и вдумчиво втер его себе в ноздри.
— А-апчхи! — чихнул он прямо в лицо Мансура. — Вот, как-то так!
Мансур запоздало закрылся руками, пригнувшись, потом выпрямился и начал закипать.
— Значит, это ты, грязное шайтаново отродье, спер у меня табакерку! Ты!
— Докажите! — нахально произнес Махсум, закрывая табакерку и засовывая ее обратно себе за пазуху.
— Доказывать? — разозлился Мансур, оскалив зубы. — Ну, не-ет! Я просто тебя прирежу, грязный вор! — он выхватил из-за пояса кинжал и бросился на Махсума. — Вот тебе!
Махсум поднырнул под его руку, и Главный сборщик налогов пролетел мимо, уткнувшись носом в пол.
— Ха! — только и сказал Ахмед, не двинувшись с места.
— Что здесь происходит? — грозный голос Гасана вернул Мансура к действительности. Тот вскочил с пола и быстро спрятал кинжал за спину. — Вы что, уважаемый, решили убить моего спасителя, а также личного гостя нашего всемилостивейшего эмира?
— Он украл у меня мою табакерку! — ткнул пальцем Мансур в грудь Махсуму.
— Врет! — Махсум сложил руки на груди и отвернулся.
— Я? Вру? — задохнулся Мансур. — Это бродячая собака забывает, с кем говорит! Обыщите его! — бросил он возникшей на пороге страже.
— Да сколько угодно! Только потом я пожалуюсь на вас самому эмиру за клевету, — презрительно заметил Махсум.
— Раньше тебя казнят за воровство, паршивый сопляк!
Стражники приблизились к Махсуму, один из них быстро, но тщательно, со знанием дела ощупал одежду Махсума и вновь отодвинулся.
— У него ничего нет, кроме кинжала и меча, — доложил он.
— Как это? — не поверил своим ушам Мансур. — Но она должна быть у него. Я сам видел! Он еще табак понюхал и чихнул на меня! Видите? — указал Мансур на свое влажное лицо.
— Знаете, достопочтенный визирь, — предположил Гасан, оглаживая бороду. — Мне кажется, на вас не чихнули, а… я даже боюсь предположить что сделали. Ведь так намочить халат.
— Что ты себе позволяешь, гнусный погонщик верблюдов и ишаков вроде тебя самого? — в ярости затопал ногами Мансур.
— Но ведь это вы сказали, что он на вас чихнул, а я всего лишь сделал предположение. И я совершенно, кстати, не понимаю, что вы привязались к этим людям? Сначала обозвали их, теперь обвиняете в воровстве.
— Но он и есть вор!
— Клевета, — спокойно сказал Махсум. — А вы обыщите и его. Я уверен, табакерка у него во внутреннем кармане халата.
— Нет у меня ника… — начал было Мансур, хлопнув себя по груди рукой, и тут же заткнулся, нащупав пропажу. — Но этого не может быть!
— Видите, теперь он выкручивается.
— Молчи, презренный шакал в человеческом обличье! — набросился на Махсума Главный сборщик налогов. — Это ты мне подсунул эту проклятую табакерку.
— Мне кажется, он не в своем уме, — пожал плечами Махсум, прячась за стражников.
— Похоже на то, — нахмурился Гасан. — Мансур-ако, мне очень жаль, но вам лучше уйти.
— Как… Что?.. Что ты сказал?
— Я говорю, вам лучше покинуть эту комнату. И еще мне придется доложить об этом прискорбном происшествии самому эмиру! Мне не совсем понятно, за что вы так невзлюбили этого прекрасного и отзывчивого молодого человека.
— Да вы в свое уме? — округлил глаза Мансур. — Это вор! Вор он, понимаете?
— Стража, проводите визиря, — отдал команду Гасан, и двое стражников тут же подхватили Мансура под руки и потащили вон из комнаты.
— Это вор, проклятый вор! — продолжал надрываться тот. — Вы не понимаете! Отпустите меня, я визирь! Визи-и-ирь!..
— Прошу прощения за это прискорбное недоразумение, — склонил голову Гасан в извинительном жесте. — Эмир вскорости вас примет. А пока он посылает вам скромные угощения, — Караванщик дважды хлопнул в ладоши, и слуги, ожидавшие в коридоре, внесли деревянный резной столик, уставленный яствами.
У Махсума с Ахмедом, у которых с прошлого вечера во рту крошки не было, сразу потекли слюньки и загорелись глаза. И чего на столе только не было! И жирный плов с бараниной, и шашлык, и наваристая мастава, и разные салаты, и десерты на любой вкус. С трудом дождавшись, когда все выйдут, и двери закроются, Махсум со своим телохранителем накинулись на еду, отдав должное всему, что было на столе. Только через полчаса они откинулись на подушки, отодвигая от себя столик с опустевшей посудой.
— Знаете, шеф, — произнес разморенный слишком сытным завтраком Ахмед, — в служении добру есть свои плюсы. Я так вкусно уже давно не ел. Если честно, то вообще никогда.
— Да, — согласился с ним Махсум, косясь на пирожные и не в силах решить, хочет он их или нет.
— Ну что мы с вами ели до того? Подгорелый шашлык, плов с разваренным рисом, жидкую шурпу. Признаюсь, наш Садык совершенно не умеет готовить.
— Да, — вновь согласился с ним Махсум, решив все-таки взять пирожное.
— А лагман? Он совершенно не умеет готовить лагман! Не говоря уже о размазне, которую он гордо именует мантами!
— Да, — в третий раз произнес Махсум, поднося пирожное ко рту, но в этот момент двери распахнулись, и в них вошли Гасан и двое слуг, что не так давно принесли столик.
— Светлейший эмир ожидает вас! — доложил Гасан. — Прошу вас пройти со мной.
— Но я… — Махсум уставился на пирожное.
Слуги приблизились к столику. Один из них наклонился, вытащил из пальцев Махсума пирожное и положил его обратно на столик, а другой слуга подсунул Махсуму тазик с водой. Махсум подумал и пополоскал в нем пальцы. Первый слуга протер их чистой тряпочкой. Тазик поднесли Ахмеду, но тот уже обтер по привычке руки прямо об штаны, и необходимость мыть их отпала сама собой.
— Идемте же! Не стоит заставлять ждать всесильного эмира, — занервничал Гасан.
Махсум с Ахмедом поднялись из-за стола и поплелись следом за караванщиком. Меньше всего сейчас разбойникам хотелось предстать перед эмиром. После крайне сытного завтрака их порядком разморило и тянуло в сон, особо если учесть, что ночь выдалась бессонной и крайне насыщенной событиями. Зевая на ходу и потирая слипающиеся глаза, Махсум вслед за Гасаном вошел в огромную залу и огляделся по сторонам. Ахмед остановился за его спиной, затравленно косясь на Белых Воинов, стоящих вдоль стен. Но тем ни до чего не было дела, тем более, до какого-то там Ахмеда.
Зала оказалась светла и просторна. Множество широких окон от пола до потолка давали столь много света, что, казалось, находишься на улице, а не в помещении. Сводчатый потолок украшал затейливый барельеф с изображением некой батальной сцены. Барельефы на тему флоры также украшали и стены залы. Довольно тонкие на взгляд Махсума колонны, расположенные двумя окружностям в центре зала, одна в другой, подпирали высокий потолок. Полы затейливо выложены мраморной мозаикой. А главной достопримечательностью залы являлся, разумеется, сам эмир, сидящий на подобии невысокого синего диванчика в окружении своих советников.
Махсум никогда в жизни до этого не видевший эмира, уставился на него и смотрел, не отводя глаз. Эмир смотрел на Махсума, но взгляд его Махсуму не понравился.
— Ты не слишком почтителен, юноша! — произнес эмир, едва разлепив губы, но голос громом отозвался в ушах. Махсум ощутил тычок чем-то тупым в спину и упал на четвереньки. Как оказалось, он один продолжал стоять, когда другие уже отбивали поклоны повелителю правоверных, стоя на карачках. — Но мы тебя прощаем. Встаньте все!
И все тут же поднялись с колен, но никто не поднимал головы. Махсум тоже решил последовать их примеру, вдруг еще с дури глаза выколют, как в спину ткнули — с них станется!
— Наслышаны о твоих деяниях… забыли, как тебя зовут? — пощелкал пальцами повелитель правоверных, обращаясь к своим советникам.
— Махсум, — подсказал один худой старик с белой жидкой бородкой на манер козлиной. — Его зову Махсум, о великий эмир.
— Да-да, Махсум. Гасан сказал нам, что обязан тебе жизнью, а еще он сказал, что ты спас город от злобных гулей, но мы что-то не очень верим этому.
«А мне фиолетово, веришь или нет, баран чалмастый. Вернее, вы, бараны», — обиделся Махсум, но виду не показал и вслух ничего не сказал.
— О могущественный повелитель, это действительно были гули! Два гуля! — выступил вперед Гасан, складывая на груди руки и кланяясь. — Одного зарубил лично Махсум — я видел это своими глазами! — как бы в доказательство этого караванщик коснулся своих глаз пальцами. — А второго связали его люди, и я могу показать вам его, о великий эмир.
— Живого гуля! — брови повелителя заходили ходуном. — Гасан, ты что ж, припер это гнусное чудище в наш дворец? Хотя… Пусть приведут этого гуля! — взмахнул рукой эмир. — Мы желаем посмотреть на него.
Двое стражников в сопровождении еще четверых тут же ввели в залу связанного Олим-кирдыка. Тот затравленно озирался по сторонам и тихонько хныкал.
— И это ваш гуль? — не поверил эмир. — С виду обычный нищий проходимец.
— Это что ни на есть самый настоящий гуль, не сомневайтесь, мой повелитель, — вновь низко поклонился Гасан. — Он загрыз сразу троих. Эй ты, покажи зубы! — крикнул Гасан присмиревшему гулю. — Чего вытаращился? Зубы, говорю, покажи.
— Ы! — испуганно раздвинул губы гуль, и все увидели рот, полный острых, словно подпиленных зубов.
— Ну, он нам не нравится, — поморщился повелитель правоверных. — Отрубите ему голову!
— Ай! Ай-я!.. — только и вскрикнул гуль, когда двое стражников резко, толчком наклонили его вперед, а третий заученно взмахнул саблей.
Махсум с эмиром были единственными, кто отвернулся, остальные с нескрываемым интересом глазели на откатившуюся к дверям зубастую голову, словно узрели нечто поистине захватывающее.
— Немедленно унесите и сожгите это, — не открывая глаз, слабым голосом произнес впечатлительный эмир. — И впредь делайте это на улице. Нам плохо от вида крови.
Махсума тоже немного мутило, что было совсем некстати, памятуя о только что проглоченном сытном обеде. Однако тело уже унесли, голову укатили следом, а пол спешно замывали две миловидные служанки с тряпками и тазиками. Махсум, старательно думая о разных фиалках, солнышке, травке и птичках с бабочками, постепенно пришел в себя.
— Мы, — меж тем продолжал эмир, — обязаны тебе… этот… опять забыл!
— Махсум, — вновь подсказал тот же аксакал, сверившись с бумажкой.
— Да-да, Махсум! Мы обязаны тебе, храбрый Махсум, за избавление города от этой напасти. Теперь караваны могут не бояться нападений этой жуткой, — эмира передернуло, — нечисти. Поэтому мы дарим тебе… э-э… дарим… — эмир огляделся по сторонам. Один из советников ткнул своего дрыхнущего соседа, и тот, вскочив, выхватил из-под дорогих одежд увесистый кошель. — Дарим тебе эти пятьсот!.. Кхм-м, не многовато ли? — засомневался эмир, склоняя голову к аксакалу.
— Что вы, добрейший и всемилостивейший эмир! Сразу два гуля! — показал советник два пальца эмиру. Тот что-то прикинул в уме, шевеля губами, и тяжко вздохнул.
— Да-да, ты прав! Дарим тебе эти пятьсот золотых! Возьми их…
Махсум рванулся было вперед, но Ахмед, стоявший позади него, успел ухватить своего бестолкового главаря за пояс.
— У вас лишняя голова, шеф? — быстро зашептал он на ухо Махсуму. — Золото вам без головы уже не понадобится.
Советник с мешочком золота приблизился к Махсуму и торжественно вручил тому премию. Только что руку не пожал и целоваться не полез.
— Благодарю, ваше величество! — встал на одно колено Махсум, а Ахмед лишь хлопнул себя пол лбу рукой. — Э-э, великий эмир, — быстро поправился молодой человек и обернулся к Ахмеду. — Так?
Ахмед только головой повертел и что-то промычал.
— Ты можешь идти, — повел эмир рукой, не придав никакого значения словам Махсума. Возможно, он даже ничего не расслышал. Ему уже порядком наскучила эта церемония.
Махсум выпрямился, еще раз поклонился на всякий случай и направился к выходу из залы, чеканя шаг. Ахмед, раболепно кланяясь, поспешил за ним следом.
Но уйти далеко им не удалось. Стоило Махсуму выйти в коридор, как его тут же обступили двое, загородив дорогу.
Махсум остановился попятившись.
Ахмед побледнел.
— Кто вы и что вам от нас надо? — спросил Махсум, вглядываясь в грозные лица.
— Хе-хе, — сказал длинный и тощий, наступая на Махсума, — разве ты не слышал обо мне, крысеныш? Я Халим. Главный эмирский соглядатай. А это, — указал он на плечистого крепыша, — это наш уважаемый Начальник дворцовой стражи. Его зовут Сартор.
— Очень рад, так сказать. Польщен и прочее и прочее… — Махсум отступил к стене. — И что же вам от нас надо?
— Деньги. Ты отдашь их нам.
— С чего это вдруг? — Махсум спрятал увесистый кошель за спину.
— А с того, мой недогадливый разбойный друг, что мы знаем, кто ты такой есть на самом деле и какие делишки крутишь с этим грязным сборщиком податей Мансуром. Поэтому, если хочешь выйти живым из дворца, то сейчас же отдашь нам мешочек, который прячешь за спиной.
— Возьмите, — недолго думая, протянул им мешок Махсум. — Не очень-то, если честно, и хотелось.
— О-о! — обрадовался Халим, хватая мешок и поглаживая его бок. — Ты умный человек, Черный Махсум. С тобой приятно иметь дело.
— Благодарю. Мы можем идти? — спросил тот, засовывая пальцы рук за пояс.
— Конечно, иди, — разрешил Халим, отступая в сторонку. — Доброго тебе дня.
— И вам того же, почтеннейший, — Махсум важно прошел между двумя высокими начальниками и ускорил шаг, ожидая какой-нибудь новой подлости, но высоким начальникам было уже не до того — они спешно делили деньги, гневно рыча и выхватывая мешок друг у друга.
— С-сволочи! — процедил сквозь зубы Ахмед, когда они уже порядком отдалились от дворцовых ворот.
— Да ладно тебе, Ахмед. Денег у нас мало, что ли? — попытался успокоить Махсум своего верного телохранителя. — А вот то, что фраер наш засветился — это плохо.
— Очень нехорошо, — подтвердил Ахмед, поцокав языком. — Да и не нравится он мне что-то в последнее время. Борзеет пахан заплесневелый. Или плесень пахановая? Как правильно, шеф?
— И так и этак плохо, — отозвался Махсум, размышляя о своем. — Главное, чтобы он не засыпался окончательно и нас за собой не потянул.
— Он может, он такой!
— А от этих жлобов фиг потом откупишься!
— Точно!
— Какой же ты, Ахмед, все-таки… Нет, там, приободрить немного, поддержать, сказать, что неправ.
— А что я могу, шеф? Фраер-то как пить дать лопух рязанский, а те двое — два мутных жлоба, век воли не видать! Кстати, шеф, давно хотел спросить у вас: а что означает «рязанский»?
— Да ну тебя, Ахмед! — только отмахнулся от него Махсум, отвязывая своего коня от дерева. — Слушай!
— Что? — Ахмед замер с поднятой ногой, которую собирался перекинуть через седло, и прислушался.
— Да нет, не то! Я подумал, а почему бы нам на этих самых гулей не охотиться? Это же четверть косаря с рыла!
— Да-а, только где их столько набрать этих самых гулей? — с сомнением покачал головой Ахмед, усаживаясь в седло.
— А мы их разводить будем!
— Вы с ума сошли, шеф! — отшатнулся от него Ахмед вместе с конем.
— Ладно, не бойся. Я пошутил.
— Ну и шутки у вас!
Они развернулись и направились прочь от дворцовой стены. Каждый думал о своем, но мысли текли в одном направлении: как быть дальше, и чем все это в конце концов закончится…
А в это же самое время Касым вертелся у музыкальной лавки уже битые полчаса, присматриваясь к дутарам, вертя их так и сяк, водя пальцами по грифу, дергая струны и вслушиваясь в звук. Затем он вздыхал, вешал дутар на место и переходил к следующему. Иногда, словно вспомнив о чем-то, он возвращался к одному из них, и все повторялось сызнова. Торговец с печалью и грустью в глазах пристально наблюдал за слишком придирчивым покупателем.
— Послушай, друг, — не выдержал наконец тот, когда Касым пошел на пятый или шестой круг (торговец сам уже сбился со счету), — ты словно не дутар, а женщину выбираешь!
— Э, что ты знаешь о женщинах и о дутарах! Сравнил тоже!
— Но я их делаю!
— Кого, женщин? — спросил Касым, беря в руки очередной дутар.
— О Аллах! Дутары, разумеется! А женщин делают…
— Без тебя знаю, кто их делает! Сколько стоит этот?
— О, да ты знаешь истинный толк в инструментах! Этот дутар по звучанию схож с трелью соловья, журчанием горного ручья и нежным голосом юной красавицы.
— Я тебя о чем вообще спрашивал? — накинулся на торговца Касым, все еще пребывающий под впечатлением вчерашнего возвращения домой. Ручьи и красавицы вызывали сейчас в нем лишь одни неприятные воспоминания. — Я тебя разве о журчащих женщинах спрашивал, щебечущих соловьями в горных ручьях?
— А о чем же? — недоуменно похлопал глазами торговец.
— Я спросил: «сколько стоит этот дутар?» — а ты мне что завел?
— Чего вы ругаетесь, почтеннейший? Я всего лишь расхваливал свой товар, а расхваливать товар никому не запрещено.
— Ты скажешь мне, наконец, сколько стоит эта твоя поганая деревяшка? — не на шутку разозлился Касым, потрясая дутаром.
— Не скажу! — вспыхнул продавец отворачиваясь. — И это вовсе не деревяшка и, тем более, не поганая! Это прекрасный инструмент, источающий в руках умелого музыканта дивные звуки!
— Ну, хорошо, хорошо! Прости! — примирительно начал Касым. — Я сегодня немного на взводе.
— Я заметил. Прощаю.
— Так сколько?
— Что?
— О Аллах всемогущий! — схватился за голову Касым. — Сколько стоит… — при этих словах он замер на месте, вглядываясь в конец улицы.
Прямо на Касыма, огибая людей, ехали двое всадников в черном. Не узнать их было просто невозможно. И тут Ахмед встретился взглядом с Касымом. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, а потом Ахмед вдруг натянул поводья и воскликнул:
— Глядите, шеф! Это ведь тот жирный боров!
— Чего орешь? — буркнул ему Махсум, оглядываясь по сторонам. — Народ ведь вокруг.
Народ и вправду начал оборачиваться к ним, присматриваясь повнимательнее к двум необычным всадникам, оскорбляющим почем зря человека.
— Ох, простите! — Ахмед понизил голос. — Но ведь это же он!
— Ну и что? Пусть катится ко всем… джиннам.
— Как это — пусть катится? — не поверил своим ушам Ахмед. — Его нужно схватить и… отрубить ему башку, — совсем тихо, прикрыв рот ладонью, закончил Ахмед.
— Ну почему ты такой кровожадный, Ахмед? Он ведь ничего у нас не украл.
— Но обязательно украдет! Вы как хотите, а я его сейчас…
— А, поступай как знаешь, — сдался Махсум отворачиваясь.
Ахмед пришпорил коня, и тот стремглав рванулся к Касыму, застывшему посреди улицы с дутаром в руках.
— Эй, почтеннейший, — торговец подергал за рукав не реагирующего ни на что Касыма, — так вы берете инструмент или нет?
Касым, опомнившись, вдруг рванул вместе с дутаром прочь от лавки.
— Вай мэ! Украли! Инструмент украли! — закричал торговец, но сам не побежал — только оставь лавку, ведь все подчистую растащат! — Люди, держите вора!
Мимо него проскакал всадник. За ним еще один. Торговец отскочил назад, спрятавшись за узкий прилавок. Народ расступался, прижимаясь к стенам домов, чтобы не сгинуть под копытами коней.
Касым бежал не оглядываясь. Шмыгнув в узкую улочку, он сделал круг и опять выскочил к музыкальной лавке, на ходу кидая продавцу две золотые монеты.
— Это за дутар!
— Эй, послушай! А сдачи? Сдачи забери! — крикнул ему ошарашенный торговец. — Ничего не понимаю: то убегает с дутаром, то прибегает вновь и платит больше чем нужно. — Он опустился на коврик и попробовал монеты на зуб. — Настоящие, — пожал он плечами. — Ладно, может, еще прибежит за сдачей…
Касым меж тем уже был далеко. Путая следы, словно заяц, он метался из одной подворотни в другую, но противный Ахмед, этот живодер и разбойник никак не отставал, буквально наступая Касыму на пятки. Уже ничего толком не соображая от страха и долгого бега, Касым добежал до калитки собственного дома, нырнул в нее и захлопнул перед самым носом лошади Ахмеда. Привалившись к калитке спиной, Касым сполз по ней на землю и закрыл глаза. Сердце его бешено колотилось. Воздух со свистом вырывался из его груди.
— Эй, ты, как тебя там? Касым! Открывай, слышишь?
— Меня нет дома! — просипел Касым.
— Не ври, мы видели, как ты забежал в калитку! Правда, шеф?
— А у меня еще одна калитка, с другой стороны! Я в нее выбежал.
— Шеф, по-моему, он врет. Не может там быть никакой калитки.
— Ох, Ахмед! — устало отер ладонью лицо Махсум. — Оставь его и поехали домой.
— Нет! Мы должны узнать, кто еще знает тайну пещеры! — уперся Ахмед, и его лошадь топнула копытом, словно поставила восклицательный знак.
— А ты, главное, кричи громче, и скоро о ней будет знать весь город.
— Ох, простите, шеф! Слушай, Касым, я знаю, что ты там.
Касым не ответил. Он подумал, что если отмолчаться, то разбойники уберутся восвояси, решив, будто он действительно сбежал.
— Мы не тронем тебя, и даже вернем тебе мулов… А хочешь мешок золота?
— Хочу! — тут же вскочил с земли Касым, забыв про усталость и страх. — Хотя… я не верю вам.
— Мы дадим тебе золото, только скажи: кто еще знает о пещере?
— Честно дадите?
— Да чтоб мне лопнуть!
— Мне надо подумать, — засомневался Касым.
— Думай, только недолго. А то мы и сами можем войти, и тогда тебе уж точно думать будет нечем, — жестко предупредил его Ахмед.
— А говорили, что ничего не сделаете.
— Это если ты сам все расскажешь.
Касым думал долго и напряженно. С одной стороны, мешок золота — это очень и очень неплохо. С мешком золота можно долгое время жить припеваючи, а если пустить его в оборот… А с другой стороны, Али-баба все-таки как-никак ему брат! Предать собственного брата, это, знаете ли!.. С третьей же стороны, что сделал для него Али-баба? Золотом не поделился, переехал от него в другой дом, послал в пещеру, где он едва не лишился головы. Из-за него ушла Айгуль, и чуть не сгорел дом — разве брат так поступает? Нет, какой он ему брат! Но где гарантия, что разбойники действительно дадут ему золото? Хотя зачем ему нужно будет золото без головы, ведь если он откажется, то у Ахмеда есть очень острая сабля, с которой тот умело и ловко управляется. А так он хоть жизнь себе выторгует. И мешок золота, если на то будет воля Аллаха…
— Эй, Ахмед? — крикнул через калитку Касым, пристраиваясь глазом к щели между досками.
— Что?
— А вы точно дадите золото?
— Да точно, точно! Для хорошего человека нам ничего не жаль, — противно захихикал Ахмед.
— Тогда тащи мешок и моих мулов, и я все скажу. Да, и еще мой любимый дутар!
— Договорились, жирный ты боров, — донеслось из-за забора. — Но смотри, если ты меня надул…
Вскоре дробный топот лошадиных копыт затих вдали. Поднятая конями пыль, осела.
Касым вытер рукавом со лба пот, довольно потер ладони и направился в дом. Мешок золота у него в кармане! Подумать только, целый мешок!..
Откуда ему было знать, что сосед его, Ибрагим, работавший как раз в это время у себя в саду, слышал все до последнего слова, и сразу смекнул, о чем идет речь, хотя ничего и не знал про разбойничью пещеру и похождения Касыма и Али-бабы. Но вышло так, что Али-баба расплатился с Ибрагимом за роль муллы пятью золотыми монетами — Али-баба давал ему гораздо больше, но Ибрагим не хотел брать вообще ничего. Сошлись на пяти монетах. Ибрагиму было совершенно неинтересно, откуда у Али-бабы столько золота — он не был завистливым скрягой и привык жить своим трудом. И даже теперь, узнав, что золото имеет какое-то отношение к разбойникам, его мнение о Али-бабе не изменилось (что тут такого — просто человеку повезло!), хотя изменилось оно о Касыме, причем в еще более худшую сторону. Итак, сложив два и два, Ибрагим понял главное: его другу угрожает большая опасность. И, бросив все дела, тот поспешил сообщить об этом Али-бабе.
Махсум молчал всю обратную дорогу, а когда до пещеры оставалось рукой подать, вздохнул и произнес:
— Сука он, этот Касым. А ты ему собираешься мешок золота отвалить.
— Кто вам такое сказал, шеф? — расхохотался Ахмед. — Я тут одну веселенькую штуку придумал: подсунем ему мешок с камнями, а сверху накидаем немного золота — пусть себе радуется.
— Смешно, — согласился с разбойником Махсум, но почему-то не засмеялся. — Слушай брось ты это дело.
— Это как это — брось? Вы что, шеф? — непонимающе уставился на него Ахмед. — Мы же должны знать, кто у нас золото ворует! Это наш долг!
— Оно тебе нужно?
— А… разве нет?
— У нас золота — хоть этой самой ешь. И барахла всякого, и камней драгоценных. Мы у кого-то сперли, потом у нас кто-то спер — круговорот барахла в природе. От одного мешка не убудет.
— Я вас не понимаю, — не поверил своим ушам Ахмед.
— Предчувствие у меня нехорошее, Ахмед, понимаешь? Вот чую, не надо нам связываться с этим Касымом. Этой самой чую.
— Третьим глазом, да?
— Вроде того, — не стал вдаваться в подробности Махсум.
— Нет, шеф! Вы как хотите, а я считаю своим долгом охранять нашу пещеру. И остальные с вами тоже не согласятся. Я, разумеется, им ничего скажу про ваш третий глаз и предчувствия…
— Ладно, я вижу, тебя не переубедить. Поступай как знаешь, — Махсум пришпорил коня и вырвался вперед. Ахмед посмотрел вслед своему главарю, нахмурил лоб и тоже хлопнул пятками по крутым бокам своего коня.
Кони быстро поравнялись, выехав одновременно на площадку перед пещерой, где у скалы в ожидании своего предводителя давно толпились недовольные разбойники.
— Вот же дурья башка! — огрел себя кулаком по лбу Ахмед. — Послал их обратно в пещеру, а забыл, что они ее открыть не смогут! Сим-сим, откройся! Кстати, шеф, я вот чего подумал: а почему бы им тоже не рассказать про «Сим-сим, откройся-закройся»?
— Ну, разумеется, всем расскажи, а заодно пройдись в городе по людным местам, — проворчал Махсум, въезжая в пещеру первым.
— Вот всегда вы так, шеф! А такая идея была… Эй, вы, бездельники! — прикрикнул Ахмед на разбойников. — Тащите сюда пустой мешок и насыпьте в него побольше мелких камней, а поверх них уложите золота, да так, чтоб камней видно не было!
— Зачем это еще? — возмутился Шавкат. Ему вовсе не улыбалось распаковывать мешки и ворошить сундуки, в которых он только вчера пересчитал все деньги.
— Не рассуждать! Выполнять! Совсем распустились, дармоеды. И приведите мне мулов этого жирного борова Касыма. И еще его дутар.
— Прости, Ахмед, — произнес все тот же Шавкат, — но дутар… он того, чуть-чуть сломался. Стальной Коготь пытался на нем играть.
— Нашли кому давать инструмент! — проворчал Ахмед, слезая с коня. — Ладно, перебьемся без дутара.
Разбойники забегали по пещере, исполняя приказ правой руки предводителя. Сам предводитель сполз с коня, доковылял до «трона» и в задумчивой позе развалился на нем. Махсум был не в духе, и никто не решался его беспокоить. На его угрюмом лице словно было написано: «Не беспокоить! Опасно для жизни!» И все обходили его стороной, даже Ахмед долго не решался приблизиться к своему шефу, но когда мулы были готовы, и мешок с камнями и толикой золотых динаров уже привязали к спине одного из них, Ахмед все-таки решился подойти.
— Шеф?
— Чего тебе, Ахмед? — не отрывая взгляда от кончиков собственных сапог, вяло спросил Махсум.
— Шеф, мулы готовы.
— Ну?
— Я говорю: мулы готовы — пора ехать.
— И?
— Вы разве не поедете?
— Зачем?
— Как зачем? А Касым?
— Ахмед, ты такой нудный иногда бываешь, — Махсум нехотя сполз с «трона» и поплелся к коню. — Поехали, только я тебя честно предупредил.
— Значит, вы это серьезно? А я решил, что это просто… Как это вы говорили? Бзднительность?
— Ахмед, я тебя умоляю, кончай уже всякие глупости запоминать! — Махсум бросил на телохранителя не очень приветливый взгляд исподлобья. — Скоро уже совсем говорить по-человечески разучишься.
— Но я думал, так круче!
— Опять ты думаешь, — устало покачал головой Махсум. — Ну, не получается у тебя, а ты все равно пытаешься.
— Я…
— Едем! — Махсум взобрался на коня, развернул его и направил к ущелью. Ахмед заторопился следом; за Ахмедом потянулась группа поддержки в лице Азиза и Саида.
— Шеф!
— Чего тебе?
— Может, тогда не поедем? — засомневался Ахмед.
— Ну уж теперь дудки! Я тебе докажу, что это плохо кончится. Я вам всем докажу! — состряпал злорадную физиономию Махсум.
— А может, не надо? — сжавшись в седле, заскулил Ахмед. Он наконец осознал, что главарь вовсе не шутит, и оттого Ахмеду стало совсем уж не по себе.
— Надо, Ахмед, надо! Кто бы знал, как мне все это надоело… И, главное, не вздумай спросить: «что?»
— И в мыслях не было, шеф! — поспешно заверил его Ахмед, хотя именно так и собирался поступить.
— То-то же!..
Касым бегал из одного угла комнаты в другой. Ожидание было тягостно, сомнения еще более мучительны. Касыма прямо-таки раздирало на части от этих противоречивых сомнений. Хотелось и получить мешок золота, и чтобы разбойники от него отвязались, и предавать брата не хотелось, но как осуществить все это разом, он не имел ни малейшего представления. Мешка не будет, пока он не расскажет, не расскажет — не будет ни мешка, ни головы, а расскажет — будет мешок (возможно, будет!), но он потеряет уважение людей (которого, впрочем, у него никогда и не было по большому счету). Хотя с золотом можно переехать в другой город, где его никто не знает, а вот без головы этого уж точно не сделаешь. А если соврать, указать этому противному Ахмеду не на Али-бабу, а на кого-нибудь другого? Хорошо, если разбойники разбираться не станут и сразу сделают свое любимое «вжик», а если проверят?.. Нет, выхода всего два: либо рассказать все как есть, либо бежать, бежать, куда глаза глядят! А если к Али-бабе? Говорят, повинную голову сабля не сечет, а вдруг это лишь разговоры?.. Нет, нужно бежать к Али-бабе! Предупредить его обо всем и будь что будет!
Касым, собравшись с духом, понесся к калитке, распахнул ее и… уперся носом в морду удивленного коня, загородившего собой весь проем калитки. Касым медленно поднял голову, встретился глазами со смешливо-презрительным взглядом Ахмеда и отступил обратно во двор.
— Куда это собрался наш дорогой Касым? — прищурился Ахмед, ловко спрыгнул с коня и направился к калитке.
— Я это… услышал вас… хотел посмотреть, встретить… вот! — промямлил Касым, отступая все дальше вглубь двора.
— Вот ты нас и встретил! — потер руки Ахмед. — Эй, там! — крикнул он, обернувшись назад. — Заводите мулов!
Двое разбойников спешились и, ведя в поводу мулов Касыма, вошли по одному во двор. На спине второго мула Касым увидел мешок. Глаза его загорелись.
— Вот, смотри! — указал на мулов Ахмед. — Я сдержал свое слово, а теперь сдержи и ты!
— Знаешь, я… — заюлил Касым.
Ахмед нахмурился, положив ладонь на рукоятку сабли.
— Только не вздумай сказать, будто тебе опять память отшибло! Свой дом, я вижу, ты нашел, значит, память к тебе вернулась.
— Нет-нет, что вы! Я хотел… я хотел сначала посмотреть золото.
— Ты мне не доверяешь? — удрученно покачал головой Ахмед. — Мне, Ахмеду?!
— Что вы, почтеннейший Ахмед!
— И правильно делаешь! Золото любит, когда его щупают, — скривил губы разбойник. — Эй, вы, отвяжите мешок и давайте его сюда! — скомандовал он сопровождавшим его разбойникам.
Махсум, не слезая с коня, наблюдал за происходящим, напряженно вслушиваясь в беседу. Чем-то это закончится. От Касыма можно было ожидать чего угодно; от Ахмеда — тем более. Неуравновешенный Ахмед мог выйти из себя из-за малейшего пустяка, и тогда… Как же Махсуму надоела эта странная местная привычка всем без разбора, суда и следствия рубить головы!
Между тем Азиз с Саидом сгрузили со спины мула тяжеленный мешок, доволокли его до Касыма и поставили у его ног.
— Проверяй! — предложил Ахмед, указывая плеткой на мешок.
— Можно? — на всякий случай переспросил Касым, опасливо протягивая дрожащие пальцы к завязке.
— Нужно, мой дорогой Касым. Нужно!
Касым ухватился за кончик бечевы и потянул на себя. Бечева распустилась, и из раскрывшейся горловины мешка просыпалось на землю несколько монет. Остальные засверкали на солнце так, что Касым даже зажмурился. Он не верил своему счастью — это же надо, целый мешок золота! И все, все ему одному! Касым погрузил ладони в золото, захватил ими целую пригоршню и приподнял руки. Золотые монеты, сверкая и звеня, посыпались обратно в мешок. У Касыма закружилась голова и засвербело в носу, но голос Ахмеда вернул его к действительности:
— Убедился?
— Что? — вздрогнул Касым, сбрасывая с себя гипнотическое очарование кружочков желтого металла.
— Я спрашиваю: ты доволен?
— Ага, доволен! — разулыбался Касым, перебирая пальцами монеты и не в силах оторвать от них своего взгляда.
— Тогда поговорим о деле, — Ахмед резко прихлопнул золото пятерней — Касым едва успел отдернуть руки.
— В общем, — облизываясь на мешок, начал Касым, — его зовут Али-баба.
Махсум вздрогнул, натянув поводья. Конь его попятился от калитки.
— Он живет рядом с мечетью, в бывшем доме муллы. Там вы его и найдете.
— Проклятый дом?! — глаза Ахмеда округлились. — Что ты несешь? Там никто не живет!
— Раньше не жил, — залебезил Касым, извиваясь ужом. — Я вас уверяю. Али-баба только что купил этот дом и сегодня утром переехал в него.
— Ну, смотри у меня, — погрозил пальцем Ахмед. — Если ты солгал нам…
— Да зачем мне врать? Я честный деловой человек!
Ахмед долго изучающе смотрел в лицо Касыму. Тот то бледнел, то заливался краской попеременно. Понять, о чем тот думает, кроме того, что боится за мешок, было невозможно.
— По коням! — скомандовал наконец Ахмед, видимо, удовлетворившись произведенным на Касыма эффектом.
Двое разбойников, удерживавших мешок в вертикальном положении, отпустили его, и тот, шурша завалился набок. Из мешка на землю высыпалось золото, совсем немного золота, а за ним посыпались камни.
— Что такое? — сначала удивился Касым, бросаясь к мешку. — Что это? Камни?! Ты обманул меня! О Ахмед, отдай мне мое золото! — бросился он к Ахмеду в ноги, хватаясь за край его пояса, свисавший почти до колена. — Ты ведь обещал!
— Отпусти меня, презренная собака! — отпихнул его Ахмед ногой.
— Лгун! Тебя покарает Аллах! — воздел руки к небу Касым.
— Знаешь, — усмехнулся Ахмед, упирая кулаки в бока, — Аллах не очень жалует предателей. К тому же у меня и так много грехов — одним больше, одним меньше.
— Отдай золото! — опять рванулся к нему Касым.
— Да ты, видно, хочешь лишиться головы? — вскипел Ахмед, выхватывая из ножен саблю, но…
Как вы понимаете, вместо сабли у него в руках оказался измочаленный обломок или, вернее, изжеванный огрызок сабли, которым можно было, разве что в зубах у верблюда поковырять. У Азиза и Саида обломки сабель оказались еще короче — ситуация, разумеется, не из приятных.
Трое разбойников и Касым уставились на изуродованные остатки оружия, потом разбойники медленно опустили их, почесав затылки — и как они только могли забыть захватить новые сабли! — а Касым медленно растянул губы в злой усмешке и потянулся за скалкой жены, оставшейся валяться во дворе со вчерашней ночи.
— Послушай, Касым, — Ахмед отбросил в сторону обломок сабли и выставил перед собой руки, — это была шутка. Ты что, шуток не понимаешь?
— Шутки я понимаю, — произнес Касым, приближаясь к сбившимся в кучку троим разбойникам и похлопывая длинной внушительной скалкой по ладони, как это делала вчера его жена. — Да и сам люблю пошутить.
— Мы принесем тебе золото, мамой клянусь — век воли не видать!
— Я тебе верю, дорогой Ахмед, — кивнул Касым, продолжая надвигаться на разбойников.
— Касымчик, мы же деловые люди. Положи скалку, и мы все обсудим.
— Обсудим. Конечно, обсудим.
Разбойники уткнулись спинами в стену забора и загородились руками. Дальше отступать было просто некуда.
— Вот прямо сейчас и начнем обсуждать! — Касым взмахнул скалкой и молниеносно опустил ее на голову Ахмеда. Ахмед успел уклониться в сторону, но второй разбойник, прятавшийся за спиной Ахмеда, которым оказался Азиз — вот он не успел, и скалка угодила ему прямо в лоб.
Говорят, звездное небо можно увидеть днем только из глубокого колодца. Вранье! Несчастный Азиз увидел россыпи звезд при свете дня. Завертевшись на месте и визжа от боли, он повалился на спину, подмяв под себя второго разбойника — им оказался Саид. Тот покатился и сшиб с ног Ахмеда. Ахмед, замахав руками, словно мельница крыльями в ветреную погоду, упал, придавив собой Саида и Азиза, а разошедшийся Касым продолжал охаживать всех троих скалкой, входя в боевой раж.
— Вот тебе, вот, проклятый лгун! — приговаривал он, без устали взмахивая орудием возмездия. — Мешок золота, говоришь? Вот тебе мешок золота! Вот еще! Держи!
— Не надо-о! Хвати-ит! Пощади-и! — причитал Ахмед, закрываясь руками. Остальные двое только повизгивали и пытались забраться под Ахмеда, но то один, то другой постоянно оказывался снаружи, и тогда град ударов приходился именно на него.
— Ой! Ай! Ох! Моя спина!
— Твоя спина? А моя голова? Ай! Уй-юй!
— На! На тебе! И тебе! И тебе тоже! Туда же! Вот так! — приговаривал Касым. Скалка сыто и довольно гудела при каждом его взмахе.
Ахмед вдруг дернулся вперед, проскочил меж широко расставленных ног Касыма и на карачках поскакал к дому.
— Стой, проходимец! — рванулся за ним Касым, потрясая скалкой над головой.
Саид с Азизом, сочтя это подарком судьбы, рванулись к калитке одновременно и закупорили ее.
— Пусти!
— Ты пусти!
— Куда прешь? Я первый!
— Это ты куда прешь?..
Они пыхтели, безуспешно пытаясь протиснуться вдвоем в узкую калитку, но из этого ничего не выходило.
— Мама-а! — подвывал Ахмед, наматывая круги вокруг дерева. — Шеф! Помогите! Ай! Ох!
— Погоди, не торопись! — натужно пыхтел позади Касым, от души охаживая Ахмеда скалкой по ребрам. — Не уйдешь, гад!
И тут Ахмед поскользнулся и кубарем покатился по земле. Касым, не ожидавший от разбойника подобной подлости, кувыркнулся через него и тоже растянулся на траве. Скалка отлетела далеко вперед. Ахмед тут же поспешно вскочил и бросился к калитке, где двое разбойников никак не могли решить, кто кому должен уступить дорогу. Подлетев к ним, Ахмед от души, со всего размаху отвесил пинка Азизу.
— Ой! — вскрикнул тот и вылетел на улицу.
Второй пинок придал ускорения Саиду.
— Ай! — Саид выскочил из калитки и завертелся на месте, подскакивая и потирая зашибленный сапогом зад.
Следом за ними выбежал Ахмед, быстро захлопнув за собой калитку.
— Шеф, это… это кошмар… — подбежал он к Махсуму, жалуясь, словно ни за что побитый мальчишка на дворового забияку. — Это сам шайтан, шеф, клянусь вам!
— А разве я тебя не предупреждал, что так и будет? — прищурился Махсум. — Делаем ноги, пока он не очухался.
— Да-да, вы правы! — Ахмед подскочил к своему коню и буквально взлетел в седло. — Быстрее, чего вы копаетесь, идиоты? — прикрикнул он на двух разбойников, у которых никак не получалось взобраться на коней.
— И-иэх! — донеслось со двора.
Над забором, вертясь колесом, пронеслась скалка и угодила точно по макушке Ахмеду.
— Ай! — вскрикнул тот и обмяк, обняв шею коня и закатив глаза.
— И чтоб вашей ноги больше в моем доме не было! — крикнул им Касым, рывком распахивая калитку и грозя разбойникам кулаком. — Тоже мне, разбойники! Жулики! Проходимцы!
Махсум покачал головой, наклонился, подхватил обвисшие поводья коня Ахмеда и потянул его за собой. Азиз с Саидом, пугливо втягивая головы в плечи, то и дело оглядывались назад, а вслед разбойникам еще долго неслись ругань и проклятья.
— Я им покажу! Я им всем покажу! — сжимая кулаки, бегал по комнате Мансур. — Так оскорбить меня. Меня! Великого визиря! И кто? Какой-то вонючий оборванец и погонщик верблюдов! Вы поплатитесь, все, все поплатитесь! — Мансур остановился посреди комнаты, переводя дыхание. — Эй, кто там?
В тот же миг двери комнаты распахнулись, и в комнату вбежал слуга.
— Слушаю, мой господин! — низко склонил он голову.
— Позови мне срочно Гази!
— Которого, господин? — преданно уставился на Мансура слуга.
— О Аллах, это снова ты!
— Нет, не я, — на всякий случай не согласился с Мансуром слуга. — Я был в прошлый раз, а это другой я, который не совсем тот, вернее, совсем не тот который этот.
— Что ты несешь, тупой паршивый ишак? — еще пуще взбеленился Мансур. — Отвечай мне сейчас же: это ты или не ты?
— Не я, — мотнул головой слуга. — Я был тогда, а сейчас…
— Замолчи, двуличная собака с языком змеи! И живо приведи мне Гази.
— Это который?.. — уточнил слуга с намеком на продолжение.
— Это Гази, который не тот, а другой.
— Тогда все понятно. Значит, вам нужен Гази, который могильщик?
— Идиот, что ты плетешь? — побагровел Мансур, хватаясь за сердце. — О проклятый, ты смерти моей хочешь, да? Табиба, позови быстрее моего табиба!
— А могильщик? Его тоже позвать?
— Болван! — Мансур схватил чайник и запустил им в слугу. Слуга увернулся, а на стене за его спиной расплылось некрасивое пятно, похожее на кляксу. — Белого Воина! Мне нужен Белый Воин!
— Так вы про этого Гази! — догадался слуга. — А я-то понять не могу, зачем вам могильщик — вы ведь еще живы.
— О-о! — схватился за голову Мансур. — Пошел вон! Вон!!!
— Слушаю и повинуюсь, — склонился слуга и попятился задом из комнаты.
Мансур опустился на подушки, массируя грудь. Сердце неприятно ныло, и давало оно о себе знать в последнее время все чаще и чаще.
За дверью послышались шаги, створки их грохнули о стены, и в комнату вошел Гази, который Белый Воин.
— Что вам угодно? — спросил он, неприветливо косясь на сидящего на полу Главного сборщика налогов.
— Мне угодно, чтобы ты убил кое-кого.
— Кое-кого? — ни один мускул не дрогнул на холеном лице Гази.
— Закрой дверь!
— Там никого нет, — даже не шелохнулся Белый Воин.
— А, спорить с тобой, — только и махнул рукой Мансур.
— Так кого нужно убрать?
— Черного Махсума, — заговорщицки прошептал визирь, косясь на распахнутую настежь дверь. — Вот задаток, — он порылся под подушками и бросил Гази мошну. — Остальное получишь после того как.
— Не пойдет, — Гази подкинул на руке мошну, вновь поймал и бросил обратно Мансуру.
— То есть как это — не пойдет? — Мансур поймал кошель, прижав его к груди. — Возьми деньги и убери кого сказано! — Мансур опять перебросил мошну Гази, но тот даже ловить не стал, и мошна, глухо звякнув, упала к его ногам.
— Не пойдет, потому что Махсум объявлен национальным героем. Если я его уберу, то поплачусь головой.
— Ты того, с ума спятил? Или дури какой накурился? Он же вор, проходимец, разбойник!
— Эмиру виднее, — напыщенно отозвался Гази. Он пнул мошну ногой, и та, скользнув по полу, остановилось у коленей Мансура.
— Ты что, мои деньги пинать, да? — надул щеки Мансур. — Да я тебя…
— Что? — Гази раздавил тремя пальцами грецкий орех, который до того вертел в руке, высвободил из скорлупы ядрышко и засунул его за щеку. Скорлупу он бросил на пол.
— Нет, ничего, — быстро поправился Мансур. — Значит, не убьешь?
— Сказал же: нет. Другого — пожалуйста, а Махсума не могу. Может, потом, попозже.
— Но мне нужно сейчас!
— У вас ко мне все?
— Да, то есть, нет! Тогда убей Гасана, этого гнусного погонщика верблюдов!
— Не могу, — Гази достал второй орех и принялся вертеть его в пальцах.
— Он что, тоже герой? — ехидно прищурился Мансур.
— Нет, он большой друг моего начальника, — второй орех хрустнул, и скорлупа вновь посыпалась на пол.
— У-у, проклятье! — взвыл от бессилия Мансур. — Но что же мне делать?
— Если вам обязательно нужно убить кого-нибудь, то я могу убить вашего слугу. Совсем недорого.
— А неплохая мысль, — задумался Мансур. Этот нахальный слуга уже давно портил ему жизнь, но не окажется ли другой еще хуже, вот в чем вопрос! — Нет, это пока ждет.
— Тогда я пошел, — Гази демонстративно выплюнул на пол шелуху, развернулся и вышел в коридор. — У, паршивая обезьяна, чтоб ты сдох!
— Это вы мне? — осведомился Гази оборачиваясь.
— Нет, беспомощный болван! — взорвался Мансур, уже не контролируя себя. — Это я про Черного Засранца!
Мансур поздно прикусил язык. Гази вернулся обратно в комнату, приблизился к обомлевшему Мансуру и, наклонившись вперед, отвесил ему звучный щелбан в лоб. Мансур брякнулся на спину, а на его лбу начала вздуваться приличная шишка.
— Я не болван и, тем более, не беспомощный, — мягко, но с нажимом пояснил Белый Воин. — Меня зовут Гази, и я Белый Воин.
— Я это помню, — быстро закивал Мансур. Шишка быстро росла. Мансуру было больно и обидно, но сделать он ничего не мог.
— Это я так, на всякий случай, если вы забыли.
— Нет, нет, что ты, Гази! У меня хорошая память.
— Я надеюсь, — Гази выпрямился, достал из кармана орешек и кинул его бледному Мансуру с красно-фиолетовым фингалом посреди лба. — Съешьте орешек. Они, говорят, очень полезны.
— Да-да, благодарю тебя.
Гази не уходил, продолжая стоять над душой у Мансура.
— Ну, чего тебе?
— Почему вы не едите.
— Я позже съем, обещаю.
— Может, вам расколоть? Я сделаю это за сумму вот в этом кошеле!
— Нет-нет, я сам! — Мансур быстро схватил мошну и спрятал под себя.
— Как пожелаете, — дернул плечами Гази и вышел в дверь, на этот раз окончательно.
Мансур вздохнул, повертел в пальцах орех, потом сдавил его, зажав в кулак — ничего не выходило. Мансур до того ни разу не видел грецких орехов в скорлупе и не знал, как их колют. Ему всегда приносили уже очищенные орехи. Помучившись немного, Мансур решил расколоть его вазой.
На грохот фарфора в комнату сбежалась вся прислуга. Мансур как раз приканчивал третью вазу и уже поглядывал на античную статуэтку богини Тефии — совершенно неприличной, с точки зрения мусульманина, но оч-чень привлекательной вещицы. Орех до сих пор был цел, а Мансура разобрал здоровый азарт.
— Что вы делаете, господин? — воскликнул слуга, которого посылали за Гази. — Остановитесь, прошу вас!
— А что такое? — не понял Мансур, опуская занесенную для удара статуэтку.
— Так вы его не расколете. Нужно по-другому.
— Как?
— Значит, кладете орех между зубов, — услужливо взялся объяснять слуга, — и бьете основанием ладони по нижней челюсти.
— Ты уверен?
— Я всегда их так колю, мой господин! — важно отозвался слуга.
Мансур отставил статуэтку в сторонку, подобрал с пола орех, с сомнением повертел в пальцах и засунул в рот.
— Ы? — спросил он у слуги.
— Именно так, господин, — поклонился тот.
Мансур размахнулся и со всей дури саданул кулаком себе по нижней челюсти. Раздался хруст.
— Ай! — только и сказал Мансур, морщась от нестерпимой боли. Из раскрытого рта ему на ладонь выпал целый орех и три крупных обломка зубов. — Ну, усё, — лицо Мансура залила краска. — Тепей тосьно мозешь звать Гази, котоый не тот, а дъугой.
— Вам? — с надеждой спросил слуга.
— Нет, себе!..
— Ух, я ему отомщу… Ой! Ох, отомщу… Ай! Жирная свинья, ему это даром — ох, моя спина! — не пройдет, — Ахмед пытался сесть так, чтобы боль не докучала ему. Но как он ни пристраивался к стене, как ни подкладывал подушки, каждый раз на малейшее движение его тело отзывалось прострелами и ломотой. — У-у, подлая скотина!
— И не надоело тебе, Ахмед? — спросил Махсум, со своего «трона» наблюдая за мучениями Ахмеда. — Ведь предупреждал же тебя по-человечески. Но ты же не слушаешь, когда тебе умные люди говорят. Ты же у нас бравый джигит!
— Да, я такой! Ох!.. А что такое «джигит»?
— Забудь, — не стал вдаваться в подробности Махсум.
— Я отомщу… — вновь взялся бубнить свое Ахмед.
— А он тебя опять скалкой.
— Да я не ему отомщу, а этому, Али-бабе!
— А он-то здесь каким боком? — удивился Махсум.
— Ну, сами подумайте, шеф! Вот не пришел бы этот Али-баба в пещеру, не взял мешок, не сказал Касыму о золоте, тот не поплелся бы в пещеру и мы бы его не поймали. А потом он не сбежал бы, и нам не пришлось его искать. И тогда он не поколотил бы нас, ведь так?
— Логически оно, конечно, верно…
— Вот я и говорю! — воодушевился Ахмед. — Всему виной этот проклятый оборванец Али-баба, укравший у нас тот мешок, будь он трижды проклят!
— У меня, — любезно поправил его дух. — И не украл, а я сам ему дал. Свое, личное.
— Дал, украл, у нас, у вас — какая разница! Главное, что он сунул сюда свой поганый нос.
— Ахмед, я тебя еще раз предупреждаю: это очень плохо закончится. Даже еще хуже, чем Касым со скалкой.
— Но ведь мы должны отомстить за нанесенную обиду! Мы разбойники, а не тряпки, об которые все кому не лень будут вытирать ноги, — никак не унимался Ахмед.
— Ахмед, как ты думаешь, каким лучше быть разбойником: живым или мертвым?
— Я думаю, живым, шеф, — поразмыслив, заключил Ахмед. — Но что нам может сделать этот оборванец? Тогда нас было всего трое и никакого оружия, а сейчас нас будет тридцать девять!
— Тридцать семь, — поправил его Махсум. — Уже тридцать семь.
— Но это все равно очень много, а он один!
— Я прямо вижу, — повел рукой Махсум, — тридцать семь идиотов с саблями наголо влетают в город, скачут к дому Али-бабы, врываются в дом и набрасываются на него.
— Почему сразу идиотов? — надул щеки Ахмед.
— А потому, Ахмед, что, как только вы появитесь с саблями в городе, вас немедленно схватит стража. Или у тебя есть сомнения на этот счет?
— Да, действительно, — приуныл Ахмед, задумчиво массируя нижнюю челюсть. — Я об этом как-то не подумал… — он вдруг встрепенулся. — Шеф, я, кажется, кое-что придумал!
— Только не говори, что ты решил посадить разбойников в кувшины с маслом и прикинуться караванщиком.
— Шеф, вы голова! — воскликнул Ахмед, сразу позабыв про боль. — Я вообще-то хотел посадить их в мешки с порохом.
— С порохом? — удивленно выгнул бровь Махсум. — Ты меня пугаешь, Ахмед.
— В каком смысле?
— В прямом. Ты еще фитили к ним пристрой и самолично подожги.
— Вы ничего не поняли, шеф. Я подумал, собаки могут учуять людей в мешках, а порох у них отбивает нюх. Но знаете, про кувшины идея тоже ничего! Можно дождаться ночи и выпустить наших людей, а тогда… — Ахмед провел пальцами по горлу и широко растянул губы в зверской ухмылке, от которой у Махсума по спине пробежал холодок.
— Кхм-м. Сам придумал?
— Ага! Здорово, правда?
— Очень, — нахмурился Махсум.
— Так что, едем?
— Куда?
— Громить дом муллы! — воинственно вскинул новенькую саблю Ахмед.
— Может, не надо, а?
— Шеф! Я ничего не слышал, а вы этого не говорили! — серьезно произнес Ахмед.
— Почему?
— Если люди узнают, что вы струсили…
— Я не трус! — порывисто вскочил с «трона» Махсум, но тут же медленно опустился обратно. — Но и не дурак.
— Молчите! — предостерегающе выставил перед собой пятерню Ахмед, оглядываясь по сторонам.
— Да молчу я, молчу, — обреченно вздохнул Махсум. — А ты ничего не забыл?
— Что?
— Али-баба знает тебя в лицо, и меня тоже, кстати.
— То есть как это?
— Запросто! Если мне не изменяет память, то ты ему самолично продал тех троих рабов.
— Так это был он! — задохнулся Ахмед от ярости. — Что ж вы раньше-то не сказали, шеф! Я бы его… Постойте, а откуда вы знаете, что это он?
— Слышал ли ты что-нибудь о логике, мой бравый Ахмед? — Махсум поудобнее устроился на «троне» и закинул ногу на ногу, вывернув колено.
— Ни разу! — честно признался Ахмед, пожирая глазами своего мудрого шефа. — А что это за заклинание такое?
— Это не заклинание, а способность делать правильные заключения на основе фактов.
— Ух ты! А это как?
— Ну, предположим… — Махсум помолчал, прикидывая что-то в уме. — Предположим, у тебя пропали деньги.
— Как пропали? — не на шутку перепугался Ахмед, хлопая себя по карманам.
— Я сказал: «предположим»!
— Не нравится мне эта ваша логика, шеф. Да и деньги все на месте, — буркнул Ахмед.
— Хорошо! Другой пример: ты поехал грабить караван, а саблю забыл.
— Как это — забыл? Я никогда без сабли из пещеры не выхожу!
— Предположим, а не забыл!
— Нет, не предположим. Такого не может быть, — сказал как отрезал Ахмед.
— Все, я ничего тебе объяснять не буду, — надулся Махсум, отворачиваясь к стене.
— Но я так и не понял, что такое логика.
— И не поймешь. Потому что ты упертый как баран.
— Я вовсе не баран, шеф.
— Ну, осел, ишак. Какая разница? Если ты делаешь, все как ишак, значит, ты и есть ишак — вот это и есть логика.
— Я, кажется, понял, шеф! То есть если вы трусите, то, получается, вы тушканчик или заяц!
— Нет, это не логика.
— Я опять ничего не понял, — развел руками Ахмед.
— Смотри! — Махсум уже начинал терять терпение. Он наклонился вперед и поднял сломанный дутар за гриф. — Если я этой штукой дам тебе сейчас в лоб, что будет?
— Я увернусь.
— А если я после этого сильно разозлюсь?
— Тогда я больше не буду увертываться.
— И что тогда будет?
— Тогда вы мне заедете этой штукой в лоб, хотя очень не хочется.
— А что будет дальше?
— Дальше? — задумался Ахмед. — Ничего. Вернее, будет шишка.
— А если я не возьму этот дутар и не заеду им тебе в лоб?
— То шишки не будет! — обрадовано воскликнул Ахмед.
— Вот это и есть логика.
— Удивительно! Шеф, а знаете, когда еще не будет шишки?
— Когда?
— В том случае, если я все-таки увернусь.
— Тогда у тебя будет как минимум две шишки. Или даже три, — серьезно заметил Махсум.
— Да, это верная логика, — не стал спорить с очевидным Ахмед. — Но при чем здесь Али-баба, я все равно не понял.
— А ты попытайся подумать хоть раз.
— Но вы же запретили мне это делать!
— А теперь разрешаю. Думай.
— Я думаю. А о чем?
— Как я узнал, что там, на базаре тогда был Али-баба.
— Ну-у… Он купил рабов. Всех сразу.
— И что?
— И ничего.
— Мда-а, тяжелый случай. А ты не подумал, откуда у оборванца вроде Али-бабы может взяться восемьсот золотых монет?
— Шеф, вы гений! А ведь это действительно так просто.
— Продолжаем размышлять. Значит, как только мы заявимся в дом к Али-бабе, он тут же узнает нас, и нам крышка.
— Тогда… — Ахмед наморщил лоб и задумчиво постучал по нему пальцами. — Тогда нужно сделать так, чтобы он не узнал нас!
— Это как? — насторожился Махсум.
— Очень просто, шеф! Я выкрашу лицо в черный цвет и сойду за вашего мавра, а вам мы приделаем бороду и повяжем черную повязку через глаз.
Махсум покачнулся на «троне». Вот оно, началось!
— А звать вас будут… скажем, Одноглазый Хасан!
Махсум закатил глаза и рухнул с трона прямо к ногам своего телохранителя.
— Шеф, что с вами? Шеф? — завертелся вокруг него Ахмед. — Воды, быстро! Кто-нибудь!
Первым явился с кувшином Саид, за ним подбежал с еще одним Азиз, третьим прибыл Шавкат с наполовину заполненной водой миской. Скоро вокруг Махсума сгрудились все разбойники, поочередно опрокидывая ему на голову стаканы, миски и кувшины.
Быстро пришедший в себя Махсум, разевая рот, отмахивался руками и пытался вдохнуть хоть глоток воздуха, но ему это никак не удавалось.
— О Аллах, вы живы! — обрадовался Ахмед, когда потоки воды иссякли. Он помог вымокшему с головы до ног главарю подняться с пола и бережно проводил того под ручку на «трон».
— Хорошо, что вас всего тридцать семь, — проворчал Махсум, отирая мокрое лицо ладонью, — а не триста семьдесят.
— Почему?
— А то бы вы меня утопили! Ладно, повтори, чего ты там придумал.
— Так вы со мной, шеф?
— А куда от тебя денешься, Ахмед?..
— Ахмед, может, лучше я буду мавром? — спросил Махсум, придирчиво разглядывая свою обновленную бородатую физиономию с черной повязкой через правый глаз в поднесенное ему серебряное зеркало.
— Ни-ни! Вам так идет, шеф! — запротестовал Ахмед. — А теперь отрепетируем с кувшинами. Эй, бездельники! — повернулся он к разбойникам. — Быстро все по кувшинам!
Разбойники вытянулись в струнку и бросились врассыпную к кувшинам с маслом.
— Ахмед, ты ничего не забыл? — спросил Махсум.
— А что такое?
— Уже ничего, — обреченно покачал головой Махсум.
Между тем уточнять уже было и вправду нечего. Разбойники, срывая крышки с кувшинов и брезгливо морщась, втискивались в них. Масло выплескивалось на пол, текло ручьями по полу. Шавкат застрял в узком для него горлышке и не мог двинуться. Некоторые, не успевшие забраться в кувшины, уже не могли этого сделать, поскольку ноги их разъезжались на скользком полу, и они выписывали кренделя, держась каждый за свой кувшин.
— Масло, — звучно хлопнул себя по лбу Ахмед. — Я забыл сказать, что нужно слить масло…
Разбойники в чистой и сухой одежде, стоя на отмытом до скрипа полу и держа миски с маслом на голове, ожидали приказа Ахмеда.
— По ко-оням! — привычно гаркнул Ахмед, занятый раскрашиванием собственно лица черной ваксой. Вакса никак не хотела наноситься сплошным ровным слоем, ложилась буграми, меж которых виднелись просветы, и Ахмеда это ужасно раздражало.
— Ахмед! — запоздало спохватился Махсум.
— Что? — вскинулся тот обернувшись. — Ох, ё!
Разбойники, все еще держа пустые миски на головах, штурмовали своих коней, обильно политых маслом, честно пытаясь взобраться на них. Некоторым это не удавалось вовсе, другие, повиснув поперек седел, съезжали с другой стороны, брякаясь головами в пол. Один все-таки умудрился кое-как взобраться на коня, но седло под ним перевернулось, и он, весьма удивленный этим, полетел на пол, до самого конца держа миску в нужном положении.
— Ой, держите меня! — надрывался от смеха дух пещеры. — Ох, не могу! Это цирк!..
— Это добром не кончится, — обреченно покачал головой Махсум, пряча непривычно бородатое лицо в ладони.
— По кувшинам! — скомандовал новоявленный мавр, но никто из разбойников не двинулся, подозрительно приглядываясь к незнакомому черному нахалу, решившему покомандовать ими, хотя его голос разбойникам и казался довольно знакомым. — Вы что, олухи, плети захотели? По кувшинам, я сказал!
— А ты кто такой? — подбоченился Саид. — Пришел тут, раскомандовался. Шеф, это что за хмырь?
— Кто я? Да вы что, сдурели? Быстро по кувшинам! — мавр потянулся за плеткой.
— Нет, шеф, правда, кто это? — спросил любопытный Азиз.
— А фиг его знает, — с серьезным лицом отозвался Махсум со своего «трона».
— Вы что, шеф! — округлил глаза мавр, изрядно перетрусив. — Кончайте так шутить.
— Ого, он даже знает, как вас зовут! — прицокнул языком Азиз.
— Это чей-то соглядатай! — вслух подумал Саид.
— Соглядатай… лазутчик… шпион… — пронеслось по рядам разбойников.
— Да вы чего, мужики? Шеф, скажите же им! — мавр начал отступать к выходу из пещеры.
— Держи его, гада! — взорвалась толпа разбойников. — Лови!
— Ай! — подпрыгнул мавр и бросился наутек, но толпа разбойников быстро настигла его и, скрутив, потащила обратно в пещеру.
— Пустите, пустите же меня! Что вы творите, идиоты? — извивался в их руках мавр.
— В горшок его, в горшок! — крикнул кто-то из разбойников, и все разом загомонили: — Горшок, горшок! Давай в горшок!
Упирающегося мавра подтащили к горшку и сунули в него вниз головой.
— Помогите! — гудело из горшка. Торчащие из широкого горла ноги беспорядочно болтались в воздухе. — Вытащите меня отсюда! Шеф, да что же это делается?
— А давайте его со скалы сбросим, вместе с горшком, а? — предложил находчивый Шавкат.
— Бу-га-га! — надрывался дух. — Вот умора! «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти»[10].
— Ха-ха-ха, — вторил ему, держась за живот, Махсум.
— Я тебе сброшу, идиот писклявый! Я тебе сброшу! — прогудело из горшка, и ноги задвигались быстрее, будто сидящий в горшке мавр пытался сбежать. Вместе с горшком. — Всем бошки посношу, только выберусь отсюда.
— Ахмед? — подозрительно покосился на горшок Азиз. — Это ты?
— Я, болван, а то кто ж?
Злого и крайне надутого Ахмеда извлекли из горшка и аккуратно опустили на пол, затем предупредительно отодвинулись от него на безопасное расстояние.
— Вай, Ахмед! — сказал Шавкат. — Зачем ты выкрасился в черный цвет?
— Так надо, болван! В горшки, все в горшки! — Ахмед вскочил и, щедро раздавая пинки направо и налево, принялся загонять разбойников по горшкам. Те не сопротивлялись, чувствуя свою вину. К тому же Ахмед в ярости крайне несдержан в проявлении эмоций и мог запросто зарубить кого-нибудь.
— Ох, я больше не могу! Ха-ха! — гремел голос духа Сим-сим, отдаваясь гулким эхо в ушах прятавшихся в кувшинах разбойников.
— А вы, шеф, вы! — подбежал Ахмед к Махсуму. — Зачем вы это сделали?
— Успокойся, Ахмед, — утирая слезы, с трудом проговорил Махсум. — Зато теперь мы наверняка знаем, что тебя никто не узнает…
Поздним вечером, когда стражники уже собирались закрыть ворота города, на горизонте на фоне заходящего солнца вдруг показался караван. Двадцать коней, нагруженных кувшинами и мешками, спешили укрыться за стенами гостеприимного города. Стражники ждали. Им торопиться было некуда. А сборщик налогов радостно потирал руки.
Ждать пришлось недолго. Караван спешил; уставшие животные, чуя приближение долгожданного отдыха и обязательной кормежки, шли сами — не было никакой нужды их подгонять. И вот первые двое коней ступили на городскую землю. На них ехали важный одноглазый купец и его черный слуга. За ними в ворота города втянулся остальной караван. Тяжелые ворота со скрипом и грохотом закрылись. Одноглазый караванщик спешился, сладко потянувшись. К нему уже спешил радостный сборщик налогов.
— Салам алейкум, почтеннейший…
— Хасан. Так меня зовут, — одноглазый бородач изволил заметить обиралу и повернуть к нему голову. — Салам, салам. Думал, не успеем, и придется заночевать у стен города.
— Зря беспокоились, почтеннейший Хасан. Двери нашего города всегда гостеприимно открыты для всех страждущих, но все имеет свою цену.
— Ты прав. Назови свою цену, э-э…
— Ваш покорный слуга Маруф, — почтительно склонился сборщик налогов.
— Назови свою цену, слуга Маруф, — произнес Хасан, широко зевнув при этом. Маруф недоуменно моргнул, пытаясь сообразить, оскорбили его или у этого караванщика просто такая манера общения. Он долго смотрел в непроницаемое лицо караванщика, жуя губами, потом все-таки решил не связываться с заносчивым купцом, ведь неизвестно еще кто он и каковы его покровители.
— Да, — сказал Маруф собственным мыслям. — Значит, так, — он вытащил из-за пазухи внушительный свиток и развернул его. — Начнем с того, что доблестной страже пришлось задержать закрытие ворот на… — Маруф обернулся к высокому постаменту, на котором были установлены огромные песочные часы, и что-то прикинул, — на сто песчинок, а это будет два динара.
— Крохобор! — тихо произнес Хасан.
— Что вы сказали, почтеннейший? — не расслышал Маруф, вытягивая худую длинную шею.
— Я сказал: разумеется! Один золотой, чего ж тут непонятного.
— Нет-нет, — запротестовал Маруф. — Я сказал: два золотых. Два! — он показал караванщику два пальца, решив, что тот несколько глуховат.
— Мои кони устали, мой слуга валится с ног, а ты задерживаешь меня пустой болтовней. Уже упало двадцать песчинок, а когда ты закончишь обдирать несчастного путника, то упадут все пятьдесят. Так что один золотой идет в зачет мне.
— О! — восхитился подобным счетом Маруф, а стражники от удивления раскрыли рты. Ничего подобного им еще видеть и слышать не приходилось. Со сборщиком налогов предпочитали не связываться, поскольку это могло закончиться расставанием с довольно внушительной суммой денег.
— Хорошо, — сказал тот и сделал пометку грифелем на висящей на поясе деревянной дощечке. — Плюс два, минус один. Продолжим, почтеннейший Хасан.
— Продолжим, — кивнул тот.
— Что везете?
— Ты что, слепой? Кувшины, мешки!
— Да, но… — немного растерялся Маруф. — Меня интересует, что у вас в кувшинах и мешках.
— Тогда так и спрашивай, — сверкнул единственным глазом Хасан, вновь зевнув.
— А разве я… Неважно! Начнем с кувшинов. Что у вас в них?
— Масло, отборнейшее масло!
— Масло — это хорошо! — оживился Маруф, быстро проматывая свою бумагу. — Какое конкретно?
— Обычное! Жидкое и масляное, — лениво отозвался Хасан.
— Подсолнечное, — подсказал мавр, не слезая с коня.
— Ага! — Маруф подошел к одному из кувшинов, приоткрыл крышку, понюхал и сунул в кувшин палец.
— Ты чего, козлиная твоя морда, оборзел? — набычился Хасан.
— Не понял, — уставился на него Маруф, растерянно облизывая палец.
— Куда ты свои грязные пальцы суешь? Сначала ковыряет ими неизвестно где, а потом сует в кувшин! Кто у меня потом все это купит?
— Но как я тогда проверю, что это подсолнечное масло? — развел руками Маруф.
— Ложечку надо иметь, морда ты некультурная!
— Ложечка? — лупнул глазами Маруф. — Что такое ложечка?
— Проехали, — только и махнул рукой Хасан.
— Кто? — огляделся по сторонам Маруф, но поблизости никого не было.
— Что — кто? — теперь пришла очередь растеряться Хасану.
— Проехал кто, спрашиваю?
— Забудь. С тебя, кстати, золотой. За порчу товара.
— Да вы что! — оторопел Маруф, но на всякий случай отодвинулся от кувшинов. Такой въедливый пройдоха, как этот купец Хасан, ему еще ни разу не попадался.
— У меня есть свидетели, — кивнул Хасан в сторону начинающих косеть стражников.
— Э-э… — почесал грифелем затылок Маруф.
— Ты не чешись, а вычитай. И поторопись: время — деньги!
— Ладно! — согласился после долгих колебаний Маруф. Он все равно обдерет этого нахального купца. Сборщик налогов сделал очередную пометку на своей дощечке. — Минус один золотой. Двадцать кувшинов с подсолнечным маслом — это будет тридцать золотых, — объявил он.
— Точно оборзел, фраер? — подбоченился Хасан.
— Не понял, — вновь похлопал честными глазами Маруф. — Что-то не так? Полтора динара за кувшин, — еще раз сверился он с бумагой. — Получается тридцать!
— Дай сюда! — Хасан быстрым движением руки выхватил из рук остолбеневшего сборщика налогов бумагу и передал ее своему мавру. — Проверь!
Пока Маруф пытался найти объяснение происходящему с ним, мавр быстро прокрутил список, водя пальцем по строчкам, и объявил: — Масло подсолнечное. Полдинара кувшин, мой господин!
— Полтора, говоришь? — Хасан навис над притихшим Маруфом. — Ах ты, ворюга!
— Что вы себе позволяете?! — выпятил грудь Маруф.
— Да я тебя… — Хасан состроил грозную «козу» и пошевелил пальцами.
— Ошибка, вкралась ошибка! — перетрусил Маруф, чуть присев под натиском караванщика. Подобного жеста он ни разу в жизни не видел, но выглядело это страшно, а что могло означать — даже подумать боязно было.
— С тебя пять золотых за ошибку, — объявил Хасан успокаиваясь. — Верни ему бумагу! — приказал он своему слуге, и мавр передал ценник Маруфу.
— Пять золотых?! — захныкал сборщик налогов. — Но это!.. Это же!..
— Что-то не так? — повел бровью Хасан.
— Нет, нет, все верно! — поспешно согласился Маруф, вытирая рукавом счет на табличке и внося новые цифры. — Плюс… минус… плюс… минус… Десять золотых!
— Ну-ка, дай мне сюда свою писанину, — потребовал Хасан, пошевелив пальцами. — Я сам проверю!
— А, нет-нет! — спохватился Маруф. — Пять, пять золотых!
— Четыре!
— Нет, пять! Сами проверьте.
— Ошибка толкуется в пользу клиента. Минус один золотой.
Маруф посмотрел на Хасан с возросшим уважением. Видно, купец порядком поднаторел в торговых делах!
— Да смотри у меня! — заметив замешательство сборщика налогов, погрозил ему пальцем Хасан. — Только попробуй еще раз надуть — должен останешься.
— Да-да, я понял, — согласно закивал головой Маруф. — Итак, четыре золотых! Эй, вы, бездельники! — он махнул рукой стражникам. — Проверьте, что в мешках.
Хасан только и успел, что раскрыть рот.
Стражник, однако, не стал утруждать себя развязыванием мешка и, приблизившись к одному из них, просто ткнул в него острым концом копья.
Мешок хрюкнул.
Мавр побледнел, что было заметно даже через слой ваксы, но никто на него не смотрел.
— Маруф-ако, мешок-то хрюкает! — удивился стражник и ткнул еще раз. Мешок опять хрюкнул.
— Чего это у вас, почтеннейший Хасан, в мешке хрюкает? — прищурившись, спросил Маруф.
— Не хрюкает, а хрустит, — нашелся Хасан. — А если этот болван еще раз ткнет в него копьем, то так хрюкнет, что костей не соберете.
— Э-э…
— Порох там, понял? Черных порох!
— Уй-юй! — в ужасе отшатнулся от мешка стражник.
— Во-во. И, чем дальше, тем лучше, — подбодрил его Хасан.
— Значит, порох, — Маруф вновь обратился к ценнику. — Так… полтора динара мешок.
— Что? Ты опять? — тут же возмутился Хасан.
— Сами посмотрите! — обиделся Маруф. — На этот раз никакой ошибки. Пятнадцать мешков пороха — это будет… туда… сюда… двадцать два с половиной. Округлим…
— Я тебе округлю, шпана подзаборная! — сурово предупредил Хасан сборщика налогов.
— …в меньшую сторону. Итого с вас двадцать шесть динаров. Плюс один динар за мою работу, — с чувством выполненного долга Маруф засунул грифель за ухо и выжидающе уставился на купца.
— Ты на государственной должности, вот с государства и получишь, — нагло заявил ему Хасан, отсчитывая двадцать шесть монет.
— Но…
— Получи и выдай мне квитанцию! — Хасан бросил монеты на дощечку, которую Маруф держал, как нищий на паперти тарелочку, и завязал кошель.
— Что выдать?
— Квитанцию, балда! Откуда я знаю, что вон за тем углом не стоит еще один Маруф, и обдиралово не начнется по новой?
— Да что вы себе позволяете?! Я честный человек, — Маруф хлопнул себя дощечкой по груди, и монеты со звоном просыпались на землю. Стражники бросились подбирать их.
— Ладно, я тебе верю, Маруф! — Хасан дружески похлопал Маруфа по плечу и полез в седло. — Бывай! — махнул он рукой на прощанье и тронул коня.
— Уф-ф, — с облегчением выдохнул Маруф, когда караван скрылся в одном из проулков. — Попадется же такой!.. — кто именно «такой», он уточнять не стал. Даже у стен есть уши, а ведь он даже не знает, кто этот самый Хасан…
— Круто вы его обули, шеф! — восхищенно воскликнул Ахмед, когда кони отъехали от ворот на приличное расстояние. — Только зря вы это затеяли. Нужно было просто отдать ему деньги.
— Богатый человек, это не тот, кто разбрасывается деньгами, а тот, кто умеет экономить, — нравоучительно заметил Махсум. — К тому же терпеть не могу этих мошенников. Они еще хуже воров!
— Чем?
— Вор крадет незаметно, а попался так попался — уже не отмазывается, а эти воруют средь бела дня с честными мордами, ни от кого не скрываясь.
— Это правда, — согласился с ним Ахмед. — А с мешками мы чуть не засыпались.
— Кто ж виноват, что вы половину больших горшков при погрузке умудрились разгрохать!
— Но все хорошо, что хорошо кончается.
— Ахмед, еще ничего даже не начиналось, так что завязывай трепаться и показывай уже дорогу, а то скоро совсем стемнеет.
— Я-то покажу, — надул черные щеки Ахмед, — но что мы скажем этому проклятому Али-бабе, когда он спросит, почему мы именно к нему постучались?
— А это уж ты придумай. Тебе же мстить приспичило, а не мне.
Ахмед замолк и всю оставшуюся дорогу помалкивал — то ли обиделся, то ли действительно придумывал, что сказать Али-бабе. Махсуму было все равно. Он уже смирился с участью, ожидавшей его в доме Али-бабы. Все завязалось в такой тугой узел, что ему уже было совершенно безразлично, от чьей руки погибать. Пойдешь против своих — разбойники прикончат, и первым же взмахнет саблей Ахмед, а пойдешь у них на поводу, придется отвечать перед Мансуром, а тот и без того уже порядком зол на него, если не сказать крепче. Махсум прекрасно понимал, Главный сборщик налогов не такой уж безобидный остолоп, каким казался, а очень опасный человек с большими связями, к тому же загнанный в угол. Под Мансура копают другие не менее влиятельные люди, и не сегодня — завтра Главный сборщик налогов слетит с должности, а за ним посыплются и головы разбойников. Или им придется прогибаться под кого-нибудь другого, вися у того на хорошем крепком крючке. Так что, куда ни кинь, всюду клин…
Махсум отвлекся от грустных мыслей, взглянув на темнеющий в ночи минарет. С его верхушки, освещенной тусклым огоньком масляной лампы, муэдзин призывал верующих к магрибу. Странное дело, но Махсум увидел в этом хорошее предзнаменование. И не то чтобы увидел, а, скорее, почувствовал, ощутил. Но не поверил. Разве может быть провидение за него? Какое ему дело до отъявленного, прожженного бандита, отторгнутого собственным миром и никому не нужного в этом. Что он нес людям, кроме страха, унижений и горя? Ничего…
Махсуму вдруг стало жалко бестолкового и настырного Ахмеда, простодушного и наивного Азиза, гневного, но мягкого и отзывчивого Саида и всех остальных, кого он вел за собой. Жалко было и ни в чем не повинного доброго Али-бабу, и даже трусливого предателя Касыма — вот уж кого точно жалеть не стоило! А главное, было жалко себя, такого непутевого и совершенно никчемного человека.
Махсум вздохнул и уставился на запад, на закатное небо, где гасли, догорая, последние лучи заходящего солнца. Чем-то закончится этот день, и суждено ли ему еще раз увидеть солнце?..
Новый дом Али-бабы отыскался далеко не сразу. В темноте все дома, расположенные около мечети, выглядели одинаково, а если и были отличия, то кто и когда на них обращал внимание. Ахмед, спешившись, долго бродил взад-вперед от дома к дому и никак не мог решиться, в какой постучать. Махсум молча наблюдал за пустыми потугами своей правой руки.
— Послушай, Ахмед, — не выдержал он наконец. — Ты так до самого утра собираешься ходить?
— Но я не помню точно, где этот проклятый дом, чтоб ему пусто было!
— Так постучи в любой, и тебе ответят.
— Вы, как всегда, правы, шеф! — воодушевился Ахмед. — Но в какой дом мне стучать?
— Да в любой! Хоть вот в этот, напротив которого мы стоим.
— Хорошо! — согласился Ахмед, не желавший брать на себя лишней ответственности, а раз указал сам Махсум, то, если что и пойдет не так, он совершенно ни при чем.
Громкий стук в ворота кулаком, казалось, должен был разбудить весь город. По крайней мере Ахмеду так показалось. На самом же деле он не смог с первого раза добудиться даже хозяина дома. Пришлось постучать еще раз, а потом еще. В доме наконец зажгли лампу, и послышались шаркающие шаги.
— Кого там шайтан принес посреди ночи? — спросил недовольный голос, и в приоткрытую резную дверь просунулась лохматая голова с заспанными глазами.
Ахмед задохнулся от радости — голова принадлежала именно тому типу, который не так давно приобрел у него рабов. Это же надо, с первого раза попасть именно в дом Али-бабы! Поистине удача сегодня сопутствует им.
— О, добрый горожанин! — начал заученно Ахмед, кланяясь Али-бабе. — Караван моего господина пришел поздно вечером, мы не знаем города и заплутали в нем. Не мог бы ты пустить нас лишь на одну ночь.
— А разве других домов нет? — спросил Али-баба, хмуро разглядывая мавра и его бородатого господина. — Да и двор у нас небольшой.
— О, мы не займем много места, обещаю тебе, добрый человек. И хорошо заплатим за постой.
— Ладно, чего уж… — Али-баба почесался и скрылся в двери, а через некоторое время со скрипом отворились ворота. — Заводите коней.
— О, юноша! Да возблагодарит тебя Аллах за твою доброту, — обрадовался Ахмед, что все так легко и просто разрешилось. Нет, им сегодня поистине везло как никогда.
— Ну и вы, разумеется, — намекнул мавру Али-баба.
— Не сомневайся в этом, — горячо заверил его Ахмед, вводя своего коня во двор первым.
Махсум, пригнув голову, въехал в ворота верхом и огляделся.
Двор был действительно большой, с садом и огородом, только все давно было запущено, а дом и вовсе выглядел так, будто в нем творилось нечто страшное: окно высажено, дверь выломана, перила на крыльце перекошены, через отсутствующее окно внутри комнаты виднелся просевший проломленный потолок.
— Что это у вас здесь произошло? — спросил Махсум, слезая с коня.
— У нас ремонт идет. Мы только сегодня переехали, — ответил ему Али-баба, помогая мавру загонять коней во двор. — А что за товар у вас?
— Это масло и порох, — любезно пояснил ему Ахмед.
— Ого! Вы что, полгорода решили взорвать?
— А ты шутник, Али-баба! — засмеялся Ахмед.
— Постой, — замер Али-баба на месте. — Откуда ты знаешь, что меня зовут Али-бабой?
— Так ведь… это… — Ахмед растерянно уставился на своего предводителя, но тот сделал вид, будто разглядывает дом. — Ты же сам сказал, что тебя так зовут!
— Я ничего тебе не говорил.
— Разве? Ну, значит, это кто-то другой сказал, — нашелся Ахмед. — Да, точно! Мы постучались в один из домов, а нам сказали: иди к Али-бабе. Вот мы и пошли к тебе, а я еще повторял все время, чтобы не забыть: «Али-баба, Али-баба».
— Но никто еще не знает, что я сюда переехал! — засомневался Али-баба, закрывая ворота.
— Значит, знают. Ты же знаешь, какие у людей широкие глаза, огромные уши и длинные языки, уй-юй!
— Это верно, — вздохнул Али-баба. — Вечно суют свой нос в дела, которые их совсем не касаются.
— Именно! — Ахмед почувствовал великое облегчение — еще бы, так удачно выкрутился! — а заодно попенял себе на свой не в меру длинный язык.
— Вы пока сгрузите мешки и кувшины, а я пойду скажу Марджине, чтобы она что-нибудь приготовила поесть.
— Не утруждай себя, добрый человек, — остановил Али-бабу Ахмед, схватив того за рукав. — Мы просто ляжем спать и никому не будем мешать.
— Нет-нет, так нельзя. Гостя нельзя оставлять без ужина. А овес для лошадей у вас есть?
— Есть, есть, не беспокойся, — заверил его Ахмед, отпуская рукав. — Иди занимайся своими делами, а мы тут сами управимся.
— Вода в колодце, если что, — указал Али-баба на колодец в дальнем углу сада у самого забора и ушел в дом.
— Чуть не засыпались, шеф! — тихо сказал Ахмед, когда Али-баба удалился.
— А ты трепи языком побольше.
Из дома вышла девушка, в которой оба сразу узнали купленную Али-бабой рабыню. Девушка несла на плече пустой кувшин для воды. Заметив смотрящих на нее двух мужчин, она поклонилась и прошла мимо, но пройдя всего пару шагов, вновь остановилась и опять уставилась на них, уже с подозрением.
— Чего это она, шеф? — немного перетрусил Ахмед.
— Может, узнала? — предположил Махсум, проведя по бороде пальцами. Накладная борода оказалась довольно неприятной штукой, к тому же жутко чесалась. Он на всякий случай поклонился Марджине и отвернулся, делая вид, что занят мешками.
— Кажется, отвязалась, — выдохнул Ахмед, когда девушка отвернулась и приблизилась к колодцу. — Шеф!
— Что?
— У вас ус немножко отклеился. Давайте поплюю.
— Я сам могу… поплевать, — разозлился Махсум, прилаживая ус на место. Еще не хватало, чтобы эта проклятая борода отвалилась в самый неподходящий момент! — Займись лучше лошадьми.
— Конями, шеф!
— Слушай, Ахмед, кончай цепляться к каждому слову!
— Но ведь это кони! — показал руками Ахмед. — Вот, видите?
— Я все прекрасно вижу, и совершенно незачем тыкать мне это… этим в лицо.
— Как знаете, — пожал плечами Ахмед, отвернувшись к кувшинам. — Эй, как вы там? — постучал он костяшками пальцев по пузатому боку одного из сосудов.
— Бубу, — донеслось из кувшина.
— Чего? — переспросил Ахмед, прикладывая ухо к холодному глиняному боку кувшина.
— Бубу-бу! — разразился кувшин гневной тирадой, заходив ходуном.
— Ну и ладно, — пожал плечами Ахмед. — И незачем так нервничать. Ждите команды.
— Бубу!
— Да ну тебя! — махнул рукой Ахмед, прошел к мешку с овсом, отвязал его от спины одного из коней и поискал глазами куда насыпать. Во дворе дома Али-бабы ничего подходящего не было. Тогда, не придумав ничего лучше, он высыпал зерно прямо перед мордами коней в пыль. Благовоспитанные кони с эмирских конюшен понюхали пыльное зерно и поворотили морды. — Ну и… эмир с вами, — обиделся на коней Ахмед. — Значит, и воду сами себе принесете!
В доме между тем уже вовсю кипела работа: мать Али-бабы, притащив из погреба кусок баранины, нарезала ее тонкими ломтиками, Марджина, расположившись рядом с ней, занималась овощами. Али-баба к тому времени на заднем дворе успел развести огонь в двух очагах, на которых стояли казаны — один большой, а другой поменьше. В обоих шкворчало, раскаляясь, масло. У очагов сидел на корточках Али-баба, ворочая кочергой разгорающиеся дрова.
Махсум встал рядом с Али-бабой и стал наблюдать за огнем. Огонь всегда казался Махсуму чем-то волшебным. Им можно обогреться, приготовить на нем еду, осветить дом, если надо, и еще им можно просто любоваться. В танце пляшущих на сухих полешках огоньков было нечто притягательно-таинственное и непередаваемо-прекрасное. Огнем можно любоваться бесконечно, но Махсуму сегодня было не до того. Оторвав взгляд от очага, он посмотрел на Али-бабу, и тот, словно почувствовав его взгляд, обернулся через плечо.
«Интересно, знает ли этот бесхитростный мальчишка, кто он, этот самый Одноглазый Хасан? А вдруг его предупредил кто-нибудь? — подумал Махсум отвернувшись. — Вдруг этот трус Касым все-таки прибежал к нему и обо всем рассказал? С него станется… Да нет, непохоже. К тому же после такого предательства…»
— Вы бы, почтеннейший… простите, как вас зовут?
— Хасан. Меня зовут Хасан. И у меня один глаз, — зачем-то добавил Махсум, поправив повязку на глазу. — «И зачем я, дурак, это сказал?»
Али-баба кивнул выпрямляясь.
— Вы бы, почтеннейший Хасан, пошли бы, отдохнули. Устали, небось, с дальней дороги?
— Устал, — честно признался Махсум. — Давно устал. Может, лучше помочь чего?
— Да вы что? — поразился Али-баба. — Нет-нет! Гость должен ожидать, когда хозяева накормят его и усладят его слух приятной беседой. Вот когда я буду у вас в гостях…
— Маловероятно, — проворчал Махсум и отошел в сторонку. Больше всего на свете ему сейчас хотелось куда-нибудь скрыться, чтобы никто не знал, где он и что он, но разве скроешься от судьбы?
— Шеф! — за спиной Махсума возник вездесущий Ахмед.
— Шеф? — вновь обернулся Али-баба. Он уже где-то однажды слышал это непонятное слово, но вот где и при каких обстоятельствах, никак не мог припомнить.
— То есть, я хотел сказать, мой господин! — поправился Ахмед.
— Этот мой слуга такой бестолковый, — пояснил Али-бабе Махсум, одарив Ахмеда взглядом, не обещающим тому ничего хорошего. — Учу, учу его, а он до сих пор разговаривает, как базарный нищий.
— Базарный? — переспросил Али-баба, вновь о чем-то задумавшись.
— Именно. Так что ты хотел сказать, мой бестолковый слуга? — поддел Ахмеда Махсум.
— Я хотел сказать, — надулся Ахмед от обиды. — Я хотел сказать, что кони накормлены, а кувшины чувствуют себя хорошо!
— Какой заботливый у вас слуга, — невольно восхитился Али-баба. — Даже о кувшинах с маслом говорит, как о живых людях!
— Он такой! — Махсум постучал костяшками пальцев по лбу, пока Али-баба не смотрел на него, и Ахмед еще больше надулся.
— А скажите, почтеннейший Хасан, можно ли взять у вас немного масла? У нас закончилось, а в одном казане его, по-моему, слишком мало.
Наступила гнетущая пауза.
Али-баба, ожидая ответа, смотрел на Махсума; Махсум — растерянно на Ахмеда, а Ахмед — затравленно и туповато то на Али-бабу, то на Махсума.
— Масло? — переспросил Ахмед.
— Да-да, совсем немного, а то, боюсь, мясо пригорит, а лук почернеет и будет невкусным.
— Я сейчас, — Ахмед сорвался с места, пролетел через дом и выскочил с другой его стороны. — Масло ему! Чего это вдруг ему понадобилось наше масло? На что намекает этот оборванец? — ворча, он подбежал к одному из кувшинов, сорвал с него крышку и вытащил из него миску, стоявшую на голове сидящего в кувшине разбойника.
— Уже пора? — прогудело из кувшина.
— Нет! Сиди тихо, пока я не скажу, — Ахмед вновь накрыл кувшин крышкой и понесся обратно, на задний двор. — Вот! — протянул он миску с маслом Али-бабе.
— Огромное спасибо! — поблагодарил Али-баба, долил в казан совсем немного масла и вернул оставшееся Ахмеду. — Этого, я думаю, будет вполне достаточно.
Ахмед понесся обратно, вновь пролетел через дом, выскочил на улицу и подбежал к кувшину. Сняв крышку, он поставил обратно на голову разбойника миску с маслом и опять закрыл крышку.
— Все! — доложился он Махсуму, вернувшись на задний двор.
— Али-баба, — позвала Марджина, выглянув из дома. — У нас в лампе заканчивается масло.
— Так залей!
— Масла больше нету.
— О Аллах! — Али-баба вновь посмотрел на Махсума, тот — на запыхавшегося Ахмеда; Ахмед — печально на своего предводителя и очень зло на Али-бабу.
— Ахмед? — произнес Махсум, и тот вновь понесся через дом в передний двор, подскочил к кувшину, открыл крышку и схватил с головы разбойника миску.
— Уже пора? — вновь донеслось из кувшина.
— Нет! — грохнул крышкой Ахмед и побежал обратно, но во дворе было темно, хоть глаз выколи, и он внезапно на что-то налетел.
Тр-рах!
Миска разлетелась на куски.
— Иа-а! — обиженно взревел осел, обильно политый маслом. Откуда ему было знать, что разбойник несет противное масло, а не вкусного овса несчастному ослу, посаженному бессердечным Али-бабой на жесткую диету.
— Ох-х, проклятое животное! — Ахмед поднялся с земли, тряся головой. — Развели тут ослов! — потирая старые раны на левом боку и ругаясь себе под нос, Ахмед побрел обратно к кувшинам.
Нащупав крышку, он снял ее и повел рукой в поисках миски, но вместо миски рука его нащупала вихрастую голову.
— Так, здесь я уже брал, — сказал сам себе Ахмед.
Он закрыл крышку и перешел к следующему кувшину.
— Ахмед, ну долго еще? — всхлипнул сидящий в кувшине.
— Как получится! — ответил ему Ахмед.
— А что ты делаешь?
— Этим оборванцам понадобилось масло!
— Ахмед, — донеслось из кувшина после паузы. — Лучше не надо.
— Почему?
— Потому, — ответил ему кувшин.
— Э-э, без тебя знаю! — Ахмед взял миску и захлопнул крышку кувшина. — Учить еще меня будет.
Он пошел назад, щупая перед собой рукой — с этим ослом ни мисок ни масла не опасешься! Войдя в дом, он стремительно пересек его и выбежал на задний двор.
— Вот! — вручил он миску Марджине, помешивающей жарящееся в одном из казанов мясо.
— Вот спасибо! — обрадовалась девушка, принимая миску. Но вдруг к чему-то принюхалась, наморщив носик. — Знаете, мне кажется, оно немного прогоркло.
— Не может этого быть! — Ахмед сунул палец в миску и облизнув, поморщился. — Масло действительно было какого-то странного, несколько противного вкуса.
— Это, наверное, тот обирала в воротах свой грязный палец засунул, — подсказал Махсум.
Ахмед поморщился и грохнул миской об землю.
— Я сейчас другое принесу! — он опять пробежал сквозь дом и подлетел к горшку, из которого взял миску. Сорвав с него крышку, Ахмед засунул в него нос и зашипел на разбойника, сидящего в кувшине: — Ты что сделал с маслом, гад?
— Я же говорил: не надо! Мы так долго ехали, а мне хотелось пи-пи…
Ахмед в сердцах грохнул крышкой.
— Идиот! Какой идиот! Дебил! — оттирал Ахмед язык рубахой, плюясь и ругаясь, потом подбежал к другому кувшину. — У тебя нормальное масло?
— А что? — спросил кувшин.
— Отвечай, ты ничего с ним не делал?
— Да вроде нет, — подумав, подтвердил кувшин. — Ахмед, ну долго еще?
— Скоро! — Ахмед схватил следующую миску и побежал к дому, через дом и на задний двор. — Вот хорошее масло! — вручил он миску Марджине.
— Спасибо, — поблагодарила та, понюхав масло. — Я сейчас отолью немного.
— Нет! — запротестовал Ахмед, порядком уставший носиться туда-суда. — Оставьте все себе. Вместе с миской. Это подарок.
— Вы что, и мисками торгуете? — спросил Али-баба. — А то бы мы взяли у вас парочку.
— Э-э… нет! Миски у нас подарочные. Купил целый кувшин — получи миску.
— Интересный способ завлекать покупателей, — согласился с ним Али-баба, засыпая в жарящееся мясо лук. Во втором казане уже бурлил зербак — аппетитный золотистый лучок, нарезанная крупными ломтиками морковь и сочные кусочки мяса.
— Да-да, это я сам придумал! — гордо заметил Ахмед.
— Али-баба! Али-баба, где ты? — донесся с переднего двора возбужденный, до боли знакомый Ахмеду голос. Он тут же втянул голову в плечи и попятился в тень хотя узнать его перемазанную ваксой физиономию да еще в темноте было просто невозможно. — Вот ты где! — выбежал из дома Касым и бухнулся перед Али-бабой на колени.
— А, Касым! Здравствуй, — обрадовался Али-баба. — Хорошо, что ты зашел в гости. Скоро будет готов ужин, заодно отпразднуем новоселье. Я надеюсь, ты взял свой дутар?
— Взял. Я купил новый, — не упустил случая похвастаться Касым, доставая из-за спины новенький дутар. — Но мне нужно с тобой срочно поговорить.
— Говори, я слушаю.
— Не здесь, прошу тебя, — покосился Касым на бородатого незнакомого мужчину и черного, словно ночь, мавра с белыми, будто лик прекрасной девушки, глазами, которыми тот почему-то слишком часто моргал.
— Хорошо, пошли в дом, — сказал Али-баба. — Прошу прощения, почтеннейшие.
— Ничего, — кивнул Махсум. — Мы здесь постоим, присмотрим за едой.
Касым поднялся с колен и поплелся в дом за Али-бабой. Али-баба, проведя брата в разгромленную комнату, притворил дверь и повернулся к брату. Вид у Касыма был убитый, он даже в глаза Али-бабе не мог смотреть.
— Ничего не говори, все знаю, — хмуро произнес Али-баба.
— Как? Откуда? — Касым вскинул испуганный взгляд на Али-бабу.
— Неважно! — отрезал Али-баба. — Значит, продал меня за сто медных монет?
— За пятьсот золотых, — осторожно поправил брата Касым. — Вернее, за пятьсот пятьдесят две, — поправился он. Вдруг Али-баба и это знает, а ему хотелось, чтобы брат поверил в его искренность.
— Велика ли разница?
Касым не ответил, вновь повесив голову.
— Но это хорошо, что ты сам пришел все рассказать мне. Значит, в тебе еще остались крохи совести.
— Остались, остались! Я заснуть не мог, так эти крохи зудели во мне! — жарко произнес Касым. — Не знаю, что на меня нашло, но…
— Ничего больше не говори, — остановил его Али-баба. — Я и без твоих объяснений знаю что. Это называется алчность. Но оставим наши раздоры, брат Касым! Ты ведь споешь нам сегодня?
— Обязательно! Непременно спою! Послушай, а кто это у тебя в доме?
— Это караван попросился на ночлег, но не бойся, они нам не помешают. Хорошие люди… Послушай!
— Что? — насторожился Касым.
— А может, и соседей позовем? Нужно ведь отпраздновать новоселье!
— А неплохая идея! — тут же загорелся Касым. — Я прямо сейчас и побегу их звать. Ох, и подарков нанесут!
…Ахмед был в шоке. Неугомонный Касым умудрился поднять на ноги, даже, можно сказать, на уши целый район! Гости все прибывали и прибывали. Дом быстро наполнялся людьми и веселым гомоном. Все радовались, что рядом с ними наконец поселился живой человек, и дурной славе дома и страху за собственные жизни и жизни близких пришел конец.
Невесело было лишь разбойникам. Махсум, правда, выглядел внешне спокойным, зато Ахмед вел себя так, будто он был не слугой-мавром, а неопытным йогом и его усадили не на мягкие тушаки, а на доску с вбитыми в нее острейшими гвоздями. Он непрестанно вертелся, водил пальцем, пересчитывая гостей и все больше хмурясь. И при этом не переставая спрашивал у своего предводителя: «Шеф, что будем делать?» — а потом принимался раскачиваться из стороны в сторону и нудно повторял: «Все пропало, шеф! Все пропало!»
— Не гунди! Без тебя вижу, — едва разлепляя губы, зло шептал ему в самое ухо Махсум. — И не говори, что я тебя не предупреждал.
И тогда Ахмед замолкал. Ненадолго. А потом все начиналось сызнова.
— И чего они все приперлись? — ворчал он, гневно стреляя глазами по сторонам на веселящихся людей. — Спали бы себе, так ведь нет! Приперлись всем табуном жрать на халяву.
— А ты чего хотел? — отвечал ему устало Махсум. — Разбудил человека, устроил ему праздник.
— Я? — ткнул себя пальцем в грудь Ахмед. — Я ничего ему не устраивал.
— Ну как же! А пословица: «Гость в дом — радость в дом»? Разве не ваша?
— Наша, — вынужден был согласиться Ахмед.
— А где радость, то обязательно и пьянка, то есть, праздник. Получается, виноват во всем ты. Логика!
— Будь она проклята, эта ваша логика! — завозился на тушаке Ахмед. — Между прочим, есть еще пословица: «Гость необходим хозяину, как дыхание человеку. Но если дыхание входит и не выходит — человек умирает».
— Возможно, и есть такая пословица, только, похоже, они о ней здесь не слышали, — усмехнулся Махсум.
— Слышали, слышали. Но сидят нам назло! — прошипел, выходя из себя, Ахмед.
— Ну, разумеется, весь мир вращается вокруг двух каких-то разбойных морд.
— Что вы этим хотите сказать, шеф? — подозрительно уставился на Махсума Ахмед.
— Ничего. Забудь.
Между тем в комнату наконец внесли посуду с едой. Аппетитный плов с пылу с жару, обложенный крупными кусками баранины, разместился горками в двух больших лаганах; кабоб с поджаристым картофелем, посыпанный зеленью, был разложен в косы; салат из свежей зелени и чалоп распределили по глубоким тарелкам так, чтобы всем было удобно дотянуться до него. А меж всем этим вкусным великолепием, от которого у всех присутствующих потекли слюньки, попыхивали из носиков паром три круглый пузатых чайника.
Даже Ахмед забыл на время о своем ворчании и с удовольствием пополоскал руки в тазике, преподнесенном ему Марджиной, как и всем остальным гостям. Порядком изголодавшиеся гости набросились на еду, словно голодные леопарды, сметая все, что было на дастархане — орешки и легкие закуски, предшествующие еде и возбуждающие аппетит, сделали свое дело. Касым, напротив, ел очень мало, зато дутар пел в его руках не переставая, услаждая слух гостей этого гостеприимного дома.
Вскоре вполне насытившиеся гости начали один за другим отрываться от еды, отдавая предпочтение чаю, и тогда Али-баба вдруг обратился к Марджине:
— Марджина, ты не станцуешь нам?
— Ну что ты, — засмущалась та, прикрываясь платком. — Танцевать перед чужими людьми…
— Какие же они чужие, если это наши соседи! Да и что плохого может быть в красивом танце юной девушки?
— Просим! Просим! — начали хлопать гости в ладоши, подзадоривая крайне смутившуюся девушку. — Танец! Танец!
— Ну, хорошо, — помявшись еще чуть-чуть для приличия, согласилась Марджина. — А что вы хотите, чтобы я вам станцевала?
— Танец живота! — выкрикнул Ахмед, пожирающий Марджину сальными глазками.
Все присутствующие мгновенно обернулись к нему, но Ахмед не растерялся.
— А что такого? По-моему, очень красивый танец!
— Нет! — отрезал Али-баба. — Этой похабщине в моем доме не место! Станцуй нам, лучше…
— Танец с саблями Хачатуряна, — буркнул себе под нос Махсум, но в наступившей внезапно тишине его голос прозвучал достаточно громко, чтобы фразу расслышала даже стоявшая у дверей Марджина.
— А что, хороший танец! — глаза девушки загорелись. — Я даже видела где-то здесь, в доме сабли.
— Ну вот и все, — тяжко вздохнул Махсум, прислоняясь спиной к стене и закрывая глаза.
— Вы чего, ше… то есть, мой господин? — спросил у него Ахмед.
— Ничего. Голова что-то разболелась.
— Это, наверное, от голода. Вы же почти ничего не ели!
— Поверь, Ахмед, это уже неважно.
— Почему? — интонация, с которой произнес это Махсум, Ахмеду совсем не понравилась.
— Скоро сам все узнаешь.
В комнате опять появилась Марджина. В руках девушка держала две здоровенные сабли, кривые и немного ржавые — но для танца это не имело никакого значения.
— Касым, сыграй что-нибудь такое, быстрое.
Касым ударил по струнам. Музыка, разлившаяся волнами по комнате, даже отдаленно не напоминала знаменитую мелодию Хачатуряна, но вполне подходила для исполнения танца с саблями, ножами, кинжалами и прочими опасными игрушками. Стремительный ритм и быстрая смена звуков идеально вплетались в извивы танца, исполняемого Марджиной. Девушка неистово кружилась, прогибалась и извивалась, словно бушующее пламя. Сабли мелькали в ее руках с непостижимой быстротой. Сердца зрителей то замирали, то принимались неистово колотиться. И вот Касым в последний раз ударил по струнам, вырвав из чрева инструмента последний аккорд, и Марджина взметнулась в чувственном порыве; сабли взлетели вверх и вдруг стремительно рванулись к двум сидящим за столом людям, угрожающе застыв у самых горл своих жертв. Жертвами оказались мавр и его одноглазый хозяин. Мавр гулко стукнулся затылком в стену и свел глаза на хищно сверкающим голубоватом лезвии, подернутом ржой, а Одноглазый Хасан лишь сглотнул, ожидая смертельного жалящего удара, но Марджина медлила, держа сабли твердой рукой и глядя в глаза Махсуму, от которого у того внутри все сжималось от ужаса.
— Марджина, что ты делаешь?! — вскрикнул Али-баба, вскакивая и протягивая руку к девушки. — Остановись, ты сошла с ума!
— Али-баба, — произнесла Марджина, не отрывая взгляда от лица лже-Хасана, — когда ты уже перестанешь быть таким наивным?
— Но что я опять сделал не так? И убери, пожалуйста, сабли, молю тебя! Ты их можешь поранить.
— Не уберу!
— Но почему?
— Послушай, ты когда-нибудь видел мавра с белыми руками?
— С белыми — что? — не понял Али-баба, а Ахмед быстро спрятал руки за спину.
— Нет-нет, ты уж покажи руки! — приказала ему Марджина.
— Не покажу!
— Показывай! — девушка чуть сдвинула саблю вперед, и из небольшого пореза на шее Ахмеда показалась капелька крови.
— Ай! Не надо! — взвизгнул Ахмед, выкидывая трясущиеся ладони вперед. — Вот, на, смотри! Ну, белые, и что? Разве это преступление — иметь белые руки?
— Ох! — отшатнулся от него Али-баба, бросив взгляд на совершенно белые руки черного лицом Ахмеда. — Кто ты, о негодный человек, столь недостойно выкрасивший свое лицо какой-то черной гадостью и проникший обманом в мой дом?!
— Не скажу! Ничего не скажу!
— А второй? — спросил Али-баба у Марджины. — Кто второй?
— Неужели не догадался? — Марджина, не дожидаясь, пока Али-баба произнесет еще хоть слово, двумя ловкими движениями сабли сбросила с глаза важного гостя черную повязку и «сбрила» ему бороду.
— О-о! — по толпе гостей пронесся вздох изумления.
— Я тебя узнал! — вскричал Али-баба, указывая пальцем на боящегося даже вздохнуть Махсума. — Это ты продал мне тогда рабов на базаре. А я-то понять не мог, почему мне так знакомо это ваше «шеф»! И еще намеки про базар и нищих. Но что это за представление, почтеннейшие, все эти черные лица, бороды, повязки, караван? Вы решили меня разыграть, да? Признайся, это ты их подговорил, Касым?
— Я не… Я… — Касым отложил дутар в сторонку и повнимательнее присмотрелся к лицу мавра. — Это… ты! Ты, подлая змея с мешком камней! — Касым порывисто вскочил на ноги и унесся вон из комнаты. На кухне что-то загремело, разбилось, и в комнату опять влетел Касым, держа в руках скалку поболее той, которую он пользовал у себя дома. — Ну, держись, подлая собака!
— Ай! — вскрикнул Ахмед, заслоняясь руками. — Только не скалкой! Умоляю, уберите его от меня!
Касым зарычал и пошел на своего обидчика. Гости начали отползать в сторонку, боясь, как бы и им ненароком не перепало. Никто из них никак не мог взять в толк, что, собственно, происходит.
— Не подходи! Я страшен в гневе! — Ахмед отпихнул ногой низкий столик.
Посуда и кушанья полетели на пол и на гостей. Чайники опрокинулись, кипяток полился людям на ноги, и это послужило началом всеобщей паники. Лишь один очень старый аксакал не двинулся с места, а лишь довольно скалил свой почти беззубый рот, полагая, что это продолжение развлечений.
Касым заскользил на рассыпанных остатках плова, размахивая скалкой. Народ, пригибая головы, бросился врассыпную — кто в дверь, кто в окно. Касым, не удержавшись на ногах, грохнулся на столик и переломил его пополам. Скалка, просвистев перед самым носом Махсума, заехала по уху не успевшему увернуться Ахмеду. Тот взвыл от боли и опрокинулся вбок, визжа и катаясь по полу. Ухо у него быстро распухло и стало похожим на манту, на которую кто-то случайно сел.
— Стой, Касым! — взбросила саблю Марджина. — Они мои! Я должна им сама отомстить.
— Нет, они мои! Мой мешок! Они должны мне мешок! — Касым распихал ногами обломки стола и посуду и бросился под ноги Марджине. — Не тронь его!
Оба покатились по полу, пытаясь вырвать друг у друга сабли. Лишь Али-баба все также стоял посреди комнаты, тупо глядя на творящееся безобразие, и ничегошеньки не понимал. Да Махсум сидел у стены, все еще боясь шевельнуться.
— Стойте! — крикнул Али-баба. — Что вы делаете, несчастные? Касым, сейчас же слезь с Марджины! Марджина, перестань пинать Касыма, ты его калекой оставишь! Да прекратите же вы, наконец! — рявкнул во всю глотку Али-баба, топнув ногой так, что с потолка посыпалась штукатурка. Все разом застыли: и Марджина с Касымом, и гости, застрявшие в окнах и дверях, и даже Ахмед прекратил крутиться и подвывать. — Что здесь происходит?
— Ты что, дурак? — спросил Махсум у наивного простоватого Али-бабы.
— Почему? — удивился тот.
— Нет, он правда какой-то блаженный, — через силу усмехнулся Махсум, стряхивая со своего халата крошки, щепки и побелку.
— Не смей оскорблять моего Али-бабу, ты, паршивый разбойник, а не то, клянусь Аллахом!.. — Марджина вывернулась из-под Касыма, подхватила саблю, и та со свистом рассекла воздух.
«Вот оно!» — успел подумать Махсум, сжавшись и закрыв глаза, но опять ничего не произошло.
Сабля вновь замерла у самой его шеи.
— Не могу, — пожаловалась, всхлипнув, Марджина, но саблю не опустила.
— Разбойник? — до Али-бабы начал доходить смысл происходящего. — Так ты разбойник? — спросил он у побелевшего Махсума.
— Дошло? Не прошло и трое суток, — проворчал Махсум, открывая один глаз.
— Так это вы грабили караваны и прятали в… — Али-баба захлопнул рот, чтобы не сказать ненароком лишнего.
— Именно. Ну, чего ты ждешь? — Махсум посмотрел своими зелеными глазами на Марджину. — Делай свое черное дело.
— Нет! Тебя будут судить, — Марджина, как-то сразу успокоившись, опустилась на пол и вдруг разревелась.
— Братья, пора! — вдруг крикнул Ахмед, вскакивая с пола и держась за распухшее ухо. — Режьте всех, не жалейте никого!
Гости и хозяева дома притихли, но… ничего не произошло.
Ахмед насторожился.
— Эй, где вы там, бездельники? Пора!
Опять ничего. Потом вдруг во дворе звякнул один кувшин, за ним еще один и еще, но этим все и ограничилось.
Али-баба подхватил масляную лампу, и они со вскочившей на ноги Марджиной бросились во двор. Касым подхватил оброненную скалку и поспешил следом за ними. Во дворе их ждало удивительное зрелище. По земле ползали мешки, беспорядочно и натыкаясь один на другой. Одному из них удалось взобраться на ступеньки, и он ткнулся в ноги Марджине.
— Ай! — Марджина, выпустив от неожиданности из рук саблю, вспрыгнула на руки Али-бабе, а тот, подхватив Марджину, выронил лампу. Медная лампа, звякнув, упала на доски, масло пролилось на мешок и ярко вспыхнуло.
В мешке кто-то опять завозился, и Али-баба отпихнул его ногой.
— Порох! — вдруг вспомнил он слова Ахмеда. — В них порох! Ложись!
Мешки задвигались быстрее, а тот, что уже вовсю полыхал, неистово забился, подвывая, и кинулся к остальным, будто прося помочь ему. Взрыв произошел неожиданно. В тот момент, когда пламя коснулось пороха, мешок почти успел добраться до своих «собратьев». Почти. Но этого хватило, чтобы мешки один за другим начали взрываться, разлетаясь яркими вспышками, озарявшими все вокруг. Огонь перекидывался с одного мешка на другой, громкие хлопки следовали один за другим. Мешки разрывало, а разбойников, таящихся в них, подбрасывало высоко в воздух. Они повисали кто на ветках деревьев, кто на крыше дома, а кто на заборе. Али-баба, прикрывший собой Марджину, и Касым со скалкой лежали на пороге дома, боясь поднять головы. А тем временем из кувшинов выбирались скрюченные разбойники, оскальзываясь на осточертевшем им масле. Сил у них хватало лишь выползти из горлышка кувшина и перекинуться через него — ни разогнуться, ни толком вздохнуть никто из них не мог.
Тем временем взрывы прекратились, и Касым осторожно приподнял голову.
— Разбойники! — крикнул он то ли испуганно, то ли обрадованно. — Вай-вай, сколько разбойников! Глядите, да их тут как вшей! — он резво вскочил с деревянного настила, вскинул над головой скалку и, издав боевой клич, рванулся вперед.
Не задерживаясь подолгу ни у кого, Касым вертелся по двору, как заведенный, охаживая разящей скалкой скулящих беспомощных «Коршунов пустыни». Но тут огненная дорожка, протянувшаяся от одного из догорающих мешков к кувшинам, достигла наконец Саида. Почувствовав жар, Саид вскочил и заметался по двору, вереща так, что мыши прыснули вон из погреба, а их летучие тезки попадали наземь.
Тем временем огонь коснулся еще одного разбойника, потом другого, третьего, и вскоре двадцать огненных факелов, метались по двору, оглашая окрестности душераздирающими воплями.
— О Аллах! — схватился за голову Али-баба. — Они же спалят мой новый прекрасный дом. Тушите их, да тушите же! Чего вы все стоите?
И все гости разом, сбросив с себя оцепенение, похватали курпачи и побежали спасать дом Али-бабы. Они догоняли разбойников, валили их наземь, набрасывали на них одеяла и принимались топтать несчастных ногами.
— Что вы делаете? — кричал им Али-баба. — Побойтесь Аллаха, это ведь живые люди!
Но никто его не слушал. Людям было не до нежностей и проявлений человеколюбия. К тому же когда еще выпадет случай так повеселиться.
Когда к дому Али-бабы прибыла поднятая по тревоге городская стража, все уже закончилось. Лишь дымок, вившийся над обгорелыми одеждами валявшихся на земле разбойников да висящие в беспамятстве тут и там их товарищи напоминали о случившимся. Хмурые, связанные по рукам Махсум со своим телохранителем стояли посреди двора в окружении Али-бабы с горящей лампой, Марджины с саблей и Касыма со скалкой.
— Ну что, дурья башка, мститель хренов, убедился? — беззлобно бросил Ахмеду Махсум.
— Это все ваш дурной третий глаз, — проворчал Ахмед, поводя связанными за спиной руками.
— Ну, разумеется! А ты так совершенно ни при чем!
— А ну, не болтать! Вперед! — копье стражника пребольно кольнула Махсума в спину. Он заткнулся и побрел к распахнутым настежь воротам.
Над городом зарождался новый день…
— Сим-сим, откройся!
Под ногами привычно дрогнула земля, скала разошлась, став похожей на удивленно разверстый рот. Али-баба потянул за руку Марджину, и они вместе вошли в пещеру.
— Здравствуй, дух Сим-сим! — крикнул Али-баба.
— Али-баба, дружище! — заметалось звонкое эхо по пещере. — Здоров, коль не шутишь! Сто лет, сто зим! А это кто с тобой? Кого ты привел ко мне сегодня?
— Это Марджина. Моя… — он оглянулся на жавшуюся к нему в испуге девушку. — Моя невеста.
— Невеста! Хо-хо, рад за тебя всем сердец, которого, впрочем, у меня нет. Да и на свадьбе мне не гулять, — по изменившемуся голосу духа Сим-сим было заметно, что он крайне расстроен этим обстоятельством.
— Не переживай, о дух Сим-сим! Мы обязательно принесем тебе угощение.
— Спасибо, добрый человек, — растрогался дух. — Но ты ведь знаешь, я ничего не ем.
— Ну, в таком случае прими от нас подарок, — Али-баба вынул из-за пазухи нечто завернутое в тряпицу и протянул на ладони. — Возьми!
— Подарок? Мне? — дрогнул голос духа Сим-сим. — Спасибо! Это так неожиданно…
Сверток приподнялся с ладони Али-бабы, шелковая тряпица сама собой развернулась и упала, кружась, на пол. В воздухе остался висеть серебряный медальон, сверкающий в лучах солнца, словно частица чистейшего горного озера.
— Это же… — не смог выговорить дух до конца, захлебнувшись словами от нахлынувших на него чувств. — Это же он, мой медальон! Но как тебе удалось раздобыть его, мой друг?
— Разве это важно? — дернул плечами Али-баба. — Главное, теперь ты свободен!
— Я… свободен. Я свободен! — дважды повторил дух, и медальон завертелся в воздухе. — Свободен!!! Постой, а что сталось с разбойниками?
— О, о них ты можешь больше не беспокоиться.
— Да я вообще о них никогда не беспокоился, если честно. Значит, они того…
— Полностью того, — подтвердил Али-баба.
— Наконец-то меня оставят в покое, и я заживу здесь в свое удовольствие. Извини, Али-баба, я не тебя, конечно, имел в виду.
— Ничего, я все понимаю. Духам тоже нужны покой и отдых.
— Ты просто не представляешь, насколько! Чем я тебя могу отблагодарить? Хотя знаю! — два мешка золота проплыли по воздуху и опустились у ног Али-бабы.
— Но мне не нужны деньги! — воспротивился Али-баба, но Марджина дернула его за рукав — не стоило отказываться от того, что тебе дарят от всей души.
— Твоя невеста мудрее тебя, Али-баба. И когда же ты только перестанешь быть святым олухом? — засмеялся дух.
— Он не святой и не олух — он просто честный и хороший человек! — вступилась Марджина за Али-бабу.
— О! А она у тебя боевая! Я знал, что из этой девчонки выйдет толк. Ладно, хватит болтать: забирайте деньги — мне они без надобности, а вам пригодятся. Теперь ведь у тебя будет жена, не так ли? И еще дети, много детей! В смысле, будут.
— Я очень на это надеюсь, — зарделся Али-баба, бросив смущенный взгляд на девушку.
— Конечно, будут! — улыбнулась та. — Разве мы хуже других?
— Нет, но… — еще больше покраснел Али-баба.
— Дух, а как же остальные богатства? — спросила Марджина у духа пещеры. — Что станется с ними?
— Извини, их дать не могу.
— Почему же? Людям они очень пригодились бы, ведь в городе столько бедняков.
— Очень сожалею, но они не мои, и я обещал их охранять, а я честный дух! Вот когда заработаю… А теперь выйдите, пожалуйста, из пещеры. Я должен ее закрыть.
Али-баба с Марджиной отступили назад. Марджине стало немножко страшно, а Али-бабе было жаль расставаться с новым, пусть и бесплотным другом.
— Ну что за растяпы — мешки же забыли! И почему я вечно должен обо всем помнить и всегда все делать сам? — ворчливо заметил дух Сим-сим, выкатывая мешки из пещеры. — Держите, да не забудьте их забрать! Прощайте!
«Зубы» скалы сомкнулись, и на этот раз навсегда…
Я вижу в ваших глазах сомнение, о мои несравненные слушатели. Что ж, это ваше право, но, клянусь Аллахом всемогущим и всемилостивейшим, все именно так и было! И пусть он покарает меня, если я изрек хоть слово лжи. Но вы, конечно, хотите знать, что стало с разбойниками, Али-бабой, Марджиной, Касымом и Мансуром — жаднейшим из визирей? Что ж, могу и это сказать.
Начну с последнего, ибо судьба его как удивительна, так и поучительна. Он сошел с ума. Да-да, именно так, вы не ослышались. На судилище нашего досточтимого эмира, учиненном, как водится, при всем народе, дабы все в очередной раз узрели, как наш суровый и справедливейший эмир карает законопреступников, выяснилось, что Мансур не чист на руку. И тогда наш великий эмир — да восславится его имя в веках! — положил наказанием своему визирю отобрать все его имущество и передать в казну, а самого с позором изгнать из города. Мансур, услышав это, тронулся умом. Да-да! Он ни с того ни с сего встал на карачки, тявкнул на эмира, а потом подскочил к нему и вцепился зубами прямо в светлейшую ногу. Мансура, конечно, оттащили, отколотив палками, но изгонять из города ненормального — это ведь верная смерть! В общем, ему нашли новую работу, как раз по нему — он теперь охраняет эмирскую казну. Врать не буду, но люди говорят, будто он и на этом месте продвинулся. За какие-то особые заслуги его наградили золотой цепью, правда, цепь вновь пришлось заменить на стальную, так как Мансур умудрился оборвать золотую и кого-то там покусал. Поговаривают, этим человеком был соглядатай Халим, ставший новым Главным сборщиком налогов, но кто знает, сколько в этом правды. Да-а…
Касым играет на тоях и, поговаривают, видеть не может блеска золота, хотя не верю я в это — горбатого, как известно, только могила и исправит. Слышал я, будто Касыма несколько раз видели у той самой пещеры. Наш толстяк, совершенно потерянный, бродил около стены, моля духа Сим-сим открыть дверь, но стена оставалась глуха к его мольбам.
Что же касается Али-бабы, то он все-таки отремонтировал дом, женился на Марджине, пригласив на свадьбу всех своих новых знакомых, заделался важным человеком и открыл торговлю разными товарами. Но он не наживается на торговле, нет, а продает свои товары задешево, живет довольно скромно и не оставляет своей щедростью бедняков.
Разбойников, я слышал, казнили, да упокоит Аллах их души! А может, и не казнили — никто этого не видел, значит, и я врать не буду. Может, им нашли какое-нибудь лучшее применение, и мы вскоре вновь услышим о каких-нибудь «Горных орлах» или «Дорожных медведях». Или «Охотниках за нечистыми»? А вот что я точно могу сказать, то судьба их предводителя Черного Махсума странна и темна, как его одеяния. Он исчез прямо во время судилища, был — и нет его! Можете верить или не верить, но все именно так и случилось. До сих пор многие поговаривают, что Черный Махсум не иначе, как сам шайтан, принявший человеческое обличье! Возможно, они и правы. Об остальном, дорогие мои слушатели, судить вам…
Но что же стало с Махсумом на самом деле? Этого, разумеется, наш рассказчик знать не мог, поскольку происходило это совершенно в другом месте и ином времени.
Потерявшего всякого надежду и перепуганного Махсума выбросило прямо на улицу ночного города. Это было так неожиданно, что Махсум долго лежал на теплом асфальте, щупая его пальцами и вглядываясь в тусклые пыльные фонари, освещавшие узкий тротуар. Прохожих видно не было, но это даже и к лучшему, потому что Махсум (или теперь уже вновь Максим) от обуявших его чувств принялся целовать асфальт, шепча, словно боясь спугнуть видение: «Я дома. Я снова дома. Не может быть. Мой родной город…» — и так далее, в том же духе. Только подумать, всего несколько мгновений назад он едва не лишился своей головы окончательно и бесповоротно, и вот он опять в своем родном городе и уже готов поверить, что все происшедшее с ним не более, чем сон, кошмарный сон, от которого бывают мурашки и холодок, и просыпаешься в холодном и липком поту. Но ликование Максима было внезапно прервано появлением у самого его лица пары худых ног в джинсах и кроссовках.
— Эй, с тобой все в порядке? — спросил худой высокий парень.
— Все в ажуре, — Максим поспешно поднялся с асфальта и отряхнул свои черные одежды, доставшиеся ему в наследство от Черного Кади, и только это уже говорило о том, что все его похождения случились наяву.
— Странный ты какой-то, — заключил парень. — Валяешься тут посреди дороги, вырядился как… не знаю кто!
Максим не ответил.
Парень отвернулся и пошел дальше. При этом наполовину торчащее из заднего кармана его брюк портмоне вывалилось и упало прямо к ногам Максима. Парень ничего не заметил.
«Вот удача!» — обрадовался Максим, но тут ему показалось, будто кто-то шепчет совсем рядом: «Ты хорошо подумал? Мало тебе, видно, досталось?» Максим вздрогнул и огляделся по сторонам. Вокруг, разумеется, не было ни души, и даже, возможно, это был его внутренний голос. А вдруг нет?..
— Эй! — крикнул Максим, взмахнув портмоне над головой. — Лопух, ты кошелек потерял!..
…Чужестранец в пыльной поношенной одежде, сидевший в темном неприметном уголке чайханы и прислушивающийся к рассказу, отставил в сторону пустую пиалу, отодвинул от себя блюдо и кинул на дастархан несколько медяков в уплату за ужин. Поднявшись с топчана, он неспешно обулся в разношенные, посеревшие от пыли неведомых дорог чувяки, закинул на плечо выцветшую переметную суму и вышел на улицу.
— Клянусь Аллахом, — тихо произнес он, взглянув на солнце из-под загорелой ладони, — это самый удивительный из рассказов, которые мне только доводилось слышать! Я обязательно должен записать его. А начну я его так: «Когда-то, очень давно, в одном персидском городе жили два брата — Касим и Али-баба…»
Согласно верованиям арабов, обладатель имени Махсум (или Масум) не склонен к насилию, жестокости или грубости.
Кади (араб.) — мусульманский судья, вершащий правосудие на основе шариата.
Лаган — традиционная широкая и плоская восточная посуда.
Коса — национальная восточная глубокая посуда для первых блюд.
Чалоп (узб.) — кисломолочное блюдо с зеленью (окрошка).
Румол (тадж.) — национальный мужской поясной платок.
А. Фирдоуси, «Сказание о Рустаме».
Табиб (араб.) — врач, лекарь.
Халим (араб.) — мягкий, кроткий, терпеливый.
Ф. Шиллер, «Заговор Фиеско в генуе»